Диана Чайковская
Горицвет
Мир рушится между старой верой и новой. Между богами, которые умирают, и теми, кто только приходит. Между любовью, войной и страшной ценой выбора. Ведьма Горяна сбежала от своей наставницы – древней Айнэ-пряхи, ткавшей судьбы и чудовищ из одной и той же нити. По дороге она встречает священника Андруша, решившего нести свет Божий туда, где правят языческие боги. Их пути переплетаются – как добро и зло, как вера и сомнение. Молодой княжич Воислав отправляется на войну, чтобы доказать отцу свою силу, но на поле брани он встречает не только врагов, но и ведьму, которая перевернёт его жизнь. А дома его жена молится за него и постепенно понимает, что спасать придётся не мужа, а её саму. Когда мир рушится под натиском богов и людей, каждый из них должен ответить, что важнее: долг или любовь, смирение или свобода, победа или душа?
© ООО Издательство «Питер», 2026
Пролог
Из Враньего Яра сочилась мгла. Стелились тени вдоль леса, напитывая травы невиданной доселе силой – лихой, горькой, родившейся из слёз и проклятий. Только людских ли?
«Оберни-ись», – тянулся ниточкой шепоток.
«Оберни-ись», – вторил ему другой голос.
«Куда же ты уходишь?» – отзывался третий.
«Думаешь, будет тебе дом полна чаша да скрыни с добром?» – А этот, насмешливый, звонкий, соловьиный, Горяна узнала сразу.
И побежала.
Бояться ей было нечего – ворожба не могла выйти за пределы Яра. Осталась там, привязанная к родной земле, к кореньям, что вились вдоль околицы, к камням, под которыми прятались золотистые цепочки резов. Хорошо их закляла Горяна – три дня и три ночи не спала и не ела, прикармливая навьей кровью.
Теперь не вырвется злая воля, не ринется следом, не схватит её за косу, чтобы утянуть обратно в омут да так и оставить.
А лес надвигался сзади, становясь всё гуще, мрачнее, даром что большак расстелился совсем рядом. Ветер шевелил путаные кроны – а те и рады. Шелестели листья, покачивались берёзовые ветви, журчала вдали речка. И в каждом движении, шорохе слышалось:
«Верни-ись! Не покидай!»
«Помнишь? Помнишь? Ты же так любила, так плясала!»
Ах, вот оно что! Горяна почувствовала укол: тянулась чужая рука к воспоминаниям, пыталась их перебрать да вытащить наружу самые тёплые, словно Ярилины лучики и купальские костры. Нет, не получится! Давно уж прогулялась Леля-весна, унеслась вслед за ней и добрая половина лета. Разделились дороги. Та, что осталась позади, – выстланная пеплом, костьми и кровью. Не такой участи желала Горяна. Не той доли искала.
«Не спасё-ёшься! Быть тебе моими руками, серпом Полудницы, когтями мавок!»
Треть лучины оставалось до большака. Уже и чаща, и перелесок замерли, сдавшись, остался только луг, а за ним – мир, такой же опасный. Впрочем, хуже не будет. Мало кто тронет девку из проклятых земель: Яр-то давно всякий добрый человек объезжал.
Болтали о нём всякое: и что не осталось в тех краях ни одного живого человека, и что нечисть там в великих почестях, и что нет места гаже, грязнее, кровавее, и что ни одно иноземное капище там не приживётся (кажется, они звались иначе, но как – Горяна не знала), и что тамошние бабы рожают чудовищ и якшаются с Лешим.
Благодаря этой полуправде Враний Яр и впрямь стал излюбленным местом для ворожбы и всевозможного чёрного волхвования. Если к ним и приезжали гости, то только за проклятьем или чудом – заговоры, порчи водились в каждой деревне.
Горяна понимала: непросто ей будет среди люда. Лучше уж быть без роду и племени. Да только выбора боги не оставили.
«Получай же!» – а вот теперь она показала настоящее лицо.
Прохладный ветер вдарил в спину, прошёлся по подолу рубахи, коснулся червонного обережного шитья, заставив насторожиться и прислушаться. Что-то бежало за ней, что-то с рыком приближалось. Сердце застучало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Не помня себя, Горяна достала из-за пазухи подвязанный мешочек с полынью, сжала.
Вовремя! Нечто пересекло опушку и выпрыгнуло на середину луга. Не упырь, не оборотень, не волчий князь – чудовище. Половина тела соткана из веток и земли, вторая – из шерсти, заместо очей – тёмные провалы, а с клыков стекает речная вода.
Оно мазнуло когтями по траве, зарычало и пошло на Горяну, тесня её в лес. А оттуда – она почувствовала – уже тянулись женские руки, готовые схватить, забрать, вернуть. Будто потерянную вещь.
«Верни-ись, верни-ись, Горянушка! – призывно напевал ветер. – Не будет тебе доброй жизни средь люда. В такую лихую годину из дома уходишь, себя на растерзанье собакам отдаёшь, меня убиваешь!»
– Сгинь! – топнула ногой Горяна. – Во имя чуров да Хорсовых врат да земли-матушки!
Одним махом она развязала мешочек. Засушенная полынь взвилась дугой, мазнув по морде чудовища. Оно завыло, заскулило и попятилось к лесу. И правильно – пусть забивается во тьму, из которой пришло.
«Ты ещё придёшь ко мне, по своей воле или по чужой!» – Зловещий хохот заплясал в кронах, кольнул шею холодом и исчез.
Сильна, ох и сильна! Такую не одолеть заговором и травой. Горяна нахмурилась, едва ступив на большак. Куда идти-то? Хотела подальше, чтобы разделяли их и земля, и вода, и огонь – да только как? Она ведь найдёт, протопчет тропку зверьми, птицами или людьми. Рано или поздно.
Горяна поплелась по большаку, перебирая крохи мыслей. Хорс наклонил светлую голову вниз, словно надеясь умаслить сырую землю, отогреть и оживить.
«Зря старается», – мрачно хмыкнула Горяна.
Уж что-что, а Враний Яр солнечному богу не спасти. Не он там хозяин.
Через лучину показалась деревенька, полуглухая, с покосившимися избами и землянками. Но живая! Какое же счастье – набрести на людей. Может, и разговор какой завести получится, расспросить, чего да как.
Чуть поодаль от околицы Горяна заметила странную постройку – вроде и похожую немного на баню или хлев, но дышащую незнакомой пугающей силой. Подумалось о Враньем Яре, но чутьё подсказало: нет, другая у этой силы природа. О том же говорили и два скрещённых полена у порога. Сколько раз она пугала Горяну этим знаком! Как шипела, кричала, мол, увидишь – не приближайся, прокляни да обойди.
На губах расцвела хитрая улыбка. Путь нашёлся сам собой, и на нём не было места ни чудовищам, ни путам, что тянулись из родных земель и грязью липли к подолу.
Тяжело оставаться человеком среди дикарей, ещё тяжелее – укреплять дух и нести им веру, принимать каждого как брата, несмотря на ожерелья из трав и перьев, резы и обережную вышивку. Тёмный народ, что уж тут поделать.
Андруш повторял эти мысли, чтобы не забыться, смирял гордыню. Да, он умел читать и писать, на его родине лилась рекой пресветлая вера, полнились знания, но не ему наслаждаться этими дарами. По крайней мере, не сейчас – Отец отцов призывал Андруша отправиться в загнивающее княжество и осветить путь тем, кто придёт после.
Пегий конь нёсся через степь к Житнему Граду – медовому, богатому. Жаль, эта сокровищница поросла поганой верой, подобно той, что таилась в пёстрых языческих храмах ушедших времён. Какое роскошество – и какая бесславная погибель! Андруш надеялся, что этих-то людей ещё можно спасти. Бог милостив, он поймёт, прижмёт к сердцу и очистит. Если понадобится – огнём.
В голове вертелся разговор с первосвященником. Кусочки снова сложились в единое целое – и он начал вспоминать:
– Правда ли, отче, что меня высылают за грехи? – возмущённый тон, искусанные губы, взлохмаченная русая копна. Да, он не отличался послушанием, из-за чего и проводил вечера у креста. Но чтобы прелюбодеяние! – Я никогда... даже не приближался, и в помыслах не было ничего подобного!
– Андруш, – крупная рука легла на плечо, перстни блеснули в свечных огоньках, заплясали рубины и смарагды в позолоте, – тебя никто не винит.
– Но отсылают, – он склонил голову.
Андруш и сам не мог объяснить, как так вышло. Вот он возвращается в келью, вот молится перед сном – а дальше молочный туман. Утро застало его на женской половине – и это перед принятием сана!
– Поезжай, мальчик мой, – покровительственно сказал первосвященник. – Пусть путь твой будет светел, а сердце милостиво. Поезжай!
«...от греха подальше», – читалось в глазах.
Уже на постоялом дворе мелькнула догадка: всё не просто так. Клубок церковных интриг опутал его дурной славой – за то, что был не в меру искренен в вере, рвался вперёд, задавал неудобные вопросы, косился на дорогие каменья, шелка и восточных купцов. Теперь-то Андруш понял всё.
– Отче, ты ведь сам говорил, что их души полнятся грязью и что им нельзя ступать в дом Господень без покаяния!
В храме повисла тишина. Замерли восточноимперские послы, недобро сверкнули глаза первосвященника, звякнул кривой нож на чужом поясе. Полилась песком жуткая, неясная речь. Чутьё подсказывало Андрушу: не было в ней ничего благочестивого.
И это его, защитника веры, окрестили блаженным и попросили «дорогих гостей» не смотреть в его сторону! После того пира церковь перестала быть ему родным домом, будто осквернил кто, сплясав на кресте лихой танец. А первосвященник смеялся и просил служек подливать побольше вина. И кому! Им, имперцам, что не гнушались торговать людьми, держали целые дома невольниц, принимали господних детей за собак! Ух, Андруш бы им всё высказал! Все слова о милосердии излил бы, наказал бы покаяться и вовремя спастись от геенны огненной!
За великодушие и веру он и поплатился изгнанием. Церковь не отворачивалась от него, но наблюдала, проверяя – выживет или потонет, как многие перед ним.
Немало слухов доходило до Андруша – и о проклятых землях, и о князе, что женился на медведице, а та родила ему сыновей-оборотней. Злые языки болтали, будто те ночами превращались в странных зверей и требовали кровавых жертв – а люди и рады стараться!
В самых ужасных снах Андруш не мог представить подобного. Он верил, что у князя и княгини есть сердца. Так же как человеческие лица, души и Божья искра. А значит, они хотя бы выслушают, а дальше – как рассудят высшие силы. Главное – начать с малого, с тонкой свечки, а дальше – как вспыхнет, как разгорится!
По пути попадались почти безлюдные, заброшенные постройки с деревянными крестами – и богатые капища с резными кумирами, камнями, что светились золотом и бесовской волшбой. Уши почти улавливали голос, идущий из недр земли, полный отчаяния и ужаса. Стонало княжество, кричало: «Спаси нас, вызволи из оков тёмной веры, освети путь и проведи к Богу».
В самом деле – не отсиживаться же в храмовых чертогах, пока иные погибают от демонических чар! Да-а, правильно поступил первосвященник. Может, всё-таки сразу разглядел в Андруше страстное сердце и острый ум? Может, давно присматривался и собирался поручить это непростое дело первому из последних?
Поправив отросшие пряди, Андруш натянул поводья и остановил коня, надеясь отыскать ночлег под Житним Градом. В деревне как раз стояла захудалая церквушка – можно справить службу и обратиться к людям со всей искренностью. Уж что-что, а это он умеет. А там, глядишь, вспыхнет искра – и понесут они пресветлую веру в свои дома.
Да, пора бы уже нести Слово дикарям. Даже если на тебя глядят как на нечистого духа.
Глядел Воислав, как гремела гридница[1]. Шелестели подолы, звенели каменья, лился хмельной мёд, обмачивая бороды. Славили отца – князя Яро Смолеродного по прозвищу Соколиное Око – и старшего брата, Лихобора. Радовались все, от матери – княгини Милевы – до верной отцовой дружины. Все, кроме Воислава.
Лихобор сидел от отца по правую руку, в почёте и славе. Ещё бы – умаслил его, преподнёс Приморье, что продержалось в осаде целое лето, но к зиме пало. Сытно и славно ему жилось нынче, и оттого по жилам Воислава растекалась желчь.
Вспоминал он, как распахнулись городские ворота и въехал Лихобор в Житний Град. Как потрясал он в воздухе отсечённой головой приморского всадника. Возрадовалась столица! Кричали дети, смеялись девки, с уважением глядели мужики, провожая конницу по улицам. Велико было отцово счастье! Закатил он пир и наказал доставать лучшее варево из бочонков, чтобы пили три дня и три ночи, не зная горестей.
Теперь Лихобор, довольно щурясь, рассказывал, как лез на стену и рубил вражьи головы одну за другой.
– А они, собаки, бежали со всех сторон, а я их – р-раз! – Он поправил тёмную косицу и отхлебнул мёда. – Веришь ли – никого наверху не осталось, всех изрубил!
Чем больше Воислав смотрел, как пируют гриди, как полнятся хохотом светлицы, тем горше становилось на сердце. Он уже знал: завтра мать спросит, мол, чего же ты, сынок, сидишь в тереме, пока твой брат кровью платит за новые земли. Завтра Лихобор так возгордится, что перестанет принимать его как равного и потребует от отца две трети земель в наследство, а то и больше.
– Эх, жалко, у этих приморских нет невольниц. – Лихобор хищно облизнулся. – Ну да ничего, следующим разом пойдём на степняков, а у них этого добра навалом!
– Неужто ты тоскуешь по невольничьим торгам? – Отец захохотал так, что стены гридницы зазвенели. – Тогда не в степь надо, а сразу в Великую империю. Вот где злато, шелка и девки!
Лихобор скис. Все знали: не по зубам княжествам пустынные земли. Там не пройдут кони, да и имперцы не брезгуют ворожбой. Каждый тамошний воин помножится на десятерых – и борись ты с ними хоть до рассвета, а всё равно не победишь.
– В империю не могу, – нехотя признался он. Пальцы прошлись по золочёному кубку, постучали и подхватили. До дна собрался пить! – Но если... Нет, когда побью степняков – будут у нас невольничьи торги! Девок привезу, тканей каких, ну и молодцев дюжих.
– Коли так, то будешь наследником, – улыбнулся отец.
Эти слова были для Воислава что жгучий удар кнутом. Торги людьми, пленники, кровь – сколько ужаса, сколько чужой боли! А Лихобору – потеха. Смеётся он, не зная, каково это – ехать в клетке, как скотина. Оттого Воислав не жаловал походы. Княжество и так цветёт, зачем брать ещё? Да только отцу подавай новые земли да скарбы. А что будет, когда они оба станут во главе? Застонут от крови колосья, обагрятся ею дома.
Воислав перебирал мрачные думы, не зная, как смягчить отца и брата. Опьянённые победами и хмелем, они вряд ли отступятся. Скажут: трусишь ты, боишься собственную голову сложить. Да если бы дело было только в его голове!
– Что это ты, княжич, невесел, а? – хмыкнул Тихомир, верный княжеский воевода, в чьих кудрях давно уже мелькала проседь. – Сгорбился вороном, очами стреляешься, будто задумал нехорошее.
– Как бы не случилось чего с нашей землёй, – буркнул Воислав. – Много крови нынче льётся, слишком много.
– Лихобору она – что хмель, – хохотнул он и тут же прищурился, хитро так, будто сам хотел предложить чего-то. – Но ведь всегда можно обойтись малым, а?
– Прямее, – Воислав зыркнул на воеводу. Он не умел читать по губам и понимать с полуслова.
– О степях наше Соколиное Око давно мечтает, желает пройти огнём и мечом, а после дань наложить. Претят они ему больно, – зашептал воевода. – Что ему то Приморье? Пойди да принеси ему ханство на блюдце, а в довесок – и голову хана! Ты, я знаю, не прольёшь много крови, надумаешь хитрость какую с волками своими или ещё чего – и будешь равен с братом.
Воислав застыл. Его разрывало между ужасом и завистью. С одной стороны, слава Лихобора не давала покоя, как и доля княжества, а с другой – ему придётся убивать и калечить, и не столько по необходимости, сколько так, честолюбия ради, чтобы отец потом улыбнулся в лицо. Этого ли он хочет? А что станется, если волки-братья не поддержат? Придётся самому...
– Впрочем, я так, к слову, – махнул рукой воевода. – Пей, веселись, день нынче хороший, лихоборский!
«А ты представь, что будет, когда такая буйная голова займёт отцово место?» – вкрадчивый голосок пробрался в самое сердце и кольнул. Славный вышел удар – Воислав аж скривился. Невольничьи рынки! И завоевания! Стоны, враги со всех сторон, обременённые данью земли, хохочущие над чужими слезами гриди...
Нет, не бывать тому! Силён Лихобор, да только нет у него волчьей дружины, Велесового слова и острых когтей. Любит он пить кровь из вражьих кубков, да не знает, каково внюхиваться в запахи трав и рыскать по лесам-полям, учась у навей слушать больше чем надобно.
Не дал князь младшему много гридей в услужение, зато каждый из них – что Велесов внук, что волхв с мечом наперевес. Они-то и отправятся в поход, а после пировать уже будут в честь Воислава и его людоволков.
И меньше, меньше крови впитает смольная мать сыра земля – вот что самое главное.
Кровь на колосьях
О долгих проповедях пришлось позабыть. Голодный и уставший люд не желал слушать иноземных речей. Чумазые дети дразнили Андруша, хватали за сапоги, кривлялись, словно бесёныши. Он лишь тяжело вздыхал и вяло вскидывал руку, чтобы благословить их. Стоило очертить пальцами линию, как мальчишки разбегались.
Вдобавок Андруша настигла проклятая лихорадка. Пришлось задержаться. Заодно и припомнил их язык, дикий, варварский, что ни слово – то ругань. Не зря и знать-то его не желал, пока настоятель не объяснил: мол, надо так. Горько поползли дни. Он осматривался, косился на охапки трав, вслушивался в заговоры и скрипел зубами, шепча молитву. К хозяевам приходилось обращаться ласково, смиренно, но те не уступали.
– Что ж ты за гость такой! – всплеснула руками хозяйка. – Как же я полынь сыму, если она от зверья защищает!
Андруш застонал и прикрыл глаза. Силы утекали.
– Да ты лежи, лежи, – она тут же смягчилась. – Огневиха[2] тебя куснула, вот и слетает всякое с языка.
Невыносимо! Он перевернулся на другой бок – к стене, чтобы не видеть, как люди, впустившие его, перезакладывают душу демонам в который раз. Больше всего на свете Андрушу хотелось спасти их, отвадить зло и показать истинные обличья тех, кому поклоняются в Смоленородном княжестве. Но как, если даже самые добрые люди не желают слышать? Пробиваться с щитом и мечом? Да кто ж тогда уверует!
Все надежды Андруша вертелись вокруг Житнего Града. Там ведь народ что-то слышал о настоящем Боге, не зря же святые отцы пытались селиться в столице. Возможно, ему удастся достичь большего – а там и пойдёт слава по земле, даст добро князь. Засверкают луковые купола на солнце, зазвенят колокола!..
Но сперва – справиться бы со слабеющим телом. Благо дух Андруша закалён: ни один заговор не пробьётся к сердцу, ни одно бесовское отродье не подберётся. Он чувствовал Христову любовь и веру, что придавала сил бороться. Хоть с лихорадкой, Иродовой дочкой, хоть с невежеством этих обвешанных травами грешников, чтоб их!
Андруш одёрнул себя с шипением. Нет, нельзя так думать! Каждый человек, даже самый погрязший в пороках, имеет право на искупление. Ни от кого не отворачивался Христос, так и он не должен воротить носа и уж тем более обзывать кого-то, особенно тех, кто его приютил.
«Найдётся ли плеть в тамошней церквушке?» – призадумался Андруш.
Он заслужил десять ударов, если не больше. С лихорадкой много не получится, а жаль.
С трудом поднявшись, Андруш побрёл через сени во двор.
– Куда ты ещё? – буркнула хозяйка позади. – Тебе ведь лежать надобно!
Увы, она не понимала! Дом Господень исцелял куда сильнее – истинной светлой силой, что текла в тело через удары плети, через шрамы, боль и страдания. Она укрепляла дух и прогоняла любую хворь – или забирала с собой в рай.
– Андруш, Андруш, скомороший сын! – кричали дети, бегая перед ним. – А правду говорят, что у тебя заместо головы репа, а?
Они засмеялись. Вот уж и впрямь – бесёныши. Андруш чувствовал: не люди на него смотрят, а озорные духи. Дразнят, сыплют злыми словами, пытаясь пошатнуть веру хоть на миг. Он лишь сжал губы, чтобы не выругаться лишний раз.
Церквушка стояла на отшибе. Косая, грубо сбитая, с провалами и усохшими брёвнами, она напоминала больную старуху. В ней не было окон – лишь дыра в три угла неподалёку от входа. В иные времена Андруш сказал бы, что это скорее хлев для прихрамовой скотины, – теперь же радовался, что сыскалось хотя бы такое. Слабое, жуткое – а ведь есть! Значит, зреет истинная вера, подобно зерну, что упало в хорошую почву.
Впрочем, по словам хозяйки, церквушку наказал выстроить какой-то купец: захотел, чтобы его похоронили «по-иноземному».
– Мужики и взяли брёвен, натаскали, заложили как надо, – говорила она. – Даже этот... как его... крест, во! Крест сделали из двух поленьев.
Сердцем Андруш чувствовал, как от постройки идёт свет и потихоньку согревает деревеньку, уничтожает тварей, гонит бесов, что пытаются залезть в души. Порог он переступил с облегчённым сердцем. Внутри было темно и сыро – ни свечки, ни лучины, ни светца для последней. Сколоченный грубо крест стоял посередине – единственный знак, отличавший церквушку от хлева. Плети не нашлось, поэтому Андруш просто рухнул на колени и принялся молиться.
В душе поднялась тоска по просторным храмам, по вымощенному каменьями полу, по позолоте и белоснежным исполинам, что держали ступени. Как тепло, как радостно было разглядывать цветные стёкла, преклоняться перед ликами и вслушиваться в тихое пение. Телом Андруш оставался в деревеньке, но душа неслась далеко за её пределы – к святым отцам, свиткам с писаниями и спокойной пастве.
– Чего стоит моя вера, если она не выдержит этого испытания? – шептал он. – Хорошо верить, когда ты сидишь в короне, одетый да сытый, но здесь... Боже, даже воздух здесь отравлен злыми духами да делами ведьмовскими! Прошу: помилуй моё сердце, позволь с честью пройти этот путь. Доверяюсь тебе!
За горькой молитвой Андруш не заметил, как порог тихонько скрипнул. Обернуться он не успел – лихорадка сдавила плечи, наслала туман и свалила его окончательно. В последний миг его голова легла на чьи-то руки, пропахшие мхом и стылой землёй. Они – единственное, что удалось запомнить.
Запах горьких трав вдарил в нос так, что он распахнул глаза и сел в постели, сдавив ладонями крестик. Цел! Ни жара, ни помутнения в голове. Значит, не тронули твари – прошли мимо и забрали с собой лихорадку.
У постели сидела девица, бледная, с чёрными косами, в которых сияли червонные ягоды. Хозяйкина дочь ли? Да ведь непохожа! Андруш бросил взгляд на ее руки: ни волдырей, ни мозолей, зато ногти – смольные. Неужто к нему приволокли ведунью?! Ай, сам ведь просил испытания – вот Бог и послал! Наверное, придётся долго её упрашивать, чтобы оставила бесовское ремесло.
Как только Андруш зашевелился, она открыла серые, как волчья шкура, глаза, смерила его взглядом и заговорила:
– Чего смотришь, как на зверя?
– Ведьмовствуешь? – хмыкнул он.
– Меня Горяной кличут, – назвалась девка. – Ох и сильная в тебе сидела огневиха! Целую ночь гнала-гнала, а она упёрлась, вцеплялась до последнего. – Она качнула головой, затряслись косицы, заалели ягоды пуще прежнего. – Но сдюжила!
От отчаяния Андруш принялся кусать губы. Над ним ворожили! И он позволил это! Малодушно ушёл бродить во тьму, пока с телом творили невесть что и невесть как.
Он прижал крест ко лбу и начал читать молитву – страстную, спасительную, ласковую. Изо всех сил хотелось верить, что Бог не отвернулся, не покинул. Это ведь проступок, не хула, не преступление. Он ведь велик и милостив, прощает воров и убийц – значит, и Андруша сможет простить.
– И впрямь скомороший сын, – девка усмехнулась. – Огневиха бы сама не ушла. Совсем слёг бы.
Только не ругаться, не кричать, что её разум погряз во тьме. Не поверит. По спине пробежал холодок. Страшно представить, что творится с заблудшей душой! А ведь девка-то – жуть! В очах плещется мёд, ягоды – как кровь Христова, косы – черны, словно Страстная ночь. Такая могла бы утащить в чащу и принести в жертву. Кольнёт ножом – и ухмыльнётся.
– А ты меня, значит, спасла. – Андруш качнул головой, умоляя себя не спорить, не стоять на своём. При-ни-мать. – Выходит, я твой должник?
– Возьми меня с собой, – Горяна облизнула губу. – Я знаю, ты едешь в столицу, да к самому князю.
Сердце бешено застучало. Ведьму – и в княжий терем?! Нет уж. Впрочем, от этой он иной просьбы не ожидал: вон как зыркает. Того и гляди – впрямь обернётся зверушкой или рогатой скотиной.
– Не могу, – в его голосе зазвенела сталь. Уж тут Андруш не уступит. – Хочешь – проси каменьев каких или коня добротного. А в столицу – не могу.
Он хотел было отвернуться, да не успел – Горяна схватила его за руку, цепко, почти отчаянно, продвинулась ближе. И с губ её полился шёпот:
– Друже, пойми, я и себя спасаю, и тебя. Тебе ведь не выжить в этих землях. Ты даже не представляешь, сколько навей родила матушка-земля, сколько упырей бродит по округе, голодных, жаждущих, – она хищно облизнулась. – А мне, может, хочется светлой веры, пусть и иноземной. Что, если я желаю коснуться вашего божка, а?
– Он Бог, – поправил её Андруш.
И замолчал, смятённый внезапным натиском. Не верилось ему, что девка и впрямь захотела стать ему сестрой по вере. Влечёт её столица да богатый терем, как любую другую. Но что, если отказом Андруш отворотит от себя Господа? Что, если Горяна и впрямь ищет убежища, да не знает, куда податься? Нельзя бежать от заблудшей души.
А если обманет – Бог ей судья.
– Быть по-твоему, – смиренно пробормотал он и вздохнул. – Род-то отпустит?
– Нет у меня рода, – резко ответила Горяна. – Померли давно уж.
Значит, сирота. Тем более нельзя отворачиваться. Оставишь – и тем самым бросишь в пламенную геенну. Нет уж, уважение людское надо не только проповедями заслуживать. Ради этого стоит и поякшаться с ведьмой. В конце концов – Андруш был уверен, – он повернёт к солнцу, к Христу и Святому Духу ещё одну душу.
Лишь бы самому не потеряться вдали от Господнего дома.
Маки на рушник ложились криво, напоминая погрызенное, растоптанное чужими сапогами солнце. Княжна Сольвейд горько усмехнулась и продолжила терзать полотно. Ничего другого ей не оставалось. Что ещё взять с седьмой дочери конунга?
Решив выразить почтение Смолеродному князю, он отправил её вместе со скарбами. В тереме Сольвейд поставили перед выбором – первая, но вряд ли последняя жена у старшего княжича, Лихобора, или первая и наверняка единственная, но у младшего, Воислава. Она выбрала последнего и из природной гордости, и из-за их похожести.
Оба были – как палка меж волчьих зубов.
– Не смотри зверем, княжна, – наставляла её чернавка. – Лучше прихорошись да надень монисто, что оставил старшой.
Сольвейд хмыкнула и отвернулась. Две весны назад отгуляли свадьбу, а Лихобор никак не угомонится. Он засыпал её каменьями больше, чем всех других девок, за которыми нет-нет да вился. Обиделся из-за отказа, хотел утолить пыл с гордостью, да только не на ту наткнулся.
– Хочешь – тебе подарю, – на её губах проступила улыбка. – А ведь и впрямь... Возьми, а?
– Что ты, княжна? – возмутилась чернавка. – Куда мне!
– Бери, говорю! – Сольвейд взяла монисто, провела пальцами по смарагдам и положила в сморщенные ладони. – Наказываю!
– Ну княжна-а! – растерянно воскликнула она и спрятала монисто за пазуху. Боялась, и правильно: наверняка подумают, что украла, и будут дознаваться. А так – и выменять, и продать кому можно. – Благодарствую.
– А взамен передай Лихобору, что в следующий раз я ему сама монисто на шею надену. – Она стрельнула глазами и засмеялась. Зазвенели льдинки в голосе Сольвейд, вспомнились милый сердцу север и тамошние воины, что меняли по несколько девок, пока мрак рассеивался кострами. О, какие то были ночи!
– Да как можно, княжна? – возмутилась чернавка. – Он ведь от сердца дарит, не со зла. Будь милостивее.
Если бы! Видать, плохо она знала Лихобора – а может, пыталась... Как у них там принято? Побыть свахой? Свести двоих, пока Воислав не видит.
– Вот пусть явится ко мне разодетый да размалёванный, как девка! – Сольвейд отложила шитьё. Эта насмешка придала ей сил и развеселила. – Тогда я подумаю, отвечать ему милостью или нет.
А в голове эхом отдался твёрдый, грубый голос: «Всё равно ты будешь моей!» – и не было в нём ни любви, ни привязанности. В этом крике Лихобор показал Сольвейд всё, что прятал в глубинах сердца.
Законный муж же относился к ней ровно. Время от времени дарил камушек какой или ткани, не тревожил в печальные дни, а иной раз, казалось, забывал. Да, в сравнении с родным северным краем княжество – тихая гавань. К слову об этом...
– Зря ты так с ним, – цокнула языком чернавка. – Знаешь, что он сделал, когда встал у буйного моря, а? – хмыкнула, смолкла на миг и, поймав красноречивый взгляд Сольвейд, продолжила: – Имя твоё на песке вывел, во! Все витязи смеялись да стыдили, а он стоял камнем да глядел то на песок, то на волны.
– Славно сказываешь, – хохотнула Сольвейд.
Этот слух дошёл до неё чуть раньше, когда сенные девки шептались и пересказывали друг другу похождения Лихобора. Вот уж кто всё бы отдал, даже волю, лишь бы быть поближе к княжичу. Но для Сольвейд он был что злое пламя. Не горит ровно, не греет ласково, а вихрится, сжигает до пепла, пожирая каждую косточку. Вот из чего был соткан их славный витязь! Не такого желала она, оттого и держала под верхней рубахой нож с волчьей рукоятью из серебра – как память о родной земле и защиту.
В глазах Лихобора Сольвейд давно прочла, что хочет он прокрасться, схватить, а дальше – насмехаться над ней целую ночь, пока не спалит сердце и дух. Только не бывать тому, не получит он ничего, кроме шрама или погибели.
Застучали на лестнице сапоги. Кто-то шёл к двери в её светлицу. Она сжала рукава рубахи, готовая к чему угодно – от поклона до атаки. И каково же было облегчение, когда на пороге показался Воислав! Задумчивый, с неведомой пеленой перед глазами – но не тот, кого Сольвейд поджидала, подобно хищнице, и опасалась одновременно.
Воислав устало рухнул на лавку, упёрся затылком в стену и выдохнул:
– Давно я к тебе не приходил, да? Уже и купальские костры отгорели...
– Теперь пришёл, – пожала плечами она.
Как вести себя с мужем, Сольвейд так и не решила. Были они и близки, и далеки друг от друга, точно солнце и луна. Жестом отослав чернавку прочь, она оглядела Воислава: по-прежнему статен, ладен, разве что хмур и задумчив.
– Князь хочет степь. – Воислав закрыл глаза и сглотнул. Видать, давило на него что-то, лишало покоя. – Он прав, ведь эти земли и так почти наши, лишь руку протяни да забери, но моя дружина не желает на них смотреть.
– Почему? – тихо спросила Сольвейд. Сама она мало знала о военных делах княжества – только что сыны Перуна лихо режут друг друга, а после хохочут и сплетают хмельные реки с пламенем и запахом гари.
– Наслушались, мол, у степняков полно людей и своих ворожеек, – он горько усмехнулся. – А те будто заговаривают поля каждое лето, чтобы сама земля не давалась в руки, а колосья путали ноги и мешали ступать дальше. Только я слышал иное, – Воислав стрельнул глазами и прищурился, – что степняки сами собираются дать бой по весне, и не мне, а Лихобору.
– Думаешь напасть, чтобы защититься? – Сольвейд попыталась уловить ниточку его мыслей.
– Верно, – его голос стал совсем тихим. – Хорошо ты сказала: напасть, чтобы защититься. Так будет правильнее.
Она нахмурилась. Ой, не свою шкуру мерил княжич – за Лихобором стремился. А ведь Воислав не тот, кто в битве радости ищет, предпочтёт обойтись каплями крови там, где старший прольёт чашу.
– Не себя ли ты ищешь в том походе? – Сольвейд старалась говорить мягко, но вкрадчиво.
– Вот и братья-волки мои похожее говорят. – Он коснулся головой колен. Русые пряди разметались во все стороны, словно перья воробьиной стаи.
А ведь если Воислав со своими волками налетит, наберёт побольше сокровищ и исчезнет – неплохой может получиться подвиг в глазах отца. Другое дело – сами земли. Степь так просто не покоришь. Кочевники привыкли брать своё топорами, стрелами и проклятиями. На востоке княжества их страшились больше, чем чудовищ из Враньего Яра и чёрных волхвов.
– Он невольничьих торгов жаждет, понимаешь? – Воислав встал и сжал плечи Сольвейд, словно пытаясь донести до неё страшную мысль. – Сама знаешь: горяч мой братец, и в горячности своей не ведает, что творит. Представляешь, что станется, когда он княжеское место займёт?
– Беда будет, – холодно отозвалась Сольвейд. – Займётся пламя по всей земле и не утихнет, пока его душа не уляжется в покое и тишине.
На месте князя или конунга-отца она бы выбрала Воислава. И как жена, и как правительница, и как витязь. Силы, может, в нём поменьше, зато ума – побольше. Нравилось ей и то, что для Воислава неволя – не потеха и хохот, а жуткое дело, гаже убийства. Насмешка над богами и человеком. Редко встретишь витязя, который думает так же – остальные посмеются: мол, что ты смыслишь, девка?
Сольвейд поправила рубиновое очелье. Звякнули тяжёлые заушницы[3] с позолоченными птичками, зашелестели шёлковые рукава. Затем она вскинула руки и притянула княжича к себе, чтобы поцеловать, невесомо, бережно, будто спрашивая разрешения. А Воислав будто того и ждал. Затуманились его глаза ещё сильнее, ушли тревоги – осталась только связь, сплетённая богами давным-давно.
Сольвейд тоже не переживала – не первая ночь и не последняя. У неё были стать, тронутые румянцем щёки, синие глаза и густые пшеничные пряди. Но главное – она любила больше слушать, чем говорить. Умела присматриваться, чуять, ловить переливы духа и не терять головы.
Наверное, за это в тереме её ценили. Иначе бы давно опоили отравой, как предыдущих княжон.
Золотились колосья, меж ними мелькали багрянец маков, зёрнышки полыни, желтизна полевой рябинки[4]. Пахучие луга раскидывались вширь, радуя Горяну. Она выпросила у хозяйки острый серп и заговорила его от нечисти под красноречивыми взглядами Андруша, «скоморошьего сына».
Самое досадное – то, что в его душе теплился огонёк доброты, а вместе с ним и дикое, неуёмное желание всех спасать. А это много хуже, чем быть просто умалишённым. Впрочем, чутьё подсказывало: рядом с ним никакая ведьма, даже самая сильная, не коснётся плеча Горяны так просто.
А ясный Хорс раскатился так, что головы припекало. Пока Андруш торговался за второго коня, она свивала травы в венки, веря, что смесь запахов распугает нечисть. Правда, вскоре выяснилось, что её новый знакомец напрочь не признаёт оберегов.
– Со мной крест Господень, – он горделиво вскинул голову. – Иного мне не надо.
– Во странный, ну, – Горяна закатила очи к небу, словно призывая богов полюбоваться на дурня. – Как знаешь, господине.
Второй венок она отдала хозяйскому дитяти. Андруш поджал губы, но промолчал. Надо же – хватило ума не отпустить очередную колкость и не возмутиться. Горяна закрепила плетение длинной веточкой полыни, восхитилась переливами цветов и надела венок на голову. Жаль, калина совсем засохла – червонные ягоды красиво смотрелись в косах, а их кислота была для мелких пакостников той ещё отравой.
Так и выдвинулись. Наверняка мысли Андруша были мрачны, хотя Горяна решительно не понимала, чем ему помешали боги. Можно ведь спокойно принять, что человек верит во что-то иное, – и не трогать его. Ан нет: он раз за разом возвращался к проповедям, словно пытаясь колом вбить эту свою веру, далёкую и неясную.
Горяна лишь загадочно улыбалась. Она ещё у двора почуяла разгулявшуюся нечисть. Как только они столкнутся с мавкой или заплутают из-за Лешего, Андруш запоёт иначе. Одно дело – верить сердцем, другое – видеть и кожей ощущать дыхание навей. Не то чтобы ей хотелось сталкиваться с нечистью, но желание проучить «скоморошьего сына» крепчало с каждым обронённым словом.
– И пришёл он к Иакову, чтобы показать, сколь сильна истинная вера, – проговаривал Андруш, задрав нос. Боги-боги, разодет абы как, а гордости – на целый терем!
Едва выдохнув, он хотел продолжить, но запнулся, уставившись вперёд. Лицо его вытянулось, а очи, казалось, вот-вот выпрыгнут. А там, в двух шагах, стояла дева-краса в белоснежной рубахе, с серпом наперевес. Её бледные губы растягивались в ухмылке, обнажая клыки.
Андруш сложил руки крестом и запричитал. Горяна фыркнула:
– Дурак! Это просто полудница. Хочет нас наказать за то, что едем в разгар дня и страха не ведаем.
– Сгинь, нечисть, сгинь! – Теперь он вцепился в нагрудный крест. Эх-эх, тяжко ему будет на этих землях!
Горяна потянулась к венку и отщипнула несколько горьких зёрен. А полудница уже кружила возле её коня. Чернели мёртвые очи, серебрился острый серп, глядишь – вот-вот прыгнет и скинет с седла. Только не успела она – под ноги полетели полынные крохи. Горяна усмехнулась, тронула поводья, да не смогла толком направить лошадь. Та потопталась на месте и лишь после тычка в бок лениво пошла дальше. За ней последовал и конь Андруша.
Полудница осталась позади. Склонившись к земле, она пыталась пересчитать зёрнышки – да только никак не получалось. И не получится.
– Видал, а? – хохотнула Горяна. – И не такое ещё будет!
– Бесова земля, – пробормотал Андруш и снова перекрестился. – Вижу, и впрямь руки Бога не касались её.
Опя-ять! Она с трудом удержалась от ругани. Одно радовало – этот хотя бы мягкий и чуткий, закрывает очи на ворожбу. Более воинствующего иноземца она бы скормила чудовищам. А может, даже всучила бы в руки хозяйке Враньего Яра. Или нет? Проклятая доброта! Горяна нахмурилась. Какая-то сила в сердце мешала ей отдавать людей тьме, и мешала давно. Если б не эта сила, Горяна не сбежала бы. В самом деле, что ей стоило спуститься в мир мёртвых и разделить душу пополам на целую вечность, позабыв всё людское? А ведь не захотела, отказалась идти по головам и сжирать чужаков, жертвовать и следить, чтобы не накренилось Древо, что держало две части мира.
«И части эти должны быть равны, иначе – смерть всему живому», – раздался в голове голос Айнэ-пряхи.
Она была словно вытесана из камня или выкована из железа. Взглянешь – поймёшь, что прошла закалку пламенем и холодом и теперь ничего не боится. Очи у неё были выцветшие, серые, как горный омут, пряди – иссохшая листва с проседью. Катилась жизнь Айнэ-пряхи от осени к зиме – и скоро предстояло ей погаснуть, оставив Враний Яр без хозяйки, а Древо – без одной из стражниц, коих немало раскидано по свету и каждая – что серебристая нить на полотне: как обрежут боги, так и перестанет сиять.
Об этом Горяна не рассказывала Андрушу. Всё равно не поверит. Зато его можно было забросать слухами о нечисти, что бродила по округе.
– Нынче начало жатвы, – объясняла она, – а значит, нужно опасаться полевиков да полудниц. Жарки их объятья, а клыки остры. Хотя полевик может и не тронуть – просто пошутит. Кобылу там уведёт, одежду спрячет. Однажды такое случилось, – Горяна хохотнула, вспомнив, как гостила с Айнэ-пряхой за пределами леса и увидела голого мужика, что голосил на всю округу и клял полевика. – Полудницу ты уже знаешь, – продолжала Горяна. Её голос лился торопливым ручьём. Столько всего хотелось припомнить! – По правде говоря, я не совсем верно поступила, но ведь помогло! Не каждая нечисть отвлечётся, чтобы пересчитать зёрна – иные не заметят вовсе. Наверное, это из-за полыни, её горечь отпугивает всякого. Правда, к хозяину леса или поля идти с ней не советую.
Андруш слушал её и крестился. Воздух рассекали иноземные слова. Он называл это псалмами.
– Ибо они – истинное оружие против всякой нечисти, – поучительно продолжал он, горделиво расправляя плечи.
По правде говоря, странно Андруш смотрелся в своей чёрной рубахе с плотным воротом. Лето ведь, Хорс раскидывает золото по небу, а Даждьбог направляет его на лицо матери сырой земли, да так, что аж легонько припекает.
За полем таилась берёзовая рощица. Горяне хотелось верить, что в неё каждый день заглядывает Мокошь, позволяя разрастаться всё больше. Но не верилось, ведь сразу за скопищем берёз зеленело болото. Гнилостный запах неприятно щекотал нос. Огоньки мар манили. Горяна почти слышала эти голоса:
– Подойди ближе, девица.
– Подойди к нам, красная.
– Попляши, попляши!
– Позволь обнять себя!
Горяна зыркнула на них и прошептала:
– Как падальщики за добычу дерутся, как голодные псы грызут друг друга, так и вы ругайтесь меж собой, кусайтесь, а доброго человека не зовите. Слово моё камень!
Андруш плёл иной заговор:
– Благослови их заблудшие души, Господи, позволь им обрести покой в райских кущах или очиститься пламенем, если то были недостойные люди. Аминь.
Договорив, он уколол Горяну укором и поехал вперёд. Она тронула поводья и – как уж умела – направила лошадь следом. Вышло криво: наказы действовали плохо, глупая животина то и дело поворачивала голову в сторону болота, взмахивая густой гривой. Неужели мары сманили?
– Чур тебя! – в сердцах выкрикнула Горяна и подхлестнула её.
То ли Доля улыбнулась ей, то ли заговор сработал – не понять. Но в следующий миг она поравнялась с Андрушем и усмехнулась. А что, если и вовсе обогнать? Показать, мол, слаб ты, иноверец, супротив ведуньи!
Только не успела Горяна пустить лошадь вскачь – застыла в седле, одно сердце подрагивало от ужаса. Пропали болото и рощица, запахи тины, пыли и пота, растворился и Андруш невесть где – всё заволокло туманом. Руки тут же потянулись к полыни и серпу. Что дальше делать – непонятно.
А потом Горяна увидела двоих. Стояли перед ней сёстры: одна – молодая, румяная, с русой косой до пояса, в белоснежной рубахе, да печальная, дрожащая на ветру, другая – чумазая, в грязных лохмотьях, с соломой в волосах. От взгляда на первую загоралась душа неясным колючим огнём, а если скосить очи на вторую – сразу подступали слёзы.
– Карна и Желя, – пробормотала Горяна.
– Смотри, – их голоса были тихи и писклявы. Будто две израненные синицы голосили. – Смотри-и!
Она обернулась – и открыла рот: и деревня, и поле, что они минули треть лучины назад, пожирало пламя. Сомнений быть не могло: Смородина-река вышла из берегов и обрушилась на их земли! Её языки лизали дома, сквозь хруст древесины слышались людские крики и перезвоны стали. Горячая кровь заливала пшеницу, её капли змеями шипели на колосьях, ярко сияя на солнце.
Голова закружилась от запахов гари, грязи и гнили. Сколько тел уже лежало среди тех полей? Сколько ещё поляжет? И почему пресветлые боги не могут остановить это? Даже тот, новый, Андрушев, который милосердный? О, если бы он мог остановить жадное пламя и кровавый хмель, что плясал в затуманенных очах воинов.
...Очнулась Горяна рядом с Андрушем. Оказалось, она продремала в седле до заката. Карна и Желя исчезли, оставив горько-солёный привкус на губах и дикий страх – в душе. А впереди разрастался Житний Град, чей шум слышался издалека.
Кресты и каменья
Как самому не стать чудовищем, когда из души сочится яд? Когда ты – больше скалящийся волк, чем человек? Когда хочется встряхнуть за шиворот каждого встречного и окунуть его носом в собственные промахи, мол, гляди на себя такого, любуйся.
Наверное, это и есть проверка на крепость, испытание властью, обгладывающей сердцевину. Нет больше резных ножен, нет рубах с небесным, ягодным, лебединым шитьём – только ты, голый, открытый, как перед богами, как младенец – перед матерью.
Воислав боролся с подобными думами, гнал их подальше, стараясь верить: он поступает правильно. Его дружина готовилась со дня на день: стучали молоты в кузницах, тянулись стяги с ближайшей округи. Тут надо отдать должное волчьим братьям: это они быстро разнесли слово княжича по весям.
Охочий до поживы люд собирался за городищем. Сыны кметов трясли мечами, кистенями, покрепче сжимали тулы[5] и налучья. Слух о походе пошёл по терему, отчего Лихобор глядел страшно, недобро.
– Откажись. – Крепкая рука сжала плечо так, что стало больно.
Воислав даже не поморщился, продолжил пить пахучий мёд из резного кубка.
– Пусть идёт, – величественно произнёс отец. – Проучит кочевников так, что те не полезут по весне.
Лихобор стрельнул очами в Сольвейд, скривил губы и произнёс:
– Ступай, брате. И пусть боги не оставят тебя.
Двоякое пожелание. Воислав надеялся, что с его дружиной будет небесное воинство – Перун, Сварог, Троян, а не лихие сёстры, ткущие во тьму нити, и не жальницы, что приходят на могилы и роняют горючие слёзы на тела ушедших.
После слов Лихобора мёд начал отдавать горечью, а весёлые гриди напоминали скорее злых скоморохов. Не радовала и песня гусляра, прославлявшая Смолеродных. Воислав прищурился и посмотрел на него: пальцы бегали по струнам, изо рта лились звонкие слова о том, как их прадед собрал самых удалых воинов и прошёлся по землям, укрепив власть. Всё бы ничего, только Воиславу мерещилась насмешка, мол, что прадед, что отец, что старший брат – все ходили с мечом к чужакам и приносили в родные города славу и дань, а ты не отцепляешься от материнского подола и высовываешь нос разве что чуть дальше Житнего Града.
Отставив кубок, он вышел из гридницы. Как только захлопнулись резные двери, его схватили за рукав и потащили вбок, к стене. Воислав потянулся к мечу, но поднял взгляд и передумал, узнав хищный оскал и рыжую бороду.
– Лыко! – чуть не выругался. – Чего тебе?
А тот осмотрелся, скосил единственное око и уставился так, будто уже принёс победу и положил в его ладони.
– Мой княжич, мы собрали несколько тысяч, стяги тянутся от Града до степи, – казалось, он смаковал эти слова как лучшее питьё.
– Значит, можем выдвигаться на седмице, – Воислав облегчённо выдохнул. – Осталось только попросить благословения у служителей единого Бога.
Лыко посмурнел. Ему, не принявшему новую веру, не нравилось, что по столице рыскают чужаки в чёрных одеждах и говорят на языке Ясного Королевства, звенящем, странном. Воислав видел, как его пробирало до костей, когда летели капли святой воды вокруг терема. Аж широкие плечи тряслись, а руки то и дело отряхивали рыжие пряди, словно пытаясь избавиться от грязи. Его можно было понять – всё-таки волчьи братья принадлежали Велесу испокон веков. По своей воле они служили князьям, и, если честно, у Воислава в голове никак не укладывалось, что Лыко – их предводитель – выбрал его, а не Лихобора.
– Не ищи у них ни силы, ни правды, княжич, – отозвался Лыко. – Если чего и сыщешь там, то только горе да нелепицы.
– Отцу их речи показались славными, – пожал плечами Воислав. – Кто знает, может, их помощь придётся кстати.
Да – потому что сама стая Лыко отказалась его сопровождать. Мол, недоброе время, не надо никуда идти. И зачем тогда помогли созвать люд? Спросить бы, да Лыко не признается – увернётся от ответа.
– Попрошу их облить мечи святой водой, – решительно сказал Воислав. Внешне он оставался спокойным, хотя внутри задавался вопросом: «Сдержишься ли, Лыко? Стерпишь такое?»
Тот лишь покачал головой.
– Твоя воля, княжич, – его голос был глухим и холодным. – На всё твоя воля.
Лыко спустился по ступеням, оставив Воислава одного. Даже не поклонился. Обижаться на него не выходило – стоило быть благодарным хотя бы за такую помощь. Может, волчьи братья пытались откупиться от него другими? Непохоже на них. А вдруг задумали чего? Решили переметнуться на сторону Лихобора? Кто знает! Тут никогда не угадаешь.
Воислав бросил взгляд на красные стяги, где золотился сокол, раскинувший крылья. Когда-то давно прадед – выходец с севера – отвоевал Житний Град у сводного брата, взял в жёны дочь посадника и заставил земли склониться перед новым правителем. В песнях и сказаниях кощунов он был сильным и ловким соколом, настоящим сыном Перуна. А теперь что? Разбавилась кровь. Остались они с Лихобором, да и то – последнего кружит от хмеля и железа. А он, Воислав, держится поодаль, боясь впасть в безумие следом за братом.
Отчасти поэтому он и торопился. Чтобы не только возвыситься перед отцом, но и доказать самому себе: ты – воин не на словах, ты знаешь запах битвы, ты чувствовал дыхание врагов за спиной. После такого никто не посмеет укорить Воислава в трусости, дёрнуть злым языком, мол, недостоин ты, княжич, жизни не видел.
Желание, настигшее его на пиру, вернулось. Иногда он даже видел, как его руки становятся волчьими лапами, а из груди рвётся вой, пробирающий до костей. Задавить бы кого-нибудь, а лучше всего – Лихобора.
Воислав широкими шагами пошёл к спальне – подальше от чужих очей. Сквозь сжатые зубы рвались ругань и рык. Он не понимал, откуда столько злости, но был уверен: во многом дело в брате. Не в том ли причина, что отец всегда выделял его? О, как они были похожи! Оба обожали пировать вместе с воронами и зажимать невольниц или сенных девок по углам.
Наверное, отец одобрил бы, укради Лихобор Сольвейд, а Воислава лишь пожурил бы, мол, сам виноват, раз не уследил. Как будто должен был! Он верил: у дочери конунга есть своя воля и голова на плечах. Если Сольвейд решит уйти по доброй воле – ладно, а вот силой... О, силой её вряд ли возьмёшь. Воислав давно заприметил, что под рубахой она всегда держит нож.
Золотой сокол метал очами Перуновы молнии и словно говорил: да, княжич, повезло тебе с женой, но не повезло с родом. С виду Смолеродный, а на душе – одно смятение, мягок ты, а землям твёрдая рука нужна, иначе поднимут смуту. Возможно, он был прав. Только у Воислава на сердце выжглись слова: «Сделай, что можешь, – а там видно будет». Если он мог стать князем и править не мечом, а речами, почему нет-то? И новая вера тут пригодится. Всё больше люда стекается на отсветы купола, слушает странных иноземцев, а некоторые – страшно представить – бьют палками кумиров. А если в речи чужаков вложить свою волю, можно хорошо укрепиться, сильно. Никто ведь не захочет идти против слуги богов или бога, кто бы там ни был.
Воислав вздрогнул. Откуда в нём такие лживые мысли? Да, это малое зло – а всё-таки не добро, не Даждьбожьи лучи, а обманчивые тени Мораны.
«Иначе никак. Придётся тебе стать чудовищем и надеть паршивую, ненастоящую шкуру», – от этих мыслей его сердце сжалось. Не для того он рвался в князья, чтобы врать людям, ой, не для того.
Но был ли какой-то другой путь?
Недра земли разрывались, с грохотом расходились сотнями трещин, являя на свет Божий клыкастых тварей – не людей, не волков, а что-то между. Они, пошатываясь, шли вперёд, ища поживы – людской плоти и крови. Землистая кожа висела на костях, пальцы венчали длинные когти.
Андруш перекрестился дрожащей рукой. Его защищал круг из святой воды и соли, но кто знает, сколько ещё удастся продержаться? А чудовища множились в целую рать. Выползали и выползали, будто сам Сатана решил создать их в отместку Господу.
– Про-очь! – на солнце блеснуло лезвие серпа.
Горяна выкашивала тварей, как траву. Падали головы и руки, текла кровь, пахнущая гнилью и болотной тиной. Андруш потянулся за солью – и краем глаза заметил, что за спиной ведьмы стоит женщина, сотканная из воздуха. Полупрозрачная, чернявая. Она тоже заметила его и качнула головой.
«Не лезь! Это не твоя битва».
Андруш шикнул. Что же ему теперь, бросить Горяну на погибель?! Да, ведьма, но ведь живой человек! Нет уж, никто не смеет ему указывать, кроме Бога.
Он сжал в руках пригоршню соли и побежал, на ходу вспоминая защитную молитву. Прежде чем Андруш успел что-либо сделать, Горяна быстро крутанулась и снесла его голову. Серп удивительно мягко прошёлся по горлу.
Чудовища победно взревели.
Всё-таки плоть безумно слаба. Порой это убивало. Андруш потянулся и вылез из постели, чтобы поскорее умыться и прогнать прилипшее наваждение.
Едва прибыв в Житний Град, он провалился в тягучий сон. И не было там ничего хорошего, кроме разве что намёка: делай своё дело поскорее, а то тёмная вера прорастёт ещё больше. Страшно представить, сколько сердец она опутывала с каждым днём. Как паук – огромный, гадкий, ядовитый.
Тишина клубилась по постоялому двору, а за ним раздавался шум. Стучали кузнецы, вился дым над горнилами, ускользая в небо. От мрачного пригорода до городища золотились соколы на стягах – голодные, жаждущие битвы и наживы. Купцы гремели мечами, расхваливали доспехи.
И всё же красота городища поражала. Резные крыши теремов с коньками и соколами величаво возвышались над остальными постройками. А княжеский терем – широкий, с несколькими гульбищами[6], башенками – был так причудливо сложен, что и вовсе напоминал дикую плясунью.
Вдруг вспомнилось: однажды правитель Восточной империи решил подарить их храму невольницу и наказал той станцевать меж столами. Она сияла, улыбалась, звенела обручами[7] и размахивала ногами, окутанными небесным шёлком. Андруш так и не смог простить ни её, ни своих братьев, что бросали на плясунью странные взгляды и казались в те мгновения скорее простыми мужиками, чем посланниками Бога.
Вот и с этими землями сталась похожая беда. Но не всё потеряно – и об этом кричал отблеск золочёного купола. Борьба со слугами Сатаны разгоралась потихоньку, но – он чувствовал – яростная битва грянет совсем скоро.
У колодца стояла Горяна. Кажется, она с кем-то разговаривала, хотя Андруш не увидел рядом людей. Наверное, опять ведьмовствовала. Грешная душа, что с неё взять!
– В недоброе время мы пришли, – буркнула Горяна. – Жаль, что уйти не можем.
– Ты о чём? – он изо всех сил пытался быть осторожным. Даже перекрестился на всякий случай.
– Младший княжич в поход собирается, – она невесело усмехнулась. – А поход – это далеко не всегда новые земли и дары.
– С кем ты говорила? – Андруш прищурился. На его долю тоже выпала война – с телом, бесами, нечистью и тёмным людом, что никак не желал спасаться. Хотя можно ли это ставить в один ряд?
– Водяной встревожен. – Горяна отошла от колодца. Внутри булькнула вода, подсказывая: что-то там и впрямь находилось мигом раньше. – Мать сыра земля тоже подрагивает. Готовится кровью напитаться.
– Нам в дела княжеские не стоит вмешиваться, – отрезал он. – Я спрошу у своего брата по вере. Если хочешь... – тут Андруш замялся, спрашивая себя, стоит ли приглашать ведьму в церковь. С другой стороны, как иначе-то распространять веру и бороться с чернокровием? – ...Пойдём со мной. Заодно полюбуешься.
«А может, и наберёшься ума, чтобы развернуться лицом к Богу», – этого он не произнёс. Побоялся, что чрезмерная навязчивость напугает девку.
Горяна глянула исподлобья, поправила висящий на поясе серп и бросила:
– А пошли!
Взвились чёрными змеями косы, в серых глазах заиграли огоньки. Кажется, она забавлялась – ну и пусть! Многие не принимали веру годами, игрались с ней, показывали языки, точно неразумные дети, а после, перед лицом смерти, голода или войны – обращались и принимали крест. Кто их ещё спасёт-то, когда под ногами – не земля, не каменная дорога, не трава, а тьма и когти чудовищ?
Андруш велел дворовому служке оседлать коней, а сам остался ждать у крыльца. Горяна ходила вокруг и косилась в сторону сеней – оттуда тянуло теплом, мёдом, травами и пирогами. Ему, усмирявшему плоть не первый год, было всё равно – ничего не шевелилось в душе, разве что вспоминались речи о людской слабости. А вот девка была не прочь перехватить лишний кусок со стола. Попрекать её этим Андруш хотел меньше всего: ответит ведь чем-то похожим.
За воротами раскинулся чёрный посад: рваные волны дыма уходили в небо, от жара было не продохнуть. Ржали лошади, лязгало железо, гомонило мужичьё, рассуждая о грядущем походе. Порой приходилось протискиваться и вклиниваться между купеческих повозок – а те всё прибывали и прибывали, точно в Житнем Граде намечался какой-то праздник.
– Не отставай, – бросил Андруш, едва взглянув на Горяну. Не хватало ещё, чтобы её голову затуманили отсветы каменьев и шелест тканей, дорогих и бесполезных. Дух можно обернуть разве что в Божью ласку, а прочее – так, от греха и малодушия.
Каково же было его удивление, когда, спешившись у храма, Андруш встретил пузатого священника, который вытирал бороду от свиного жира и мёда.
«Не осуждай ближнего своего», – не без усилия напомнил он самому себе. И всё же руки сжались в кулаки.
– Отче, – Андруш поздоровался и, прежде чем священник успел поправить широкую рясу, протянул ему берестяную грамоту, скреплённую печатью Его Святейшества.
– Из Ясного Королевства, значит, – хмыкнул тот, разламывая восковой крест пополам. – Ну проходи, друже, потолкуем.
В храме было темно и сыро. Одна-единственная свечка пылала у громадного креста. На стенах – рисунки и письмена. Андруш всмотрелся и чуть не чертыхнулся: в одном ряду с библейскими строчками зловеще темнели заговоры.
– Как с утра горицвет пламенеет, как заря вбирает калиновый сок, как Хорсов плащ развевается по небосводу, так душа его будет гореть, а тело – жаждать меня, – прочла Горяна и тряхнула косами. – Слушай, а немногим-то твоя вера отличается от нашей, а?
Андруш застыл, не зная, чему удивляться больше – тому, что простая девка умеет читать по буквам, или тому, что она высмотрела надпись в темноте. Ворох мыслей зашевелился в голове. Язык рвался из-за зубов, желая выспросить о прошлом.
– Помощница твоя, а? – Священник указал на Горяну. Та усмехнулась и отвесила ему шутливый поклон. – Да не смотри волком, у меня самого жёнка есть! К слову, меня-то Павлом звать.
От его слов Андрушу поплохело. Вчерашний ужин чуть не подступил к горлу. Вот, значит, как его принимают! Точнее, за кого. Будь он младше, бросился бы переубеждать Павла со всей горячностью, но сейчас Андруш прекрасно понимал: чем сильнее пытаешься, тем больше укореняешь обратную мысль.
– Дело ты затеял верное, – продолжал отец Павел. – Нести веру – то хорошо, только на многое не надейся. Ты у нас хлопчина с головой, должен понимать...
Андруш скривил губы. Как же это походило на речи Его Святейшества! «Должен понимать»? О, он прекрасно понимал, насколько слабы братья! А тёмный люд и подавно. Что им вера, когда надо думать о еде?
– Я слышал, у вас намечается поход, – начал Андруш холодно, отстранённо. – Можно ли сделать так, чтобы я отправился вместе с княжеской дружиной?
Рука отца Павла потянулась к бороде. Перебирал, думал, соображал – и через миг хохотнул, осознав.
– Можно, можно, – он прищурился по-лисьи. – Как тут не мочь, а?
Вечерние беседы с имперскими послами и святыми отцами, рукописные свитки и книги, обёрнутые шкурами, – всё это закалило разум Андруша. Настал час применять знания. Кажется, у него получалось. Впрочем, отцу Павлу хватило ума прийти к этой мысли самому и не заставлять его проговаривать вслух, да ещё при ведьме.
Война – это отчаяние, бедность и поиски спасения. Та самая грань между жизнью и погибелью – место, где даже самый неверующий задумывается о высших силах и ищет хоть какую-то опору. И Андруш охотно предоставит её. А потом выжившие витязи понесут Божье Слово прямиком в княжий терем – и по столице.
Гребень скользил по густым прядям, как ладья – по спокойной реке. Сольвейд приводила волосы в порядок, вспоминая северные ночи со страстными плясками. Ей приносили лучшее вино в резных рогах, трясли перед ней топорами, клянясь, что однажды завоюют холодное сердце. А надо было всего лишь сторговаться с отцом. Хотя до этого мало кто додумывался под хмелем. Ныне те ночи – отголоски, шепотки. Единственной тенью, напоминавшей о них, был Лихобор. Его горячность оживляла в памяти Сольвейд летящие в землю топоры, жадные взгляды, ножи, запрятанные внутри верхней рубахи.
– Моей будешь! – отрезал Лихобор. – По добру не пойдёшь – силой возьму. Решай сама, кем быть – женой или невольницей.
– При тебе жена мало чем отличается от невольницы, – она повела плечом и сжала в руке гребень.
Слов у старшего княжича не осталось – он лишь стукнул кулаком по стене, сорвал полавочник, пнул сапогом скрыню и торопливо вышел за порог. Сольвейд проводила его холодным взглядом и окликнула чернавку, чтобы та уложила пряди в косы.
– Не боишься его, княжна? – Она поправила нитку синих бус на её шее и взялась за плетение.
– Пусть скалится, – отозвалась Сольвейд. – Ничего другого ему не остаётся.
Несмотря на громкие слова, Лихобор и впрямь был бессилен. Княжич – не князь, он не имел власти отбирать девок у братьев. Ослушается – лишится доверия отца. Другое дело – стань он князем. Сольвейд легонько коснулась подола, проверяя, на месте ли нож. Лучше бы её мужу победить в этой борьбе, иначе оба окажутся в опале.
– Смелое у тебя сердце, княжна, – проскрипела чернавка. В тереме их называли ласково нянюшками, но у Сольвейд не поворачивался язык. Её родные остались далеко за морем.
– Иначе никак. – Она окинула взглядом приоткрытые створки, из-за которых едва-едва золотился Даждьбожий свет. Северные боги тоже остались за морем, эти же земли принадлежали иным. – В моём роду никогда не было трусов.
Остаток времени они провели в тишине. Чернавка сухими жилистыми пальцами перебрала золото волос, улыбнулась и заплела две увесистые косы, затем легонько выскользнула через дверь и растворилась во тьме лестницы.
Сольвейд коснулась резных створок и открыла окно. Житний Град переливался в рассветных лучах. На крышах домов отплясывали посланники солнечного бога, воздух наливался скошенной травой, мёдом и полынной горечью. Во дворе бегали сенные девки, наводя порядок.
За крепкими стенами детинца всё тонуло в смоляном мареве, словно Морана-Смерть уже наложила чары на эту часть города. Сольвейд знала: совсем скоро её муж подарит этой богине немало удалых молодцев – но можно ли поступить иначе? Его брат обещал Моране и того больше.
Завтра войско отправится из Житнего Града в жаркую и пахучую степь. Хватит ли Воиславу сил? Сдюжит ли? Сольвейд молила богов – и родных, и здешних – об удаче, а доля – словно в насмешку – подкидывала ей червонные платья и заушницы с янтарём. Ох, как она желала видеть в них солнечные знаки! Золотистые, медные, медовые – и никакие другие.
Она закусила губу, взяла давно заготовленный свёрток и выплыла ладьёй за пределы светлицы. Стражи и слуги кланялись ей, бояре и приезжие гости смотрели с восхищением. В их глазах светился вопрос: «Как же?! Как же всё-таки второй в роду княжич смог получить такую жену?» Да, в тереме думали, что Лихобор сильнее, а душа его пылает ярче, да только что Сольвейд с того пламени?
Она переступила порог знакомой опочивальни, чтобы увидеть мужа, свернувшегося клубком на лавке. Воислав прятал лицо в ладонях, словно боялся открыться миру.
– Что же я натворил? – вздохнул он. – Не воздал тебе почести, как должно... Но я не могу перестать думать. Я веду людей на смерть... – он поднял лицо, заплаканное и нахмуренное. В нём, казалось, отражались битвы и бури, – ...и их души говорят со мной. Обвиняют, просят отпустить, взывают к уму-разуму. Это тяжело, Сольвэйдо.
Сольвэйдо – так Воислав называл её, когда не оставалось сил правильно проговаривать имя. Чуть грубее, страннее – но нахмурилась она совсем не из-за этого.
Её отец не переживал о подобном, напротив – каждую битву принимал как пир, праздник, где он – жених, а награда – невеста. Погибшие же отправлялись в чертоги богов, к хмельным рекам и мясным пирам. Чем не достойная участь?
– Мне чужды твои мысли, – призналась Сольвейд. – Хотя какая-то часть меня понимает их. Ты плачешь, когда должно веселиться, и это неверно, – она прищурилась. – Только тебе это так к лицу, быть мягче и добрее прочих.
Наконец-то ей удалось поймать эту нить, облечь мысль в слова. Человека в Воиславе больше, нежели воина. Её род счёл бы подобное недостойным, но Сольвейд эта черта почему-то нравилась. Она находила плач мужа... забавным? Любопытным?
– Доброта на войне – помеха. – Воислав горько усмехнулся. – Мне придётся много раз убивать самого себя, дробить на куски душу и каждую её часть отдавать Моране вместе с павшими.
– Пусть так, – она легонько кивнула. Качнулись косы, звякнули украшения. – Это их решение. Главное – не подведи выживших и воротись домой.
«Ко мне», – мысленно закончила Сольвейд. Она не желала долго оставаться наедине с Лихобором и уж тем более становиться молодой вдовой, которую тут же пожелают «утешить». Воислав поморщился. Видимо, подумал, что насмехается.
– А это тебе для удачи, княжич. – Сольвейд опустила в его руки свёрток. – Носи, и пусть боги помогут тебе.
Он впился взглядом в её дар, развернул червонную ткань, по которой бежали соколиные перья, – и ахнул. На широкой рубахе красовался золотой сокол с резами-оберегами. Он пил вражью кровь, стрелял глазами-молниями. О, Сольвейд постаралась на славу! Поначалу хотела успеть к осени, а потом поняла: либо теперь, либо никогда.
– Чудно! – Воислав растянул рукав, осмотрел, изумился во второй раз. – Ох, как чудно! Благодарствую!
– Носи, – она улыбнулась. – И возвращайся живым.
Чуяла: пропадёт без него, не выдержит одна, без мужа, среди чужаков.
– Я не знаю, смогу ли отплатить тебе, – Воислав, казалось, смутился. – Но постараюсь. Если что-то понадобится, непременно скажи.
– Просто возвращайся, – повторила Сольвейд. – Тебя будут ждать, с победой или без.
А он согнулся пополам и замер, прижав к себе рубаху. В такой миг лучше было оставить его наедине с собой. Потому Сольвейд тихонько переступила порог и вернулась к себе, минуя лестницы со злыми пересудами и гульбища, где толпились боярышни вместе с витязями из местных родов.
Она не сомневалась: в тереме уже узнали и про рубаху, и про её слова. Не зря за ней тянулся след шепотков: «Не тому дары носит, ой, не тому!» Едва уловимый, тонкий, словно паучья нить, – и всё же Сольвейд отчётливо ощущала его позади. Улететь бы отсюда горлицей или напроситься бы с мужем в поход... Она могла бы вырваться, ей и слова поперёк никто не скажет. Только вот зачем Воиславу ещё одна ноша? Где это видано, чтобы жена с мужем рядом в рати стояла? Не принято у них так, обернётся это пищей для кривотолков и сальных взглядов, а уж какая это лакомая добыча для врагов!
Даждьбожий лучик скользнул по подбородку и опустился чуть ниже – туда, где теплилось сердце. Сольвейд остановилась, замерев от неожиданной и острой мысли:
«Погибнет Воислав – обезображу себя и пойду служить под чьё-нибудь начало».
Жене-то без мужа здесь никак: сгубят или оставят гнить в порубе. А с калечной и страшной спрос невелик. Такую и не тронут, посчитав слугой Мораны или ведьмой. Всяко лучше, чем терпеть Лихоборовы ласки и биться в самоцветной клетке, тяжёлой, тёмной и удушающей.
Вороны и знаки
Приближаться к местам, где пролилось много крови, Горяна хотела меньше всего. На тропах, по которым проходилась Морана-Смерть, земля гнила и полнилась тварями. Осенью-зимой из неё лезла нечисть – от упырей до святочниц. А теперь и не только – хозяйка Враньего Яра послала за ней чудовищ. Они учуют запах крови и станут ещё сильнее, сама природа – проклятая, выжженная – будет на их стороне.
Делиться своей бедой с Андрушем Горяна не собиралась – вряд ли иноверец поймёт её тревоги, скорее поднимет на смех.
– Да, я труслива. – Она отвернулась, чтобы спрятаться от осуждающего взгляда. – Я хочу остаться при храме и помогать твоему... – она запнулась, пытаясь вспомнить, как они называют друг друга, – ...брату. А там, глядишь, и уверую, а?
– Не уверуешь, – голос Андруша был холоднее горных ветров и морозов. – Вера рождается на благодатной почве, а твоё зерно упало слишком далеко от неё.
– Ты о чём? – Горяна скривилась. Она не понимала намёков и теряла нить, когда тянулись долгие речи.
Андруш тяжело вздохнул. Сразу видно – пытался донести что-то очевидное, а оно всё никак не достигало цели.
– Тебе нужно почувствовать присутствие Бога, – продолжил он ласковее: теперь будто говорил о полюбовнице. – А это возможно лишь на грани жизни и смерти. Если не дано от рождения.
– Странный какой-то у вас бог, – Горяна почесала затылок. – Что с той веры, если ради неё нужно попасться в лапы Мораны?
Лицо Андруша потемнело. Того и гляди начнёт вопить, что она, неразумная девка, ничего толком не понимает, лишь служит тёмным силам и переживает за собственную шкуру. Наверное, ему легче, ведь после смерти он надеется на вечный свет, цветущие поляны с ягодами и покой. Таким и помирать не страшно, как и княжеской дружине и всякому доброму человеку. Горяна же не знала, какая дорога достанется ей – то ли в земли Мораны, то ли в далёкие леса. А может, будет она жить-поживать здесь, но по другую сторону. Главное – не попасться в когти огромной воронихи. Или паучихи? Ай, неважно, лиц-то у неё много, и все – пробирающие до косточек.
– Рядом со мной тебя никто не обидит, – устало выдохнул Андруш. – Подумай сама: останешься тут – мало ли что случится. Не все мои братья, – он опустил взгляд, – держат обеты.
– Среди княжеских молодцев тоже славно, – мрачно заметила Горяна. – И не проси. Никуда я не поеду.
Вокруг храма витала неясная сила – бледная, да не лунная, мягкая, податливая. Она шипела, стоило Горяне протянуть руку, жалила кожу, ускользала. Видать, и впрямь Божья защита. Через неё не проберётся ни нечисть, ни сотканные ведьмами чудовища. По крайней мере, сразу. Другого надёжного места Горяна не знала. В деревенской постройке с крестом была лишь тень этой защиты. Наверное, она кормилась людскими сердцами, брала с каждого понемногу и потихоньку крепла.
Под такой крышей можно смело мешать травы, вытягивать капли ворожбы из храмового воздуха и становиться сильнее. Никуда больше не сбегать, ни о чём лишний раз не тревожиться. Горяна надеялась однажды превзойти затаившуюся паучиху, а после сжечь её вместе с проклятой деревней, что стояла меж лесом и болотом.
– Как знаешь, – бросил Андруш. – Войско отправится завтра на рассвете, так что хорошенько подумай.
Вот ведь назойливый! Горяна отмахнулась и пошла к «отцу» Павлу. Тот обещал занять её трудом и покрыть голову, чтобы, мол, никому ничего дурного не пришло на ум. Ах, сколько вопросов у неё возникло! Даже жаль, что придержала язык за зубами.
«Ну ничего, – утешала себя Горяна. – Может, удастся их силу переманить, хоть бы капельку. Или сама справлюсь. Потерплю пару вёсен – а там и пальцы приловчатся плести больше, тоньше, краше».
Она надеялась, что сможет смешивать холод камней и жгучее пламя, раскладывать тварей на гнилые кости одним лишь проклятием. Что оплетёт коконом паучиху раньше, чем та настигнет её, – и это без прыжка в мёртвые земли. А ведь знала Горяна, каково оно, знала – и страшилась тех воспоминаний.
Чернели деревья, по пояс закованные в зелёное болото. Кочки-избы отсвечивали багрянцем клюквы – её кусты разрастались вокруг брёвен, оплетали пороги и позволяли хозяевам не умереть от голода, когда тина становилась гуще, а мары – злее.
Путь Горяны лежал вниз – туда, где пряталась изнанка иномирья. Если заглянуть в воду, можно было увидеть золотистую полоску света, будто огромная жаба проглотила солнце, а затем выплюнула и запрятала его на дне.
Бежать было некуда – к другому краю деревни подступал лес. Хмурый, холодный, полный голодных волков, да и Айнэ-пряха не отпустит – не для того с малолетства возилась с девкой, терпеливо объясняла, как заклинать топь и договариваться с нечистью. Чуть ли не на пальцах показывала.
– За Смородину-реку пойдёшь, – хриплый старушечий голос разбился на множество капель, – за Калинов мост ступишь, а после окажешься в иномирье.
– Зачем? – Горяна подняла голову. Её сердце нещадно сдавливал камень, вложенный Айнэ давным-давно.
– Всяка ведьма посвящение там проходит. – Она ткнула когтистой рукой в болото. – А теперь иди, Горянка, да не подведи меня.
Никто не помнил, когда Айнэ-пряха пришла во Враний Яр. Сама она рассказывала, что в те времена ворожейки, ведуньи и знахарки были дружны, да только дружбу ту Мокошь-Мать спряла, вложив двойное дно. Каждая хотела больше власти, золота, чар, людей – и каждая сманивала, проклинала землю, брала жадно и страстно, а после их, ворожеек, становилось всё меньше и меньше, а топи вокруг разрастались, превращая деревню в обитель навей.
Земля у Яра пропиталась хворями, падалью, злобой, смертью – да так, что на одной стороне деревни появилось болото. Оно росло с каждым годом, рождая громадных жаб и крылатых чудищ, которых ведьмы не видали до сих пор.
Нитки чар и проклятий оплели и сожрали каждую – выжила лишь Айнэ. Та, что держалась подальше от склок и оказывалась хитрее, проворнее. Прежде чем сманить человека, Айнэ спрашивала дозволения у навей, выторговывала себе право на лучших, давая взамен обереги, капли крови и еду.
Однажды ей пришлось обменять право покидать Враний Яр на годы жизни. Она дважды заходила за Калинов мост, чтобы поговорить с Мораной. Боги оценили её мастерство и позволили ткать дальше – пока не вырастет ученица. Но Айнэ должна была прясть и ворожить, спасать хворый люд, что таился по углам изб, приносить жертвы чёрным волхвам, чьё капище стояло у лесной околицы, – и никак иначе.
Одного не предусмотрела Айнэ-пряха: девку, жаждущую воли, не удержишь паутинками чар. Всё то время, что они жили вместе, Горяна училась распутывать их, подменять и закладывать свои. Искала лазейки. И в миг, когда настало время спускаться на мутное дно, она усыпила Айнэ тихой песней и сбежала, заранее упросив мавок проводить её через чащу.
За спиной выли мары, плакали новые духи – потерчата, что появились совсем недавно и удивили даже Айнэ. Хрипели вороны, предупреждая, что ведьма обязательно найдёт беглянку и спросит с неё. Колючие ветки царапали подол и рукава, словно пытаясь обвить и утащить обратно. А Горяна бежала, помня, что не должна оборачиваться.
Когда впереди показался перелесок, готовый перетечь в поле и вывести к дороге, раздался голос:
– Горя-а-анка-а-а! – должно быть, Айнэ корчилась в избе от боли и отчаяния, пока её руки выплетали чудовище.
Сердце пропустило удар. Горяна замерла, а потом поняла: если воротится, духу больше не хватит покинуть Яр.
«Ну уж нет!» – сказала она себе и побежала дальше.
Горяна знала: за ней пошлют птиц, навей или даже ведьм. Паучиха не отпустит свою добычу так просто – будет плести узор годами, пока не поймает её.
И прежде чем он будет готов, Горяна должна оборвать все нити окончательно.
– Промети хорошенько, да про углы не забудь! – наказал отец Павел. – Раз решила остаться, то знай: трудиться будешь много. Ленивых тут не жалуют.
От его сонной улыбки не осталось и тени. Сразу видно, строгий хозяин.
– Да. – Она поправила странно завязанную тряпицу на голове. Та давила, словно мех в купальское время. – Как скажешь.
Горяна схватила метлу и пошла к порогу. У крыши с карканьем пролетела ворона, села в шаге от неё и открыла клюв:
– Это всего лишь птица, но и её хватит для послания. Славно, что ты пришла в дом брата наших матерей. Ты сослужишь мне службу, если останешься здесь и последуешь за ним, – она махнула крылом, указывая на отца Павла, – в княжий терем. Там злато и власть, сила и лютая ворожба. Если сослужишь, если к рукам приберёшь, так уж и быть – прощу.
И рассыпалась на тысячи всполохов.
Внутри всё скрутило от ужаса. Горяна рухнула в траву и прижалась к земле, умоляя всех богов о помощи. Айнэ не только нашла её и почти пробилась через защиту, но и собирается сделать частью новой паутины. И то ли ещё будет, если отсюда не убраться.
...На следующий день ей пришлось искать Андруша по всему постоялому двору. В поход они отправлялись следом за княжеской дружиной и обозами.
Железные колосья, что с давних лет украшали ворота в городище, разъехались с грохотом. Предвкушающий рокот прокатился по посаду и замер у заборола[8]. Воины жаждали битв и наживы, и, как ни маялась душа, Воислав смотрел на них с восхищением. Подумать только: это лишь малая часть! Конница ждала его за Житним Градом.
В тереме его проводили с благословением и предвкушением. Отец наказал не возвращаться без славы, мать дала в дорогу оберег от нечисти и напомнила, что нави столь же опасны, сколь и подкравшиеся мечники или стрелки; Сольвейд легонько приобняла его на прощание и шепнула на ухо:
– Не будет моей жизни без твоей, княжич. Береги себя.
Честно признаться, Воислав не знал, что думать. Его жена слыла холодной, рассудительной и спокойной – с чего бы такой беспокоиться о втором княжеском сыне? Решения и думы Сольвейд оставались для него загадкой.
– Ну что, покажем дикарям, чего стоят наши мечи? – осклабился Тихомир.
Воислав впился в поводья. Его воевода напоминал Лихобора – крупный, жадный до крови, он носил с собой меч и топор, дрался обеими ручищами. Его лицо было перекроено шрамами вдоль и поперёк. Он не гнушался бить в спину, травить или кружиться в кровавой пляске, пока держат ноги. Будь рядом с Воиславом Лыко, отправился бы Тихомир в задние ряды, к лучникам и простым воякам. Эх, жаль всё же! Сердце кололо, стоило лишь вспомнить о волчьих братьях.
– Покажем, – слабо улыбнулся Воислав и поехал впереди.
Люд радовался. Мальчишки бежали рядом с лошадьми, девки заглядывались на витязей, женщины гордо расправляли плечи – и каждая говорила, мол, вон там мой сын, брат или сват, третий справа. Золотой сокол грелся под Даждьбожьим светом.
Воислав знал: у степняков нет такой крепкой стали, гибких доспехов и непробиваемых щитов – одни лишь стрелы, выкованные наспех посреди степи. Разве он не победит? Почему же тогда по груди ползла чернота, разливаясь всё дальше? Она выходила за рёбра, проступала на коже и обвивала горло, выплетая песню о павших, о воронах и псах, что будут пировать после боя, о вдовах и матерях, оставшихся без помощников. Отчего у Воислава горчило во рту?
– Мы обложим их земли данью, – его голос был полон решимости. – Так должно быть и так будет.
– Мы сделаем больше, – Тихомир сально улыбнулся. – Мы принесём голову хана и положим её на стол посередь пира. Потому что так должно быть и так будет.
Желание провалиться сквозь землю обожгло разум. Воислав сдержался. Нет уж, затеял дело – доделывай до конца, иначе погубишь и себя, и других. Он прижался к гриве коня и пустил его быстрее. По бокам замелькали косые избы, цветастые рубахи, сухие травы и колосья, что отовсюду летели прямо под копыта. Затем показались сплетения дубов и берёз и чуть поодаль – серые камни капища и золото нового храма.
Помнится, что волхвы, что священник благословили его вместе с Тихомиром, добавили удачи, полынного запаха и святой воды с куском серебра. Такая защита должна была уберечь от любой невзгоды и недоли, не будь помянута в добром деле.
– Ищите себе чести, а князю – славы! – весело выкрикнул Тихомир, воодушевляя войско. – Так было и так будет!
Очередная волна шума. По воздуху пролетела червонная нитка бус и упала в шаге от воеводского коня. Тот обернулся и наградил девку широкой усмешкой. Она зарделась и сразу же затерялась в толпе. Сколько надежд, ожиданий, радости и веры! Страха, что сжимал Воиславу горло, было больше. Что, если он вернётся с позором?..
«Нет», – он до боли сжал зубы.
Лихобор старше, яростнее, грузнее, но лучше ли в бою? Вряд ли. Когда они сражались на мечах, побеждал то один, то второй. Воиславу удавалось уходить от ударов, проскальзывать меж лезвием и рукой, прыгать по-волчьи и выскакивать из-за спины.
– Жалкий перевёртыш! – однажды выплюнул Лихобор. Его меч ударился оземь и остался лежать.
Воислав не знал, звериная это сила или собственная. В то утро ему пришлось молча уйти со двора. Сольвейд сказала, что брат злится по иной причине – не может простить, что младший братец женился раньше, да ещё и на хорошенькой дочери конунга, которая выбрала его сама.
Лихобор брал земли кровью, жестокостью и силой – что же может противопоставить ему Воислав? Хитрость? Не выйдет без волков. Честный бой? Отважную, отчаянную глупость? Он не знал и, если честно, не хотел даже близко подходить к ответу.
Впереди появились крепкие ворота, стражи вокруг них было полным-полно. Они оценивающе глядели на выходивших воинов и особенно – на Воислава. Догадывались: нелегко ему будет в походе, первый раз всё-таки и, если помилуют боги, не последний.
Он приготовился пустить коня вскачь и пролететь соколом дальше, туда, где ждала конница, как вдруг город заволокло смарагдовым туманом. Исчезли забороло, гудящая толпа, лошадиный топот, громогласный стук щитов – всё потонуло в болотистом мареве. Пахнуло гнилью, кровью, палёной кожей и кострами, будто где-то рядом сложили громадный курган. Воислав завертел головой: не видать!
– Тихоми-ир! – голос скользнул по пелене и пропал.
– Видишь-ишь-ишь, – чужой шепоток выскользнул из тумана.
– Ты видишь-ишь-ишь, – вторил ему другой, такой же хриплый, старушечий.
Конь тревожно заржал и попятился. Воислав привстал и всмотрелся в туман. Из-под зелени выступали две тени – сгорбленные женщины в истёртых рубахах. С их шей свисали тяжёлые чёрные бусы. Они приблизились, позволив ему разглядеть себя.
Воислав принялся вспоминать защитные заговоры, да никак не мог отыскать подходящий. А старухи скалились, показывая беззубые рты. Их очи скрывали серые тряпицы, намотанные абы как.
– Ты знаешь, что будет дальше, – шепоток кольнул уши. – Знаешь-ешь-ешь.
За спиной послышалось хлопанье крыльев. Карканье стало пронзительнее, будто птицы пытались докричаться до глубин его сердца. Болотное марево потемнело, сменившись дымом. На лбу выступили капли пота. Воислав схватился за горло и закашлялся. Как тяжело!
– Рать на рать – тебе ль не знать, подними к лицу свой меч, – с каждым словом чужой заговор становился громче, – будет битва, будет сеча, крови чёрной круговерть, а потом – Морана-Смерть.
– Убирайтесь! – Воислав вскинул голову и правда схватился за рукоять меча. – Пошли вон, навьи твари!
– Твари? – удивлённо выдохнула первая.
– Твари? – переспросила вторая. – Мы-то – твари?
– Твари будут на пожаре, а пожар – в твоей крови, – очередной заговор пробился сквозь гарь.
Воислав вдарил коня по бокам, но тот не послушался. Пришлось повторять ещё и ещё, пока он не пересилил себя и не помчался прямиком на старух. Те растворились в дыму, а через миг Воислав выехал за ворота. Гул голосов обрушился на него вместе со знакомыми запахами. Сталь, пот, хмель, полынь и дорожная пыль – всё то, что сопровождало рать. Никакого костра и навей.
– Запропастился ты куда-то, княжич, – буркнул Тихомир. – Наши-то отъехали на добрую лучину. Я уж думал...
– Догоним, – тихо бросил Воислав.
Уродливые старухи стояли перед очами, будто желая сбить с пути. Отчего-то вспомнились рассказы кощунов о Карне и Желе – двух сёстрах, что сопровождали всякое горе. Они выглядели похоже и говорили те же слова из старых песен.
«От лучины к лучине не легче, – мрачно подумал Воислав. – Навьи совсем разошлись, уже и обереги не помогают!»
Любая мавка могла принять облик богинь и подшутить над ним, потому что чуяла: сомневается, думает, не повернуть ли. В похожем его чуть не обвинил Тихомир. Договорить не договорил, зато косился с любопытством. Воислав был уверен: чуть что – сразу отправит гонца отцу и Лихобору. Не верит, видите ли, что княжич чего-то стоит. Он почти поймал нить воеводских мыслей.
И это распаляло жажду, убивало сомнения. Воислав, не щадя коня, рысью прорвался к первым рядам. Горе тому, кто встанет на его пути, даже если это будут богини печали и слёз.
От детского плача сжалось сердце. Андруш бросился к захудалой избе, от которой остались стены да укрытый листвой порог.
– Не ходи! – кричали мужики. – То игоша под порогом скребётся! Мать-то померла прошлой весной, а он всё зовёт.
Тёмный люд, по-другому и не назовёшь. Бормоча молитву и держа наготове крест, он пересёк старый тын и замер. Из-за дырявого порога выглядывала лохматая голова. Оно не было похоже ни на младенца, ни на зверя – скорее на неведомую тварь или беса.
– Прочь! – пальцы Андруша сжали крест. – Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его[9].
Тварь зашипела и вылезла на свет. Припав на четыре мохнатые лапы, она выпучила глаза и покосилась на него так, будто перед ней было нечто чуждое и страшное. Надо было взять святой воды – жаль, не додумался. Андруш крутанулся на месте, ища, чем защититься. За тыном столпились мужики: одни тихонько подбадривали, другие кричали, чтобы бежал и не оборачивался. Да разве ж можно оставить такое?!
– Ма-атушко! – тварь открыла пасть и протяжно завыла. – Ма-атушко!
Андруш невольно попятился. Среди мужиков мелькнуло знакомое лицо. Он подумал, что привиделось – откуда тут взяться Горяне? А та скакнула через тын, задрав подол, подбежала к чудищу и произнесла:
– Стоит на воде дуб, а на дубу том сидит сорока и считает сорочат. Первого звала Жданом, второго – Гранком, а ты у нас будешь Третьяком. Слово сороки-матери – что камень, потому так есть и так будет. – Выдохнув, она завалилась на траву.
Тварь заплакала ещё сильнее и... начала таять, превращаясь в молочный дым. Андруш вздохнул и изо всех сил попытался не думать о произошедшем. Даже представить страшно, что хуже: ворожба или то, что она вместо него прогнала тварь.
– Он ушёл, – Горяна приподнялась на локте. – Ему дали имя, а вместе с ним – дом на иной стороне. Тебе не о чем переживать.
– Разве что о твоей душе, – с сожалением произнёс Андруш. – Не боишься, что он попал в ад?
– Как же, как же, – она усмехнулась. – Даже мне понятно, что мир, особенно тамошний, не делится только на хорошее и плохое.
Их уже заждались у обозов. Поэтому, вместо того чтобы спорить, он протянул Горяне руку, помог встать и дойти до седла. Она вся дрожала, её прошиб холодный пот. Видимо, не так просто давалось колдовство. Как бы не слегла.
– Будь осторожнее, – как можно мягче предостерёг Андруш. – На войне придётся тяжелее.
– Прибереги свои речи для других, – Горяна скривилась и отцепилась от его плеча, чтобы заскочить в седло. – Я справлялась и не с таким.
Бедная, бедная её душа! Ярко же ей придётся пылать, если он ничего не сделает! Правда, как поступить – он не знал. На этой земле заговоры и травы помогали лучше молитв. Выходит, Горяна была в своём праве? Да нет! Нужно поискать способ расправляться с ними побыстрее, чтоб всех-всех прогнать прочь или упокоить одним псалмом. Если вспомнить жития святых и наставления в храме, что-нибудь, да отыщется.
Андруш коснулся губами креста. Стальной холод приятно обжёг. Господь стоял за его плечом – значит, он не оставался наедине с тварями и неверующими. Что ж, славно.
– А с чем ещё тебе приходилось сталкиваться? – спросил он мирно. Узнать, что же творилось в княжестве, казалось всё более важным. Не зря говорят, что, зная болезнь и её причину, хороший целитель-монах может быстро отыскать средство.
– Ты и впрямь хочешь знать? – Горяна нахмурилась. – Осмотрись получше. Духи повсюду следуют за нами. Они бывают добрые и не очень. Бывают те, кто хочет крови или младенца. Бывают те, кто забавы ради подменяет их.
Её речь вилась волнами ветра, журчащей рекой, шелестом трав. Андруш словно наяву видел, как лесная девка, мавка, подкладывает в постель своего выкормыша и забирает людское дитя. Оно вопит, зовя мать, но та спит, убаюканная песнью мёртвых.
Ещё миг – и Андруш бы уверовал в силу духов и то, что с нечистью можно поговорить, отыскать путь к сердцу или тому, что от него осталось. Нет, нельзя так! С тварями нечистыми якшаться – что душу мглой пятнать. Вовремя звякнул крест на груди, подсказывая: нет, нельзя, иначе – погибель.
А что, если всё-таки да?..
– Так и живём, – Горяна облизнула губы. – Можешь расспросить купцов, они тебе тоже всякого наговорят. Только осторожнее, а то они порой видят то, чего не бывает.
До жути захотелось перекреститься, аж руки засвербели. Конь спокойно шагал по улице, задевая животом кустарники. Вдали ждал враг. По рассказам местных, степняки были ещё темнее, а их обычаи – ещё дальше от людских. Впрочем, Андруш уже не знал, чему верить, кого спасать и спасать ли.
«Не забывай, зачем ты ввязался в это», – он вовремя одёрнул себя.
Случай с плачущей тварью вынудил его позабыть о главном – о зёрнах, которые вот-вот упадут в благодатную почву. Это сейчас мужикам и молодым витязям хорошо, ведь они не знают или не помнят вкуса крови и отчаяния – но через день-другой многие побегут к Андрушу и будут спрашивать о Боге. И славно, если он сам не лишится рассудка и сможет им рассказать о небе. А ещё – о том, как не забыть себя среди звона оружия и звериных рыков.
– Не понимаю я тебя, – хмыкнула Горяна. – Твой бог ведь запрещает убивать и велит покоряться доле. Зачем ты тогда ввязался в поход?
– В сытые и славные времена верить может всякий, – возразил Андруш. – А ты попробуй хранить веру в сердце, когда вокруг все Божьи создания сходят с ума и рвут друг друга, подобно волкам.
– Испытать себя решил? – Её голос сочился насмешкой. – Ну попробуй!
Не верит. Думает, сломается и обратится ко злу, как и любой человек, которого переполнила боль. Только Андрушу терять нечего: ни близких, ни богатства. Ничего, кроме Бога и преданности Ему, а с таким сокровищем расставаться – грех. Хотя вот, пару мгновений назад чуть не уверовал в возможность достучаться до сердец тёмных тварей, да и вообще в то, что есть у них сердца! Позор!
Щёки загорелись от стыда. Андруш чуть не свернул с правильного пути, да и молился плохо, раз нечисть не сразу покорилась. Жаль, в дороге нельзя истязать себя плетью. Остановиться бы, размалевать спину умелой рукой. Тогда и на душе полегчало бы, и удушающая вина исчезла бы, оставив в покое очищенные сердце и разум.
Сбоку послышалось лошадиное ржание. Андруш повернул голову и увидел, как одинокий всадник несётся, прорезая ряды обозов. Взмыленный белоснежный конь – редкий красавец – пролетел в нескольких локтях и скрылся впереди, за простыми кобылами и жеребцами разбавленной крови.
– Разошёлся княжич раньше времени, – протянул какой-то купец. – Ему бы запал до первой битвы приберечь.
– Княжич Воислав? – переспросил Андруш. Он мало слышал о нём. Отцы церкви упоминали, что княгиня Милева родила двоих сыновей, но почти всегда говорили о старшем, чей нрав казался неукротимым, а судьба – лихой.
– Он самый. – Купец спрятал усмешку в густой бороде. – Вырвался из-под княгиньского крыла, во!
Краем глаза Андруш поймал взгляд Горяны, полный девичьего любопытства. Но спустя миг от её былого ехидства и оживления не осталось и тени: их сменил странный испуг. Бледная, с дрожащими губами, Горяна посмотрела на место, по которому только что пробежал породистый конь.
– Карна и Желя, – шепнула она. – Доля и недоля – плохо, а две недоли – ещё хуже.
– Чего ты там бормочешь, а? – хмуро крикнул купец.
– Они следуют за ним, – продолжала Горяна. – Неслышно, едва ступая, и окутывают всё сильнее, даром что красив и статен, даром что всё при нём: и сила, и власть.
– Чур тебя! – выплюнул он. – Только предсказаньиц перед ратным делом не хватало!
– Во-во, помолчи лучше, девка, – оживились мужики. – Не надо нам поганых слов.
Горяна замолчала и отъехала в сторону. Андруш поравнялся с ней и осторожно спросил:
– Кто эти Карна и Желя? Очередные злые духи?
– О, если бы! – Она чуть не всплеснула руками, но вовремя схватилась за поводья. – Их зовут плачущими богинями. Их щёки вечно в солёных разводах, а очи потемнели от горя. Лица у них разные, смотря как и кому покликать. – Горяна призадумалась. – Ничего хорошего от их появления не жди. Где Карна и Желя, там беда и напасти.
Боже, она ведь и впрямь верила, не притворялась! И ворожба помогала ей видеть. Просто Горяна не знала истинного Бога и оттого принимала посланников ада за богинь. Наверное, они решили запутать и запугать несчастных, чтобы те убедились в своём бессилии и пролили больше крови на потеху дьяволу.
– Мы не дадим себя в обиду, – Андруш тепло улыбнулся. – Посмотри вокруг: тебя окружают храбрые люди. Я думаю, – он перебирал слова, стараясь не задеть и без того напуганную девку, – они сильнее. Все вместе.
Как же ему хотелось сказать, что Бог поможет и защитит! Только проповеди для ведьмы – что ножи по сердцу. Разозлится и снова начнёт спорить.
– Не понимаешь, – Горяна устало вздохнула. – Да ты и не должен. Не нужно утешений.
Остаток пути ехали молча – до первого привала. Ночь застала их далеко за пределами Житнего Града. Ворота скрылись за широкими полями и перелеском, оставив им долгую дорогу на юго-восток.
Цена веры
Округлая луна катилась по звёздному покрывалу, рассыпаясь на бледные лучики. Они играли с рыжеватой листвой, что хрустела-шелестела, напоминая Сольвейд об одиночестве. Когда войска вышли из Житнего Града, на небе висел овал, у которого словно отгрызли бок. Луна убывала, махала тонкими руками на прощание, прежде чем превратиться в серп и возродиться вновь.
Третья седмица – никаких вестей. Слухи ходили разные: и о скорой победе Воислава, и о его погибели. Сольвейд всё чаще слышала второе и догадывалась: всему виной Лихобор, желавший очернить брата в глазах князя. И не только.
– Нам запретили сказывать тебе домыслы, – вполголоса говорила чернавка. – Мол, нечего зазря волновать молодую княжну. Вернётся муж – сама узнаешь, а коль не вернётся... – её губы дрогнули, – ...что ж, доля у него такая, видать.
Сольвейд не без труда скрыла удивление. Ой ли? Кто, как не теремные, знают, что безвестие – хуже дурных вестей? Живёшь подвешенная, кусаешь руки, готовая любому гонцу щедро заплатить. Только не дойдут – сгинут или откажутся вовсе.
– Хорошая у него доля. – Сольвейд высоко подняла голову. – Славнее я не видела.
Чернавка нахмурилась. Вторую седмицу она начинала разговор о Воиславе, о сглазах, что легли на него, как шёлк на девицу, а затем вплетала в речи Лихобора. Только не на ту напала. Сольвейд сразу поняла: щедр княжич, подкупил старуху. Ну и пусть. Прогонять её ни к чему. Приведут другую, такую же, ну, может, помоложе. А слова будут всё те же.
– А я – видала, – заговорщицки выдала чернавка. – Старшому на роду написано стать великим князем и топтать вражеские земли: королевство – одним сапогом, степняков – вторым. А там и до этих, – она махнула рукой, имея в виду, видимо, заморскую империю, – бешеных и пустынных, руки дотянутся.
– Загребущие, словно звериные лапы, – усмехнулась Сольвейд. – Как бы его самого не потоптали, а то ведь знаешь, как оно бывает. Хозяин – с возу, а воз – пропал. Так у вас говорят?
– То слабый хозяин! – возразила старуха. Её так тряхнуло, что аж седые косицы колыхнулись. – А у нас славный будет, щедрый!
– Что ж ты князя раньше времени в домовину кладёшь, – пожурила её Сольвейд. – А если скажу кому, а?
Чернавка тут же выронила гребень и упала на колени с причитаниями. Оговорилась! Ну да с кем не бывает – стара уже, оттого и голова не так ясна, как раньше.
– Не бойся, не скажу, – смягчилась Сольвейд. – Только не сватай мне больше Лихобора. Я всё-таки мужняя жена, а второго брать не стану.
Оправданий Сольвейд не желала – знаком наказала выйти. Слёзы старухи её неплохо повеселили. Хотя бы в страхе она не притворялась, чего нельзя сказать об остальном.
А что бы сталось с Лихобором, предложи ему Сольвейд стать вторым? Не полюбовником, а мужем, но с оговоркой: уступай, мол, Воиславу, считайся с ним, ведь первый тут он. О, страшно представить! Тогда княжич наверняка ударил бы её или взял бы силой, несмотря ни на что. Точнее – попытался бы.
Сольвейд принялась перебирать синие бусы и думать. Надо было делать что-то с буйным нравом княжича, с пылкостью, которую он расточал чужой жене. Она текла по коже, как лава, которую Сольвейд приходилось видеть издалека. В переливы Пламень-рек всякий конунг уводил своих людей подальше и наказывал держаться возле воды.
Луна качнулась, дрогнуло звёздное покрывало, словно приподнимая полог. За порогом послышались шаги. Неужели Лихобор? Нет-нет. Рука Сольвейд потянулась к белоснежному рукаву, за которым был припрятан нож. В дверь постучали, не сильно, но настойчиво.
– Княжно? – раздался голос стражника.
– Славного вечера, – отозвалась она. Пальцы нащупали рукоять и вцепились в неё изо всех сил.
Дверь приоткрылась. Стражник низко поклонился и заговорил:
– К тебе тут какая-то девка просится. Говорит, у неё есть вести от твоего мужа.
Сольвейд облегчённо выдохнула. Гора свалилась с плеч! И всё-таки нужно что-то сделать, пока Лихобор окончательно не запугал её.
– Впускай, – повелела она.
А сама высвободила руку и растянулась на лавке, величаво расправила плечи. Запели заушницы с льдистыми каменьями, зашуршала рубаха. Сольвейд только теперь поняла, до чего же славно переливаются жемчуга в золотистом свете лучины. Пожалуй, ради таких тканей и шитья действительно можно убить. Не стоит, конечно, но – можно.
Незнакомка вплыла в светлицу, словно первый луч Даждьбога. Серая рубаха, красная полоса у подола – ничего необычного, но стоило всмотреться в бледное лицо, как Сольвейд тут же перенесло к морю. И разбивалось оно о скалы, и с шипением звало, и обещало выткать чудную ладью, у носовой фигуры которой – лик матери...
– Меня называют Млешкой, – не сказала, почти пропела гостья. – И я соврала тебе. У меня нет вестей от твоего мужа, княжна.
– Зачем? – Сольвейд нахмурилась, отгоняя наваждение. Море-то вилось далеко.
– Я пришла, потому что тебе нужна моя помощь. – Девка пожала плечами и коснулась медных прядей, в которых запрятались чёрные и белые перья.
Сольвейд бросила взгляд на её шею и поняла, что не ошиблась, завидев бусы из птичьих костей и блеклых жёлтых каменьев. Млешка улыбнулась, хищно так, полушутя.
– Нелегко быть орлицей в чужом гнезде. – Она склонила голову набок. – Возьми меня к себе, княжна, авось пригожусь, а?
– Откуда мне знать, что ты не врёшь? – Сольвейд прищурилась. Хоть в её роду уважали ведьм и пили за вёльв, желая тем долгих лет и ясных предсказаний, сама она к ворожбе относилась настороженно, особенно в чужих землях. – Что ты умеешь?
– Многое. – Млешка придвинулась поближе. От неё повеяло могильной землёй, потом и железом. – Хочешь увидеть своего княжича? Покажу как есть!
В силу Воислава Сольвейд верила. За три седмицы его войско наверняка достигло степи и уже тонуло в сражениях – но ещё не одержало победу. Может, она посмотрит на исход, когда на небе появится Хорс, а солнечные лучи вызолотят кроны, выпив из них остатки жизни.
– Что ещё? – требовательно спросила Сольвейд. Она не собиралась держать под боком видящую и не способную ни на что другое. Слишком мало для теремной ведьмы.
Девка нахмурилась, повела носом и выдала:
– Снадобья варю, хворь словами гоню, заворожить-заморочить могу, мужика всякого отвадить или привадить.
Вот это уже походило на дело, если не врала. Но что, если заслал кто? Тот же Лихобор или боярин какой. Попросит её Сольвейд показать княжича – она наведёт морока, попросит снадобье – намешает приворотного. Как на такую управу найти?
Она сцепила пальцы и задумчиво проговорила:
– Слушай внимательно да запоминай. Так уж и быть, оставлю тебя при себе. Дел будет много, плата – щедрой. Но если ты задумала злое или если тебя перекупит кто, я об этом непременно узнаю, и тогда...
Сольвейд не договорила – лишь рукой указала на шею.
– Я не собираюсь предавать тебя, княжна. – Млешка низко поклонилась ей. Вышло криво, совсем не как положено, будто она и не старалась вовсе. – Я лишь хочу служить умной и сильной, другого мне и не надо.
Говорила славно и складно, только что на деле? Пока не узнать. Сольвейд наказала проводить её в постройку при тереме, где жили сенные девки. Она не понимала пока, как относиться к странной гостье. Может, ведьма давно выжидала подходящего мига, может, решила притянуть удачу за хвост – кто знает.
Приближать её к себе уж точно не стоило. Млешка казалась змеёй, которая искала сытной пищи. Но даже это лучше, чем волхвы, служащие княжескому роду и принимающие дары от Лихобора. Придёшь помолиться – оболгут Воислава и начнут вливать в уши мёд о старшем. Тьфу! И чего он так в неё вцепился?
– Говорят, старшой-то на тура[10] пошёл, – послышался шёпот за соседней стеной. – Вернётся ли?
– А вдруг сгинет?
– Ох, куда холодное сердце только понесло...
Кулак врезался в стену, прежде чем Сольвейд поймала себя на желании вдарить, да посильнее. Девки охнули и разом замолчали – лишь прялка едва слышно поскрипывала. Вот ведь куры неразумные! Думают, убедят её, раз нянюшку прогнала.
От злости она сорвала с шеи бусы. Треснула нитка, разлетелись каменья в разные стороны. А после Сольвейд рухнула на постель и уснула, даже не раздевшись. Луна к тому времени клонилась к земле, желая вот-вот столкнуться с колесницей Хорса.
Шатры князя, воеводы и лучших дружинников лениво опоясали пригорок, раскинулись вширь. Некоторые пытались подражать, натаскав брёвен и обернув их лоскутками ткани. Толку было мало: ветерок заходил через прорехи и посмеивался, шевеля волосы. Хорошо, что степь наливалась мёдом и жаром – иначе не выжили б.
Горяна плелась следом за Андрушем. Тот держался подальше от костров и задушевных разговоров, бормотал что-то на незнакомом языке, да так складно, что его чуть не приняли за ведуна.
– Ты это, – широкая рука какого-то мужика коснулась его плеча, – если знаешь чего, то скажи.
– Знаю? – Андруш заморгал. Не понял ничего, будто и впрямь умалишённый.
– Он думает, что ты заговор ткёшь, – растолковала Горяна. – Так их порой делают, в спину там или на еду, чтобы всякую гадость с себя на другого перекинуть.
Надо было видеть его лицо! Побагровел, чуть ли не пятнами пошёл, затем отпихнул мозолистую руку и начал громогласно:
– Я Слово святое несу! А всем ведьмам гореть в пламени вечно, ибо душу они продали за то, чтобы творить пакости...
Ах, поколотят его, если не вмешаться! Не любит простой люд, когда всякий человек пытается выше казаться или бросается непонятными словами, так похожими на ругань.
– Его тот, из храма послал, – встряла Горяна. – Сами знаете, странные они.
– А-а, так он из этих! – Мужик махнул ладонью перед её лицом. – Так бы сразу и сказал! А то сидит себе в сторонке, говорит чего-то. То ли недоброе задумал, то ли обезумел уже.
– С чего бы мне обезуметь? – Андруш мрачно покосился на него.
– На войне многие безумеют, – тот развёл руками. – Мало кто возвращается с умом-разумом.
Гроза миновала. Горяна отвернулась, пряча грусть. Лязгали мечи, алели стяги, стучали топоры по деревьям, что нет-нет да опоясывали большак. Видать, надолго войско остановилось меж степью и рекой. Ей поручили заниматься травами и снадобьями. Это помогало забыться, да ненадолго – у журчащей воды заунывно пели русалки о сгинувших людях, о том, сколько поляжет на дне и сколько заберёт мать сыра земля. Им вторила нечисть, что бродила меж витязей. Она то улюлюкала, размахивая мохнатыми лапами, то стонала и вопила. Бороться бесполезно – проще не всматриваться.
Горяна со многим смирилась, кроме Карны и Жели, которые вились подле шатров, не переставая лить слёзы. Иной раз их плач заглушал всё, даже мужицкий хохот. Правда, рядом с Андрушем он почти смолкал, оттого она и старалась не отходить далеко.
– Надо ж было с чужаком повязаться. – Купец, заправлявший обозами, недобро глянул на Горяну. – Что тебе этот безбородый, а? Наши-то краше, скажи?
– Скажи! Скажи! Скажи! – закричали нави, поднимаясь дымкой среди полевых цветов.
– Голова у него на плечах есть, вот чего! – Горяна усмехнулась. – Иноземец-иноверец, зато с умом и сердцем!
Пусть думают, что потерялась в его очах, споткнулась о крест, да так, что решила не отступать. Всяко лучше правды. Они ведь наверняка слышали о хозяйке Враньего Яра. Эх-эх, кто ж её спасёт-то, если слуги Айнэ-пряхи явятся и встанут посреди поля? Андруш – и только. Не зря ж его нечисть боится.
– Думаешь, у мальчишки хватит силы? – Навка встала позади Горяны. Косая тень легла на багряные маки. – Где он и где твоя госпожа!
– Тогда почему ты и твои братья обходите его? – Она спросила шёпотом, чтобы не услышали живые.
– Жжётся! Страшно жжётся! – голос надломился так, будто навку согнуло пополам от боли. – Да, в нём есть сила. Но где мы и где твоя госпожа!
Продолжать разговор Горяна не стала – знала: иначе заболтает и уведёт подальше от людских очей. А там и сожрёт, выпьет жизнь, оставив пустое тело, или ещё чего. В главном она убедилась: нечисть боялась Андруша. Если натаскать, дать немного знаний, то можно вылепить славного охотника, который не побоится дойти до богами забытой деревушки и разложить саму Айнэ-пряху по косточкам и нитям.
– Где полотна ткутся, где во́роны несутся, где волхвы смеются. – Тело навки закачалось. Горяна обернулась и увидела, как из её очей сочится мгла, каплями шипит на соцветиях и уходит глубоко в землю. – Где ты и где твоя госпожа?
– Где?
– Где?
– Где? – посыпалось отовсюду.
– Замолчите! – Горяна не выдержала и топнула ногой. Зашелестела трава, закричало вороньё где-то вдали, заплакали Карна и Желя громче прежнего. Казалось, изнанка разорвалась и впустила тварей из иномирья к живым.
Поднялся ветер. Навки с хохотом пустились в пляс, нечисть помладше затопала по земле лапами. Охи, вздохи, улюлюканье заполонили всё, сдавили грудь. Горяна схватилась за горло, ловя хоть каплю воздуха – свежего, живительного. Пахнуло лишь болотом и гнилью.
– Да святится имя Твоё, да приидет царствие Твоё. – Чужой голос разрубил полотно. Навьи зло зашипели и потянулись к Андрушу, чтобы схватить. Не вышло – тот прошёлся по кругу, продолжая: – Как на земле, так и на небе! Аминь!
Горяна не осталась в стороне: не успев прийти в себя, распахнула суму, выудила мешочек с полынью и щедро сыпанула, приговаривая:
– Стоит дуб-стародуб, а на том дубу сидит птица да считает: раз – забрала, два – забрала, три – забрала. Так и вас всех Морана-Смерть заберёт, пожнёт души да запрячет на изнанке.
Нечисть развеяло по ветру – теперь лишь отголоски злого шипения разливались вместе с полынным запахом и молитвами Андруша. Горяна устало выдохнула, вытерла пот со лба и пошла к костру, чтобы согреть окоченевшие пальцы. После соприкосновения с изнанкой и навями её подмораживало. Неудивительно, ведь Смерть не терпела живых рядом со своими слугами.
– Вот так вот. – Она выдавила улыбку. – Придётся теперь полынь собирать, пока стоим.
– А что оно было хоть? – полушёпотом спросил мужик, одними очами указывая на место, где стоял Андруш. Вот уж кто любил своё дело: нави ушли, а он всё бормотал и бормотал, будто собирался заставить мать сыру землю изгнать их навсегда.
– Полевые навки и младенцы, которых в поле вынесли, да так и оставили, – объяснила Горяна. – Больше всё-таки навки, а те так, пищат только.
– Не к добру в походе такое, – скрежетнул зубами купец. – Ты, девка, постарайся уж. Нам бы победить да княжича сберечь.
Горяна подняла голову и окинула взглядом шатры. Карна и Желя всё так же висели над ними двумя длинными тенями, но помалкивали. Стало быть, нынешняя ночь будет спокойной.
Андруш вернулся мрачнее Перуновой тучи. Тяжкие думы аж выступали на лбу. Неужели наконец-то понял, во что ввязался? Горяна протянула ему отвар на меду и травах.
– Ведьмино варево? – с недоверием хмыкнул он.
– Помочь хочу! – тут уж она не выдержала. – Думаешь, в походе только живых бояться стоит? Да посмотри же, ещё сечи не было, а у тебя уже ладони дрожат!
И отвернулась. На очах выступили горькие слёзы от обиды. Многое он умеет, но никак не возьмёт в толк, что нечисть под боком – то одно, а отвары, травы и исцеляющие заговоры – совсем другое.
– Ты это, девку не обижай, во, – вклинился один из сидящих рядом мужиков. – А то не погляжу, что тоже навок гонишь.
Андруш осторожно принял канопку[11], сделал глоток. Странно глянул на отвар, так, будто впервые видел мёд. Мужики одобрительно захмыкали и принялись вспоминать оставшихся жён и дочек. На степь надвигался закат. Лучи Даждьбога мягко ложились поверх пожухлой травы, вдали тихонько пела речка вместе с одинокой русалкой. Переливчато, складно – о том, как спокойно живётся на илистом дне.
– Мы с навями не заодно, – тихо сказала Горяна. – Я боюсь их. Потому и хотела остаться при этой вашей, – малознакомое слово до сих пор косо ложилось на язык, – церкви. Там они не тронут, хотя хозяин ваш радушием не балует. А с тобой-то поспокойнее, но как шагнёшь в сторону, аж страх берёт.
Андруш вернул ей опустевшую канопку, вытер с губ остатки медового варева и мягко, будто боясь обидеть, произнёс:
– Заблудшая душа.
Остаток вечера прошёл в молчании. Закатная кровь сменилась мглой, отплясывающей в травинках. Шатры запылали сильнее – костров у пригорка было видимо-невидимо, будто княжич собрался пировать. Там звенели мечи и мониста, плясали девки, хохотали воины, рассказывая о былых походах.
Что им-то, верным дружинникам? Таких берут в плен и продают задорого родным. Другое дело – простой люд, ночующий под небесным полотном. Воинов без гривен на шеях, дорогих сапог из сафьяна, мечей со знаками рода не щадили, как и простых девок да мужиков, что заправляли обозами. Ни княжичу, ни его страже не было до них дела. С другой стороны, их-то никто и не заставлял идти – сами потянулись, решив поддержать младшего.
Той ночью Горяна жалась поближе к Андрушу, боясь всего на свете – от Айнэ-пряхи до степняков и хмельного мужичья. Едва слышно она молилась Мокоши-матери, прося заступничества, но властна ли их богиня на чужой земле? Впрочем, молитвы уж точно не будут лишними и – ах, как же ей хотелось в это верить! – защитят от пекучих речей Карны и Жели.
Много ли времени нужно хану Ртыю, чтобы собрать войско и встретить врага достойно? Меньше, чем предполагал Воислав. Стоило им двинуться поближе к берегу, как нагрянула лихая степняцкая конница, взвились над полем, берегом и рекой стрелы. Ничто не могло скрыться от их стальных жал – оставалось только обороняться и потихоньку идти вперёд.
Стрельцы[12] немного прикрывали конницу, звеня тетивами наперерез врагам. В какой-то миг Воислав потерял терпение и ринулся с дружиной прямо под железный дождь. Отовсюду послышались оглушающие крики. Витязи налетали на степняцких мужей, били, падали сами, вертелись в седле, чтобы прикрыть спину. О, как они дрались!
– Защищайте княжича! – послышался крик Тихомира сквозь гул.
Ещё чего! Меч Воислава заплясал, принимая чужие удары. Хорошо, что Ртый разодел своих людей легко – без крепкой брони проще сносить головы. Конь запрыгал, притаптывая тела. Славный! Не зря взял его, хотя, признаться честно, хотел приберечь.
Воислав успел свалить с седла троих, прежде чем на него ринулось вдвое больше. Видать, признали княжича. Он развернул коня и метнулся вправо, поближе к своим. Вовремя – на прежнее место упали стрелы, пронзив чью-то плоть. Брань, кровь, железо на железо. Не было времени ни думать, ни оборачиваться – Воислав сжимал рукоять и рубил, оборонялся, уклонялся и появлялся со спины – всё как когда-то учили. Вот бы отыскать Ртыя! Но хан, видимо, держался подальше, а может, прятался среди простых воинов.
В локте от головы просвистела стрела. Он выругался и ударил очередного степняка. Боги, какие же они дикие! Надо же было пойти против витязей в одной коже, без крепкой защиты. А как бились! На одного витязя приходилось по трое-четверо – и все летели на землю, кто целиком, кто изрубленный в куски.
«Только не думай!» – С первого убитого Воислав запретил себе останавливаться и вглядываться в опустевшие лица. Нет, потом, у него будет достаточно времени, чтобы осознать произошедшее. Если выживет, конечно.
Он потерял счёт лучинам, устал. Казалось, они бились не первый день, хотя Хорс не успел ещё закатиться за макушки деревьев, что темнели вдали. Наверное, там было хорошо, ведь за тем лесом стояли деревни и города, которые ждали княжича и его дружину. С победой ждали, и никак иначе.
Воислав развернулся и ударил очередного степняка по голове, пронзил мечом. Пугливо заржал конь. Лезвие с хлюпаньем вошло в плоть меж плечом и шеей. Степняк повалился поверх остальных и утонул в крови, пыли и траве.
– Осторожнее! – Тихомир знаком наказал ему пригнуться. Чужая кровь хлынула на спину. Ещё один воин полетел вниз.
– Спас-сибо, – спешно бросил Воислав.
Краем ока он заметил, что среди тел больше врагов. Значит, они побеждали? Оставалось поднажать. Он пригнулся, чтобы развернуться и прикрыть Тихомира, который, казалось, перестал разбирать, где свои и чужие. Видел лишь Воислава, а на остальных кидался зверем. Вот ведь хоробор!
– Кружится-кружится, с хмелем кровавым, – вкрадчиво запел кто-то. – Кружится-кружится, горя не зная.
– Ай-люли-лю, моя земле родная, – продолжил второй голос, такой же хриплый, старушечий. – Спи-засыпай, нити-гниль обрывая.
Что же это?! Воислав всмотрелся вперёд и ахнул: вдруг замерли воины, готовые обрушиться друг на друга. Вот Тихомир заносит меч над желторотым мальчонкой с кистенем, вот его дружина по-сокольи налетает на десяток стрельцов, вот чужаки теснят его людей вдали, вот ханские прихвостни неудачно подкрались к обозам, за что получают удар за ударом. И всюду летят ошмётки плоти, капли крови, стрелы, падают лошади вместе со всадниками. Даже испуганное ржание и людские крики застыли!
Две старухи в лохмотьях ступали меж ними и пели то ли колыбельную, то ли поминальную, прося мать сыру землю поскорее забрать мёртвых.
– Ну, хватит! – вскричал Воислав. – Что вам надо от меня?!
Он сглотнул и выдохнул полной грудью. Боги-боги, как же хотелось пить и перевести дух! Может, потому они и явились? Сколько сил в нём было? А сколько осталось? Дотянет ли до конца сечи?
– Ай, люли-лю, засыпай, дорогая. Настрадалась, натерпелась, бедная наша! – песня перетекла в плач. Воислав слышал его дома: когда провожали дедов и молодых, ушедших раньше времени.
Он не ошибся: старухи прильнули к земле и сняли повязки, что прикрывали очи – чёрные дыры, из которых лились слёзы. Воислав едва сдержал рвоту. Чудовищно, почти так же, как хруст костей, что вдавливался в уши с каждым убитым.
– Не беги от себя. – Теперь старухи обратились к нему. – Не беги, не берись за чужое ремесло, оставь воинам воиново, а то худо будет!
Поднялись травы, обернули мертвецов и потянули их вглубь земли. Воислав хотел бы спасти своих, да не смог – в тот же миг пал под ним верный конь, и он рухнул навзничь. Не успел даже почувствовать боли – чужие руки подхватили его и бросили в воду. Неужели река так близко? В шаге пути?..
– Ай, люли-лю, засыпай, остуди буйну голову да послушай, как славно звенят каменья на твоей жене, – это был уже не старушечий голос, а ласковый, почти материнский.
На речном дне было хорошо и прохладно. Вода окутала Воислава тишиной и покоем. Где-то вверху выплеталась песня, что ни слово – то новая волна тепла, не обжигающего, а мягкого, как улыбка Лели-весны.
Красавица-жена, сытая жизнь, любящая мать – всё у него было. И зачем только отправился в поход? Не проще было вызвать Лихобора на поединок? Не додумался. Решил, что важнее показать отцу, каков он в ратном деле.
«И каков же ты, княжич?» – устало спросил себя Воислав.
Его ведь разрывало всякий раз, когда рядом падала чья-то голова, и неважно – чужая ли, знакомая. Он держался, оттягивая волны тошноты на потом. А что, если не хватило бы сил? Вывернуло бы и тело, и душу, явив войску слабого предводителя.
Воислав сжал в кулаке ил. А тот, словно насмехаясь, потёк сквозь пальцы. Вот оно, его мужество, в желании сбежать подальше и никогда больше не видеть пустых очей и отрубленных конечностей. Как же ему хотелось сжаться и вырвать себе все волосы, лишь бы не чувствовать этого. Скольких погубил – и ради чего? Разве стоит человеческая жизнь, даже самая паршивая, воняющая псиной и падалью, слов «Поверь, я правда смогу управляться с землями лучше Лихобора»?
Сколько смертей! А ведь этого не хватит, чтобы отец поверил. Нужно ещё, пока не скосит всех вместе с Тихомиром.
Воислав сглотнул и застонал, поняв: он не сможет пойти дальше, не продолжит платить жизнями за несколько ласковых слов. А ведь веру можно было заслужить и другими путями, они наверняка есть! И кто-то мудрее их бы нашёл.
Правы старухи: воинам – воиново, а ему – берестяные грамоты и речи. Уж с этим он всегда справлялся славно, не зря отец одобрительно кивал, а Лихобор злился пуще прежнего и бросал гневное: «Сидишь в тереме, под подолом! Только в буквах копаться и можешь!» Оказывается, прав был – и это обжигало душу не хуже вины. Воислав заметался по дну, перекатываясь с одного бока на другой. Что делать? Повернёт назад – воины возропщут, скажут, мол, струсил, не выдержал. Сдастся – о, Ртый будет рад!
Придётся идти вперёд, раз сам это выбрал. Давиться кровью, сжимать зубы, рвать себя на куски день и ночь – и побеждать. Хватать добычу, жечь чужие дома, чтобы войско плясало от радости, раскрывая жадные рты.
Вот почему волчьи братья не пошли за ним! Они видели, знали – но помешать, отговорить не могли. Решили, что не поверит. И правильно. Воислав обругал бы их и пошёл бы к Тихомиру, гордо вскинув голову. А жаль, как же жаль! Почему за ум-разум приходится платить слишком дорого?!
...Очнувшись, он так и не понял, как очутился у шатра, да ещё и раненный в плечо. В шаге от него сидела какая-то девка из челядинок, сверкала очами в его сторону – аж любо глядеть, а поодаль стоял Тихомир, хмурый, потный, с запёкшейся кровью на левой щеке.
Изнанка полотна
– Что с ним ещё может статься? – Андруш одёрнул крест и прошёлся к краю шатра.
Войску удалось разбить степняков, но в битве ранили княжича. Воевода вместе с дружиной выволокли его, пока продолжалась сеча, и наказали созвать всех травниц, знахарок и ведьм. Горяна оказалась сильнее прочих. После её отваров Воислав спокойно задышал, а кровь перестала сочиться из раны сквозь повязки.
Андруш тоже наворачивал круги, читая молитвы. Ему не верили – косились, хмурились, хотя мужики уверяли, будто видели, что он «закружил-заворожил нечисть». Дурная слава! Отряхнуть бы плечи, обратиться к Господу, избавляясь от неё. Хотя – к лучшему. Не побьют и не прогонят.
– Мало ли что, мало ли кто! – возмутилась Горяна. – Княжич – наше солнце тут, его стеречь надобно, а то как подошлют хворь какую... А может, и не только её.
Андрушу уже объяснили, что за княжеским родом повсюду следует удача, и если кого-то из сыновей ранят – значит, нужно бросать всё и спасать. Иначе, мол, боги отвернутся, настанут мрачные времена, а там и до смерти недалеко. Оттого и позвали всех сразу, хотя в шаге от шатра лежали такие же искалеченные воины.
Андруш приподнял полог и поморщился. Тех, кто мог двигаться и потерял кисть, палец или всего-навсего оружие, отпаивали травяными настоями, иных – добивали. Мириться с подобным зверством – всё равно что пособничать демонам. Но если задуматься, то как иначе? Тащить по деревням – долго, дорого, держать в тылу – тоже, да и мучиться будут. Оставалось только перекреститься и помолиться ещё раз – уже за души воинов. В конце концов, они умерли в почёте и славе.
– Подвело вас это солнце. – Воислав приоткрыл глаза и хотел было приподняться на шкурах. Горяна тут же надавила на его здоровое плечо с тихим:
– Лежи, княжич. Если хочешь жить – лежи.
– Нам позвать кого? – Андруш мельком осмотрел Воислава и отметил про себя, что тот удивительно статен для княжича, который всю жизнь просидел в тереме. Только пряди свалялись от пота и крови, напоминая больше грязную мешанину, а на лбу появилась первая морщина.
– Пока не надо, – прохрипел он и закашлялся. Горяна поднесла ему золочёную шестигранную чашу, в которой плескалось что-то горькое и гадкое. Ох уж это ведьмовство!
– Твоё войско победило, – бесцветно произнёс Андруш, хотя, наверное, стоило радоваться, как радовались выжившие витязи. – Степняки отступили за реку.
Кажется, княжичу это тоже показалось слабым утешением. Он вымученно улыбнулся и откинулся на медвежью шкуру. Это не победа, а вороний пир, жажда упиваться погибелью, так похожая на повадки дьявольских созданий. Андруш сжал зубы, чтобы не высказать ничего подобного вслух.
Нет уж, лучше найти себе дело: утешить раненых и тех, кто оплакивал собратьев.
– Если моя помощь не нужна, я пройдусь, – сдержанно произнёс он. – Княжич, вряд ли ты меня запомнишь, но знай: меня зовут Андруш, я слуга Господень и несу Его Слово на твоих землях.
Андруш легонько склонил голову и вышел к пригорку. Со всех сторон несло хмелем, гнилью, кровью, палёным железом – видимо, прижигали раны, – кострами и мясом. Удивительный люд! Он едва мог смотреть на травяные варева, не говоря уже о курах или гусях. При одной мысли чуть ли не выворачивало.
– Эй! – Его окликнул витязь, лежавший в траве.
Андруш подошёл поближе и ужаснулся: у бедолаги не было правой руки и левой ноги. Страх какой! Хорошо хоть, тряпицами замотали.
– Мне недолго осталось, – прохрипел он и указал дрожащим пальцем в небо. – Я уже выпил сон-зелье, так что скоро отправлюсь туда. Но прежде я бы хотел... – Из его горла вырвался страшный кашель, а следом – кровь, – ...хотел, чтобы ты проводил меня. Как у вас принято.
Андруш не стал задавать вопросы, ни к чему было тратить силы этого несчастного. Он кивнул и коснулся потного лба, приговаривая:
– Да святится имя Твоё, да приидет царствие Твоё, как на земле, так и на небе.
Трижды вывести крест – за Отца, Сына и Святого Духа, затем выплести сквозь подступающий к горлу ком «Да простятся тебе грехи твои» – и прочитать заупокойную молитву. Главное – не смотреть, не разглядывать. И не сорваться.
Андруш вырывал слова из сердца, надеясь, что бедный витязь уснёт под них, а его душа достигнет ворот рая. Больше не было пахучей степи, хохота, плясок и шуток – битва превратила золотистые и зелёные покрывала в грязь, осквернила землю, выпустив наружу боль и скорбь. А виновник всего этого лежал среди мягких шкур, ничего не видя и не слыша. Не он ли, предводитель и княжич, должен беречь люд? Заботиться о народе так же, как священник – о пастве? Не он ли обязан ставить всякую жизнь превыше всего? И где она, эта удача, что якобы вьётся за Воиславом?
Глаза витязя остекленели. Андруш прикрыл их и всхлипнул. По щекам покатились слёзы – за всех павших, брошенных, добитых и вынужденных мучиться. Сколько ужаса! Наверное, если представить, можно разорваться от боли.
– И меня очисти! – раздалось справа.
Он сжал в руке крест, надеясь, что Господь даст побольше мужества, а после поспешил к очередному бедняге, которого поджидала погибель.
– Меня тоже! – Кто-то схватил Андруша за ногу. Осталось лишь кивнуть и продолжить молиться.
– И мне помоги! – А вот этот, скорее всего, выживет, даром что без руки.
Он клал ладони на грудь, представлял, как мрак выходит из сердца и оно очищается, затем обращался к Господу. Раз за разом. Огонёк его веры согревал – и воины тянулись к нему. Всё больше становилось живых, всё меньше – тех, кто барахтался на грани. Андруш позволил себе улыбнуться: наконец-то сбывалась его мечта, хоть и невероятно высокой ценой. Будь его воля, он заплатил бы не душами, а монетами.
– Обнимитесь, ибо все вы братья, – говорил он воинам, которые разругались из-за куриной ноги. – Кто знает, может, завтра вы оба окажетесь перед Богом.
Какой-то стрелец не выдержал и разрыдался, вцепившись в рукав витязя, что очищал кистень куском рубахи. Казалось, в голосе Андруша звучат слова Спасителя – Того, кто объединил народы и поднял Ясное Королевство из пепла и мрака многоверия.
– Не сторонитесь раненых и калек, им очень нужна ваша помощь, – он повторял эти слова мягко, но уверенно, как учили. Не принуждая, но прося, как братьев.
Он старался не думать о пирующих воинах, о том, что победа снова принесёт неверие и закружит в хмеле, да и неважно это. Они стали родными здесь и сейчас. Братались, обнимались, хватались друг за друга, кормили ослабленных, утешали сломленных. Кто-то клятвенно заверил, что, если выживет, непременно придёт в храм и помолится. Да, среди горы трупов поднимались ростки Божьего царства – первые проблески, которые приведут княжество к свету.
Андруш заглядывал в самые дикие сердца, поддевал нити и просил:
– Будьте добрее и терпимее. Помните: завтра вашего брата может не быть среди живых.
– А как быть с убийством врага? – Старый витязь с поредевшей бородой и шрамом на щеке прислонился к его локтю и глянул исподлобья. – Разве твой Бог не запрещает бить и сечь?
Извечный вопрос! Имперские послы тоже пытались подловить отцов Церкви с помощью подобных противоречий. Щурясь, они долго заговаривали зубы, затем, как бы между делом, спрашивали. Андруш хорошо выучил ответы, чем и воспользовался теперь, сказав:
– Если твоя душа на одной чаше весов, а душа врага – на второй, то придётся выбирать. Вряд ли Бог станет винить своих чад за желание выжить. Но если тебе довелось пролить кровь, покайся, замоли грехи, заплати семье убитого.
– О как! – витязь присвистнул. – Ну уж нет, такое мне не по нраву. Я лучше вено[13] за хорошенькую степнячку отдам.
Волна смеха прокатилась от костра до шатров. Андруш поджал губы и отвернулся. Он понял шутку: никто не станет платить за то, что можно забрать даром. Да и они, выходцы из княжества, думали, будто стоят выше полевых дикарей. Объяснить бы, да разве поймут?
Вернувшись в шатёр, он тихонько вздохнул и прикрыл глаза, проваливаясь в сон. Хватит забот на сей день. Пусть об остальном позаботится Господь.
Весь день Сольвейд ходила сама не своя. Околдовали её, отравили слухами, поселив в сердце смуту. А как хвалилась утром, мол, камень-скала она, не позволит ни ведьме, ни прочим влезать в ум-разум! Теперь разве что над собой посмеяться стоило – уже несколько раз Сольвейд порывалась послать за Млешкой, да сдерживалась из гордости. Нечего сразу приближать, пусть потомится за простым трудом, подумает, прежде чем над княжной насмехаться.
Не понравились ей смешинки в очах чужачки. Челядинка оставалась челядинкой даже со знаниями и чарами. Княжна – выше, там, где удача и ясное солнце. А любопытство жгло!
Сольвейд метнулась к стене, услышала топот и шуршание тканей, поняла: вот-вот придёт теремная чернавка, будет готовить её к пиру, сказывать про удачу Лихобора, который – невиданное дело! – голыми руками уложил тура перед воротами Житнего Града. О том же говорили сенные девки и стражники за дверью. Не зря князь Яро гостей к вечеру собирал! Показать хотел, похвастаться.
Сольвейд скрипнула зубами, застонала от негодования – и распахнула дверь, повелев гридям привести Млешку немедля.
– И никого не впускать! – бросила следом и, усмехнувшись, добавила: – Кроме мужа моего, если тот вдруг вернётся милостью богов.
Ещё один плевок в сторону Лихобора и его прихвостней. Заслужил, поганец! Пожалуй, она и верхнюю рубаху новую надевать не станет – покажется в старой. Ежели спросят – скажет, мол, нечего жене без мужа рядиться. Пусть хоть сжирает её очами, точно ящер – купальских девок. О них, чешуйчатых тварях, Сольвейд сказывали с ранних вёсен, когда стало ясно: соединится судьба её с судьбой одного из сыновей Яро. Говорили и о богах, не забывая припоминать, мол, забудь о северных, тех, кого знала, умрёшь ты для них и возродишься – для Перуна и Мокоши, и станешь не дочерью конунга, а женой в чужом тереме. И Сольвейд подчинилась, как смогла.
– Кружат псы вокруг орлицы, изводят, покоя лишают. – Млешка вплыла в светлицу с печальным заговором. – Будешь на пиру сидеть, как убивец – на ножах.
– Довольно, – прервала её Сольвейд. – Я тебя не за тем позвала. Нечего сказывать то, что и так перед очами.
– Знаю, – мрачно хмыкнула Млешка и поправила истрёпанные перья. Видимо, нелегко было спать в сене, неподалёку от скота и чумазых служек. – На мужа желаешь взглянуть. Это можно, да. – Лицо её сделалось задумчивым. – Накажи лохань воды принести, об остальном я позабочусь.
Сольвейд приоткрыла дверь, бросила пару слов и повернулась к Млешке. Та выудила из-под рубахи разрыв-траву и принялась что-то нашёптывать, быстро-быстро, тихо-тихо. Если не вслушиваться, покажется, что домовой скребётся.
– Поглядим чрез изнанку, пролетим вдоль серпа. – Она раскатала по ладони иссохшую горсть, затем посмотрела на Сольвейд и сказала: – Нужна капля твоей крови, а то занесёт невесть куда.
– Хорошо.
Что ж, не самая большая плата. Ей приходилось видеть ворожбу вёльв и борьбу за жизни братьев – о, вот это были чары! Там мешались кровь конунга и последнего слуги, волчье сердце, вороньи глаза и ещё невесть что. Долго они стояли над варевом – три дня и три ночи, пока не падали от усталости. А тут – капля крови, всего ничего. Наверное, теремные были бы в ужасе, но ведь боярышни и купеческие дочки даже в баню ходили с опаской. Мол, мамки-няньки наругают и запрячут подальше, чтобы не прицепилась навка или хворь. Куры, одним словом.
Когда принесли лохань, Млешка закатала рукава, встала над водой, снова зашептала полузнакомые слова. Раздался всплеск, затем ещё. На третий полетела разрыв-трава. Сольвейд быстро выудила из-под рубахи нож, осторожно резанула ладонь, поморщилась и вскинула руку. Вода сожрала две капли.
– Осторо-ожная, – с хитринкой заметила Млешка. – Правильно, княжна, нельзя абы кому под нож подставляться.
Сольвейд лишь кивнула, принимая сомнительную похвалу. Ведьма провела пальцами над лоханью. Кровь и трава смешались, по воде пополз вихрь, приоткрывая изнанку миров.
– Гляди, – шёпот Млешки обжёг левое ухо. – Смотри внимательно, а то пропадёт.
Какая-то девка обхаживала Воислава. Он пил травяное варево из её рук, затем тянулся к лицу, сжимал пальцами смоляные косы и усмехался молодецки, так, словно был не на войне, а посреди игрищ. Она краснела и отстранялась, точно овечка перед волком – только в глазах мелькало любопытство. О, Сольвейд знала это чувство! Первая искра, которая спустя день-другой превратится в костёр.
Болотная дымка запрятала видение, чтобы через миг явить другое:
– Кто знает, что с нами будет завтра, ясная госпожа, – шёпот Воислава оплетал девку. Умело, трепетно, незаметно. – Может, ты сгинешь, может, я, может оба сразу. И останутся только горечь да сожаление.
– Да чтоб тебя! – выплюнула она и впилась поцелуем в его губы.
Звенело железо, хохотали витязи, усмехался воевода, одобряя эту разгоревшуюся страсть. Воислав – в подаренной рубахе с соколиными перьями на рукавах! – подхватил девку под белы руки и скрылся за пологом шатра. На степь надвигалась ночь – травяное золото тонуло во мраке, но никто, казалось, не замечал её. Воины пили, ели, подкидывали хворост в костёр, наслаждались плясками – и девок, и стали. О, до чего же ярко они упивались! Будто и впрямь провожали последний день своей жизни.
Сольвейд словно обожгло пламенем. Она отпрянула от лохани, повалилась на лавку и сжала губы, стараясь скрыть боль и злобу. За что же, княжич? За то, что берегла его достоинство, уважала обычаи? За то, что не пошла следом с мечом в руке, чтоб витязей не пугать, а осталась ждать в тереме, как должно всякой жене, и терпеть насмешки Лихобора? Не-ет, вряд ли Воислав вообще думал о ней – он разошёлся, подобно соколу, которого долго держали на привязи, а затем выпустили в чистое поле.
– Довольна ли моя госпожа? – раболепно пролепетала Млешка.
О, зря она так! Сольвейд и без того злилась на себя, что позволила простой девке увидеть собственное унижение, а тут ещё и гадкое «госпожа», почти такое же, как у Воислава из видения.
– Поди прочь, – как можно холоднее произнесла она. – Тебе заплатят за службу чуть позже.
Млешка поклонилась и вылетела за порог. Видимо, сама поняла: задела – и сильно. Ничего, в следующий раз будет осмотрительнее, да и за языком последит. Иначе худо придётся, уж об этом-то Сольвейд позаботится.
«Нет! – она одёрнула себя. – Не срывайся на девке, то не её вина».
В самом деле, Млешка ведь честно выполнила просьбу. А вот Воислав... Сольвейд царапнула ногтями стену и рыкнула как можно тише. Хорош муженёк, ничего не скажешь!
Она поправила пшеничную косу, дотронулась до заушниц и шёлковых лент. Подумать только – где Сольвейд и где челядинка!
– Голубица, что стряслось? – из-за двери просунулась голова чернавки. – Тебя уж давно ждут на пиру.
– Неси лучшую из верхних рубах! – взгляд у неё вышел, видимо, недобрым. Старуха побледнела, затем всплеснула руками, словно отказываясь верить, и побежала прочь.
Ах, Воислав-Воислав! Не стоило менять жену на невесть что, ставить её в один ряд с первой попавшейся. Сольвейд раскрыла ларь, выбирая самые тяжёлые бусы, синие, с зачарованным морем внутри, затем позволила слугам надеть на себя рубаху, расшитую серебром, жемчугом и небесными льдинками. Сапоги ей подобрали под стать – узорчатые, лёгкие, искрящиеся лунным светом, подбитые мехом изнутри.
«Радуйтесь-радуйтесь, – усмехалась Сольвейд, глядя на улыбки чернавок. – Нынче ваша госпожа будет сиять ярче княгини и пресветлого Хорса».
Задетая гордость стоила дорого – и платить придётся Воиславу. За каждую ночь, поцелуй, объятия, которых – она была уверена – будет ещё много, прежде чем Перун подарит победу его войску.
Сольвейд морщилась от хмеля, с каждым глотком приговаривая мысленно: «Потерпи уж, зато на душе полегчает». Она, сидевшая обычно вдали от княжьего рода, позволила себе занять место подле Лихобора. А тот без стыда касался её руки, проходился по перстням и ухмылялся.
– Тонкие они у тебя, княжна, – заговорил он. – Хочешь, подарю с пламень-камнем? Багряно горит, вражьей кровью, во! А толщина – с мой палец.
Сольвейд выдавила слабую улыбку, отхлебнула из кубка, цокнула, чувствуя горечь и мёд – и только потом ответила:
– А подари, раз хочется.
Лихобор сжал её ладонь, цепко, с силой. В очах его плескалась страсть, ещё и гусляр завёл песню о разгаре лета и летящих подолах. Дикую песню, развесёлую – боярышни аж постукивали ногами, едва сдерживая желание пуститься в пляс.
Сольвейд отстранилась и ухватилась за баранью ногу, вспомнив, что не стоит лезть в пасть к зверю сразу. Лихобор вытер остатки жира с изрезанного подбородка, поправил гривну и отвернулся, чтобы поговорить с воеводой.
– Мой братец на степняков пошёл, а мне что же, в тереме отсиживаться? Как думаешь, не стоит ли собрать ладьи и принести нашу славу в имперские земли?
– Что ты, княжич! – выкрикнул тот. – Мы с имперцами славно торгуем, да и войска у них такие... – он разинул рот, – ...песчаные! Наши лошади там не проскачут.
– А ты как думаешь, – Лихобор стрельнул взглядом в Сольвейд. – Давайте так: как скажет краса-княжна, так оно и будет!
– Ужасно шутишь, княжич, – она скривилась. – Не ходи на имперцев, лучше лад на родных землях наведи.
– Переживаешь? – Он придвинулся ближе.
Сольвейд раскраснелась, чувствуя, как его лапы обволакивают стан. Ещё немного – и попытаются утащить подальше, туда, где никто ничего не услышит и не увидит. Чужая рука обвила запястье – грубо, жадно.
«Не вырвешься», – читалось в очах Лихобора. Он знал: ей некуда деваться.
– За земли – да. – Она отстранилась и привстала, собираясь уйти. – Благодарствую, что позвали, только пора мне. Хочу мужу новую рубаху сшить.
Ох, как же его перекосило от ярости! Не было бы поблизости князя и стражи – вцепился бы ей в горло. Лихобор одним махом допил хмельное варево и оскалился, мол, поглядим ещё, времени-то много.
Сольвейд качнула головой и выплыла белой лебедью из гридницы, оставляя за спиной россыпь слухов и недобрых переглядов. Пусть думают, что она готова уступить, пусть всем кажется, что меж ней и Лихобором вьётся огонь, а голод, идущий изнутри, вот-вот затмит голос разума.
Это-то ей и надо. Ведь кто-нибудь да пошлёт гонца с весточкой, а весть та – что студёная вода для буйной головушки. Она исцелит Воислава, образумит, а может, ещё и заставит не задерживаться в пути.
– Чего ты боишься, ясная госпожа? – Воислав поцеловал её в плечо. – Разве я не мил тебе?
Горяна спрятала лицо за спутанными волосами. Она понимала: на её месте ни одна девка не смогла бы остаться холодной, всякая возжелала бы заполучить хоть частичку этого сердца. Княжич молод, пылок и красив, а ещё...
– Кто знает, что с нами будет завтра, ясная госпожа, – Воислав коснулся губами её уха. Легонько, точно пёрышком провели. Горяна вздрогнула. – Может, ты сгинешь, может, я, может, оба сразу. И останутся только горечь да сожаление.
Долго она вливала в него отвар из полыни и ромашки. И чем сильнее крепло его тело, тем большего жаждал Воислав. В конце концов он наказал Горяне оставаться рядом, пока не придёт время давать бой.
– Медовы твои речи. – Она отодвинулась, подняла гребень, что запрятался меж травинок, и принялась заплетать косы. – А стоит мне уйти к обозам, так ты позабудешь и меня, и эти ночи. Где ты, княжич, и где я.
Признаться честно, Горяна сама не знала, чего желала. Страсти? Такой, чтобы горела годами и опаляла Воислава раз за разом? А зачем? В княжеском тереме – она догадывалась – никто не позволит ей жить тихо да спокойно. Отравят, изобьют, заколют или ещё чего. Ей не справиться с тамошними ведьмами и крепкими витязями. А Воислав не защитит. Наверное, какая-то её часть хотела, чтобы княжич запомнил её, выделил среди прочих и томился, жаждая ещё. Чтобы он сам приходил к Горяне, искал взгляда – а после исчезал с утренними лучами, точно ночной морок. Чтобы не побоялся ни чудовищ из Враньего Яра, ни нитей Айнэ-пряхи, ни шепотков Карны и Жели.
Слишком многого она хотела, потому знала: получит меньше.
– Не забуду, – чуть твёрже произнёс Воислав. – Я вернусь за тобой, когда всё закончится, ясная госпожа.
Горяна хмыкнула. Складно врёт. Когда всё закончится, в его руках будут и боярышни, и иноземные девки, а ещё – лари со скарбами и море убитых под ногами. Половину он преподнесёт жене, половину – князю, а сам сядет меж ними и будет пировать как ни в чём не бывало. Единственное, что останется – далёкий плач богинь. Он и теперь приглушал стоны боли и страсти, хохот витязей за пологом, вой ветра и стрекотанье полевых духов, подсказывая: истончается полотно, приоткрывается изнанка, чтобы соединить живое и мёртвое. Ничего хорошего это не сулило – будут ещё битвы. Как бы меж воинами нави не затесались! С этих станется просочиться да спутать всё, перемешав своих и врагов.
«Славная пища для Айнэ-пряхи, да?» – проскользнула мысль. Горяна тут же одёрнула себя, мол, не стоит поминать её, особенно в такое время. Но не согласиться не смогла.
Воислав поднялся на ноги, собираясь отправиться на военный совет. Она же, уложив косы, покинула шатёр. Веселье постепенно стихало. Витязи готовились к наступлению.
Княжичево «Не забуду» ласкало сердце. Горяна улыбнулась, но тут же помотала головой, мол, не стоит придавать этому столько важности. Им было горячо и ярко. Хорошее воспоминание для девки из Враньего Яра.
Андруша она нашла рядом с витязями. Он смерил её осуждающим взглядом и отвернулся, продолжив говорить на полузнакомом языке. Обиделся – не иначе. Хотя... разве Горяна давала какие-то обеты? Быть при церкви – не значит принимать в сердце всё, что написано и размыто на кусках берёсты.
Она подловила Андруша, когда в степи настала тишина. Уснули воины, затихли стражники, догорел костёр. Степь переливалась железом и золотом. Похожая на лицевую сторону полотна, она была готова принять новую кровь. Хватит ли Мокоши мужества выплести такое? Умом Горяна понимала: хватит, богиня плетёт битвы не впервой, а вот сердцем никак не могла взять в толк.
«Мать дарующая, мать отбирающая, а по сути – две стороны одного лица», – проскрипел в голове голос Айнэ-пряхи. Тьфу, гадость какая! Не место ей тут! Она рыкнула, чтобы изгнать ведьму, заставить замолчать, и только потом заговорила:
– Разве твой бог запрещает любить?
Андруш тяжело вздохнул, точно собирая всё своё терпение, и ответил:
– Любить можно издалека. Восхищаться, служить, жертвовать. Особенно если муж обещан другой.
– Даже если завтра оба сгинут? – В её голос прорвались грусть и отчаяние. Не такие, от которых аж сводило зубы, послабее – и всё же.
– Да, – отрезал Андруш.
Кажется, он не терпел возражений. Как неразумное дитё, верящее, что все люди либо добрые, либо злые – и никакого «между». Что ж, так тому и быть.
– Как скажешь, – спокойно отозвалась Горяна. – Можешь не принимать, можешь плеваться ядом, но тебе, – она помедлила, подбирая слова помягче, – не стоит держаться поодаль. Когда начнётся сеча, оба пригодимся.
– Ты могла бы исцелить многих. – Его голова подрагивала. Неужели настолько злился? – Но ты решила провести эти дни с... княжичем. А знаешь, что было? – Андруш указал на гору тел. Жаль, далеко не всех успели сжечь. – Они просили помощи. Отваров, заговоров, хоть чего-то, что могло бы облегчить уход!
Он сорвался, вперившись в Горяну страшным, полным ярости и боли взглядом. Чуть ли не рычал и не пускал слюну, словно зверь!
– Я выбрала одного человека вместо многих. – Она опустила очи, не выдержав той ноши, которую Андруш пытался на неё перекинуть. – И я его спасла. Наверняка спасла, слышишь? Что было бы с войском без предводителя?
Да, она выбрала две ночи, полные страсти, вместо мучений и причитаний. А кто бы не? Нашёлся бы такой человек? Ой, вряд ли! Разве что Андруш – но тот и спасти-то толком не сможет. Будет ходить вокруг да около, заламывать руки, заунывно припевать – и ничего дельного.
Наверное, он собирался расплескать в ночном мраке ядовитую речь, но не успел: Карна и Желя вдруг завыли, заглушив песни степных духов. Они кричали до хрипа, взвиваясь над шатром Воислава, пытались сорвать с очей повязки – а те словно прилипли к коже намертво.
Горяна помрачнела и, подхватив Андруша под руку, бросила:
– Уходим. Вот-вот начнётся.
Поднялся ветер, зловеще загудели воинские трубы, предупреждая: что-то случилось. Почти сразу началась неразбериха: витязи – все как один – подскочили и стали собираться, проверяя мечи, тулы, налучья. К счастью, Горяне и Андрушу удалось прорваться к обозам сквозь лошадиный топот и лязг. Под ноги попалась чья-то рука, начавшая гнить. Горяна поморщилась и переступила. Война – что уж тут поделать.
Впереди замелькали знакомые телеги. Она чуть не обрадовалась, как вдруг заметила, что сзади надвигается конница. Чужие стрелы полетели по лошадям, простым мужикам, купцам. Крича от боли, они падали, кто вглубь телег, кто – на землю. Куда бежать теперь-то? Выхода нет – враги с двух сторон, да и свои же могут затоптать.
Горяна потянулась за разрыв-травой. Времени у них оставалось миг-другой, потому, развязывая мешочек, она лепетала:
– Как мамки-няньки летят к дубу-верторубу, как рассекают небесные поля лошади Хорса, так и ты развернись матушко-земле, чтоб терем-топь стоял впереди, а войско и стрелы – позади.
Над головой просвистела чья-то стрела, лязгнул меч. Горяна пригнулась, обсыпая себя и Андруша разрыв-травой. Он хотел было возмутиться и перекреститься, да рука замерла над крестом. Их накрыло молочным маревом. Исчез вой сечи – лишь Карна и Желя гремели чуть ли не над ушами.
– Что это? – Андруш вырвал руку и завертел головой, ища знакомые места.
Зря надеялся: вокруг висел туман, позволяющий видеть разве что иссохшие травы.
– Иномирье, – угрюмо отозвалась Горяна. Не того она ждала от заговора. – Мы прыгнули на изнанку полотна Мокоши-Матушки.
– Ты утащила меня в мир демонов. – Он склонил голову и вцепился пальцами в крест. – Господи помилуй!
– Нет в том моей вины, попортило что-то мою ворожбу. А поубиваться и устрашиться успеем. – Она потопталась на месте и пошла вперёд, надеясь, что пелена рано или поздно поредеет. – Идти надобно, а то самих себя забудем и потеряемся.
Казалось, Горяна говорит под водой. Мир мёртвых глушил голоса, а в шею впивалось чужое шипение. Ах, как не нравилось навям, что они вторглись в их земли! Придётся постараться, чтобы выбраться, иначе... О, об этом лучше не думать.
Горечь и вера
Степняки напали удивительно вовремя, избавив Воислава от мыслей о жене-северянке. Они взяли войско в кольцо. Э, не знали, с кем связались! Каждый бился яростнее загнанного волка. Воислав вертелся в седле, снося головы, разрубая предплечья. Отовсюду слышался звон тетивы. Волны стрел сыпались друг на друга.
Полночи летели железные птицы – а потом стрелецкие ряды поредели. Слишком много дикарей, слишком мало витязей. Степняцкая тьма[14] накрывала полотном Мораны-Смерти. Под копытами коня лежали ещё тёплые тела, кто-то кричал и просил смилостивиться и добить, да нельзя было отвлекаться, а то самого затопчут.
Воислав пробился к Тихомиру. Они снова встали рядом, конь к коню, и закружились в пляске. Эти степняки – он отметил про себя – отличались от посланных на первую битву. Видать, Ртый прощупывал их, показав сперва самых слабых, а теперь – посильнее. И доспехи у них были иные: уже не звериная кожа, а лёгкая сталь, не пропускающая удары меча.
Тяжело биться, особенно когда отовсюду вопят. Воислав позабыл самого себя – ничего в нём не осталось, кроме ревущего огня. Тот пылал в ладонях, вился по лезвию, глотал вражью кровь, облизывался и шептал: «Ещё!»
Он обернулся, ища предводителя в этой безумной толкотне. Только ночь, не видно ничего, кроме пылающих костров вдали. Наверное, Ртый снова запрятался среди своих или решил переждать. Кто-то попытался ударить в спину. Воислав увернулся – сталь боевого топора резанула ветер. Воин рыкнул и напал ещё раз, напоровшись на меч.
Они сцепились, как сокол и коршун. Воислав с трудом отвёл топор в сторону и сжал зубы до боли. Силён, пёс полевой! А может, это его руки устали гнуться под тяжестью железа? О, не время задумываться!
Когда рассветные лучи капнули на тела и заиграли на стали, пал Тихомир. Он с хрипом повалился наземь, из горла полилась густая кровь. И ради чего? Княжичевых прихотей? До чего же Воиславу стало гадко от самого себя!
– Ну, хватит! – Он отразил удар и закричал так громко, как мог: – Опускайте мечи! Я признаю победу хана!
Любопытно: сколько же людей возненавидит его за это? Как же честь, слава? Выжившие скажут, мол, испугался за собственную шкуру. А ведь он... просто закончил, прежде чем сгубил бы всех без остатка. Да, жалко поступил, мерзко – зато по-людски, кого-то да уберёг. А могло быть хуже.
Витязи ему, конечно, не поверили. Некоторые с отчаянием рванулись в бой, другие рубанули себя по горлу, отказываясь сдаваться. Воислав тяжело вздохнул и, принимая эту жуткую ношу, обрушил меч на землю.
– Меня зовут Воислав Смолеродный! – Его голос прокатился над полем и вплёлся в тихое журчание реки. – И я сдаюсь на милость хана Ртыя!
А дальше, словно кольца по воде, пошла волна: где-то падало оружие, где-то – тела. Да, не все Перуновы сыны выбрали жизнь заместо гордости. Воислав и сам бы ушёл, но его ждали в столице. Бросить земли на растерзание Лихобора он не мог. Нет-нет-нет, если ввязался – будет расхлёбывать. Ему не сбежать ни на пир, ни на Велесовы поля.
Чужие всадники окружили его. Какой-то степняк подобрал меч и ухмыльнулся. Воислав сжал поводья, впился взглядом в лошадиную гриву, но косился то и дело на потрясённых витязей. Тяжело было не смотреть, ещё тяжелее – понять и принять до конца, что он вправду сдался и всё закончилось.
За неспешной ездой поднималось утро. Хорс лениво выползал из ночных владений, помогая получше разглядеть горы мертвецов. Серые тела лежали одной кровавой кучей на радость воронью. Воислав ушёл в себя. Его мысли летали у ханского шатра, у сабли, которая, возможно, перережет ему горло – и прав будет тот, кто занесёт её. Тысячу раз прав.
Он вторгся в чужие земли, сгубил людей, своих и чужих, невесть за что. А мог бы, раз уж так жаждал славы, укрепить дальние города, навести порядок в болотных краях. Да хоть с Враньим Яром расправиться, о котором говорят в капище шёпотом. Ан нет, затеял поход, не посоветовавшись толком с другими витязями, постарше, помудрее. Не отступился, когда отвернулись волки. Получил благословение отца – и побежал собирать воинов, резвых да молодых, с горячей кровью и буйными головушками. Ай, да что тут думать-то?! Кругом виноват. После позорной казни от него останется один дух – и тот упадёт в тонкие ладони Мораны-Смерти.
Вражье войско рокотало. Хохот и улюлюканье доносились и спереди, и за спиной. Дикари чуть ли не плясали в сёдлах, а их кони притаптывали стяги с золотым соколом. Забитая вглубь гордость почти вырвалась наружу – Воислав вовремя сдержал её и с немалым усилием затолкал обратно. Нужно было раньше вопить, мол, кидай всех в огонь бойни, стой до последнего. Хотя не выстояли бы.
Когда они подъехали к ханскому шатру, Воислав уже знал, о чём будет просить. Его дело – взять вину на себя. Пусть хоть рвёт на куски – лишь бы только одного.
– Кнэжич пож-жшаловаль, – просипел один из воинов-звеньев.
Ему позволили слезть с коня, затем провели за полог. О, что то был за шатёр! Ртый восседал среди пёстрых подушек, расшитых золотом и багрянцем. На траве лежали шкуры, одна другой краше и крупнее. Пара волков, медведь и лиса – богатая добыча. А в углу сгорбленный седой воин медленно поигрывал на домбре.
Воислава усадили напротив хана. Тот словно раздумывал о чём-то своём, и думы его летали далеко. Только посматривал Ртый порой с хитрым прищуром, и оттого казалось, что ещё сильнее переливается на нём рубиновый пояс, ярче сияют резные рукояти острой сабли и короткого ножа. Чутьё подсказывало: хан вооружён получше любого воина, да и стражников у него побольше, чем у князя.
Треть лучины сидели молча. Струны домбры пискляво бурчали, даже отдалённо не напоминая родные гусли. Наконец Ртый протянул какую-то посудину навроде чаши. Терять нечего – Воислав выпил разом и едва сдержал отвращение: ну и кислятина! Как передержанное козье молоко.
– Шьто ш ты кнэж-жшич по чуж-жшой зэмле ходищь? – заговорил Ртый. – Пшениц многа, земэль многа – радоваться бы.
– Хотел себя испытать, – ответил Воислав. – Не всё ж мне с братом во дворе биться.
Ртый рассмеялся. То ли весело, то ли гадко – не поймёшь.
– И как? – хмыкнул. – Прош-шёль?
– Жутко, – честно признался он. – Понял, что не хочу людей губить.
Особенно понапрасну.
Ртый пожевал губы, выпил, закусил странным, удивительно мягким мясом, на вид отдалённо напоминавшим то ли бычье, то ли лошадиное, и продолжил:
– Ответиль бы ты иначе... – Он указательным пальцем провёл над горлом, показывая: не выжил бы. – Шьто ты будещь делать дальще, кнэж-жшич?
– Выбор у меня невелик, – Воислав тяжело вздохнул. – Со мной, хан, можешь поступить как угодно, только дружину отпусти. Мои люди не виноваты в том, что поверили мне.
А вот эти слова не понравились хану. Ртый стукнул кулаком по столу – или как это у них называется? Воислав не знал, – рыкнул и выдал:
– Их выборь сделан, кнэж-жшич. Ты не пленьял их души и не тащ-щиль силой.
– Мои люди причинили тебе много боли. – Признавать это было нелегко. Воислав всё ещё ощущал тяжёлые удары, слышал крики и представлял, сколько витязей останутся калеками. – Я готов заплатить собой за каждого.
– То не вернё-ёоть моих, – возразил Ртый. В его очах промелькнули огоньки злобы. – Ай, да шьто мне твои слава? Пусть кнэзь рещить, а ты, – цокнул языком, – будещь гостэм.
Вот значит как. Выкуп потребует, и немалый. За целое войско и отдельно – за Воислава. Опустив голову, он выпил ещё и позволил ханским стражникам проводить себя до дальнего шатра. Его люди тоже стали «гостями» – по крайней мере, большая часть. Наверняка степняцкие рожи кого-то убили и добили из мести.
Воиславу принесли питья и еды, спросили даже про девок – он повёл головой и с трудом поборол желание забиться в угол. Нужно было показать хотя бы своим: вот он, почти как на пиру, не сломленный, не отчаявшийся. Остался собой в плену.
Даже если это дико далеко от правды.
Когда среди тумана показались огоньки, Андруш обрадовался. Он надеялся поскорее выбраться к живым и помолиться в надежде, что Господь простит ему прегрешение. Горяна, напротив, выругалась, добавив:
– Болотные мары.
Андруш прислушался. За маревом квакали лягушки, воздух с каждым шагом становился спёртым. Означало ли это, что выход где-то поблизости? Этот вопрос он и задал Горяне.
– Нет. – Она принялась тревожно перебирать пряди, уложенные в косы. – Мы очень, очень далеко. Ты не захочешь узнать, насколько.
– Господь выпустил грешников на Пасху, – отозвался Андруш. – Нас он тоже не оставит.
А если честно? Он не хотел признаваться вслух, что сомневался. Да, загнанная в силки душа слаба. Даже святые не всегда держались – некоторые трижды отрекались от Бога, хотя шли с Ним бок о бок. Андрушу достался не лучший проводник. Знал бы он, что провалится в нижний мир, – наверняка бы воспротивился и лёг под вражий меч. Всяко лучше, чем вертеться среди тварей, вдали от живых людей и Господней обители.
Молоко сменилось зеленью, будто кто-то разлил по воздуху болотную тину. По бокам заалели кусты клюквы – сочной, огромной, манящей. Андруш вспомнил, что давно не ел, и потянулся было к ягодам, но Горяна стукнула его по руке и сказала:
– Съешь или выпьешь хоть что-то – навсегда застрянешь тут.
Он покорно отвернулся. Что, если это испытание Бога? И нерадивая девка, и гнилая земля. Аж злость брала! Андруш дважды поверил Горяне поневоле – и дважды ошибся: когда взял с собой, думая, что сможет внушить ей веру в Отца, и когда позволил творить ворожбу.
– Горя-янка-а! – проскрипели за спиной.
Она вздрогнула, мигом побледнела. Андруш перекрестился и приготовился встречать страшную тварь. Того и гляди – выползет чудовище похлеще заложного покойника или как их там называли...
– Горя-янка-а! – уже ближе, почти в шаге.
Их обдало могильным ветром и сыростью, будто под ногами – не чавкающая топь, а мертвые тела. Может, так оно и было? Андруш опустил глаза и наткнулся на собственный взгляд, полный ужаса. Хотелось вырваться, сбежать под Божье крыло и долго-долго молиться.
– Горя-янка-а! – Перед ними враз выросла покосившаяся изба. Крыша её тонула в паутине, которая нависла над единственным окошком, как верх гриба.
Дверь со скрипом распахнулась, но гостей никто не торопился встречать. Зато ветер подтолкнул в спину, мол, ступайте, добры люди, раз пришли. Андруш пожал плечами: всё равно терять нечего – и хотел было пойти к крыльцу, но Горяна снова вмешалась. Молча схватила его ладонь, крепко сжала, затем отпустила и рванула прочь.
– Эй! – ничего не поняв, он всё же последовал за ней по той же тропе.
А топь вдруг словно взбесилась. Колючие кусты теперь попадались под ноги, ветер бил по лицу и груди, вода сделалась вязкой. Горяна рычала, сыпала проклятьями, вырывала ноги, сгребала в ладони клюкву и топтала. Та с хлюпаньем превращалась в алое месиво и уходила в болотную пасть.
Марево сгустилось. У Андруша закружилась голова, а во рту пересохло. Может, всё-таки вернуться и попросить помощи? Наверняка в избе таился человек. А вдруг ему самому нужна была капелька силы и веры?
– Даже не оборачивайся! – зло плюнула Горяна. – Нет там ничего хорошего, кроме старой ведьмы!
– Она делает зло, – догадался Андруш. – Заманивает, а потом губит.
– Около того, – кивнула она. – В нас больше людского, чем ты думаешь. Но она, – в её голосе промелькнула печаль, – давно перестала быть человеком.
Ветер гудел, впивался в рукава, болото тянулось к коленям, жадно, гадко. Он устал вырываться и застыл, чувствуя, как склизкие лапы подбираются всё выше.
– Встану благословлясь, пойду перекрестясь, – зашептал Андруш, вскидывая голову, – найду тропку к солнцу, вырвусь из пустыни, из топи, из лап ведьминских, и ничто не станет мне преградой. Аминь!
В спину будто вонзили нож. Андруш согнулся и застонал от боли. Застыла и Горяна, явно не зная, то ли бежать изо всех сил, то ли хватать его и спасать. Тысячи тонких лезвий впились в шею, в ноги, зашипели. Он чуть было не провалился в топь – но Горяна вовремя поймала за плечо.
Марево пошло волнами. Казалось, боль и усталость поглотили их обоих – всё, можно не биться в чужих когтях, вот-вот сдавят и растерзают. Андруш прижался к Горяне, стараясь укрыть. Хоть и ведьма, а всё-таки девка, жалко, если пропадёт. Они стали единым целым и застыли каменной глыбой посреди бесовского вихря. Мимо пролетали твари, пытались цапнуть, да без толку.
Еще волна – и топь лопнула, провалилась в черноту, сменяясь ровной ниткой-тропкой посреди золотистого поля. Неужели им удалось вернуться?
Горяна отстранилась и задышала часто-часто, словно пытаясь избавиться от жаркого болотного воздуха. Андруш побрёл вперёд. После склизкой зеленоватой грязи простая дорога напоминала чуть ли не рай. По бокам вился молочный дымок, а в нём угадывались лица – девок, старух, молодцев, дедов. Видимо, такова участь уверовавших в демонов.
Через треть лучины впереди выросла развилка. Три дороги – и громадный тёмный дуб без листьев, с толстыми ветками, что напоминали то ли руки, то ли лапы, тянувшиеся к серому небу. На ближайшей к ним сидел ворон, здоровый, с широким клювом и глазами-бусинами. Как только Горяна и Андруш подошли, он заговорил:
– Стоит дуб-верторуб, а на дубе том сидит птица-верторица, и никто не переступит – ни чужак, ни ясна госпожа!
– Это ещё почему? – возмутилась Горяна.
– Сидит девка, да во лжи, от самой себя бежит, – ворон стрельнул очами в неё. – Что-то вьёт, да криво-косо, госпожу свою не просит.
– Тебя Айнэ-пряха послала, да? – Она помрачнела. – Если так, то лети прочь! – И схватилась за рукав. Видать, там она припрятала травы.
– Стражник Див сам за себя! – Его аж передёрнуло. Раскрылись крылья, задрожали перья. – Вьётся время, льётся свет, главной пряхе служит век!
– Вот и выведи к живым, – буркнула Горяна. – Даром, что ль, тут сторожишь? Помоги не утонуть, укажи нам верный путь.
Ворон успокоился – сложил крылья, перепрыгнул на ветку повыше и проскрипел:
– Прямо пряха, слева смерть, справа – что должно гореть, только там три сотни бед, все пройди – и будет свет.
– И не врёшь? – нашёлся Андруш. Ох, как ему не хотелось доверяться очередной твари!
Ворон отвернулся, показывая, что отвечать не собирается. Горяна же низко поклонилась ему и пошла направо. С тяжёлым сердцем и сомнениями пришлось идти следом.
– Залатаешь старый шов, – бросили им в спину, – станешь Яра госпожой! Войны-ниточки сплетёшь, а потом все оборвёшь!
Плечи Горяны дрогнули. Андруш не стал спрашивать. Захочет – сама расскажет. В конце концов, он одинаково исповедовал витязей, признавших Господа, и тех, кто отказывался верить, но желал выговориться и облегчить душу. Из сердца лилась молитва, переплетённая с заговором. Почему? Откуда? Он не понимал.
«Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь». – Андруш призадумался над этими словами. Они относились к Господу, хотя больше походили на бормотание ведьмы. Наверное, сказывалась сила иномирья. Всё-таки мёртвые здесь сильнее живых.
Золотисто-молочное поле постепенно перетекало во что-то красное, железное. Во рту загорчило. Неужели вышли обратно? Андруш осмотрелся и чуть не взвыл: опять война! Другая, но столь же беспощадная. Она выкосила уже не витязей, а других людей в странных одеждах – лёгких, пёстрых.
Погибшие лежали, сваленные в кровавые гнилые кучи, среди которых поднимались тени. Они впивались в плоть, раскрывая дымчатые клыкастые рты. Как же захотелось разжечь костёр и очистить всё, оставив сплошной пепел!
– Господи помилуй, – Андруш застонал и поднёс к губам крест, надеясь, что Бог его услышит.
Твари закопошились быстрее, почувствовав живых. С хлюпаньем рвались останки, загорались червонные глаза чудовищ. Радостно им было, сытно.
Горяна топнула ногой, рванула руками собственные косы, глухо рыкнув. Андруш призвал на помощь всё своё мужество, чтобы то помогло ему пройти мимо. В конце концов, эти люди давно уже умерли.
– Их не спасти, – он попытался объяснить это и себе, и ей. – Раз они уже здесь.
– Нет, – мотнула головой она. – Иномирье показывает и будущее. Разве ты не видишь? Морана-Смерть не остановится. Её слуги продолжат сеять раздор и вражду, чтобы земля напитывалась кровью. И с этим, – в её взгляде Андруш увидел такое лютое отчаяние, что сам поневоле испугался, – ...ни одна пряха не сможет ничего сделать. Ни я, ни госпожа Враньего Яра, ни кто-либо ещё.
Он вдохнул горько-гнилостный запах поглубже, чтобы запомнить его и знать: если слышится хотя бы отголосок – время проповедовать и кричать, что близится погибель.
Расшитое серебром полотно сгорало на капище, перед лицом Перуна, защищавшего витязей. Волхвы молили бога о победе Воислава, бросая в костёр дубовые листья. Сольвейд стояла поодаль. Её душу грызла тоска – такая, будто княжич уже умер. Даром колола пальцы, вышивая треклятых соколов, даром заклинала удачу, сплетая нити в причудливый узор. А может, так сказывалось одиночество.
Она медленно, но верно иссыхала в ожидании. Можно было ещё раз заглянуть через воду, но хотела ли она знать правду? Что, если Сольвейд увидит худшее? О, её сердце не готово к такому удару!
Сольвейд прошла вбок, туда, где стоял кумир Мокоши-матери. Кажется, эта богиня особо покровительствовала женщинам. Что ж, пусть так. Стоило заглянуть в деревянные глаза, как руки сами потянулись и сдёрнули звонкие заушницы с птицами. Позолота полетела к ногам кумира. Сольвейд готова была дать больше, если бы знала наверняка: поможет.
– Пусть мой муж вернётся ко мне целым и невредимым, пусть не тронут его ни воды рек, ни железо, ни огонь. – Она говорила с поднятой головой. Тут нечего стыдиться, даром что по другую сторону стояли княгиня Милева и Лихобор. – Пусть он явится в родной дом таким, каким отбыл.
Сольвейд склонила голову перед Мокошью и распахнула глаза, увидев словно наяву:
Бежит волчья стая по полю, пляшет в речных волнах, прогрызает полотно Матери, а после топчет лапами. Богиня злится, вскакивает, желая смешать негодников с грязью – но вступается Велес. Не даёт спутать нити и говорит, мол, так и должно быть.
Бежит стая, не зная отдыха ни днями, ни ночами, а во главе её – одноглазый волк с хитрым прищуром. Он ищет своего брата, вынюхивает, морщится, учуяв кровь. Раздаётся тревожный вой.
В прыжке от него – погребальные костры, целые пламенные ленты вдоль берега. То не тонкие нити, а кусок полотна. Скулят волки – ох, как жалко собратьев! Бегают среди тел и огня, перешёптываются, не находя того, кого надобно отыскать.
Бежит волчья стая, несёт на себе человека. Сзади звенит железо, впереди – церковные колокола. Гнутся лапы от усталости, то и дело нападает сон – ан нет, нельзя смыкать глаз! Вот уже и град, что купается в Хорсовых лучах, – совсем немного осталось! Капля, стежок богини, лучина-другая времени...
Сольвейд очнулась, вздрогнув от чужого прикосновения. Лихобор убрал руку и, кажется, впервые посмотрел на неё с беспокойством. Не было в нём ни страсти, ни жажды. Странно – и оттого ещё тревожнее.
– Чего тебе? – Она сделала шаг назад, отходя от кумира. Не хватало ещё шептаться с другим под носом у богини!
– Ты сама не своя, – Лихобор хотел было поймать рукой пшеничную косу, но замер.
И правильно сделал. Сольвейд недобро сощурилась и ответила:
– У меня муж невесть где пропадает. Какой же мне ещё быть, княжич?
– Ты к нему не тем огнём пылала, чтобы так убиваться, – мрачно хмыкнул он. – Не обманывай себя, княжна. А то худо будет.
– Что мне твоё худо, – нашлась Сольвейд. – Не ходи по чужим светлицам и не спрашивай, что да как. Не твоё то дело.
Её слова обожгли Лихобора – аж зубами клацнул. С неохотой он вернулся к княгине, чтобы проводить её за пределы капища. Сольвейд же пошла сама, окружённая стражниками. За ними ступала Млешка, с негласного дозволения. Выглядела она лучше прежнего: привела в порядок рыжую копну, украсила алой лентой, надела чистую рубаху да тонкие сапоги с кривыми швами. Дороговато для сенной девки и слишком бедно для купчихи или теремной чернавки. Впрочем, оберег на шее говорит красноречиво: ведьма, не иначе.
Сольвейд перестала на неё злиться почти сразу, но и одаривать не спешила. Терем полнился слухами, что Воислава то ли убили, то ли взяли в плен. Не зря княгиня Милева пошла на капище. Лихобору тоже пришлось, так подобало.
По дороге назад её мысли летали вокруг видения. Волки, кровь и путь в город – означало ли это, что её муж жив? Возможно. Но его положение вряд ли можно было назвать завидным.
Сольвейд ступала по вычищенным улицам, вдоль ворот в боярские и купеческие терема. По пути ей не попалось ни одного служки или холопа. Как славно, что князь давным-давно создал дорогу для себя и родни! Чернь не должна была появляться на ней днём – лишь ночью, чтобы убрать сухую листву или срезать травы, что мешали идти.
Млешку не пустили, наказав обойти соседними улицами, – и правильно сделали. Ни к чему ведьме мнить из себя много, и так наряжается, выбиваясь из чумазых слуг. Сольвейд минула знакомые ворота с сокольим клювом, переступила через порог и сразу завернула к резной лестнице, что тянулась мимо сеней.
– Сольвэйдо! – Она вздрогнула. Оклик Лихобора застал её точно гром среди ясного неба. – Княжна Сольвэйдо, мне не понять твоей тоски, но я всё же прошу, – он отвесил полупоклон. Не понять: шутил или насмехался, – приходи на пир. Соберёмся в гриднице, пригласим скоморохов!
В прошлый раз это закончилось плохо из-за её же глупости. А ведь как держалась! Что ж, ей стоит показать Лихобору, что она – не простая девка и не полезет в его постель.
Сольвейд легонько кивнула и направилась дальше. Терем играл тенями, из его уголков доносились отголоски веселья и плясок. Неудивительно, ведь старый князь был щедр и добродушен. Порой он напоминал конунга-отца, да и мыслил больше как воин, не думая о медовых речах и узорчатых буквах, что играли на кусках берёсты и завораживали, пряча истинный смысл за кудрявыми росчерками.
У двери её поджидала Млешка. Судя по опущенной голове и грустному взгляду, наглости в ней поубивалось. Поняла, наконец, что не будет ей медовой жизни. А то как же! Всем мил княжий терем, да не все хотят трудиться с утра до ночи.
– Ну, пойдём, – Сольвейд величаво указала на светлицу. – С чем ты явилась?
Она знала: ведьма не пришла бы просто так. Не хватило бы ей духу во второй раз подняться в расшитые багрянцем и солнцем хоромы из тёмных сеней и подклета.
– Птицы рассказали мне, что твой муж жив. – Млешка провела по заплетённым волосам, выудила серо-чёрное перо, повертела меж пальцев и продолжила: – Но он в двойном плену. С одного бока жмут степняки, хоть и живёт в почёте да не знает горя, а с другого – ведьма похуже меня. Да ты видела. – Её взор устремился к ближней стене. Страшно и неловко было вспоминать. И правильно: пусть боится.
Сольвейд смерила её задумчивым взглядом и изогнула губы в тонкой ухмылке:
– И что ты попросишь взамен? Ты ведь не просто так говоришь мне это. Хочешь, чтобы я наказала тебе избавить моего мужа от этой девки?
Млешка кивнула. Ни капли удивления – будто того и ждала. Складно поёт, только видела ли Сольвейд плен Воислава? Знает ли наверняка о привороте? Может, то была лёгкая страсть – та, что настигает мужчин перед тяжкой битвой. Великий конунг-отец, в конце концов, тоже не мог похвастаться верностью.
– Нет уж. – Она указала Млешке на дверь. – Не теперь. Ступай пока.
О, как же обозлилась эта девка! Чуть было не оскалилась. Думала – сослужит службу, покажет себя лучше всех, получит плату, оказалось – придётся трудиться по-чёрному наравне с холопами и служками.
Когда ведьмин след пропал в глубинах терема, Сольвейд позволила себе вытянуться на лавке и рыкнуть от отчаяния и печали. Кружили над ней сплошные стервятники, каждый хотел милости, да побольше – и все улыбались, только вот осторожность с ними лучше не терять. Забудешься – улыбка обернётся укусом, за горло или плечо. Не такой доли она желала, только кто же спрашивал?
Сольвейд с облегчением стянула верхнюю рубаху. Нижняя, полная ножей в разных местах, зазвенела. Вот ведь напасть, а! В доме приходится вооружаться похлеще, чем на битве. Может, и впрямь оставить всё и отправиться за горы, за моря? Ей ведь не чуждо ратное дело, оно в крови у каждого северянина, а кровь-то – не водица, золотом и хмелем не разбавишь.
«Ну и думы у тебя, – Сольвейд грустно усмехнулась и принялась прятать рукояти под мягкой постелью, – совсем без мужа распоясалась».
А есть ли тот муж? Может, правду сказала ведьма – сидит он в степи, околдованный, и даже не вспоминает о жене? Если и так, не стоит ей сгоряча куда-то бежать. Успеется ещё. Пусть сперва Воислав воротится – а там видно будет.
В объятиях Мораны
Лес горел. А самое страшное – деревья пылали молча. Не кричали, не скрипели, а тихо принимали ужасающую участь. Не оттого ли, что корни их тонули в кровавом месиве из тел и ткани? Горяна всмотрелась и с замирающим сердцем поняла, что они с Андрушем переживают уже третью войну. Изнанка хохотала, мол, глядите, добры люди, что ждёт вас на той стороне! Разруха за разрухой, пляска Смерти – так не лучше ли оставаться здесь?
В огонь шагали воины – ещё живые, молодые, румяные. Их очи светились, а души были полны надежд. Одни искали славы и радости, другие – наживы и каменьев. Горяна презрительно сплюнула. Кем нужно быть, чтобы поверить, что это чудовище из погибелей может обогащать и исцелять?
Они шли – зелёные, славные – и целыми рядами превращались в пепел. Их не останавливали крики догорающих, смог и невозможная духота. Сколько же в сердце должно быть пустоты и боли, чтобы так?.. Без страха, не видя перед собой самой жизни, отталкивая дары Мокоши и матери сырой земли.
– Что же это творится?! – не выдержал Андруш. – Их нужно остановить! То ведь уже не мертвецы!
– И что ты им скажешь? – Горяна взглянула в его искажённое лицо, полное непонимания и страха. То ли ещё будет! – Не ходите, там убивают?
– Очистить бы их верой. – Он опустил голову к кресту. – Как думаешь, услышат?
– Попробуй. – Она пожала плечами. Вряд ли Андруш сможет докричаться до духов будущего, но почему бы не попытаться? Даже она порой не знала, как переплетаются нитки на полотне Мокоши и Мораны.
– Ибо «Ты, Господи, упование мое», Вышнего избрал ты прибежищем своим[15], – заунывно начал он. – Не приступит к тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему, – и всё громче, словно Андруш кричал сквозь несуществующее небо. – Ибо Ангелам Своим Он заповедает о тебе – хранить тебя на всех путях твоих!
Не то чтобы она на что-то надеялась. Воины продолжали шествие. Уже и ряды поредели, стёрлась с некоторых лиц радость – а всё равно ступали, точно покорные овцы. Как заговорил кто.
Андруш закончил молитву и уставился на войско. Немного помогло: теперь они все плакали и стонали, но ни один не повернул и не оглянулся. Может, для них не было мира за лесом? Ничего не было, кроме пламени и погибели?
Андруша это совсем сломало – он рухнул на колени, закрыл лицо ладонями и зарыдал что есть мочи. Горяна присела на камень – единственное место, которое ещё не захватило жуткое багряное море. И ведь не поможешь ничем – ни им, ни этому. Хрипел, как ребёнок, что вырвался из-под материнского подола и столкнулся с трудностями лбом.
– Сколько боли! – Андруш потёр пальцами виски. – Мы не вырвемся отсюда! Это место никого не отпустит!
– Живые миру мёртвых – что кобыле пятая нога, – спокойно заметила Горяна. – Нужно идти дальше.
– Ты не понимаешь! – Андруш вдохнул жаркий воздух полной грудью. – Его дух останется внутри! Чужие души, они, – его перекосило, – давят. И каждый винит, что не смог спасти, хотя для этого и прибыл в княжество.
Горяна подняла очи к небу, призывая в помощницы Мокошь-Мать. Может, пристукнуть Андруша? Как раненого или калеку, который лишь мешает бежать?
– Тебя отправили умирать. – Она встала. Её голос разлился тяжестью. – Тебя. Отправили. На. Погибель. Запомни это. Не рассказали толком о навьих, не дали с собой трав. Чудо, что крест и наговоры эти твои помогли! А если бы нет? Да и люд у нас, – она усмехнулась и пошла прочь, – жестокий и верный. Мы любим богов и не хотим видеть никого другого на их месте. Точно хочешь нас спасать?
Андруш проводил её недоумённым взглядом. Ай, да что с ним говорить? Всё равно не поймёт, скажет, мол, запутать пытаешься или смуту в сердце посеять. Горяна завязала покрепче ленты в косах, поправила рубаху и прибавила шагу.
Кричали дети и старики, стонали женщины. Какой-то бедняге пришлось рожать прямиком в пылающей избе. Наверное, она не выживет. Андруш хотел было перемахнуть через тын и вынести – Горяна еле остановила. Пришлось кричать и шипеть, напоминая: нет тут живых, кроме их двоих.
Мать сыра земля тоже злилась. Ах, как она дрожала под ногами, как хватала лапами-корнями нерадивых воинов, что не останавливались и убивали-жгли. Ничто их не трогало. Казалось, они вообще не замечали ужаса вокруг. Оттого она и била их, и отталкивала, и прятала деревья и своих слуг – ан нет, ничего не помогало.
Горяна закашлялась, пытаясь выловить хоть каплю свежего воздуха. Гарь и дым сгустились у плеч. Сквозь завесу слышались рыки чудовищ, что выходили из лона матери сырой земли. О, до чего же она устала! Её отчаяние проходилось по коже, забивалось в сердце и кричало: «Прокляты земли! Прокляты люди!»
Её дети – земляные чудовища с шестью лапами – шли против воинов. Рыча, они сгребали под насыпями тела. В них летели волны пламени и ядовитые воды, кто-то пытался спеленать верёвками и резануть по лапам – да куда там! Рядом тут же вырастали новые, а отраву чудовища глотали, как всякий человек – медовое варево.
Горяна с замирающим сердцем следила за этой новой битвой. Чем закончится? Сможет ли богиня победить людей? И как относиться к этому? Под ноги попалась верёвка, да не простая, а железная. Она отпрянула и уставилась на бородатого мужика, который пеленал совсем маленькое чудовище – а оно плакало по-младенчески и тянуло руки к деревьям. Ах, до чего же хочется освободить! Ну неужели с навей убудет, если она хоть немного вмешается...
– Ну уж нет! – Андруш потянул её прочь. Впереди стелилась пугающая чернота. Казалось, её пасть сожрёт их и не подавится.
За спиной плакали и молили о помощи. Горяна не отворачивалась до последнего. Не могла себя заставить. Точно заворожённая, она тянулась туда, хотя сил сопротивляться Андрушу не было. А потом наваждение схлынуло так же, как появилось. И ведь сама же оттаскивала этого иноверца, раз за разом повторяя, что верить навям не стоит! А тут – какое-то чудовище! Не она ли расправилась с игошей месяц назад?
– Удружи-ил, – зло протянула Горяна и снова закашлялась. Попалась, как дитя неразумное, да и то поумнее будет! Ещё и дым хватал за горло, бил в бока и спину, вынуждая вспоминать о болоте и чаще. Права была Айнэ-пряха, когда говорила: «Не знаешь ты, Горянка, что такое чаши, заполненные горестями».
Теперь догадывалась. Это не ругань ведьмы, не топь с проходом к навям, не толстые нити, что могли сковать тело покрепче цепей, – а бесконечное отчаяние. Когда нет ни конца, ни края мучениям и сама земля пытается что-то сделать. Когда боги кричат, обращаясь к глухим людям. Когда полотно трещит по швам.
Пылающий лес пропал. Они очутились в черноте, где не было ни гари, ни криков. Горяна чувствовала, что барахтается в чужой паутине под злорадный смех Айнэ-пряхи. Да уж, не захотела лезть в топь – попала к огню.
– Господи помилуй, – перекрестился Андруш, а затем принялся стирать пот со лба почерневшим рукавом. Стало ещё хуже. – Куда дальше?
Горяна не знала, что отвечать. Попробовала ступить – отовсюду захлюпало. Рядом взвились языки грязи и чуть было не утащили невесть куда. Неужто застряли?
Она осмотрелась и потянулась за разрыв-травой. Бесполезное дело в землях навей, но не стоять же просто так! Но едва Горяна коснулась вшитого в ткань мешочка, пустота разорвалась волчьим воем. Будто Велес выхватил полотно из рук Мокоши и сделал пару стежков сам.
Рывок, треск, ещё рывок – и опять протяжной вой. Грязь захлюпала сильнее и пошла рябью, затем и вовсе разлетелась во все стороны. Андруша и Горяну потянуло вниз. Сердце ёкнуло: а вдруг это конец? Она успела испугаться до смерти, прежде чем ощутила порыв ветра – свежего, земного и такого родного!
Мир мёртвых скорчился и выплюнул их прямиком в реку. Холодная журчащая вода понесла и её, и Андруша к берегу. Горяна хохотала, водила ладонью по волнам, словно лаская их. Как же хорошо! Они вырвались! Изнанка осталась далеко-далеко. Андруш тоже смеялся и жадно глотал воздух. Его лицо светилось от счастья – и, боги, до чего же сильно она понимала это чувство! После тёмного мира-без-надежды они вернулись, чтобы упиваться сиянием звёзд, журчанием реки, шелестом деревьев и людским гомоном. Как же полна жизнь после смерти! Даже воздух – и тот казался чуть ли не медовым, таким пахучим, будто кто-то разлил целую бочку неподалёку.
Ртый кормил и поил досыта. Днями и ночами не стихало шуршание покрывал, в которых отплясывали степные девки. Воиславу подносили вино, что отдавало земляникой, мясо – как оказалось, конское – и обещали отпустить всех его воинов, как только князь даст ответ и пришлёт выкуп.
А если нет? Этот вопрос лишил его покоя. Домыслы были не самыми обнадёживающими. Он не удивился бы, прикажи хан четвертовать его однажды утром. Воислав настолько смирился с подобными мыслями, что удивлялся каждому прожитому дню и ещё больше – гостеприимству Ртыя.
Сворачивать шатры он не стремился, хотя позднее лето совсем догорело. Хорс становился всё холоднее и холоднее, ночами ощущалось касание Мораны и её прихвостней. Люди Воислава держались в стороне и выжидали: то и дело топтались у шатра под присмотром ханских стражников, пока те не уводили их подальше, к полям, где и приходилось ночевать. Выходя наружу, Воислав раз за разом ловил любопытные и разочарованные взгляды. Что ж, заслужил.
– Почему, княжич?! – И снова до боли знакомый витязь с перевязанным лбом вцепился ему в плечо. – Отчего ты не стал отдавать нас в руки Перуна?
– Живым быть всяко лучше, – отозвался Воислав и поспешил скрыться с его очей.
Верно ли он поступил? Да, бесславно, особенно если вспомнить Тихомира и остальных павших. Но он должен был закончить хотя бы так, сберечь горстку верных людей. Это было меньше, чем Воислав хотел, но ничего другого не осталось.
Степняки братались, звенели боевыми кличами и плясали вместе с девками. Хмельные, довольные, они просили слуг быстрее перебирать струны на домбрах. Истоптанный сапогами сокол лежал в траве и усохших цветах. Боги отвернулись от него. Ни Перун, ни Яровит не вмешались, бросив и Воислава, и погибающих, израненных витязей. Возможно, из-за него исчезнет целая череда родов – тех, кто отправил в поход единственного сына. Чем они будут откупаться на полюдье? Выживут ли сами?
Оставшись в одиночестве, Воислав впился пальцами в собственные волосы и спросил себя: «Что же ты наделал, княжич? Не на цветение земель направил ты свои силы, а на разруху!» Разруху в ответ и получил. Хан Ртый был в своём праве. Как бы Смолеродным не пришлось присягать ему на верность и платить дань! Уж этого ни отец, ни брат не стерпят.
«Что же ты наделал?» – слова разрезали его нутро на множество частей. Каждый удар – как убитый витязь, как верный Тихомир, что прошёл не одну битву.
Свист ветра приоткрыл полог. Воислав вздрогнул и поднялся. Не хватало ещё, чтобы чужаки видели, как княжича сгибает к земле собственная вина. Но то были не степняки и не их женщины – а волк. Тёмно-рыжий, с единственным оком и оскалом.
Как же захотелось кричать от радости, но как всколыхнулась и тревога! Он знал: рыжих волков не водится ни в княжестве, ни в степи. Так выглядел только один перевёртыш, знакомый с малолетства.
– Лыко, чтоб тебя! – едва слышно шикнул Воислав. – Что ты тут забыл?!
Волк расселся у порога и повёл мордой, мол, выйди наружу, посмотри. Пришлось подчиниться. Скинув вражье покрывало, он шагнул за пределы шатра и ахнул.
Стражники спали. Стихли гул и хохот. Не вились девки, не причитали степные знахарки, не рассекали воздух сабли и струны домбры. Замерла жизнь вокруг, позволив лишь кострам тихонько потрескивать да догорать. Сон-трава? Волчьи чары?
Лыко прошёл за Воиславом, лёг в шаге от него, странно пригнув спину. Неужели?..
– Ты... – он растерянно повертел головой, ища хоть кого-то, не сломленного ворожбой, – ...можешь вызволить меня? Нет, этого не будет. – Он обернулся в сторону войска. – Я не оставлю своих людей.
– Не оставишь, – фыркнули в нескольких локтях. – Велес нынче покровительствует тебе и твоим витязям.
– И они пойдут со мной? – удивлённо спросил он.
– Они непременно пойдут с тобой, – заверил его незнакомый голос. – Скачи и ни о чём не беспокойся.
С трудом веря в происходящее, Воислав запрыгнул на Лыка и вцепился ему в подшёрсток. Волк оттолкнулся от земли и сиганул вперёд, минуя тьму поля, что спало и не видело, как улетает израненный сокол. Не видело оно и то, как вслед за первым волком потянулась целая стая. Велесова родня лапами разрывала шитьё Мокоши, забираясь на изнанку, чтобы прокрасться по её стежкам и незаметно вывести остатки Воиславова войска. Молчали лошади, хотя их сердца бились вдвое быстрее. Звериный бог заговорил губы и витязям, чтобы не проронили лишнего шепотка, проходя мимо похрапывающих кочевников. Навьи твари – и те не вмешивались, лишь следили с любопытством. Во мгле мерцали пылающие очи, жёлтые, зелёные и багряные, будто Морана прошлась по земле и обронила каменья с шеи. Воислав чувствовал, как дрожат чудовищные тела, как разливается жажда вместе со страхом. Скалились навки, рычали – злились, что тронуть нельзя.
А богини гневались и того сильнее: надо же, каков наглец этот Велес! Ворвался в их обитель и перекроил на свой лад пути! Воислав слышал, как пылают их чувства на изнанке-иномирье. Шипели змеи, хотя откуда бы им взяться? Рыдали-стонали русалки. В какой-то миг пахнуло мертвечиной и гарью.
Слева мелькнула – кто бы мог подумать?! – Горяна. Воислав заметил смоляные косы, скреплённые алыми лентами. Сам подарил!
– Её нужно увести отсюда, – бросил он Лыку, жестом прося повернуть.
Тот зарычал. Не поверил, подумал, что навьи заморочили ему голову. Ай, вряд ли! Воислав глянул на Горяну – живая! В поту, в дыму, с перекошенным от злости и ужаса лицом. Нет, такую навьи бы не послали!
– Поверни! – он перешёл на крик. – Я не могу её оставить!
Лыко остановился, фыркнул, посмотрел на Воислава так, будто перед ним не княжич, а неразумное дитя.
– Посмотри сам, – пришлось махнуть рукой в сторону. – Живая она!
Это не убедило Лыка. Он лишь поднял голову и протяжно завыл, так, будто пытался прорвать ткань богини вместе с Горяной. Песня разлилась, растянулась, дрогнуло иномирье, вздыбили шерсть твари, что таились в тени трав и деревьев. А затем послышался щелчок, за ним – грохот, будто кто-то уронил дубовое полено на избу.
Горяна исчезла, да и стало не до неё. Лыко полетел, минуя опрокинутые деревья и путаные кусты. За ним с рыком бросились навьи твари. Кажется, вой окончательно ввергнул богинь-прях в гнев, нет, в кровавый хмель. Не помня себя, Мокошь и Морана принялись плести такие узлы, чтобы ни один Велесов сородич не вырвался.
Власть над полотном вернулась в их руки – а это означало, что Лыку придётся сильно постараться, иначе живыми они не уйдут. Тварей становилось всё больше, и каждая была гаже предыдущей. То шесть-восемь лап, то два лица – девичье и старушечье, – то змеи о семи головах, то паучихи с раскалёнными жалами. Лыко едва успевал прыгать, приземляясь всего на миг. Воислава трясло. Славно, что он не ел много! Голова и без того налилась тяжестью, а в плечо вцеплялась сама Смерть.
– Да чтоб мне всю жизнь одну полынь жевать! – воскликнул он, надеясь, что упоминание горькой колдовской травы защитит хоть немного. Зря – в уши тут же понёсся хохот.
Лыко высунул язык от усталости. Поле и перелесок давно закончились – их поглотила чаща, колыбель навей и всяких чудовищ. Они пытались заполонить верхушки деревьев, прыгали с ветвей, желая вцепиться когтями или зубами в волчью шерсть. Откуда-то вырастали новые кусты, заслоняя узкую тропку. Воислав резался, стонал от боли и пригибался. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Успеют ли они вырваться? Справятся ли?
Чаща мрачнела и не заканчивалась, твари плодились. Потянуться бы за мечом, но тогда Лыку придётся замедлиться. Нет, паршивый задум! Прыжок, другой, третий – шестилапая тварь почти настигла их и коснулась хвоста. Лыко зло приложился к ближайшему дереву, не щадя самого себя. Чудовище заскулило, оставшись позади.
Прошла медленная тяжёлая лучина, прежде чем иномирье сменилось лицевой стороной. Видать, богини сжалились, умалили гнев. Лыко свалился посреди разнотравья, жухлого и подмёрзшего. Воислав сполз с его спины и улёгся рядом, чувствуя иней, сковавший родную землю. Не узнать её, черневшую под недавно собранной пшеницей, было невозможно. Кормящее поле – не бескрайняя степь, богатая разве что на горечь и сено.
Вдали запели колокола. Воислав усмехнулся: вот ведь до чего дошёл! Уже и Житний Град видится с той иноверской церковью и тяжёлыми воротами. Устал, да так, что разум отплясывает меж навьим миром и этим. Ну ничего – скоро придёт в себя и они продолжат путь.
С этими мыслями он провалился в дремоту, чувствуя волчий мех и вслушиваясь в отголоски уличных торгов. Над головой наконец-то не плакали обмотанные лохмотьями старухи и не вилась колючая, удушающая гостеприимством степь.
Это походило на злую шутку. Скажи ему кто раньше, что Андруш возьмётся за травы, он бы перекрестился и начал терзать спину плетью.
– Что им с твоих молитв, – твердила Горяна. – Вот если б ты им помог гадость всякую изгнать или мужика бы от мавки спас, то было б лучше. А там, глядишь, – она хмыкнула, – поверили бы и в твоего бога. Они вообще в кого угодно могут поверить, если увидят, что поможет.
Сперва он загорячился и принялся спорить, затем убедился: зря. Они обходили третью деревню, и в каждой люди сперва гнали прочь обоих, а после пускали за стол и делились горестями. За эту седмицу Андрушу удалось изгнать мёртвую девку в поле, отыскать подклад и снять проклятье. Разумеется, вместе с Горяной. А потом он рассказывал родам о Боге, что послал его в эти земли. И его слушали! Не отмахивались, не грозили вилами, не принимали за нежить или врага – а внимали и порой роняли слёзы прямиком в его ладони. Не к этому ли Андруш стремился?
– Святые отцы будут в ярости. – Он потрепал лошадь по морде. Два дня назад им удалось выменять старую кобылу на голову упыря. – Это не по Божьим законам.
– Ага, по людским, – едко подметила Горяна. – Твои... э-э-э, отцы не ждут, что ты выживешь. И это, пожалуй, единственное, в чём тебя обвинят.
Они петляли по дорогам, надеясь отыскать ночлег до темноты. Андруш понял, что их выбросило у приграничной реки, а оттуда лучше идти в Житний Град, к единственной живой церкви. Иногда он оборачивался, мучаясь сомнениями. Там, в степи, наверняка остались витязи, что нуждались в Боге и протянутой руке. А Андруш бросил их.
– Не думай, – Горяна потянула его за рукав. – Там теперь чёрное место, выжженное. Ступишь – провалишься на изнанку, как в болото.
Может, она врала, может, и нет. Он слишком устал, потому смалодушничал и решил вернуться в храм. Там удастся замолить грехи и укрепить дух. Жаль, тот всё слабел и истончался – вон уже и перезвоны стали в ушах гремели.
Чем ближе к большаку, тем громче и сильнее. Он было подумал, что сходит с ума. Только Горяна тоже застыла, приоткрыв рот – а потом оживилась и пихнула лошадь в бока, заставив бежать изо всех сил.
Деревня за спиной совсем истаяла, поле превратилось в сплошную желтизну под копытами, а вдали замелькали червонные стяги, с которых смеялся сокол. Неужели?! Но как? Может, князь отправил поддержку сыну?
Минуло полторы лучины. За это время успела бы и свечка в храме догореть, стечь лужицей по алтарю и навсегда остаться рядом с Богом. Когда они нагнали войско, Андруш уставился на витязей во все глаза. Не иначе как проделки чертей!
– Их вывел Велес, – объяснила Горяна. – Они повторяют это и благодарят его. – Тут она сразу нахмурилась. – Надеюсь, Перун не обидится.
– С чего бы ему обижаться? – буркнул витязь, ехавший в шаге от них. – Небесное братство оставило нас, а волчье пришло на помощь.
– Скотий хозяин против грома не пойдёт, – отозвалась она. – Славьте обоих, раз уж на то пошло.
Андруш раздражённо сжал поводья. Кто бы знал, как ему хотелось вмешаться и закричать, что нет никаких других богов, кроме Единого, – но дикари вряд ли поняли бы эти слова. Там, на бойне, всякий принимал Христа и обещался пойти в храм, а не на капище – тут будто всех снова водили за нос.
– Я бы и того восславил, – вклинился другой витязь. – Ну, который навродь сам по себе.
– Единый, – как можно мягче поправил Андруш.
– Во, он! – кивнули в ответ. – Отчего б и не восславить, раз помогает, а?
Громогласный хохот сотряс землю. Конечно, они не верили, что им поможет хоть кто-то, кроме этого... скотьего чёрта. Сказывали небылицы, будто он усыпил всех степняков и вывел войско через мир навьих. Горяна с испугом посмотрела на Андруша и шепнула:
– Видать, не только нас сожрало. Как странно!
– Почему? – холодно спросил он. Вникать в эти россказни желания не было, но Горяна, судя по всему, жаждала поделиться догадками.
– Раньше изнанка приоткрывалась только в праздники, – принялась объяснять она. – Или по воле могучих прях, но никак не сама по себе. Не бывало такого, чтобы...
Тут её перекосило. Отчаяние, ужас и злость заиграли в очах все разом. Горяна опустила голову и тихонько застонала. Кажется, она что-то поняла, и это её не обрадовало. Наверняка ведьминские козни и прочая чертовщина, которая не прекращала множиться.
– Господи помилуй, – Андруш перекрестился.
– Не поможет, – Горяна почти прорычала это, распрямляясь в седле. – От гнева пряхи тебя никто не спасёт, хоть полынью с ног до головы обвешайся.
– Никто не властен над людьми, кроме Бога. – О, сколько раз ему приходилось повторять эти слова, чтобы убедить тёмный народ, прятавшийся по деревням! Горяна тоже слушала, да всё никак не могла уверовать. Ведьма, что с неё взять!
– Помолчи. – Её губы сжались тонкой полоской.
Андруш пожал плечами. Путь продолжался. Витязи пытались веселиться и шутить – выходило скверно: у каждого второго находился умерший брат, искалеченный сват или пропавший сын. Горяна на следующем же привале начала трудиться: заговаривать раны, собирать травы для настоев и утешать. С последним, правда, лучше справлялся Андруш. Девка не умела слушать – норовила поспорить или злилась. А уставшим людям-то не ругань надобна, а покой да пара ободряющих слов.
– Кто мне брата вернёт, а? – вопрошал поседевший витязь. – Ай, мне бы радоваться! Он ведь к Перуну ушёл, наверняка празднует да потешается надо мной, но тут, – он прижал кулак к сердцу, – всё жжёт и жжёт.
– Твой брат ушёл с честью, – как можно ласковее заговорил Андруш и легонько коснулся плеча, закованного в железо. – Он пал смертью храбрых, к тому же это был его выбор.
– Все так говорят! – возмутился другой. – Выбор, честь, смелость – то, конечно, славно. Только я всё думаю: ценнее ли оно жизни?
– За такие вопросы я бы тебе руки обрубил месяц назад, – хмыкнул первый витязь. – А теперь и сам спрашиваю себя. Что же, не потому ли княжич сдался? Не захотел умирать раньше времени.
– Княжич не трус, – возразил третий. – Он за нас просил перед ханской мордой. Говорил, мол, делайте со мной, что душа желает, а люд не трогайте.
– Эка невидаль! – воскликнули оба витязя разом. – Не хочешь же ты сказать, что он за нас испугался? Это уж совсем смешно!
– Милосердие не чуждо всякому, – неохотно возразил Андруш.
Обелять Воислава он не желал – тот жил, не зная ни меры, ни страха перед Господом. И всё же что-то не сходилось: где статный, гордый княжич – и где тот, о ком они говорят? Первому бы духу и разума не хватило опустить меч – вязнул бы в своих ненасытных пороках, пока не задохнётся. А второй представал перед Андрушем умудрённым воином.
– Милосердным в рати не место! – отрезал первый витязь. – Я и сам подумываю уйти, а то сердце... ай! – и махнул рукой, мол, чего объяснять-то.
– Милосердие – то немногое, что отличает нас от зверей, – покачал головой Андруш. – Ежели все люди станут биться друг с другом до последней капли крови, то никого в живых не останется на радость воронам.
– И то верно! – хохотнули в ответ. – Только войску нужна твёрдая рука, а не плач ребёнка!
– Этот «плач» вам жизни сохранил! – шикнула Горяна. – Надо было, чтобы все полегли, да? Чтобы княжич оставил после себя чёрную землю и сплошь мёртвых? Так будет по-вашему, по-воински?
– То было б честнее. – Витязь поморщился, может, вспоминая погибших. – Лежали бы все, и не пришлось бы думать, кто прав, кто виноват и почему мы выжили, а они – нет.
– Ну, это уж воля богов, а не наша! – Она упёрла руки в бока. – Выжили – и славно. Чего по мертвецам убиваться? Всё равно ж ушли уже далеко.
На разгоревшихся кострах булькала репа. Мясо ели только самые старые и суровые воины. Остальные заедали яйцами, хлебом, запивали молоком – а после сразу ложились спать, пока душу окутывал хоть какой-то покой.
Андруш сидел вместе со стражниками до полуночи. В перелеске вились цепочки огоньков – то ли нечисть, то ли деревенские, не понять. Витязи то и дело подскакивали в тревоге – с криками, со стонами. Он крестил их, отпаивал мятой, читал молитву, а иным просто напоминал, что битва давно закончилась.
Глядя на них, искалеченных и отчаянных, Андруш всё думал об одном: слаб человеческий дух! Беречь его надобно, а не терзать мечами и злыми думами. Может, эти витязи навсегда застряли там, посреди сечи и кровавой круговерти? Что же им тогда делать?
«Молиться, – ответ пришёл сам собой. – Молиться и надеяться, что Бог их простит».
Возвращение
Сизое шитьё на сапогах было совсем новым – последний стежок сделали ранним утром, чтобы принести к обеду. Сольвейд взяла и их, и ещё целую скрыню тканей. Солнечные, и червонные, и серебристые, и синие, что так похожи на морские глубины.
Через подкупленных стражников ей удалось узнать, что видение сбылось: Воислав жив и направляется в столицу. Правда, сражение он проиграл и оказался в плену у хана Ртыя. Эти две вести дошли до терема одновременно, отчего всюду стоял переполох. Никто не знал, что произошло между Воиславом и Ртыем. Почему степняки, разбив витязей, отпустили всех? Не пообещал ли княжич чего-то лишнего хану?
Сольвейд отложила сапоги и прошлась до гульбища. С высоты терема виднелась добрая треть Житнего Града – резная, с коньками и соколами над крышами, с огромными дворами. Внизу бегали служки, кричали девки, ржали кони, мычали коровы. Чьи-то подолы путались в сухой листве, пачкаясь ещё больше.
Зима уже подступала к порогу. Ночи в княжестве всё больше вынуждали Сольвейд тосковать о севере. К счастью, ей не нужно было кутаться в плотные меха и покрывала, чего нельзя сказать о здешних боярышнях и купчихах. Всё толще становились верхние рубахи на них, всё меньше – кованых заушниц да очельев, что могли запросто покрыться льдом и проморозить кожу.
– Мужа высматриваешь? – донёсся со спины голос Лихобора.
Сольвейд вздрогнула и на всякий случай коснулась рукава, где был припрятан нож.
– Высматриваю, – призналась она.
– Зря ты так, – он издал горький смешок. – Не жалует он тебя. Что есть жена, что нет – всё одно.
– Не в своё дело лезешь. – Сольвейд повернулась к нему и впилась прищуренным взглядом. Лихобор стоял в шаге от неё, в багряных одеждах, с собранными волосами и отросшей щетиной. Опять красовался, не иначе.
– Может, и не в своё, – отозвался он так смиренно, что она даже удивилась. – Только подумай вот о чём, княжна. Ежели муж обидит, кто защитит тебя?
С этими словами Лихобор резко развернулся и исчез за лестницей. Сольвейд нахмурилась. С чего бы Воиславу её обижать? Не той он породы, чтобы руку поднимать, оскорблять. А если он имел в виду другое? Мог ли узнать о ведьме? Впрочем, спать в поле – одно, а приводить в терем – совсем другое. Да и не приживётся тут простая девка, будь она хоть трижды ведающей. Управу и не на таких находили, это Сольвейд понимала хорошо.
Как ни горько было признавать, слова Лихобора ужалили её. Теперь и поздняя осень не играла багрянцем, не звала Сольвейд к морю, а напоминала об увядании и конце всего. В холоде и мраке погибает немало народу, а особенно – покинутые, брошенные в лапы тёмных богинь старухи и женщины. У них ведь не было ни сил, ни смелости, чтобы научиться полагаться на себя и искать внутри то, что удержало бы от безумия и отчаяния.
На севере к старости относились проще. Конунги верили, будто всякая старуха становится тенью великих норн-прях – а значит, может предсказывать будущее, отводить-наводить проклятья и помогать добрым словом. Потому седеющие женщины всегда жили в почёте. Им отводили самые тёплые углы в шатрах, сажали поближе к кострам и кормили в первую очередь. Не зря по племенам ходили сказы о воине, что отказал старухе в ночлеге, а наутро его растерзали волки.
Сольвейд слышала об этом с малолетства, потому никогда не боялась первых морщин или душевного увядания. Но здесь – другое дело. Здесь старух и покинутых женщин гнали прочь, принимали за нечисть, а порой забивали камнями, показывая: одна – значит беззащитная. Ненужная. Заклеймённая.
Сольвейд такие порядки не нравились, но что она могла изменить? Разве что ласково обращаться с чернавками, покровительствовать обездоленным, отдавая поношенные рубахи, сапоги, каменья. Может, стоило упросить князя, попробовать завести свой порядок, да ведь обряды и чувства, что передавались от рода к роду, от дедов к внукам, так просто не искоренить. Насилием разве что, но это породит ещё больше пересудов и сделает хуже. Потому она и выбрала меньшее: делать хоть что-то, но без острых мечей. Жаль, не сразу поняла и додумалась.
Выметенное дочиста гульбище стелилось перед ней. Сбоку вклинились еловые лапы, смолистые, прохладные. Она вдохнула хвойный запах и улыбнулась, вспомнив о колючих вечно-зелёных зарослях за солёным морем. Отпустит ли её Воислав, если Сольвейд захочет уйти или отправиться в путешествие? Наверное. Лихобор вцепился бы в шею или изрезал бы на куски, не желая расставаться, а этому... нет дела? Впрочем, сама она тоже не могла похвастаться пылкостью и сердечным трепетом.
Она провела пальцами по еловым колючкам, прохладным, крупным, и развернулась, чтобы уйти в терем. Хватит ковырять старую рану, хватит думать, что было бы, будь у Сольвейд побольше свободы. В конце концов, ей не приходится добывать себе пищу и гнуть спину перед чужаками за железо и медяки. На что она смеет жаловаться?
Перед ней раскинулась лестница во двор. Возле неё посмеивались боярышни, хвастаясь друг перед дружкой искусным шитьём и бобровыми, собольими мехами. Сольвейд северной ладьёй проплыла мимо. Да, она ставила себя выше – и не столько из-за новой скрыни, сколько из-за гордости и щедрости. Слишком мелочными казались трудности этих девок, а слёзы из-за косого взгляда или не шибко дорогих бус – и вовсе вшами, которой место в сенях или в землянке, но никак не в тереме.
– Ишь какая! – зашипели в спину. – Сразу видно – не наших кровей.
– Милослава! – одёрнули в ответ.
– А что я-то? Уже слова не могу сказать? – возмутилась та. – С неё-то не убудет!
Сольвейд краем глаза приметила боярышню. Милослава, значит. Уж не из рода ли Вятичей, которые сидят чуть поодаль от Лихобора? Что ж, с неё, княжны, действительно не убудет, а вот с задравшей нос девки – ещё как.
Вернувшись в светлицу, Сольвейд первым делом подозвала чернавку и наказала:
– Пусть на пиру Милослава Вятичевна сидит за купеческими родами.
– Да как же можно? – Та чуть не схватилась за сердце. – Вятичи-то бояре, нельзя им...
– Наказ, – отрезала Сольвейд. – А до того можете не зазывать в гридницу, не приду.
Чернавка поклонилась и спешно выскользнула через ход для слуг. Сольвейд могла бы поступить и жёстче. На севере провинившимся девкам рубили носы или ломали зубы, чтоб неповадно было. Ай, тосковала она сильно, чего скрывать-то? Душили её бусы, рубахи, меха эти жалкие – да разве ж такие носят во время зимы?
Ох, не знают люди княжества, что такое настоящие морозы! Когда от костра лучше не отходить даже на шаг, а то руки отмёрзнут, когда всюду бродят голодные волки, а конунг собирает люд и идёт на них за шкурами и мясом. И побеждает через раз: половину берёт человеческий род, половину – звериный.
Сольвейд со злостью сдёрнула бусы, скинула верхнюю рубаху на пол – всё равно наденет другую. Тут даже одеваться самой не принято, вокруг каждой девки вьются чернавки, прибегают по первому зову, чуть ли слёзы не вытирают. И это-то – выросшим невестам или жёнам! У кого ещё дикие порядки, спрашивается?
Пол дрогнул и заходил ходуном. Что-то происходило в подклети. Забегали холопы, за стеной послышались охи и ахи. Не успела Сольвейд выбрать между багрянцем и синевой, как в дверь постучали.
– Княжна! Княжна! Твой муж вернулся! – в голосе старухи было больше испуга, чем радости. – Готовься к пиру!
Значит, багрянец. Сольвейд бросила на лавку рубаху, расшитую червонной калиной, что качалась на золотых ветвях. Самое то для Воислава. Цвета его рода, оставалось только отыскать соколье пёрышко и попросить Млешку вплести в очелье. Наверное.
– Вернулся муж, да не тот, что прежде. – А вот и она. Просочилась через задний ход, едва заслышав переполох. – Вот-вот пошлёт он своего подручного за ведьмой. – Млешка задумчиво уставилась на Сольвейд. – Ты отдалила вошь, но что будешь делать с паучихой?
«Вошь!» Слышала бы её боярышня! Никто не смел так говорить о родовитых дочках и женах. Сольвейд промолчала лишь потому, что в этом они совпадали.
– Поговорю с мужем, – спокойно ответила она. – Думаю, мы сможем уладить это.
– Если твой муж притащит её на пир и посадит неподалёку, будет поздно говорить, – заметила Млешка. – Позволь мне разобраться с ней. Я найду управу.
– Как пожелаешь, – хмыкнула Сольвейд. Не всё ли равно? Исчезнет – и славно.
Млешка хищно улыбнулась, поклонилась как положено и истаяла рыжим огарком во мраке. Может, она и поможет исчезнуть, когда придёт время? Что ей стоит отвести теремным глаза и позволить Сольвейд раствориться за лесами и морями.
Их нашли в лучине езды от Житнего Града. Выдохшийся Лыко еле волочил лапы, потому воем привлёк люд. Поначалу, правда, подумали, что он пытается загрызть человека, но Лыко заскулил, повертелся немного вокруг тела Воислава, а затем отошёл, позволив мужикам приблизиться.
– Да он живой! – прокатилось по полю.
Воислав протёр очи. Под кожу закралась огневиха, отчего его холодило изнутри, сил почти не было. В полубреду он поднялся на ноги и, опершись на чужое плечо, добрёл до телеги, а там – рухнул на днище. Ровный скрип убаюкивал. Рядом поскуливал Лыко – наверное, провожал, чтобы убедиться: довезут и не убьют по дороге.
– Ты хоть речь понимаешь? – над ним нависло смуглое морщинистое лицо. – А?
Воислав сглотнул и легонько кивнул. Стало быть, его не узнали. Может, и к лучшему? Он напряг голову: как бы воспользоваться этим? Расспросить люд о походе да о себе самом? Разузнать, что случилось в столице, пока он бился с войском хана?
Но сперва поправиться. Худому да бледному в тереме не место. Уж если он и явится, то княжичем, а не грязным витязем без знаков рода.
Телега минула высокие ворота, затем запряталась среди заросших тропок, землянок и старых изб. Воислава завезли к знахарке, да там и оставили, сославшись на торги, которые должны были вот-вот закипеть. Он и не жаловался – пожал плечами, мол, как знаете, спасибо и на том.
Сон чуть не сморил его снова. Воислав удерживал себя на грани, не желая оставаться беззащитным среди трав, костей, под боком полуразвалившейся чёрной печи. Знахарка сперва замешивала что-то, затем шептала и трижды посыпала варево то ли ягодами, то ли какой-то багряной пылью. А может, ему мерещилось? Кто знает!
– Поспи, хлопче, – проскрипела она. – Проснёшься – окрепчаешь.
Это насторожило Воислава ещё больше. Он приподнялся, и вовремя: на него брызнули капли варева, тёплого, пахнущего горечавкой и зверобоем. Любопытная помесь.
Подол знахарки пропал за печью. Поставила защиту от нечисти и решила дождаться, пока злая хворь сама выйдет? Воислав прилёг и уставился в потолок, на охапки сухоцветов и побледневшие колосья. Славные они, ломкие, тонкие – и кормящие. Неудивительно, что их благословила сама Мокошь-Мать.
Мысли уходили всё дальше, глубже по подземной реке – до тех пор, пока Воислав не провалился в её волны окончательно, позабыв, что находится в чужой избе.
– Княжич! Княжич! – Его трясли за плечо так, будто пытались оторвать руку. – Очнись же, княжич!
– Лыко? – Воислав распахнул очи. Он не обманулся: предводитель волчьих братьев стоял над ним, обеспокоенный, чумазый и бледный. – Чего сталось-то?
– В терем пора, – ухмыльнулся он. – Твои-то тебя заждались уж!
– Знахарка, – начал было Воислав, но Лыко тут же перебил его:
– Она получила лисью шкуру.
С чего бы так щедро? Наверное, за молчание, хотя Воислав не видел ничего такого. Подумаешь – подобрали добрые люди, отвели в избу, что тут постыдного? Ай, ладно, уплачено так уплачено.
Лыко привёл двух лошадей, не сильно приметных и породистых, и они понеслись по Житнему Граду – мимо пожелтевших деревьев, на которые брызнула закатная кровь, мимо изб с крохотными окошками и хмурого люда, что с руганью торговался или огибал высокие тыны. Да уж, не так Воислав представлял своё возвращение. Радостные крики, телеги, гнущиеся от скарбов и дани – а за этим всем тянулась бы длинная кровавая тень. Мешанина из своих и чужих мертвецов, горбатая скорбь, слёзы и куски выжженной земли.
Житний Град утопал бы в торжестве, а отец назвал бы Воислава героем, посадил бы рядом с собой и наказал остальным равняться на него. А он... всего лишь отказался платить непомерно. Даже когда выручили братья-волки. Можно ведь было бы ещё раз налететь соколами, в одну ночь разграбить вражьи земли, вытрясти каждый угол и исчезнуть – и этого хватило бы если не для торжества, то для утешения. А можно было бы и вовсе – не бежать, а попытаться, пользуясь чарами, прирезать хоть кого-то из ханских прихвостней. Не хуже гордой, отчаянной смерти. Хитрость. Победа.
Да только пахла бы она тем же гнильём. Множила бы кровь и смерть.
– Скажи мне, Лыко, – задумчиво произнёс Воислав, – стоит ли менять людское обличье на звериное за-ради земель и шкур?
Тот натянул поводья, остановив коня, хмыкнул и ответил:
– Звериная шкура вроде как твой помощник. Она и людское вместе, не раздельно, понимаешь? Дух-то один. Ежели тебе по душе разбойничье ремесло, то будешь грабить что так, что эдак, а ежели нет, то и зверь не заставит.
Нет, не смог бы. Никакая сила не помогла бы ему, кроме мужества и, наверное, богов. Воислав воздел очи к небесам, словно упрекая Перуна, Трояна и Сварога. Не откликнулись, не вняли мольбам, хотя их род всегда приносил жертвы, оставляя на капище звериную кровь и потроха. Кого они послали заместо себя? Карну и Желю? Двух слепых старух-плакальщиц? И Горяну. Славную ведающую девку. Где она теперь? В лапах Мораны-Смерти? Или бродит по свету? Вывел ее из изнанки волчий рык?
– Слушай, – бросил Воислав, когда они уже миновали ряды купеческих и боярских теремов, – а ты и впрямь видел девку в том лесу?
– Ну, видел, – пожал плечами Лыко.
– А можешь разыскать её мне? – На его губах проскочила хитрая улыбка.
– Ох и просьбы у тебя, княжич. – Лыко принялся чесать рыжую бороду. Прикидывал, насколько тяжело будет выследить Горяну. – Постараюсь, но ничего обещать не стану.
– Вот уж удружишь! – обрадовался Воислав. – Я в долгу не останусь.
– Ты б жену перво-наперво приласкал, – пробурчал Лыко.
Не знает, куда лезет! Нет, Воислав, конечно, был благодарен и за то, что когда-то волчьи братья выбрали его, а не Лихобора, и за то, что теперь достали почти с того света, но это уж слишком.
Воислав одарил Лыка суровым взглядом, мол, не твоё это дело – и пересёк ворота, надеясь остаться неузнанным до вечера. Незачем черни видеть его грязным и заросшим. А Сольвейд... тяжело с ней. Да, славная, верная, ладная, только нельзя вечно любить одну зиму. Так и самому зачахнуть можно. Воиславу приходился по душе и осенний багрянец, и нежная, звонкая Леля-весна, и жаркое зелёное лето. Чёрные косы с алыми лентами, страстный шёпот в ночь перед битвой – вот где жизнь и тепло!
На душе и без того скреблись навьи твари. Не принёс он ничего своему роду, кроме позора. Остатки войска ползли нынче через родные земли и показывали: вот как воюет младший сын Смолеродных! Не приносит его меч побед – лишь разруху.
Дворовые и сенные его не признали. Привязав коня, Воислав поблагодарил Лыка, а затем прошёл ходом для слуг к светлице нянюшки и раскрылся ей.
– Быть не может! – она всплеснула руками. – Княжич наш в плену сидит, а не под чужой личиной ходит!
– Спрашивай. – Он растянулся на лавке. – Ты меня кормила и поила с малолетства. Ежели не признаёшь – спрашивай!
Нянюшка с оханьем выбежала за порог. Прошла добрая половина лучины, прежде чем она вернулась вместе с матерью. Та сияла смарагдами. На зелёном подоле вились ручьи и дубовые ветви – широкие, крепкие. А листьев на них – видимо-невидимо. Воислав прикусил губу. Сколько, должно быть, монет уходит на расшитые подолы? На нитки бус, которые будто сама Мокошь рассыпала по земле? Сколько голов нужно срубить, чтобы получить такие? Одного витязя или десяток холопов?
– Ох! – Мать подлетела к нему и обняла. Взвились зелёным морем лёгкие рукава, звякнули длинные золочёные ветки-заушницы, качнулись бусы. – Вернулся! Живым вернулся, соколик мой!
Нянюшка не осталась в стороне – обняла обоих и зарыдала со всей мочи. А Воислав стоял, окаменевший, и всё думал: лёгкая ткань – голова воина, заушницы и каменья потянут на две. Это ж сколько народу надобно перебить, чтобы целый терем жил-поживал да горя не знал? И платить не звериной кровью – живых людей бросать вместе с костями, брать помоложе, пока души пылают, а ума толком нет – и в битву или на охоту. А если вернутся с пустыми руками или побоятся – позорить, стыдить, изгонять на окраину, чтобы ели сплошь лебеду и не знали людской жизни.
Да, так заправлял их род. На этом держалась всякая власть, и Воислав был её частью. Одной паршивой головушкой большого чудовища. Таким он родился, таким и умрёт.
Нитки блёкли и надрывались. Не всем удавалось справляться с памятью и болью. Прошлой ночью двум витязям померещилась сеча. Оба схватились за мечи. Горяна хотела было вмешаться и заговорить оружие, но вдруг заметила: белоснежные нити – по одной на каждого – совсем почернели. Вот-вот оборвутся.
Так и вышло: померли. Первый проткнул второго, а после упал сам – сердце остановилось. Старший витязь, назвавшийся сотником, повелел натаскать хвороста и сжечь тела. Они ушли среди осенней позолоты, под бледнеющим лицом Хорса.
Андруш стал совсем смурным. Как ни пыталась Горяна отпаивать его мятой, бесполезно. У него и сил-то не было, чтобы на лошади ехать, – рухнул на дно телеги, сжался в комок вокруг своего креста, да так и остался лежать всю дорогу.
– Захворал? – любопытствовали витязи.
– Ага, – растерянно кивала Горяна.
Как же, как же. С виду-то здоров, кожа чистая, да и нить переливается белее снега. Она вздрогнула: а ведь раньше-то не видела так ясно! Айнэ-пряха учила её всматриваться вглубь да тянуть ладонь, чтобы дотронуться – ан нет, редко когда что-то получалось. Ах, и кричала навья ведьма! А теперь что выходит? Горяна осмотрела лицо Андруша, грудь – да, вот она, белеет и вьётся.
«Протяни руку, – зашептал вкрадчивый голосок, – только протяни и коснись. Тебе ведь ничего не стоит сделать это».
Она отползла на противоположный край телеги и вжала голову в подол, как нашкодившее дитя.
«Быть тебе пряхой», – сказал Див. Он не мог ошибиться. Кто угодно, только не навий страж. Согнётся спина, ослепнет одно око, чтобы получше видеть изнанку, язык мёртвых будет даваться лучше, чем живая речь, а после окаменеет сердце, и...
Нет, не бывать тому! Она не просто так вилась подле Андруша. Боялись дети Айнэ-пряхи новой веры и крестов, оттого и не нападали.
– Эй, – Горяна выпрямила ноги, легонько пнув его, – ты чего?
– Их боль сводит с ума, – пробормотал Андруш со всхлипом. – Понимаешь...
Он отряхнулся и откинул спутанные пряди за спину. Лицо было и впрямь заплаканным: под краснющими очами синела кожа, щёки стали серыми и немного впали. Ни дать ни взять – ходячий мертвяк!
– Их тела тут, – тихо продолжил Андруш, – но души... О, души остались на битве. Они переживают её каждый миг, слышат удары железа, крики, чувствуют запахи крови и гнили – и не все выдерживают. Некоторые... – он поморщился. Видать, припомнил прошлую ночь, – ...сходят с ума быстро, другие – медленно. Но хуже, когда этого не происходит.
– Ты о чём? – Горяна сглотнула.
– Каким должен быть человек, чтобы ему нравилась война? – очи Андруша блеснули. – Подумай, Горяна. Много ли людского в том, кто остаётся в подобном аду и принимает его как простую жизнь или – хуже – рай?
– Они сыны Перуна, – пожала плечами Горяна. – Витязи для того и нужны, чтобы сражаться. Такова их доля.
Если честно, она не до конца понимала, к чему клонит Андруш. Всё-таки он – изнеженный святоша, иноземец, верящий в мировое добро и милосердие. На словах это славно, а на деле... О, плохо знал людей создатель этой веры!
– Крест на капище не водрузишь, – она нахмурилась. – Не приплетай наших воинов к своей вере, а то голова пойдёт кругом.
И верно ведь. Айнэ-пряха тоже учила Горяну не смешивать кислое с красивым, спелые ягоды – с шитьём, а ворожбу на нитях – с заговариванием вод.
За спиной послышался звон тетивы. Она обернулась и увидела, как падает с коня очередной витязь, что замахнулся мечом на брата по оружию. Значит, скоро будет привал – не тащить же с собой мёртвое тело! Заодно и запасов наберут.
В деревнях их, к слову, встречали по-разному. То гнали вилами, то обнимали и целовали в обе щёки. Чем ближе к столице, тем чаще случалось второе. Это приграничные люди были злы и во всех несчастьях винили войско, мол, испортили торговлю с соседом, да ещё и месть наверняка настигнет!
– Нельзя так, – настаивал на своём Андруш. – Человек должен оставаться человеком, а не рвать других, точно дикий зверь.
– У нас и земли-то дикие. Забыл? – усмехнулась Горяна. – Не боись, в Ирье их наградят достойно.
Спорить он не стал. Это раньше сыпал карами, о которых где-то вычитал, а теперь махнул рукой: бесполезно. Зато не переставал петь над ушами воинов про какой-то рай, где всем будет хорошо. Славный сказ, у кощунов, кажется, были похожие.
Доехав до очередной околицы, войско остановилось. Быть привалу! Горяна спрыгнула с телеги на землю и принялась разминать ноги, а заодно высматривать: стало ли кому хуже. Дорога тоже убивала, усугубляя раны, а душевные хвори приманивали навей и злых духов. Каждый второй был чем-то, да болен или захвачен.
– Раз жалеешь, то помогай. – Она тряхнула косами и повернулась к Андрушу. – У тебя славно выходит их утешать.
Пусть это были сказы и байки, главное – нити белели, становились толще или, наоборот, обрывались быстро, позволяя уйти без мучений.
– Деятельная жалость, – глухо отозвался Андруш, поднимаясь на ноги.
Несмотря на его сомнения и метания, крест позолотел, наполняясь затаённой силой. Горяна не удивилась. Айнэ-пряха точно так же напитывала обереги – словами, ворожбой или людскими слезами. Порой и вовсе смешивала всё разом, чтобы вышла бусина или перо покрепче щита. Удивительное дело: за сказами и байками стоял некто могущественный. Наверное, у них в королевстве были сильные ведуны. Горяна склонилась над отваром, что прогонял боль, понюхала: горько! Значит, готов.
Земля дрогнула, запахло могилами, сыростью, дунул морозный ветер, напоминающий о детях Мораны. Сердце застучало: кто-то опять сделал прореху в полотне Мокоши и крался к ней через изнанку. Рука потянулась к серпу. Пусть только сунется! Зря она, что ли, заговаривала лезвие, окунала его в живую и мёртвую воду, чтобы резал плоть чудовищ и их уродливые нити?
– Что происходит? – Андруш насторожился и, перекрестившись, зашептал: – Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»[16]
Ветер забил им в лица, точно призывая замолчать. Горяна сжала губы и приготовилась к худшему. Витязи замотали головами, ища, с какой стороны ожидать опасности. Мир замер, сузившись до одного-единственного чувства, кричавшего: «Вот-вот нападёт!»
Морозные духи взвыли аж хором – и на поляну выпрыгнул рыжий одноглазый волк, похожий на крупного пса. Андруш хотел было бросить в него полынь, но его руку остановили со словами:
– Не надо. Это ж Лыко.
Волк оскалился, подпрыгнул и вдарился оземь, перекидываясь. Звериные кости становились толще, хребет перестраивался на глазах. Горяна не выдержала и отвернулась, Андруша согнуло пополам – наружу пошла съеденная репа. Хорошо, наверное, что он питался всего раз в день, да и то еле-еле.
А Лыка – в живом обличье такого же одноглазого и чуть больше истрёпанного – уже обнимали и хлопали по плечам. Не прошло и трети лучины, как он жевал наспех сваренную кашу и рассказывал, что княжич добрался до терема целым и невредимым.
Андруш смотрел на него с таким презрением, что, казалось, вот-вот прожжёт. Горяна тяжело вздохнула и потянула его за рукав.
– Чего ты, Лыко ж свой. Понимаешь, – она замолчала, ища нужные слова, – Перун и Велес навроде дальних братьев. Так и их внуки. Правда, не все и всегда друг с другом ладят.
– Бесовское отродье, – в сердцах бросил он.
Эх, ну что за беда с ним! И человек хороший, храбрый, и помогает охотно, переживает за всякого, но сколько гнили в голове! Совсем не понимает порядки чужой земли.
– Я, к слову, за ней пришёл, – Лыко так посмотрел на Горяну, что она замерла. – Чего очи ясные яблоками выкатываешь? Княжич наказал.
Тут она чуть не села на землю. Рой мыслей завертелся в голове. Значит, Воислав хочет привести её в терем? Что он скажет остальным? И не козни ли это Айнэ-пряхи? А как же Андруш? Он ведь бестолковый, пропадёт ещё. Столько всего надо ему рассказать. А терем... О, без креста и иноверца туда лучше не соваться. Наверняка слуги пряхи где-то засели и ждут. Стоит только отойти от чужих оберегов!
– А что, поеду, ежели не шутишь, – Горяна усмехнулась. – Только не одна, а с ним, – и указала взглядом на Андруша.
Пир и плач
– Им нужна Божья вера! – Он чуть не сорвался. Прилив ярости оживил Андруша и одновременно выбил землю из-под ног. – Я не могу оставить их на растерзание бесам.
Какой чёрт тянул за язык эту неразумную ведьму? Сперва оборотень хотел забрать её, а теперь настаивал на них обоих, потому что Горяна упёрлась и сказала, что не поедет одна.
– Подумай вот о чём... – Она приподнялась и шепнула ему на ухо: – Да, ты покинешь войско, но предстанешь перед князем и – кто знает? Вдруг тебе удастся склонить его и бояр к вере в твоего бога? Разве не этого ты так хотел? Будешь в этом получше отца Павла, многое умеешь...
Её шепоток и впрямь отдавал бесовщиной, отчего Андруш вспотел и попятился, крестясь на ходу. Позорный румянец заливал щёки, а девка ухмылялась, мол, никуда не денешься.
Он присел у костра, протянул ладони к теплу, надеясь очиститься от греховных мыслей. «Многое умеешь!» Это она, Горяна, показывала, как делать отвары, заговаривать их, настаивать воду под луной и солнцем – а ведь чем подобное отличалось от ворожбы? Лишь Бог даровал неземную силу. С Его благословения отцы Церкви творили чудеса – и никак иначе. Мог ли Андруш, пропахший скверной и колдовством, уповать на молитвы и носить крест? Он сам не заметил, как отравился этими землями, их дикими обычаями, хохотом, горестями. Полынью, зверобоем, мятой, вывернутыми кореньями, сушёными ягодами, водой, в которой тонуло солнце.
А самое гадкое – девка-то была права. Попав в терем, Андруш мог бы поговорить с князем и убедить его, что в мире есть один Бог, а все остальные – проказни дьявола, который не первый век водит за нос людской род. Ему откроются те двери, о которых он давно мечтал, как и его наставник, и всё Ясное Королевство. Нужно лишь изменить себе, правилам Церкви, Богу и прокатиться верхом на оборотне через мёртвые земли.
«Что с того? Ты ведь уже бывал там!» – напомнил внутренний голос, наверняка тёмный. Андруш схватился за крест и коснулся его губами. Да, грешен он бывал, но не по своей воле, а потому, что доверился проклятой ведьме. Совсем другое дело – выбрать подобный путь самому. Это тебе не морок, не туман на сердце. Что сказал бы Бог? Нет-нет, Он бы не запретил ступать на подобную тропу – но глянул бы с сожалением и скорбью.
– Грешен я, – пробормотал Андруш. – Ох, как грешен! Прости! Прости! Прости!
– Эй! – какой-то витязь хлопнул его по спине. – Ты чего убиваешься-то? Уже ж ведь не сеча!
Ах, если бы он знал, что борьба с нечистью вечна! Вместо изрубленной плоти летят лоскутки души, кружится голова, тают силы шагать дальше. Конечно, это и рядом не стояло с мучениями воинов и выжженной землёй – но легче плечам не становилось.
Не помня себя, Андруш встал и побрёл подальше от шумного войска. Витязи мерились силой, вспоминали былое, пили снадобья и варева из трав, перевязывали раны. Усталость разлилась по воздуху вместе с запахами костра, стали и горечи. Из деревни принесли мяса, молока и яиц. Второе было нарасхват, первое ели неохотно, а третьим закусывали после.
За обозами щипали сено кони, окружённые облетевшими деревьями. Осень трясла покрывалами, делясь алым и золотистым. Она пробуждала в душе Андруша грусть – как и всякое увядание. За старостью его ждал Господь. Что он скажет Ему, когда окажется по ту сторону и земные радости и печали потеряют смысл?
«Я мог бы понести Твоё Слово на оборотничьей спине, но не смог пересилить себя».
Смешно. Андруш спрятался за кустами и схватил ближайшую ветку. Ему хватит и десятка ударов, больше ослабшее тело не осилит. Он обнажил спину, занёс руку и принялся хлестать, не жалея кожи.
«Знай, какой пекучей бывает вера, – повторял он слова наставника. – Знай, что она требует жертв, ибо тот, кто не платит собой, не сможет войти во врата владений Господних».
Раз, второй, третий – и так до красноты, пока на ветке не появились первые капли крови. Андруш удовлетворённо хмыкнул и отбросил её. Мало для столь богомерзкого решения, но лучше, чем ничего. Теперь Бог наверняка будет знать, что он не предатель. Что всё это время корил себя и будет корить.
Тем временем солнце клонилось вниз. Вместе с ним наливались тяжестью деревья. Кровь брызгала повсюду, пятнала белизну облаков и обнимала невесомыми путами, напоминая: ничто не вечно, всё, что вокруг, рано или поздно растворится, оставив горстку воспоминаний.
Горяна, собравшаяся ехать, встретила Андруша хмуро.
– Ты б хоть спину ополоснул, – процедила она. – Знаешь, сколько уже померло от хвори?
– Бог поможет, – холодно отозвался Андруш. – Лишь Ему решать, кто из нас достоин жить дальше.
– Головой в детстве роняли? – полюбопытствовал Лыко.
– Он того, – замялась Горяна, – иноверец из Ясного Королевства.
Их неприязнь была взаимной. Нечисти не место рядом с Богом, как и Богу – рядом с нечистью. Когда Лыко перекинулся и оброс волчьей шкурой, Андруш украдкой перекрестил его спину и только потом забрался, усадив рядом Горяну.
– В добрый путь! – прокричали сзади.
На душе стало гаже некуда, будто всё светлое вынули и растоптали. Лыко понёсся через изнанку, оборотничьими тропами, вокруг которых вились нечистые духи. У подшёрстка клацали клыки, на тропе то и дело вырастали чужие лапы. Оборотень перепрыгивал через них или рычал так, что содрогалась земля. Шипастые ветви клонились к ним, пытаясь ухватить.
Слева зажурчала речка. Целый хор медовых голосов поманил к себе. Андруш чуть не свалился со спины Лыка – вовремя ухватился за шерсть. Волк поморщился.
– Не смотри туда! – крикнула Горяна.
Краем глаза он заметил имперских дев – разодетые в шелка, они выводили круг. Каждое их движение было словно яркое обещание: шагни к нам – и уйдёт тяжесть, пропадут горечи, исчезнет всё плохое. Замелькают счастливые ночи, тёплые, с птичьим пением, вином и шуршанием лёгких тканей...
Чужие ногти рассекли кожу у локтя. Андруш вздрогнул и с удивлением посмотрел на Горяну. Наваждение спало. О, до чего же заманчивы обещания запретного плода! Хорошо хоть, Лыко бежал дальше.
Стыд обжёг душу: оборотень – и тот держался, а он... чуть не повалился. Будто зря дух укреплял много лет! Как же морочила голову эта бесовская изнанка. Аж зазнобило, даром что в груди разлился целый костёр из ненависти и негодования. Захотелось выколоть себе глаза, переломать пальцы, что тянулись к восточным красавицам. И он ещё смеет называться слугой Божьим! Хорош, ох, как хорош, ничего не скажешь!
Зелёные кроны заслоняли небо. Вдоль тропы вырастали кустарники, дубы, берёзы и тонкие осины. Среди хоровода деревьев виднелись куски мха, в них пылали золотые огоньки. Порой то справа, то слева взвивались невесть куда птицы – совы и вороны. Разлетаясь, они оставляли червонные отблески. Боже, какое жуткое место! И казалось, жуть эта только сгущалась.
Андруш то вздрагивал, то читал молитву одними губами. Отчего-то на ум лез не дорогой сердцу псалом, а слова «Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь». Они впивались в рёбра, давили, страстно желая, чтобы их произнесли.
– Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь, – он стал выплетать молитву тихо-тихо, так, чтобы даже Горяна ничего не разобрала, – из дверей в двери, из ворот в ворота – стелется там святая тропа[17]...
Как не понравилось это пасти иномирья! Все чудища разом полетели на них: сверху – совы и вороны, снизу – землистые лапы, что сминали травы, по бокам – побледневшие мавки, лешачонки и ожившие дубы. Лыко с рыком пригнулся – и прыгнул. В тот же миг волчий вой разорвал изнанку. Знакомое чувство накрыло Андруша – холодный порыв ветра, лёгкость и полнота жизни.
Повезло-о! В прошлый раз они чуть не застряли.
Стоило оказаться на живой земле, как Лыко скинул его со спины, развернулся, уставившись недобро, и зарычал.
– Не сиделось ему на месте, – подытожила Горяна, осторожно выпуская из рук подшёрсток. – Заговор он решил начать! Чужеродный!
– Помогло ведь! – хмыкнул Андруш. – Иначе сгинули бы.
– Да уж, только выбросило нас не у княжьего терема, а под столицей. – Она покачала головой. – Верить не верь, только уважай. Уж сколько раз говорила!
Он насупился, отказываясь признавать неправоту. Если бы не молитва, их бы сожрало и не выплюнуло никак и нигде. А так – спаслись. Странно, что раньше не помогало с такой же силой. Наверное, в тумане они с Горяной забрались слишком далеко от небес и Бог попросту не услышал.
– Едем, – она указала на место подле себя.
Лыко нехотя подпустил его и позволил сесть обратно на спину. Затея эта ему явно не нравилась, но выбирать не приходилось. Так и отправились. Потные, бледные, под покровом ночи, что давно прогуливалась среди полей и улиц Житнего Града.
Соколиные крылья окружали Сольвейд. Куда ни брось взгляд – наткнёшься на знакомое золото. И сама она тоже была схвачена соколом: он хищно смотрел с её подола, точно готовясь напасть.
Бояре сидели, укутанные в мрачный багрянец, который в полумраке сливался с чернотой. Сразу видно – не разделяли всеобщую радость. Матери то и дело одёргивали боярышень, которые пристукивали ногами, готовясь пуститься в пляс.
Воислав сидел рядом с князем, по левую руку. Удача покинула его в битве, но пришла на помощь в миг скорби. Поход изменил его: лицо осунулось, в очах появилась усталость, лоб прорезали морщины. Не человек – так, бледная тень. Она-то и не давала Сольвейд покоя, напоминая: он ещё и вернулся не один, а с чужачкой-ведьмой.
К счастью, Млешка ошиблась, и на пиру не оказалось никого из простого люда. Служки-чашники разливали вина и мёд по резным кубкам, в углу гусляр играл песни о прощании с летом, у длинного стола вертелись скоморохи в пёстрых одеждах и подпевали. Шумно было в тереме, весело! Сразу видно – не пожалел князь Яро монет, развернулся так, будто гордился сыном. Сольвейд заняла своё место, лёгкой улыбкой одарила мужа и потянулась к вину и пирогам. Воислав кивнул ей, только глаза его остались пусты. Он не притрагивался к еде – лишь отпивал мёда, да и то будто нехотя.
– Мой сын сходил на ту сторону и вернулся живым, обхитрил врага! – Яро хлопнул его по плечу. – Это великая радость.
– Велика честь, – ядовито произнёс Лихобор, сидевший по правую руку князя, – обречь на погибель несколько бравых родов разом и вернуться с пустыми ладонями.
– Ты ошибаешься. – Князь взглянул на него. – Воислав уходил мальчиком, а вернулся мужчиной. Он спас себя и остатки войска, и благодаря этому нам не придётся кланяться хану Ртыю.
– Я бы принёс тебе победу, отец! – не сдавался Лихобор. – Отправь меня в поход хоть завтра! На кого угодно – степняков ли, имперцев!
– Не горячись, – вмешалась княгиня Милева. – Мы не сомневаемся в твоей силе, Лихобор. Смерть и возвращение Воислава её не умаляют.
– И не должны, – подтвердила Сольвейд. – Разве ты, княжич, не должен радоваться, что твой брат возвратился живым?
Лихобор стрельнул в неё очами-колючками и разом допил вино. Бояре зашептались. Наверняка их удивляло радушие Яро. Где это видано, чтобы князь радовался поражению? Чтобы кормил и поил проигравшего да славил так, будто тот победил? Только если он сам знал: не сдюжит Воислав. Либо же... может, это была огромная вера в какие-то будущие свершения? Сольвейд тоже удивлялась, потому и спросила:
– Что же, княже, гибель витязей не важнее возрождения?
– Сольвэйдо, – мягко обратился к ней Яро Смолеродный, – половина моего сердца скорбит по погибшим вместе с их родами. Она разбита и плачет кровью. Зато другая, – он поднёс левую руку к груди, там, где золотился сокол с чёрным оком, – утешает её и роняет слёзы радости, ведь мой сын остался жив и набрался мудрости. Ему хватило ума и духа отступиться и не натворить ещё большего лиха. Это дорогого стоит.
Странное дело. Конунг-отец бился до последнего вместе со своими воинами. Если они плыли за золотом и невольниками, то они получали золото и невольников. Да, они сталкивались с хитростью врага, но отвечали тем же! А чтобы просто бежать, возвращаться назад и сидеть на месте победителя... О, до чего удивительно!
Сольвейд встрепенулась. Наваждение морской волной слетело с плеч и унеслось через приоткрытое окошко туда, где бушевали чешуйчатые змеи и где метал молнии-стрелы одноглазый Один.
Всё чаще в голову прокрадывалась мысль объясниться с мужем, и лучше бы поскорее. Только Воислав, казалось, не видел и не слышал ничего вокруг. Он кратко отвечал на расспросы, жевал один хлеб и смотрел то на потолок, то на стены.
– Княжич, – позвала его Сольвейд, – о чём ты думаешь?
Он повернулся, моргнул и вытаращил глаза так, будто впервые увидел её.
– Мне мерещится, – Воислав прикрыл ладонями лицо. – О, Сольвэйдо, если б ты знала, как сильно кровоточит это белоснежное полотно! – Он коснулся пальцами червонных узоров, над которыми возвышались пузатые миски.
Значит, полотно кровоточит. Сольвейд отпила немного вина, стараясь утрясти внутри мысль, что её муж не просто вернулся проигравшим. Он немного сошёл с ума. А может, у него открылся какой-то дар? Придётся разузнать да проследить.
– Отчего же оно кровоточит, княжич?
– Тёмные боги требуют платы, – Воислав заговорил сбивчиво, жарко, так, будто перестал владеть собой. – Как земля жаждет зимы, чтобы отдохнуть и напитаться силой, так и терем и его боги жаждут золота и смертей, чтобы жить-поживать да добра наживать.
– Шутить изволишь, братец, – бросил Лихобор.
– Они здесь. – Он поднял голову и вгляделся в чернеющий потолок. – Карна и Желя плачут по нашим душам, а мы не ведаем того и пируем, набиваем животы червям в угоду...
– Ты перепил, муж мой, – Сольвейд схватила его за руку и надавила до боли. – Тебе нужно прилечь и перевести дух.
– И впрямь, – с грустью отозвался князь Яро. – Сольвэйдо, проводи его. Воиславу стоит отдохнуть и выспаться.
Он хотел было заговорить снова. Ну уж нет! Хватит причуд на людях! Она сжала его запястье с небывалой силой, поднялась и поспешила прочь из гридницы. К счастью, Воислав не сопротивлялся, спокойно шёл следом, будто зачарованный мертвец.
Впереди раскрывалась клеть, сияя резными дверями и багряно-пшеничными стенами. Соколы, соколы, соколы – эти птицы следили за ними отовсюду. Видимо, князь решил развесить стяги и полотна по всему терему, чтобы те напоминали о величии рода. Сколько важности и хищности в глазах! А на деле только и умеют, что зажимать чужих женщин и безродных девок.
Сольвейд толкнула Воислава в его светлицу и, прежде чем прикрыть дверь, шепнула – не о поражениях, не о видениях, а о том, что болело сильнее всего:
– Я знаю, с кем ты делил постель. Пусть так, война – дело прошлое, но если ты приведёшь её в терем...
Тут-то он и ожил. Повертелся, покрутился, ощупал рубаху, рубиновый пояс – и растерянно посмотрел на Сольвейд.
– Чего ты хочешь от меня? – в его голосе звенело удивление. – Сольвэйдо, я не могу проводить целые дни среди северных фьордов и льдинок.
Досада кольнула сердце. Она так надеялась, что Воислав не станет тащить чужачку к ним под бок. Жаль, ошиблась.
– Ты не в себе, княжич, – из груди вырвался тяжёлый вздох. – Отоспись и подумай. Позже потолкуем.
Она торопливо вышла за порог и хотела было направиться к себе, но у лестницы поймала Лихобора. Неужто подслушивал, да ещё и сам? Нет уж, лучше не расспрашивать, не заговаривать вовсе. Сольвейд нарочито медленно и величаво прошла мимо, стараясь изо всех сил скрыть волнение.
– А ведь я предупрежда-ал, – бросили ей в спину.
Она завернула за угол и полетела. Замелькали резные кружева, лучины, окошки – и соколы. Опять! Как же они ей надоели! Один другого краше! То улетают, чтобы предать, то кружат и хищно улыбаются, надеясь, что она оступится и опозорит себя.
Сольвейд вбежала в свою светлицу и рухнула на мягкую постель. Из глаз полились горькие слёзы – отчаяния, потерянности, тоски по родному краю и боли от предательства. Пусть она не любила мужа, но уважала его и его дом. Уважала, хотя терем душил её и глубоко внутри тлело презрение. Люди здесь ели и пили то, что добывали им другие, пользуясь правом сильного, но была ли в них самих сила? Кровь – не водица, а всё ж вымывалась быстро, если судить по боярам и упитанным купчихам. Эти крысы затерялись меж гридей и витязей, надеясь, что никто не заметит, сколь трусливы и мелочны их души.
Ни моря, ни ветра, ни воли – только узкие рубахи и уставы, которые нарушали поголовно все. Сольвейд сорвала с волос багряные ленты, разорвала руками золотистый подол и утонула среди покрывал и шкур. Хватит соколов, уж больно сильно слепят золотом, режут перьями, лишают покоя. Довольно!
В ту ночь ей снились ладьи, сражающиеся с морскими волнами, перестуки щитов и копий, нечеловечья рука, что сжимала молот, и волчий вой, что доносился из подземного мира, стелясь по жухлой листве и солёным волнам.
На пиру он чувствовал себя чужим. Гридница виделась ему с двух сторон: на первой лился хмель, золотилась радость, улыбались девки и молодцы, пахло пирогами, репой, похлёбкой и ягодами, а на другой рыдали, стонали души, заточённые в этих стенах. Те, что заплатили жизнями за этот пир, за те же пироги и скомороший смех.
Не зря над потолком нависали две плачущие старухи. Их слёзы лились прямиком в кубки, орошали румяный хлеб, светились на людских щеках и рубахах, подобно дорогим каменьям.
До безумия хотелось пить. Воислав вливал в пересохшее горло мёд и вино вперемешку. Жаль, не было речной воды – не той, что подносят в чашах, а той, которую черпаешь ладонями, вылавливаешь капли из-под бурных волн и набираешь побольше, чтобы проглотить, а затем подставить лицо ветру.
С горечью вернулся он в гридницу и увидел, что заместо человеческих лиц теперь – звериные. Они жадно рвали печёную свинину и курятину, расхватывали пироги, миски с похлёбками и пытались проглотить как можно больше. В какой-то миг Воислав протянул руку к репе – и увидел заместо её кусков чьи-то кишки. Они сжимались и разжимались с чавканьем, брызгали кровью и чёрной гнилью на полотно. Он прикрыл ладонью губы, стараясь сдержать тошноту. Горечь прокатилась по горлу.
– Княжич, – голос Сольвейд донёсся сквозь густой туман, – о чём ты думаешь?
Сказать ей или не стоит? Вряд ли поймёт. Она не была на войне, не переживала те же муки, что и он. Её плечи хрупки, а в очах навсегда застыло льдистое море. Помнится, Воиславу говорили, будто у конунгов ратное дело знают все, и дети и женщины – тоже. Дикость! В княжестве подобное не стерпели бы.
Воислав ответил ей, а затем хотел было поднять кубок, только рука дрогнула. С краёв стола текла кровь. Кап-кап – и прямо на верхние рубахи, пояса, сапоги. Явились Карна и Желя, закружили над головами пирующих, шепча:
– Ты говоришь с ними на нашем языке. Не удивляйся, что не слышат.
Дальше его разум померк. Воислав чувствовал холодную сильную руку, скрипучие ступени, слышал тихий перестук шагов и шуршанье верхней рубахи. Издалека опять донёсся голос жены, осуждающий и морозный. Говорила Сольвейд о войне и Горяне, о страстях, без которых не прожить-то толком, грозила чем-то.
Вырвавшись из молочного марева, он оказался в своей светлице. Старая добрая лавка, мягкая постель – и Сольвейд, прекрасная даже в гневе. Правда, Воислав был сыт ею по самое горло. Её, этой северной невесты, а ныне – странной жены, не было рядом в тяжёлые мгновения, она не спасала ему жизнь, не перевязывала раны, не пела ночами, чтобы прогнать кошмары и привлечь удачу. А Горяна – была. Там, в шатре, Воислав ощущал пламенную пляску, всю страсть жизни и быстрые перестуки девичьего сердца. Там огонь бросался на шкуры и захватывал их тела, кружа в хмельной воле и радости, срывал с него соколиные перья, шитые другой, – и так тепло становилось в рёбрах!
Сольвейд этого не понять. Она скроена сплошь из заветов, обещаний и покоя.
Обиженная, она наконец выплыла ладьёй из светлицы, оставив после себя запахи моря, хвои и подступающей зимы. Да... ей не понять, отчего Воислав искал других объятий. В каждом её движении сквозили гордость и величие. Она не позволяла себе тонуть в страсти даже в самые слабые мгновения. Впрочем, он не станет оскорблять жену и класть в свою постель полюбовницу. Нет-нет, Воислав в этом был твёрд. Если Горяна жива, то станет второй женой, и никак не меньше. Она заслужила это. А ещё рядом с ней спокойнее. Горяна наверняка сможет избавить его от этого морока, и вместе они научатся снова смотреть на мясо без отвращения.
Воислав потёр виски и глянул на стену. Меж брёвнами мелькнули гнилые кости. Ах, да сколько можно?! Он уже понял, что за каждой монетой, за камушком или полоской дорогой ткани таится чужая погибель. Зачем боги мучают его и постоянно показывают это? Пришлось отвернуться. Рубиновый пояс сполз на пол змеёй и замер. Туда же полетела рубаха. От золота, сокольих крыльев и багрянца его выворачивало.
Вот оно, всё величие Смолеродных – в кровавых потёках на стенах, в пекучих рыданиях и сдавленных предсмертных хрипах, в согнутых и сгорбленных холопах, что не смеют даже поднять очей. Вот она – их родная удача, доля с тенью недоли, такой длинной и гадкой, что лучше не всматриваться.
Воислав лежал на постели и чувствовал под собой груду иссохших костей, которые накрыли покрывалами и сказали: «Спи, княжич, и пусть тебе снятся сны о ратных подвигах. Спи, княжич, не гляди на мертвецов внизу, на голодных и чумазых, не считайся с ценой: если надо погубить целые города – губи и режь, да вместе с детьми, чтобы не осталось людей, способных отомстить».
– Спи, княжич, только по-настоящему ты уже никогда не заснёшь! – каркнули сверху Карна и Жаля, прежде чем замолчать на целую ночь.
Сомкнуть очей он так и не смог – всё думал об увиденном. Волнения Сольвейд в сравнении с бесконечным потоком мертвецов – ничто. Как и простая девка среди теремных. Мирок нянюшек и бояр покачнётся, а остальному миру – громадному и необузданному – не будет никакого дела.
Воислав выскользнул через задний ход во внутренний двор. Звёздное покрывало укутывало оголевшие деревья, прохладный ветер играл с листвой. В конюшне ржали лошади, у гульбища метались тени, топчась по брёвнам сапогами. Кто-то с кем-то виделся. Краем уха он уловил своё имя и понял: некто любопытствовал, каким вернулся княжич.
Воислав хотел было ответить, да не успел – из-за ворот выпрыгнул волк. Незнакомцы вздрогнули и исчезли в тереме, замерли кони, почуяв зверя. А тот выждал, пока его седоки спрыгнут со спины, и перекинулся через себя.
Горяну Воислав узнал сразу – по смольным косам и алым лентам. Того, кто был с ней, он толком не разглядел. Наверное, какой-то витязь или травник.
– С пылу, с жару, – хохотнул Лыко, выпрямляясь. – Здоров будь, княжич!
– И ты будь здоров, – улыбнулся Воислав. – Разыскал-таки!
– Разыска-ал, – довольно протянул он. – Ведьма твоя, и иноверец вместе с ней. Хочет с князем говорить.
– Пусть говорит, – пришлось отмахнуться. Думать о каком-то иноверце ему хотелось меньше всего. – Ну, Лыко, удружил! Иди скорее в терем да гостя проводи.
Горяну он увёл сам. Не терпелось расспросить её, разузнать, как она смогла выжить, где была и что хочет получить. Впрочем, о последнем Воислав догадывался. Всякая девка мечтала о тереме и богатых одеждах.
– Не слишком ли ты торопишься, княжич? – Она обернулась. Беспокойство сверкнуло в серых очах.
Возможно. Раньше он бы согласился. Теперь – вряд ли, ведь завтра может быть что угодно, от войны до хвори. А может, тяжесть горестей сгубит его душу за пару лучин?
– Мы никогда не знаем, сколько нам отмерено, – ответил Воислав и одним движением прижал её к себе. Пахнуло колосьями, полем после дождя и болотом. Горяна ничуть не изменилась: всё так же бегали её очи, краснели щёки, темнели косы, отливая ночной синевой.
Их ждала ночь без кошмаров, долгая и короткая одновременно, тёмная с одного угла и светлая – с другого, и это вливало в его душу травяной отвар, что гнал боль подальше и позволял дышать полной грудью.
В княжьем тереме
В отсветах лучины пылали покрывала и тёмные шкуры. Воислав стискивал её руки, сдавливал плечи, наваливаясь всем телом. Его страсть отдавала безумием, отчего Горяне становилось не по себе. В отчаянном взгляде, в рваных движениях, в бессвязном шёпоте не было ни любви, ни желания – сплошь страх.
Их сжимал в кольца зловещий терем. За каждой стеной шептались, заклинали, в уголках прятались тени. Неужто кто-то подговорил духов забраться в светлицу княжича? Из-за приоткрытых створок доносилось глухое топтание. Кто-то перестукивал сапогами по двору, то выходил, то заходил в сени.
Горяна не представляла, как можно спокойно спать при таком шуме. Наверное, потому Воислав и послал за ней. Выпустив наружу страсть и горечь, он ослаб и рухнул. В воздухе остались висеть слова: «Спаси меня», – ах, как будто она могла!
Меньше всего Горяне хотелось взваливать эту ношу себе на плечи.
– Так что, – Воислав приоткрыл очи, – спасёшь, а? Ты ведь можешь.
Она вздохнула. Говорить правду язык не поворачивался.
– Я бы и рада, княжич, – она улыбнулась мягко-мягко, – только мне самой нужно спасение.
– Тебя кто-то обидел? – Воислав напрягся. Наконец-то очи прояснились, чуть отступило стылое марево. – Расскажи мне. – Он придвинулся поближе, уверяя, мол, не трону и защищу. Ха!
– Во Враньем Яру живёт ведьма, – осторожно начала Горяна. – Я кое-что пообещала ей, но не смогла отдать. Теперь она требует мою жизнь.
– Враний Яр, – он нахмурился, пытаясь вспомнить. – А! Чёрные волхвы и болота? Я могу отправить туда людей и...
– Нет-нет-нет, – она замотала головой. Разлохмаченные пряди взлетели смоляными волнами. – Оружием её не возьмёшь. Я знаю средство, но нужно, чтобы со мной поехал иноверец, а он, – Горяна повела плечом, – более не желает мне помогать.
– Найдём другого! – Воислав схватил её за плечо и прижал к себе. – Возьмём хоть того, что служит тут у нас.
– Не стоит, княжич. – Горяна потянулась к нему, чтобы погладить по щеке. – Если ты накажешь, Андруш поедет. Он не осмелится перечить тебе.
– Накажу, – шепнул Воислав и тут же начал целовать её в шею. – Завтра же и накажу.
Вздох пришлось подавить, а то распознает ещё неладное. Горяна удержала улыбку и изогнулась навстречу ласкам, немного грубым, неуклюжим – и пусть. Воислав снова перестал видеть её – пелена упала на очи, страсть захватила разум. Порой он снова сжимал запястья так крепко, что Горяна вскрикивала от боли. Волновало ли это княжича? Нет, он продолжал двигаться. В эти мгновения Воислав не думал ни о ком, кроме себя, да ему и не надо.
Он вдавил Горяну в вишнёвое покрывало. По животу прокатились волны боли – будто тупым лезвием полоснули несколько раз. Ещё чуть-чуть – и закричала бы что есть мочи. Вовремя прекратилось. Воислав наконец-то оставил её в покое и заснул. Эх, не стоило ему отвечать – притворилась бы спящей. Совсем не так всё ощущалось в шатре...
Горяна ощупала живот, приподнялась и потянулась за рубахой, в которой были припрятаны травы. Во дворе поднялся шум, забегали девки и служки – наверное, готовились к утру. Ей же оставалось сжевать лист мяты, успокоить сердце и заснуть.
Нет, завтра её здесь не будет. Где угодно, но только не среди удивительно чистых ступеней и стен, что до жути напоминали жилище Айнэ-пряхи. Такие же хитросплетения меж лестниц, шепотки при каждом шаге, взгляды, взгляды, взгляды. Даже в этот миг кто-то подслушивал, отчаянно желая знать, чем живёт княжич Воислав. И хорошо, если один человек.
Горяна накинула рубаху, засунула мяту под язык и выскользнула через ход для черни, чтобы поймать проныру за руку и вывернуть запястье, уничтожив любое стремление подслушивать. В темноте она нащупала дверь, что вела либо в соседнюю опочивальню, либо на очередную лестницу. Как бы там ни было, чей-то любопытный нос прятался именно за ней. Горяна распахнула её и перепрыгнула через косой порог.
Сырая опочивальня напоминала скорее подклет, чем сам терем. Ни окна, ни печи, ни постели – только узкая сальная лавка, рядом с которой догорала тусклая лучина. А на лавке сидела Млешка, ручная крыса Айнэ-пряхи и несостоявшаяся ученица. Горяна горько усмехнулась: надо же, такие кривые руки – и в тереме, под боком князя!
– Не ожидала. – Она отбросила волосы за плечо. – Тебя послали за мной?
– Госпожа сварит тебя живьём, а кости бросит в топь, – хмыкнула Млешка. Из её рта лилась чёрная злость, за которой легко угадывалась обида.
Ещё бы! Много девок приходило к великой Айнэ-пряхе, почти все уходили ни с чем, хотя некоторых она брала в подмастерья. Не было в них особого дара, лишь готовность гнуть спину до последнего вздоха. Горяну-то она растила сама, да и белёсые узелки ворожбы стали липнуть к рукам, едва ей минуло три весны.
Если она – отголосок пряхи, то Млешка – отголосок отголоска, крупица, тень тени, не способная выплести правильный узор. У неё было право злиться.
– Пусть так, – согласилась Горяна. – Можешь не стараться, я и без тебя отправлюсь во Враний Яр и потолкую с ней.
Слово «госпожа» просилось на язык, но нет, слишком много чести. Она не собирается ни кланяться старой ведьме в пояс, ни падать в ноги. Не-ет, Горяна собственными руками сплетёт вокруг топи клетку и запрёт в неё всю ворожбу и кружево паутинок. И тогда не придётся виться вокруг Андруша и вслушиваться в каждый шорох.
– Госпожа ждёт тебя, – Млешка хищно облизнулась, – чтобы наказать и убить. Даже не проси о милости.
– И не собиралась, – бросила Горяна. – Я поеду, а ты нынче же пойдёшь к себе и перестанешь подслушивать.
Конечно же, Млешка оскалилась и, почти потеряв людской облик, хотела броситься на неё. Колыхнулась её нить, замерло время – и руки сами принялись плести. Бревно, человеческая кость меж стен, птичье перо – о, этого хватит! Бурлящая смоль разлилась по жилам, нити сами легли промеж пальцев, будто Мокошь вселилась в тело.
Миг-другой – и мир ожил снова, чуть-чуть подправленный. Млешка полетела вперёд и повалилась на пол с криком. Воронье перо ожило и обернулось птицей, которая впилась когтями в рыжие волосы, а клювом – в лоб. Ах, до чего же ужасно! Того и гляди – горло сорвёт от воплей.
Полюбовавшись на это, Горяна поспешила уйти прочь, пока её никто не заметил. Она вернулась к княжичу погрустневшей. Схлынуло наваждение, а с ним ушло и звериное удовольствие. Почему ей так понравилось ткать злое и гадкое? Отчего загрубело, пусть на миг, сердце? Она ведь изо всех сил берегла его, прятала подальше от чужих когтей и от злых речей Айнэ-пряхи.
Что, если это всё-таки Горяна выплела проход на изнанку и затянула туда Андруша? Ах, как же не хочется садиться за такое ремесло! Не здесь, не теперь!
«...станешь Яра госпожой», – вспыхнули в душе слова Дива. Да, Айнэ-пряху ей не убить, иначе придётся занять её место. И к Воиславу не вернуться после – захочет ведь, дурень, проводить с ней долгие ночи. А что Горяне с того? Боль, тоска, чужая зависть и клетка – почти такая же, какую она хотела для наставницы.
Устало хмыкнув, она забралась в постель и посильнее укуталась. В окне алел Хорсов плащ, разбрызгивая лучи по створкам и стене. Наверное, он уже готовил осёдланных лошадей к новому путешествию по небесным тропам. Горяна провалилась в сон, тревожный и странный.
Андруша не было рядом, а княжич не мог защитить её, потому Айнэ прорвалась к ней. На её руках висели ошмётки кожи, а в очах уже виднелось приближение Мораны-Смерти. Это не помешало ей схватить Горяну за косы и окунуть лицом в топь.
«Получай! Получай! Получа-ай! – взревело болото старушечьим голосом. – То ли ещё будет, Горянка!»
Зловещий хохот разрывался вверху. Горяна кашляла, ища хоть каплю воздуха, и задыхалась. Казалось, ещё немного – и захлебнётся.
А потом её вышвырнуло из сна. Она очнулась в холодном поту и поняла: это было предупреждение.
Буквы на берестяной грамоте отдалённо напоминали витиеватые росчерки церковников. Андруш прошёлся по строчкам несколько раз. В первый пришлось приложить немало усилий, чтобы не выказать удивления, во второй – поверить, что это не сон, в третий – запомнить всё написанное, лишний раз глянув на особенно крошечные буквицы.
Хорошо, что он кое-как умел читать на языке княжества. Яро Смолеродный не врал, в грамоте было ровно то, что он проговорил:
«Ежели Андруш-иноверец отправится во Враний Яр и поможет расправиться с тамошней ведьмой, то он и отец Павел смогут говорить о своей вере в тереме и не бояться ни косых взглядов, ни ударов».
Лихо! Прокатись на спине оборотня, встрянь в ведьминские распри – и тебе удастся то, что не смогли другие.
– Ты не первый, кого отправляет ко мне Ясное Королевство, – добавил князь Яро. – Я был бы рад угодить старым друзьям, но мой люд чтит веру своих предков. – Он пальцами коснулся груди, по которой раскинулся сокол. – Моя воля тесно переплетена с их. Ведь что такое князь без своего народа?
«Не словом, а делом надо!» – всплыли в памяти слова Горяны. И тут встряла проклятая ведьма! Андруш нахмурился. Он бы и рад спровадить старуху, но только по своей воле. Ему не нравился чужой наказ и то, что за ним стояла Горяна. Нетрудно догадаться, как она умаслила княжича и подговорила его, а тот обратился к отцу.
– Что люди сделали с другими? – безнадежно спросил Андруш.
– Кого прогнали, кто пропал. – Яро пожал плечами, мол, ничего не знаю и ответственности не несу.
Он прищурился. Князь выглядел добродушно: улыбался, подавал мёд, раскидывал руки, открываясь навстречу. Витязи у дверей лениво глазели по сторонам. Никто не собирался нападать – но Андруш чуял угрозу. Нет, она исходила не из терема. Князю не нужно ничего делать, ведь его люд и без того недоверчив к чужакам. Хватит лишь намёка, жеста, взгляда на какого-нибудь старосту или рьяного вояку – и Андруша растерзают вместе с отцом Павлом. А вот «не бояться ударов» – это прямой намёк: защитим. Только помоги – и получишь покровительство. Славно! До чего же славно они это обыграли!
«Чего тебе терять-то? И так руки замарал. Думаешь, Господь простит тебе все твои проступки?» – голосок внутри отдавал холодом.
Андруш и сам знал: не простит. Зато он сможет заложить первое брёвнышко, первый камень новой веры – и не так, как это делали до него, удерживая её подобие изо всех сил.
Он потянулся за писалом и поставил кривую подпись – спешно, пока не передумал и не сломался. Потом, конечно, будет каяться, разбивая колени перед крестом, и не спать ночами. Но сейчас главное – добиться цели.
– Вот и ладно, – улыбнулся князь Яро. – Коня тебе дадут, что же до меча, – он смерил Андруша полным сомнений взглядом, – ежели надо, получишь в гриднице.
Что ему оставалось? Лишь кивнуть, поблагодарить князя и спешно покинуть его светлицу. Они с Горяной отбывали к полудню, на глазах у всех теремных. Слухи поползут весёлые, да куда деваться.
Горяна ждала его возле осёдланных лошадей. Она переменилась со вчерашней ночи: на ней была новая верхняя рубаха, более широкая, с шитьём на рукавах, подоле и груди; на шее болтались обереги – сокольи перья, какие-то камни, не особо дорогие и тёмные, и три мешочка с травами. Основные запасы спрятались в суме. Дорого приодел её княжич! А вот на лице – ни капли радости, напротив – бледная, серая, с подрагивающими губами. Запугали её, что ли?
– Надеюсь, ты довольна, – качнул головой Андруш. – Могла бы просто попросить, а не устраивать невесть что.
– И ты бы согласился помочь ведьме, да ещё за просто так? – Горяна зло ухмыльнулась. – Не обманывай себя.
Нет, ну какое же паршивое место этот их терем! Одна ночь – и она стала походить на ехидну из преисподней, сплела целый клубок заговоров и впутала в них Андруша. Бедная её душа! Летит в пекло не по дням, а по лучинам.
– Едем, – отрезал Андруш. – Раньше отправимся, раньше воротимся.
Горяна молча забралась в седло и ударила коня по бокам. Он поспешил следом. Что ж, Враний Яр так Враний Яр. Уж с чем, с чем, а с ведьмой Господняя сила справиться поможет. Её ворожба – ничто против креста и молитв. К тому же рядом будет Горяна со своей полынью и прочими травами.
Оживлённый терем провожал их задумчиво. Немногие знали, что произошло ночью. Боярышни и купчихи даже не удостаивали Андруша и Горяну взглядами, зато чернь смотрела с любопытством. Служки спрашивали у старших, что под сокольим крылом забыл иноверец, а те лишь шикали, мол, молчите и таскайте воду из колодца, не ваше то дело.
Узорчатые дома с башенками и коньками-оберегами вырастали впереди, как белые грибы по осени, – такие же крепкие, широкие. На воротах торчали клювы, у боярских теремов – с позолотой, у купеческих – железные. А какие запахи! Обильно несло скотом, звериной кожей и лошадьми, иными словами – сытостью и теплом.
Житний Град распахнул объятья, радуясь новому дню и горюя из-за скорой зимы. Вклиниваясь меж телегами и волокушами, Андруш смотрел на уставший люд. Обвешанные резами и травами, местные по-прежнему надеялись на своих богов и обходили стороной святой храм.
Он не выдержал и завернул туда, чтобы помолиться и перекинуться парой слов с отцом Павлом. Горяна лишь закатила глаза и повернула лошадь.
– Ты ведь хотела остаться при церкви! – укорил её Андруш. – Неужели теперь не чувствуешь долга перед ней?
– Я ничего не обещала твоему богу, – Горяна горделиво тряхнула косами. – Как я могу кидаться такими словами, когда совсем не знаю его?
Она снова играла и врала. Андруш не удивился. Видимо, прав он был: с самого начала ведьма хотела проложить себе путь к княжьему терему через храм, а когда нашла иной способ – отвернулась от Божьего лика. Он видел похожее в Ясном Королевстве.
Как бы там ни было, храм вырос перед ними, неухоженный и пыльный, даром что стоял неподалёку от детинца. Андруш спешился и прошёл внутрь. Там его ждали перевёрнутые иконы, покосившийся крест и постанывающий отец Павел, что, согнувшись, наводил порядок.
– Что тут сталось? – Андруш кинулся помогать, перехватил тяжёлую перекладину.
– Тёмный люд, – отмахнулся отец Павел. – Им только дай повод опорочить имя Господа! Знал бы ты, как сильно порой они ненавидят Его и тех праведников, что решились встать на светлую сторону.
– И часто так? – Ногти Андруша впились в крест до боли.
– Раз в месяц, раз в полгода, – хмыкнул он. – Я привык, не переживай. Страдать за праведную веру не зазорно.
– О, отче! – Андруш чуть не рухнул на колени, но вовремя вспомнил: поступки нужнее причитаний.
Он помог отцу Павлу поставить на место крест, коснулся губами святых брёвен, затем собрал иконы – старые, отсыревшие. Такие он прежде встречал в далёких деревнях Ясного Королевства.
– Праведны мучения твои, отче! – В исступлении Андруш поцеловал край рубахи священника, низко поклонился и оставил немного монет, которыми его одарил князь Яро.
Будь его воля, всё бы бросил на Божий алтарь и сам встал рядом, чтобы охранять дом Господа и верных слуг, но его ждало дело – то самое, которое позже принесёт добрую весть отцу Павлу и всей Церкви.
– Мне нужно уйти, отче, – Андруш потупился. На душе зацвели грусть и стыд. – Но я вернусь, и тогда всё переменится.
В глазах отца Павла мелькнуло сомнение. Не верил. Если бы доказать! Но смысла в том нет, поэтому он перекрестился и вышел во двор. Горяна одарила его недобрым взглядом, но ничего не сказала. Ведьма, что с неё взять? Алчущая и малодушная.
– Вот теперь в путь, – решительно произнёс Андруш.
Впереди мелькнули змеи-косы. Постыдница, хоть бы переплела! Он запоздало вспомнил, что Горяна, делившая постель с княжичем, по-прежнему рядилась по-девичьи и, кажется, не собиралась ничего менять. И с этой девкой якшается Андруш. Нарочно не придумаешь!
Сперва он приехал в Житний Град на оборотне, а теперь помогает ведьме, что погрязла во грехах. Бедная его душа! Ни одному отцу Церкви не удастся отмолить её и вызволить из лап тьмы. Сам загубил.
Двое отбывали со двора. Они не знали, что за ними следили. Ещё бы: столь дорогим гостям нужен достойный присмотр.
Сольвейд стояла на гульбище, поджав губы. Млешка на рассвете сказала, что ведьма летит в лапы Смерти, но что с того? Честь уже замарана: о желании Воислава взять вторую жену узнал весь терем.
Весть разнеслась с ночи, как только прибыл Лыко Одноглазый с таинственным гостем. Через треть лучины добрые люди выяснили, что гостей было двое, и одна из них – ведьма, спасшая жизнь княжичу.
Единственное, что немного согревало окаменелый дух Сольвейд – безумие Воислава. Он был не в себе, а это его оправдывало на какую-то каплю. Хотелось верить, что он не стал бы бросаться в чужие объятия, не будь за его плечами тягот похода.
Ха! Как будто ей было легко спасаться от Лихобора! Воислав будто и не видел, что тот осыпает его жену дарами и пытается подкараулить у лестницы, чтобы подать руку. До чего дикий, непристойный жест! Отзовись – и запишут в полюбовницы.
– Сокольи рубахи отправь в подклет, – наказала Сольвейд чернавке. – Пусть послужат тем, кому нужнее.
– Как прикажешь, княжна, – та больше не пыталась спорить. И правильно.
Себе она оставила оттенки моря, гор и лесов. Этой зимой Сольвейд расцветёт синевой и смарагдами. От червонного и золотого выворачивало, особенно после прошедшей ночи – кошмарной, тревожной. Неудивительно, что именно ею заканчивалась осень и наступала зима, которой так боялись в княжестве.
– Мне жаль. – Лихобор встал рядом. С его рубахи тоже сползло золото, сменившись серебром и звёздным небом. В синем шитье он смотрелся чуждо и неясно, будто прибывший из-за моря гость. – Я разделяю твою ярость, княжна.
– Разделяешь? – прошипела Сольвейд. – Откуда тебе знать о ней? Тебя не обливали позором и не заставляли мириться с несправедливостью.
– Женщина, которая пришлась мне по сердцу, стала женой моего брата, – его голос был удивительно спокойным. Словно речь шла вообще не о нём. – Она не приняла меня. А недавно от меня отвернулся отец. Соколиное Око, тот, кто твердил мне, что превыше всего победы, встретил проигравшего с почестями и идёт у него на поводу. – Лицо Лихобора исказилось от отвращения.
– Грустно, – Сольвейд печально улыбнулась.
Лихобор шагнул к ней и раскинул руки, желая то ли обнять, то ли притянуть к себе. Угроза кольнула сердце. Сольвейд повела рукавом и достала из-под рубахи короткий нож. Лезвие взвилось меж ней и Лихобором, проводя невидимую, но ощутимую грань.
– Как бы там ни было, ты мне не муж, – её голос обдал холодом, – потому касаться себя не позволю.
Он отступил на локоть. Страсть исчезла, уступив место отчаянию. Неужели Лихобор наконец-то понял? Столько раз Сольвейд пыталась донести до него, что не откажется от мужа, и вечно натыкалась на наглую ухмылку, мол, поживём-поглядим.
– Потому в моих очах ты и прекрасна. – Тряхнув прядями, он посмотрел на небо. Кони пресветлого Хорса бежали в безоблачной вышине и не думали замедляться. – Всегда прекрасна.
– Спасибо за добрые слова, – ответила Сольвейд. – Я запомню их.
Лучшее, что она могла теперь сделать – оставить Лихобора наедине с его думами и мечтами. Сольвейд развернулась и торопливо зашагала подальше от гульбища. Слухи и косые взгляды подстерегали её на каждом шагу. Старухи смотрели с жалостью, отчего становилось ещё гаже.
Правду сказал Лихобор: она красива, статна и богата. Неужели не найдёт способ защитить себя от позора? О, целых два! На пир Одина или Перуна Сольвейд не торопилась, потому склонялась ко второму – северному ветру, что унесёт её прочь из княжества.
Она вернулась в светлицу и схватила писало. Прежде чем сбегать, стоило позаботиться о черни, которая жила благодаря ей. Череда писем наверняка поможет: первое – князю Яро, второе – его жене, третье – Лихобору. Последний – какая дикость! – стал похож на Воислава. То же отчаяние, та же усталость и... Боги, он всё же научился уважать чужую волю!
«Оружие кого угодно научит, – мысленно хмыкнула Сольвейд. – Если бы не нож, кто знает, как далеко он бы зашёл».
Время бежало незаметно. Хорс завершил дневное путешествие, померкли лучи Даждьбога. Тогда и она закончила выводить буквы, растянулась на лавке. В тереме снова поднялся шум. Наверное, готовились к вечернему пиру. Выглядывать за порог желания не было – непременно поймает чей-то взгляд.
В дверь настойчиво постучали.
– Кого к вечеру боги принесли? – устало спросила Сольвейд.
– Княжна! – Чернавка низко поклонилась, заперла за собой дверь и прокралась к середине светлицы так, будто что-то прятала под подолом. – Вести дикие, вести страшные!
Она настороженно следила за поступью, неровной, тревожной. Чернавка сделала два круга, затем пробежалась взглядом по Сольвейд и, наконец, выдала:
– Ох, что с родом боги делают! Княжна-княжна! Лихобор наш брата на бой вызвал.
Дрожь прокатилась по телу, кровь прилила к щекам.
– Как это – на бой? – Она постаралась выдать толику любопытства, всего чуть-чуть.
– А так! – Чернавка принялась кусать губы. – Ворвался к нему, шум поднял страшный, тако-ое сказал!
– Ну, ты уж всё рассказывай, – мрачно велела Сольвейд. – Будешь молчать – без тебя узнаю. У терема ушей – что на собаке вшей.
Эту поговорку она, кажется, услышала от одной пугливой боярышни и запомнила. Правда, подобные речи плохо ложились на язык.
– Ох, чего ты! – вскинулась чернавка и перешла на шёпот: – Дело было так... Ворвался Лихобор к Воиславу, молвил, мол, вызываю тебя, брате, на бой за капищем, и пусть боги рассудят, кто прав. Младший аж побледнел! Хотел было расспросить – а того уже и след простыл.
Сольвейд слегка улыбнулась. Вот уж не ждала! Что ж, пусть так. Чернавка встала в углу, меча в неё любопытные взгляды. Догадывалась о причине, как и весь терем.
– Вот что, – задумчиво начала Сольвейд, – накажи истопить для меня баню. Давно не мылась.
– Хорошо, княжна! – Та поклонилась и выбежала. – Я мигом!
Вот и спровадила. Пусть занимается делом, а не слухи разносит. Сольвейд сменила рубаху на тёмно-синюю, с жемчужинами и звёздами, и выскользнула следом.
В тереме дым стоял коромыслом. Боярышни обеспокоенно шептались, то и дело подзывая чернавок, стражники тоже переговаривались, а в подклети слышался бег. Сольвейд спустилась ко двору – там размахивали деревянными мечами мальчишки, а поодаль стоял Лихобор со своей дружиной.
Он мельком посмотрел на неё, кивнул и отвернулся. Ничего не изменилось – только чужая тень пополам рассекла его лицо. Тень тяжёлой, изнуряющей борьбы, которая вылилась наружу и захватила Воислава.
Сольвейд устало вздохнула. Зря радовалась. Он ведь не только защищает, но и желает избавиться от родного брата. Тогда не придётся целую жизнь бороться – ни за милость князя, ни за её сердце. Оставшись без мужа, она либо отправится на север, либо снова разует кого[18].
«Победителю, значит, всё».
С этой злой мыслью Сольвейд развернулась и пошла дальше – к конюшне, где дышалось свободнее. Спину жгли злые, завистливые взгляды. Ещё бы! Два княжича дерутся за какую-то дочь конунга! Вот только она не желала быть даром победителю, украшением, самоцветом, который стоит беречь и держать подальше от опасностей.
О, проклятье! Лихобор ведь действительно любил её, только по-своему. И Воислава он обвинял в нелюбви, в невозможности понять это чувство. Но кто из них двоих уважал Сольвейд и видел в ней не дорогую вещь из-за моря? Кто считался с её словом? Да никто! Не сыщется в целом княжестве такого человека.
Вечер подступал к порогу. Хорс совсем спрятался, утонув в подземной реке. Явилась Морана. Её слуги наслали иней на землю, выморозили траву и сухую листву. Потоптавшись, Сольвейд приметила себе белоснежную кобылицу и направилась назад.
Придётся ей выплетать буквы ещё раз, по-новому. Объяснить Лихобору мягче или сказать как есть? Ай, лишь бы понял! Такой может и вдогонку броситься, и убить ненароком в пылу страсти.
Сольвейд потёрла переносицу и рыкнула. Сколько хлопот, сколько шума! А всё оттого, что оба не сдержали пыл: один разделил постель с ведьмой и пожелал сделать её женой, а другой сошёл с ума от страсти. А ей придётся занять место девы-красы и выдавливать довольную улыбку до тех пор, пока не закончится бой.
Всё внутри противится, да куда деваться!
Разгул нечисти
– Ещё раз. Твёрд ли ты в своём желании, брате? – Лихобор нависал над ним соколом. Ни дать ни взять – достойный сын князя. Не то что он.
– Да, – повторил Воислав. – Отец дал добро.
– Так знай, – он прищурился, – я не даю! – и обнажил меч.
Воислав замер, отказываясь верить в это. Нет, Лихобор не станет нападать в светлице. Это было бы плевком в сторону отца и всего рода.
– Завтра за капищем! – грозный крик разнёсся далеко за пределы светлицы. Его услышали в подклети, в гриднице, на ступенях. – Пусть боги рассудят, кто прав, а кто виновен! – Лихобор плюнул и ушёл, грохоча мечом.
Воислав сполз на лавку. Жаль, не вышло решить вопрос миром. Брат давно косился на его жену, да и милость отца делить не желал. А тут – услышал про Горяну и взбеленился. Вот ведь буйная голова.
Не прошло и пол-лучины, как дверь скрипнула и рядом села мать. Воислав приподнялся, чтобы поклониться ей – и тут неведомая сила вырвала из него всю горечь разом, сломила волю, заставив рухнуть на колени и прижаться лицом к её подолу. Из груди вырвался плач вперемешку со стонами. А мать гладила его по голове, перебирала кудри, сглатывая ком за комом. Наверное, ей тоже нестерпимо жилось среди этих ползучих гадов, худших родов княжества, что вырвались вперёд благодаря жестокости и лжи.
– Ты не представляешь, скольких я погубил, – его голос утонул в багряном подоле. Воислав затерялся среди золотистых листьев и огня, не пекучего, не обжигающего, а тёплого, материнского. – Они приходят за мной каждую ночь.
– Не стоило, – охнула она. – С таким широким сердцем в походы не идут.
Стукнулись каменья, в которых переливалось солнце. Воислав приподнял голову и увидел, как мать сняла с шеи нитку бусин и бросила на пол, туда же полетели остальные украшения – все, кроме круглых заушниц-солнышек.
– Тяжело с ними, – хрипло произнесла она. – Теперь ты знаешь, чем приходится платить.
– Не хочу, – он согнулся ещё сильнее, позволяя усталости окутать разум. – Но мне никто не даст выбора, верно?
– За тобой стоит род, и ты не можешь предать его. – Мать провела рукой по его щеке, потрепала легонько и выпрямилась. – Я не желаю, чтобы мои сыны убивали друг друга.
– Я тоже, – выдохнул Воислав. – Будь моя воля, я бы оставил всё как есть.
– Не заноси меч над головой брата, – продолжала она. – Лихобору я скажу то же самое. Если случится так, что один из вас убьёт другого, – её голос стал совсем глухим, – моё сердце не выдержит, понимаешь?
– Не меня тебе нужно уговаривать, – буркнул он. – Как будто на моей шее болтается мало смертей!
Воислав привстал и отошёл. Мать тоже величаво поднялась и, поравнявшись с ним, молча покинула светлицу. Кажется, она не до конца понимала его мучения – слишком была далека. Да, ей пришлось выносить и родить их обоих, только вот почти сразу и Лихобора, и его отдали нянюшкам. А сама она продолжила сиять рядом с отцом, встречать и провожать гостей. Наводить порядок в тереме и следить, чтобы чернь не воровала, а домашние духи не проказничали. И всё же она пришла. Даже больше – сдёрнула каменья, а после и не посмотрела в их сторону.
Воислав схватил нитку и уловил едва слышный запах пылающей древесины и хвои – тот, что извечно вился вокруг матери. Бусы то золотились, то багровели, словно солнечные слуги целовали их по очереди. Рядом с ними сияло очелье, благословлённое пламенем Мокоши. Он помнил: мать сама попросила волхва сделать из него хороший оберег. Она надевала его в трудные времена: когда отец шёл в поход, когда земли терзала засуха и когда Лихобор впервые поднял меч в бою. Озаряло ли это очелье её лоб, когда Воислав отправлялся из Житнего Града? Скорее всего.
Объятья матери, её запах, украшения... О, как же полегчало на душе! Волна боли схлынула, растворилась в багряном подоле. Воислав коснулся губами очелья и улыбнулся. Его род был рядом с ним. Чуры вертелись за плечами и присматривали вместе с другими теремными духами. Хотя, наверное, они презирали его душу. От их очей было не скрыться даже в самом затаённом углу. Воислав и не пытался – не видел смысла, да и не одного его прокляли – на каждом Смолеродном лежала ужасная ноша. Страшнее, чем степняки или нави на изнанке мира.
Ноша эта – слёзы Карны и Жели, кости в стенах и жестокие решения.
Ноша эта – его бессилие, неспособность ни держать меч в руках, ни приносить землям славу иначе.
Из-за неё Воислав потерял покой и сон, потому отчаянно нуждался в Горяне.
Над головой снова раздались стенания. В окна постучался вой на пару с плачем, что ливнем пронзил столицу. Серое одеяло окутало её. Богини, взявшись за руки, кружили по воздуху, а за ними хвостом неслись беды. Воислав протянул ладонь – прохладная вода потекла по коже и намочила рукав. Он поднёс ко рту, попробовал:
– Солёная...
Карна и Желя взвились над крышей и полетели дальше – к избам и землянкам. Это означало, что скоро Житний Град содрогнётся от бед. Опять.
Воислав захлопнул створки и закрыл уши руками, не желая слышать перестука капель. Да, их род виноват, но почему нельзя дать ему хоть немного покоя? Будто мало им внутренних распрей!
– Солёный дождь! Солёный дождь! – покатились крики по двору.
Воислав прикрыл очи и почувствовал, как весь Житний Град тонет в холодном осеннем море. Как волны с боем захлёстывают крыши изб, укреплённые брёвнами хлева и конюшни. Бьют по створкам. А вместе с ними – посланный Стрибогом ветер, что жаждет ворваться внутрь и посеять ещё больше беспорядка.
Когда он пришёл в себя и хотел было подняться, под ногами захлюпало. Воислав ахнул: сапоги тонули в болоте из крови и костей. Пол пропал. Пропали двери. Из липкой жижи выступали гнилые руки, подобно кривым зарослям в топях. Он рванулся прочь, но тщетно. Ветер трепал волосы, солёная вода забиралась под рубаху.
Пахнуло морем и железом. Отчего-то вспомнилась Сольвейд. Что бы она сделала, окажись рядом? Протянула бы корягу или покинула бы Воислава – недостойного воина, неверного мужа? Ай, и о чём он только думает!
– Убивец! Убивец! Убивец! – донеслось со дна, кровь пошла рябью. Многолосье разрывало болото, стараясь добраться до Воислава. – Убивец!
Иссохшие руки заскрипели и потянулись к нему – оплели пояс, плечи, шею. Воислав, кривясь от запаха, всматривался в вязкую жижу. Вырываться не удавалось – мёртвые держали цепко.
По серому небу чёрной лентой пронеслись вороны. Один спустился ниже, сверкнул затуманенным оком и раскрыл клюв:
– Что, княжич, сожалеешь? Сколько душ, сколько родов, сколько скорби и разорений! И своим, и чужим!
Многоголосье сыпалось искрами – и каждая прожигала сердце. Да, Воислав сожалел. О, если бы время можно было повернуть вспять! Брезгливость и желание противиться исчезли разом – лишь горечь сжала грудь. Воислав заплакал и обмяк, покоряясь доле. Пусть мертвецы забирают то, что им нужно.
– Это болото – мой дом, верно? – Он заворожённо посмотрел на густую кровь, затем перевёл взгляд на гнилые руки: – А вы – мои братья. Так было и так будет.
Раз – волны ударили по поясу и поднялись выше.
Два – в шею вонзились когти тех, кто когда-то был людьми.
Три – ноги заскользили по дну и начали проваливаться в пустоту. Воислав сделал последний вдох и позволил топи захватить себя.
...Порыв холодного ветра распахнул створки и ударил его по щеке. Он вздрогнул и открыл очи, оказавшись посреди светлицы. Не было ни болота, ни гнили, ни голосов – видение растворилось в вечернем воздухе под мерный стук дождя.
Воислав поднял голову и взглянул на меч. Острое лезвие отражало догорающую лучину. Завтра ему и оружию снова придётся породниться. Всего раз – чтобы проучить Лихобора, а после он что-нибудь придумает. Нельзя же признаться: рукоять жжётся, а в голове кружатся страшные думы, затмевая разум.
– Я сожалею, – он сказал это вслух: и самому себе, и богам, и верному клинку. – Я готов встретиться со всеми, кто пострадал, на той стороне, если на то ваша воля. Так было и так будет.
– Пустите переночевать или нет? – Горяна потрепала коня по холке и уставилась на хозяина, что вышел за тын.
– А платить чем будете? – прищурился он.
– Чем, чем... словом добрым! – Она выудила из-под рубахи мешочек с полынью. – Воду заговорю, нечисть присмирю, оберег деткам сплету.
Хозяин отвернулся к жене. Они посоветовались – и только после впустили в сени, пообещав накормить, как только Горяна возьмётся за дело. Что ж, и на том спасибо.
– Кровь у вас хоть красная, а? – прищурился мужик помоложе.
Вот ведь недоверчивые!
– А ну дай нож! – почти рыкнула она.
Ей протянули короткий кривоватый засапожник. Недолго думая, Горяна резанула ладонь и показала вытекшие капли каждому. После этого род, что дал им кров, успокоился. Горяна вернула нож мужику и достала из сумы травы, собираясь трудиться целую ночь.
С Айнэ-пряхой так просто не расправиться. Сперва надобно подготовить варево да три оберега – с солнечной силой, лунной и переходной. Из них она выплетет нити, что станут основой клетки. А ещё...
– Освятишь воду в колодце? – Горяна повернулась к Андрушу. – Твоя сила всякую тварь прогоняет.
– У меня нет серебра, – отозвался тот, – и права – тоже.
– Право тебе твой бог дал, – не сдавалась она. – Ты можешь сколько угодно думать, что недостоин, только другого иноверца здесь нет и не будет. Либо ты позаботишься о них, либо придётся оставить как есть.
Андруш выругался и отвернулся. Ему заметно не нравилось следовать за Горяной, слушать её речи, но приходилось. В который раз правда оказывалась на её стороне, а все потому, что ему не хватало ума признать: в княжестве – свои законы. Как веру ни меняй, корень будет тем же. Только тревога о людях и не давала ему возроптать и заставляла прислушиваться, уступать.
Подступала ночь. Горяна выплела обереги из берёзовых ветвей, пошептала на них, посыпала полынью и отдала хозяйке. Та кивнула и позвала их за стол.
– Откуда путь держите? – Хозяин с любопытством осматривал гостей.
– Мы так, – отмахнулся Андруш, – по княжеству ездим, с нечистью боремся.
– Совсем честной люд заела, – нашлась Горяна. – Никакого спасу!
Одобрительный гул прокатился по горнице. Ещё бы: в каждом роду находилась тварь, что держала в страхе, будь то озлобленный дед-домовой, игоша или утопленницы, которые приходили выть летними вечерами. Нынче жаловались на мавок и Лешего – тот прокрадывался за околицу и задирал скотину, лишая коров молока, а кур – яиц.
– А с чего вы взяли, что то Леший? – с сомнением спросила Горяна.
– Так ведь некому больше! – развели руками мужики. – С прочими мы в ладу.
– Может, упыря кто подослал? – предположил Андруш.
– Чтоб у тебя язык отсох! – вмешалась хозяйка. – Упырей тут с последней весны не видали.
Горяна допила молоко, доела похлёбку, а вот хлеб завернула с собой. Поклонившись хозяевам в знак благодарности, она торопливо вышла из избы через сени.
Деревня засыпала. Откричали петухи, стих уличный шум. В окнах догорали тусклые лучины. В избах побольше пели девки, восхваляя щедрые дары Мокоши-матери и солнечные колосья. Горяна коснулась серпа, что болтался у пояса. Ах, и чего люди подумают? У самой лезвие под боком – а она взяла и нож попросила! И не объяснишь ведь, что этим серпом надобно резать не людскую кожу, а навью.
За околицей стояла тишина. В листве шуршал ёж, ища, чем поживиться. Горяна подыскала подходящее бревно, положила туда завёрнутый в тряпицу хлеб и сказала:
– Кланяюсь низко, гляжу далеко. Зову тебя, хозяин лесной, хозяин чащобный, а в знак уваженья дарю угощенье.
Полотно колыхнулось. Она почувствовала, как перелесок вокруг изменился, приветствуя Лешего. Тот не спешил показываться на очи – выжидал чего-то. Решил, что хлеба недостаточно? Лесные по осени голодными становятся, жадными.
В небесной выси темнели голые кроны. Серые облака лениво ползли по звёздному покрывалу. Как пятно на шитьё! Туманное, злое. Наконец серебро исчезло вовсе. Всё сожрали Морановы слуги. Горяна цокнула языком: ах, не к добру это!
– Чего звала? – хриплый голос раздался из-за дуба.
– Хозяине, – она склонилась низко-низко, как учила Айнэ-пряха. – Помощь твоя нужна.
Леший молчал – мигали золотистые очи, шевелились ветви на голове. Тела его Горяна не разглядела, ну оно и к счастью. Уверившись, что её слушают, продолжила:
– Живёт во Враньем Яру чёрный волхв, зовётся Зерунем. Встретиться с ним мне надобно, да поскорее.
– Зеру-унь, – протянул Леший. Протяжно завыл ветер, заговорили кроны, запели духи, что прятались в сырой земле. – Сложно то будет, девка. Одним хлебом не сдюжишь!
– Что угодно! – взмолилась Горяна. – Хоть скот, хоть кровь, только приведи мне его.
Дважды уговаривать Лешего не пришлось: ветвистая рука коснулась её ладони, потянулась к порезу. Кровь зашипела, выступая. Боль обожгла душу.
– Терпи! – повелел Леший.
Горяна застонала. Колючки забрались в рану, поковырялись. Тяжело! Будто душу вынимают из тела, да деваться некуда.
– Вку-усно! – произнёс он и потянул руку назад. – Ну спасибо, девка, уважила!
Ах, до чего же жутко и больно! Ноги подкосились. Горяна упала в жухлое лиственное одеяло. Леший забрал свёрток и пополз обратно в свои чащобные покои.
– Жди весточки, – бросил напоследок.
И как ей, спрашивается, ворожить теперь? Водицы бы набрать да поставить во дворе, травы заговорить что есть мочи – а она пустая. Всё выпил треклятый Леший. Ещё и осень холодила. Прелая листва напоминала Горяне могильник – сыро, промозгло, темно. Не встанет – к утру мёртвой найдут. Или хворь какая набросится.
Преодолевая тяжесть и боль, она приподнялась, отряхнулась кое-как, бросила взгляд на ладонь. Рана раздулась, расползлась, корка на краях запеклась аж чернее кос. Лишь бы зажило поскорее!
Она воротилась под полночь, минуя тын и обережный круг из полыни и заговора, который выплел Андруш. Он сеял свою веру, и мать сыра земля принимала её. Горяна усмехнулась: четыре весны назад руки оторвала бы любому иноверцу. В те времена верности княжеству и Айнэ-пряхе было в ней больше, чем самой себе.
В сенях стояла мёртвая тишина. Стылый воздух сворачивался в углах. Мыши – и те не шуршали. Андруш спал на сене. Горяна прилегла по другую сторону, не желая его беспокоить.
Тревога забилась в груди, разрастаясь. Что она скажет Зеруню? Чем расплатится с ним? Чёрные волхвы пришли во Враний Яр давным-давно. Изгнанные князем Житнего Града, отвергнутые людом, они отправились в место, где чаща граничила с топью, чтобы создать своё капище и ворожить во славу Мораны. Меж ними и Айнэ-пряхой был мир: она ткала им лёгкие тропы, отдавала раненых зверей, которых приносили в жертву, а взамен получала травы, каменья и ткани. Постарев, Айнэ-пряха вместо себя отправляла к Зеруню Горяну – по разным делам. Он хвалился, что знает язык зверей и птиц, а ещё умеет оборачиваться совой. Врал, наверное.
«Зерунь-Зерунь, – она перебирала воспоминания, ища хоть какую-то подсказу. – Что я могу предложить? Место среди волхвов Житнего Града? А захочет ли?»
Не-ет, Враний Яр мало кто покидает. Там селятся не от славной жизни. Люд там одичалый, гадкий – чуть ли не зубами кусал Горяну, когда та ещё ходить не умела. Барахтаются в болоте, но и выбираться не хотят.
«Ай, придумаю что-нибудь!» – Она откинула голову и провалилась в сон.
Враний Яр. За́росли клюквы, детские рыки. Мальчишки играли с русалкой, пытаясь укусить её за руки. Та увиливала. Горяна рвала ягоды с замирающим сердцем. Страшно как, дико! А если против неё пойдут? Что тогда?
– Серп тебе на что? – Дома Айнэ-пряха потянула её за левую косицу. – На что, спрашиваю? Когда защищаться начнёшь?
Горяна сжалась. Хозяйке не понравилась клюква – да и не за ягодами её отсылали к болоту.
– Разрежь их нити! – грохотнула Айнэ-пряха. – Всё равно пропащие. Видела какие? Чёрные, гнилые, что кости у капища!
Она притихла у печи, надеясь, что злость скоро растворится и упорхнёт за дверь. Страшно вскинуть серп, но ещё страшнее – прогневать хозяйку. Нынче оттаскала за волосы, а завтра щекой в печь засунет и будет держать. Станется с неё!
– Слышала меня?! – от её голоса аж топь забулькала. – Не дай тебе боги завтра воротиться с чистым лезвием!
Горяна, дрожа, кивнула – и уплыла в себя, туда, где её не достанут паучьи лапы, где всегда тепло и хорошо.
Однажды это «хорошо» перекинется на внешнюю сторону полотна – и она избавится от власти Айнэ-пряхи навсегда.
– Чёрные волхвы? – переспросил Андруш. – Чем они разнятся?
– Ведьмы ворожат по своей воле, волхвы – по божьей, – отозвалась Горяна.
Как только кони отдохнули, они отправились дальше. От большака пришлось отклониться. По словам Горяны, проклятая деревня пряталась в глубине болот – там, где трудно ходить и где не проезжают широкие телеги. За время пути Андрушу удалось узнать, что ведьма якобы переплетает нити судеб. Что ж, такой полагался целый костёр, иначе её душа обречена.
– У нас их зовут чернокнижниками, – он потрепал коня по гриве и вдарил посильнее, чтобы не ленился.
– Черно... как? – не поняла Горяна. – Они что, заговоры по буквам читают?
– Ну да, – пожал плечами Андруш.
Она фыркнула и посмотрела на него как на последнего глупца. Наверное, не верила, что в Ясном Королевстве много книг. Честно признаться, Андруш и сам не видел. Ему не доводилось встречать чернокнижников – лишь слышать о них в лоне Церкви.
А вот ведьмы и волхвы – угроза осязаемая и близкая. Андруш хотел было перекреститься, чтобы очистить мысли, как вдруг кони заржали и встали на дыбы, а посреди дороги появилось чудовище – серый волк с шестью лапами.
– Господи упаси! – забормотал он, одной рукой натягивая поводья, а другой – раскидывая полынь. – Да святится имя Твоё, да приидет царствие Твоё!
– Чтоб тебя! – Горяна выудила из-за пояса серп.
Лезвие очертило дугу. В воздухе что-то натянулось, накалилось – и лопнуло вмиг. Упал и волк, темнея, его шкура расползлась на ошмётки из крови и костей. Запахло гнилью и гарью.
– Вот так вот, – она утёрла вспотевший лоб. – Эта тварь – предупреждение нам.
– Ведьма нас боится, – хмыкнул Андруш. – Что ещё может помочь против её чудовищ?
– Полынь, молитвы, твой крест, заговоры, – Горяна призадумалась. – И вода, что впитает луну, звёзды, солнце, рассветы и закаты. Ею я полью обереги.
– Опять козни, – он тяжело вздохнул и замолчал.
Кони ступали осторожно: боялись. Внутри Андруша тлела тоска. Как сильно он отдалился от Господа! Мог ли теперь вершить правосудие от Его имени? Стоило бросить взгляд на ладони – сколько грязи! Её не смыть святой водой, собственная погибель, и та не поможет.
Горяна вдруг понеслась вперёд, пустив коня рысью. Андруш не торопился следовать за ней, хоть и старался не упускать из виду. Дорога вильнула, уводя их поближе к лесу. Помнится, он проезжал похожее место.
Лучины бежали одна за другой. Поглощённый думами о гневе Господнем, Андруш не заметил, что солнце начало скатываться за границу леса. Заиграла закатная кровь на кронах, земля стала сырее и мрачнее, наливаясь могильным холодом. К счастью, неподалёку виднелась околица. Косые избы выглядывали, словно грибы после осеннего ливня, а на их крышах играли отблески багрянца.
– Повернём, – сказал Андруш. – Вечереет уже.
– Лихое место, – прищурилась Горяна. – Смертью воняет.
– Заодно проверим, – настоял он и, не дожидаясь ответа, помчался к деревне. Шутка ли – ни росинки во рту. Краюхой хлеба пообедал, остальное уступил Горяне. Ни к чему ему много есть, особенно в пути. Господь такое не одобряет.
Заехав за околицу, он понял: чёртова девка снова оказалась права! В деревне пахло гнилью, а у тынов виднелись следы волчьих лап. Тихо выругавшись, Андруш подъехал к ближайшей избе и хотел было постучаться, как обомлел и сразу поблагодарил Бога за то, что не успел сытно перекусить. Растерзанные тела валялась по двору. Над ними кружили мухи и вороньё. Дети, женщины, мужики, старики – никого не пожалели. Потемневшие лица уже подгнивали – видать, несчастье накрыло деревню давно.
– Чтоб её! – крикнула Горяна и развернула коня.
Они проехались вдоль соседних тынов и землянок, чтобы убедиться: повсюду – так же. Цепочки звериных следов уходили глубоко в лес, иногда попадалась чья-то оторванная нога, рука или голова. Андруш не выдержал и согнулся, чтобы выплюнуть воду и откашляться. Как же тошно, Господи помилуй!
– Их нужно похоронить по-человечески, – он скривился, стараясь не смотреть на очередного мертвеца.
– Ага, всю деревню вдвоём перехороним, пока чудовища под боком бродят, – мрачно хмыкнула Горяна. – Живым надо помогать! Поехали отсюда.
Звери могут вернуться, а ещё у Андруша, как ни прискорбно, не хватит сил обустроить могилу каждому. С тяжёлым сердцем пришлось развернуть коня.
Они проболтались в седле ещё несколько лучин или две свечи. Солнце совсем померкло, спрятавшись за краем мира. Тонкий месяц осветил путь, расчертил дорогу к живым – в деревню покрупнее и получше. Андруш почувствовал горький запах и улыбнулся: полынь! Значит, здесь живут честные люди, которые могут им помочь.
– Ау! – крикнула Горяна. – Открывайте скорее!
– Зачем ты нападаешь сразу? – возмутился он.
– Иначе так и останемся тут ночевать. – Она потрепала коня, успокаивая, затем спрыгнула на землю и принялась привязывать его к тыну. – Открывайте!
– Пойди вон, нечисть! – бросили в ответ. – Чур меня, чур наш род!
– Я тебе покажу – нечисть! – Горяна, перемахнув через ветвистое плетенье, принялась стучать в дверь. – Какая я тебе нечисть?! Тут живые люди, да с усталыми лошадьми!
Её крик помог. Заплясали огоньки у окон, сбежались мужики с вилами наперевес. Видать, целой толпой собрались тварей загонять. Горяна отряхнула пыль с кос и повернулась к ним, готовая отвечать. Андруш вздохнул и попросил нож. Он повторил знакомый обряд и улыбнулся: не всё ж девке их выручать!
– Человечья, – произнёс он, показывая всем окровавленную ладонь. – Теперь верите, а?
С шумом их впустили в горницу. Сонная хозяйка спешно накрыла стол. Мужики не стали расходиться, решив разузнать о ночных гостях побольше.
– По деревням ездим, нечисть бьём, – повторил Андруш старую байку. – Живём как приходится, под Божьим благословением.
– Откуды жо вас такых принесло? – скорее с любопытством, нежели с возмущением спросил хозяин.
– Мы б и раньше добрались, – Горяна откусила край лепёшки и помрачнела. – Только задержались малече. Знаете, тут у перелеска деревенька была...
– Ой, не поминай к ночи! – запричитала хозяйка. – Знаем мы про неё!
– А мы не знали, – сказал Андруш. – Заехали вот, а потом – прочь оттуда.
Он перекрестился. Горяна зашипела. Хозяева уставились на крест. Андруш ласково улыбнулся и разлился соловьём, рассказывая о светлых небесах и Едином Боге. Ему, конечно, мало кто поверил – лишь мужик призадумался. Но в этот раз обида не тронула сердце. Андруш уже понял: сколько сил ни приложи, большая часть не внемлет ему, пока не удостоверится в Божьей силе. То ли дело – гонять нечисть и пускать о себе славу. Там и люди подтянутся, и покатится волна по княжеству!..
– Ох, тут до Бога далече, – заметил мужик. – Враний Яр под боком. С такими соседями и врагов не надо.
– Тише! – осадила его хозяйка. – Кому сказано – не трепли языком ночью!
– Да уж, – согласилась Горяна. – Не позавидуешь.
Несмотря на позднее время, им удалось выведать, что обитатели болот терзают деревню. Волхвы приходят торговать, а ежели не сторгуются, то проклинают – и после ни молока у скота, ни летних дождей. На детей сыплются проклятья и хвори одно за другим, а к воде после заката и вовсе выйти страшно: схватит какая-то тварь!
Андруш успел столько наслушаться, что аж засыпать начал. Вдруг издалека прокатился волчий вой, да такой, что створки заскрипели. Мужики затихли и переглянулись. Он коснулся креста, потянулся за припрятанной полынью. Горяна прищурилась.
А волчья песнь всё не прекращалась. Хохотал месяц-серп, звенел ветер, кружа листву, тряслись избы вместе с людьми, и не было у них ни защитника, ни оберега. Андруш рванулся к створкам, приоткрыл их, набрал воздуха в грудь и грозно выкрикнул:
– Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь, к трону Господнему, к дому отчему, увижу там Петра пресвятого с мечом в руках, а меч тот головы нечистые рубит, да пощады не знает! Так и ваши отсечёт – покатятся по склону за моря, за небосвод. Аминь!
Вой затих. Только ветки покачивались на ветру и месяц перекатывался, прыгая меж снежными звёздами.
Покой накрыл деревню, да такой, словно сама Богородица спустилась с небес и спрятала их от нечисти. Страх пропал тоже, и остаток ночи они провели во сне – долгом, спокойном и крепком.
Возрождение в смерти
Воислав оглядывал доспех, не веря, что идёт на бой с братом. Когда-то в детстве он касался железа и рукояти меча с похожими чувствами: трепетом и неверием. Где он и где – суровые витязи в шрамах, размахивающие кистенями.
– Вот твоя доля, сыне наш, – говорили нянюшки. – Будешь сечь вражьи головы и приносить победы.
Как же они ошибались! На пути к капищу лежали чужие внутренности. Попадались и целые мёртвые: половина тела ушла под землю, половина – чернела под листьями. Воислав приблизился, глянул и скривился.
– Чего там, княжич? – спросил его Лыко. – Гриб какой, а?
– Гриб, – мрачно произнёс он. – Поганка.
Ни волчьи братья, ни стражники не видели, сколько крови уходило в землю каждый день. Наверное, Воислав повредил очи на войне, оттого ему и приоткрывалась изнанка.
Что-то хрустнуло под сапогом. Он наклонился и разглядел полуразвалившийся череп с двумя дырами. Вот где пряталась настоящая доля. Ни скарбов, ни ларей, ни чистых полотен – всё останется здесь, а с собой удастся забрать разве что рубаху да кафтан. Не станет же Морана-Смерть принимать его голым. От нянюшек Воислав знал: эта старуха не любит сокровищ и каменьев. В роду ходили слухи, будто она сдёрнула бусы и обручи с прошлой княгини – за то, что та посмела явиться перед ней в багряно-золотом сиянии. Сдёрнула, бросила в Смородину-реку и сказала: «Вон где всё ваше, кроме духа».
А как заговорит Воислав, если Морана призовёт его к себе? Вряд ли он заслужил Перунового Ирья и вечного пира.
Колени подкосились перед кумирами. Волхвы отошли, оставив его наедине с богами. Все слова вылетели из головы. Пылали костры, сурово глядели деревянные лица, не желая никого щадить. Ему стоило поклониться низко каждому, но Воислав так и сидел со свешенной к земле головой, с тяжёлой душой.
Лихобор наверняка попытается убить его, а он... не сможет. Да, священный бой, честный, благословлённый богами – но разве жизнь людская не ценнее? Зачем вообще боги задумали решать все споры мечом? Неужели они не могли поговорить как братья? Ай, нет, Лихобор не стал бы его слушать! И теперь не станет.
– Ради очей ясной госпожи и помереть не страшно, – Воислав горько усмехнулся и поднял взгляд на Перуна. – Не из-за тебя голову складываю, ты уж прости.
– Ты ему и не принадлежишь, – по капищу прокатился старушечий шёпот.
Воислав встал на ноги и обернулся. Рядом с кумиром Мораны стояли две старухи, только уже без повязок. Странное дело: у каждой правое око было чёрным, а левое – белым, затянутым пеленой.
– Вы исцелились? – невольно всколыхнулось любопытство.
– Мы и не хворали, – хмыкнули оба голоса. – Ты видишь то, что желаешь видеть. В этот день тебе открылось чуть больше.
– Я погибну, – он тяжело вздохнул. – Много боли будет?
– Не больше, чем было, – они прижались к кумиру и растворились к тенях. – Ступай, княжич, облегчи душу. Она ведь давно тянется к серпу госпожи.
С сердца свалился камень. Он умрёт спокойно и тихо. Хуже было б вернуться в терем и тонуть в кровавом болоте, зная, что ты не можешь ничего изменить.
– Благодарствую, – ответил Воислав. – Я непременно приду к вашей госпоже, – и направился за пределы капища.
Лихобор уже ждал – в прочных доспехах, с мечом, на рукояти которого притаился сокол. На лице ни сожаления, ни улыбки – сплошь холод. Воислав огляделся: поодаль от них стояли стражники, среди них затесались волчьи братья, а ещё – Сольвейд. Ох, куда же без неё? Он ведь так и не поговорил с ней толком, не объяснился. Жаль.
– Ну хватит! – Лихобор обнажил меч. Звякнуло железо, загудели витязи, переговариваясь.
Воислав тоже поднял оружие, готовый отбиваться. Нападать не хотелось – брат всё-таки. Лихобор думал иначе. Тяжёлый удар пришёлся на меч. Воислав поморщился, но выдержал. Миг, другой, третий – и расцепились, отпрянув друг от друга.
Лихобор описал полукруг, хищно наблюдая за ним. Искал слабое место или выжидал? Воислав повторял, не желая попадаться в ловушку. Ещё удар – и снова на меч. Неожиданно что-то кольнуло в правый бок. Нож. Хитро! Пришлось уклониться и снова отступить.
У него тоже был припрятан засапожник, да не достать. Нагнётся – откроется, а Лихобору лишь того и надо. Воислав выставил перед собой меч. Они закружились, вздымая листья и пыль. Удары сыпались один за другим, он едва успевал отбиваться.
На девятый, кажется, раз он снова это почувствовал – жалящий удар ножа. Теперь клинок впился в руку. Вспышка боли – и Воислав упал на одно колено, чудом не выпустив меч. Лихобор зло улыбнулся и отступил, давая ему время прийти в себя.
Рука онемела, следом и плечо. Боль выжигала кровь, в очах всё плыло. Мир колыхался. Воислав чувствовал, как трепещет полотно, приоткрывая изнанку. Что там, что хотят ему показать богини?..
– Хватит-хватит, сердце моё, – лезвие впилось в спину. Косое, напоминающее... серп. – Вдоволь намучился. Отпусти себя, позволь душе отдохнуть от тягот жизни.
Врали нянюшки. Не было у неё ни седых волос, ни изуродованного морщинами лица. Кудрявые смольные волосы колыхались на ветру, а шёлковые рукава напоминали звёздную синеву. Тёмную, спокойную, лишённую жара и страстей.
Воислав не понял, как голова его оказалась на её коленях. Попытался вспомнить – и ничего, только всполохи боли. Его ранили в руку? Но разве это смертельно?
Да – если лезвие заговорили или отравили. О Лихобор, за что?! Не выбрали его братья-волки – а тоже оказался способен на хитрости.
– Довольно, княжич, – Морана склонилась над ним. Её бледное лицо и впрямь напоминало луну, скорее даже её части: щёки – как убывающая и нарастающая, а лёгкая улыбка – серп. – Засыпай.
Он не сразу осознал, что лежит в телеге. Приподнял голову – увидел и брёвна, и волков, что перебирали лапами небесное покрывало и несли их вдаль. Выходит, он умер перед ночью Великого лова? Или после? Ай, всё сплелось!
Чем выше, тем холоднее и тише. Память обволакивал туман – тёплый, мягкий, словно одеяло и ворохи медвежьих шкур.
– Куда мне теперь? – обречённо выдохнул Воислав. – Мой бог не примет меня таким. Он не жалует проигравших.
– Перун никогда не стоял за тобой, – Морана ласково провела рукой по его щеке. – Лишь мы с волчьим богом.
Выходит, он всю жизнь молился не тем? Как же ужасно!
Эти слова лезвием прошлись по сердцу и вспороли его, выпустив наружу слёзы и боль. Воислав позволил себе расплакаться – гулко, так, чтобы его слышали отовсюду. Бояться уже нечего, тут не осудят.
Он заливал подол верхней рубахи, а Морана гладила его. Как же она походила на Горяну! Если той добавить красы, выпрямить спину, выбелить кожу!.. Эх, жаль, Воислав ведь обещал ей... что? Любовь? Нет-нет-нет, что-то повесомее. Получается, обманул.
– Спи, княжич, – повторила богиня. – Ай-люли-лю, летят соколы по небу, солнце очи дико слепит, впереди – чернеет дом, но не думай ты о том. Лю-ли-лю, лю-ли-лю...
Волки остановились и затянули песню, вторя Моране. Сон подкрадывался и смаривал потихоньку. Размылись лица витязей, матери, отца, отчего-то перед очами появился пылающий терем и мертвецы, что рвались из огня и радовались, мол, наконец-то настало их время.
– Какая жуткая участь, – пробормотал он сквозь дремоту. – Врагу не пожелаешь.
Какое счастье, что его душа уже далеко. Когда придут мёртвые за живыми, она будет спать под присмотром богини. А если решит проснуться, то окажется далеко.
– Ай-люли-лю, летят соколы, не зная, что их гибель ожидает...
Тело Воислава принесли в терем, трижды омыли, очистили травами. Князь наказал готовиться к тризне, а княгиня не показывалась из своих покоев. Худо ей стало ещё до начала боя.
Сольвейд убрала подальше яркую ткань – ни к чему уже. В конюшне её ждала белая кобылица, а в приморском городе – ладья с верными людьми. В суматохе никому не будет дела до неё, потерянной и уставшей. А когда всё вскроется, они и не удивятся. Ещё бы: мужа-то отравили! От удара в руку просто так не уходят. Наверняка Лихобор смочил лезвие живой и мёртвой водой, а помогла ему...
– Млешку ко мне! – бросила Сольвейд гридям. – Да живее, чтоб через треть лучины была здесь!
Ух, ведьма! Если то была она, то за всё ответит. Думала, наверное, что её наградят монетами, каменья преподнесут за верную службу.
Ярко пылала лучина, переливались ленты и украшения в приоткрытой скрыне. Сольвейд склонилась над ней, размышляя, что лучше взять в дорогу. Ей ведь придётся чем-то платить, а ещё – защищаться от воров и разбойников.
– Княжна! – Старуха-чернавка вбежала в светлицу, позабыв о всяком уважении. – Мертва твоя Млешка, княжна! Едва Даждьбог свет на терем пролил, нашли повешенной в хлеву.
– Ох, боги! – выдохнула Сольвейд и твёрдо велела: – Накажи сжечь тело немедля!
Мёртвая ведьма в тереме – не к добру. Она цокнула языком. В груди змеёй свернулось негодование: Млешка была жадной до жизни, жаждала монет и пирогов. Такая не умрёт сама. Лихобор-Лихобор! Горячая голова, огонь, что ничего не оставляет за собой.
Сольвейд выбрала самые невзрачные каменья, треснутые, тусклые – те, что не выдадут её на постоялом дворе. Верхняя рубаха и медные монеты тоже были заготовлены. Оставалось только решиться.
Она знала: Лихобор придёт за ней, не этой ночью, так следующей. Так долго не проживёшь – повредишься умом от постоянной тревоги. Нет, довольно с неё! Сольвейд больше не станет спать с ножом в собственном доме и пугаться каждого шороха. Великий конунг-отец простит её и примет обратно, едва узнает о произошедшем. Но прежде чем показываться ему, она непременно проявит себя в войске: как воительница, знахарка или ведунья. Её руки не станут лишними.
С этими мыслями Сольвейд скинула сияющую верхнюю рубаху с лебедем и листьями, что плыли по реке. Славная рубаха, лёгкая, красивая – жаль оставлять, да придётся. Поверх нижней она надела грубую, с кривым червонным узором – такие носили сенные девки. Сверху – кожух, подбитый тонким мехом. Скорее всего, примут за купеческую дочку, ну да то нестрашно.
Рассыпав по внутренним углублениям каменья и монеты, Сольвейд достала нож с резной рукоятью и провела по пшеничной косе. Половина полетела на пол – она тут же подняла её и положила рядом с янтарными бусами, что когда-то надевала на свадьбу с Воиславом. Они покрывали небольшой кусок берёсты – письмо, оставленное Лихобору. Сольвейд переписывала его трижды, первые два сожгла.
– Вот и всё. – Она окинула взглядом свою светлицу. Постель, шкуры, лавка, окошко с кружевными створками, скрыни – и везде белоснежная ткань да соколы. Надоело! – Не поминайте лихом, добрые люди.
Останавливать её никто не стал. Наверное, подумали, что она собралась на игрища, устроенные князем Яро. Сольвейд покинула терем верхом на лошади и почти сразу спохватилась: а седло-то у неё дорогое! Заметят! Ох, лишь бы добраться до ладьи!
Житний Град предстал перед ней таким же, как прежде. Горели огни на площади, выступали скоморохи у вечевой степени, с каждого угла неслись песни, светлые и не очень. Купцы нахваливали товар, приглашая подойти и поглядеть. Неподалёку от детинца гремели церковные колокола – то шагала вера из Ясного Королевства, точнее – ползла. Вряд ли она приживётся: чужая земля всё-таки. И она этому храму благословения не давала.
На широкой улице Сольвейд попались мальчишки, что дрались на деревянных мечах под одобрительный рокот. Она слабо улыбнулась, вспомнив о Лихоборе. Всё-таки отстоял её честь. Жаль, он делал это не столько для Сольвейд, сколько для себя.
Мимо ехали телеги, тащились волокуши, одёргивали коней воины, что возвращались после похода. От гусляров они узнавали плохую и хорошую вести: княжич умер, но умер воином, а не трусом. Воислав не боялся смерти, хотя неудачный поход указывал на это. Неужто и впрямь испугался не за себя, а за люд? Трудно поверить!
Сольвейд попрощалась с надутыми яркими теремами, что возвышались над остальным городом и пестрели, заигрывая с плащом солнечного бога. Больше не будет мягкой постели, мёда и пирогов – ей самой придётся добывать пищу, мыться в холодной реке и делить шкуры со слугами Одина.
Одна мысль о диких плясках, мрачных шутках, подпалённом мясе – и Сольвейд улыбалась, предвкушая. Ох, как же она истосковалась! Сидела в тереме, а сама не понимала, чего желало сердце. Вольный ветер в волосах, море, руны, сражения – сколько всего мелькало впереди! Она бы никогда не прочувствовала это, если бы осталась. Не-ет, тихое житьё всё-таки не по Сольвейд, не для неё шкура верной, желанной княжны. Померила, поносила немного – и хватит. Честь и достоинство она сберегла, оружием и деньгами на первое время тоже запаслась. Бояться ей нечего!
Ворота Житнего Града распахнулись перед её лошадью. Сверкнуло забороло с соколом и коньком наверху. Что ж, пусть витязи стоят на нём и сторожат покой города! Пусть боги пошлют им и их родам побольше радости! Всё-таки люд в княжестве славный. Они плясали во времена отчаяния, праздновали тёмные ночи со сбитнем и хмелем, оборачивались жуткими тварями, чтобы отпугнуть нечисть, – и хохотали. Всегда. Жаль, они так и не смогли заменить Сольвейд бескрайние просторы севера, а их порядки и обряды чуть не задушили её. Они сворачивались вокруг шеи со дня свадьбы – всё туже и туже. Чего только стоил Лихобор!
«А если он поедет следом? – задумалась Сольвейд. – Ничего страшного. Не хватит письма – объясню иначе».
Язык оружия она знает не хуже Воислава. И эта-то речь его убедит.
Она вспомнила строки, что спешно выводила перед поединком, – и с облегчением выдохнула. Всё сказала, ничего не забыла:
«Брате моего мужа, Лихоборе Смолеродный. Я обращаюсь к тебе так, как завещал твой род, чтобы подчеркнуть своё уважение. Я благодарю тебя за то, что ты вступился за меня, но вижу: ты сделал это скорее ради себя.
Брате моего мужа, Лихоборе Смолеродный, ты наверняка думал, что получишь меня как награду, как дивные каменья, что дарят на большие праздники, как невольниц, которых привозят заморские купцы. Но я – не награда, не каменья и не невольница. Я свободный человек, особенно после смерти мужа. Потому я поступаю так, как давно хотела: покидаю вас и отправляюсь туда, где живёт мой род.
Поверь мне, брате моего мужа: ты бы ни за что не принял меня такой, какая я есть от рождения. Тебе пришлось бы казнить меня за непослушание или растерзать на первую же ночь.
Брате моего мужа, я знаю, что вещи, до которых ты не можешь дотянуться, влекут тебя сильнее всего. Отпусти это желание, развей его в чистом поле, сожги в пламени капища и забудь. Цени то, что у тебя есть, – и никогда не теряй это.
Sólveid, княжна Смолеродная и дочь великого конунга».
Житний Град остался за спиной. Пройдёт ещё лучина – и он скроется за макушками деревьев. Кобыла резво бежала по большаку, а на душе становилось всё светлее, будто многолетний мрак рассеивался по капле.
Восточные боги отпускали её обратно, и лучшей участи Сольвейд пожелать не могла.
Земля немного жгла ноги. Не нравилось ей, что задумала Горяна, ну и пусть. Выхода не было.
Она поднималась с первыми лучами засыпающего Даждьбога, убирала бадью с водой, ставила другую – и к вечеру меняла её на третью. Каждую она крепко-накрепко заговаривала, а после просила Андруша прочесть молитву и окунуть в неё крест.
Род Збручских дал им крышу и позволил немного хозяйничать в обмен на покой в деревне. Правда, ворожба выпивала из Горяны все соки, и гоняться за нечистью приходилось Андрушу. А Горяна плела виток-другой – и падала, выжатая и бледная.
– Ты так в лапах Смерти застрянешь! – запричитала в который раз хозяйка.
– Сильна ведьма. – Горяна с благодарностью приняла холодную тряпицу и поднесла её ко лбу. – Думаешь, её так просто одолеть?
Тяжело. Огневиха висла на подоле рубахи, сковывая тело слабостью. За окнами выли чудовища. Иногда они выскакивали из-за околицы и переходили на тонкий гнусавый лай. Андруш усмехался: попались-таки в заговорённый круг!
– Говорят, волки о шести лапах объявилися. – Хозяйка поставила пироги в печь, задвинула заслону и уставилась на Горяну.
– Никто не хочет мириться с погибелью. – Она пожала плечами и привстала, чтобы убрать дневную воду и поставить закатную. Берёзовые ветки, свёрнутые кругом, хрустнули.
Горяна хлопнула себя по лбу: совсем забыла их заговорить ещё раз! Каждый день силу вливать нужно, а она слегла и пролежала с рассвета до заката, слушая топот и крики хозяев. Шаги казались ей тяжёлыми, будто на плечах лежали мешки с пшеном.
Она вышла во двор, поморщилась: под ногами захрустело жухлое огненное покрывало, вытканное осенью. В листве путались духи матери сырой земли, шепча:
– Выйди-выйди за околицу, листвяной хозяин ждёт.
Горяна посмотрела вниз. Тени шевельнулись меж рыжих листьев и затихли. Что это было? Ловушка?
– Выйди-выйди за околицу, прибыл гость издалека, – пропели за тыном.
Она всё-таки вышла на широкую дорогу, разделявшую дворы, и уставилась на край деревни. С той стороны её опоясывал лес. Бескрайние деревья темнели, возвышаясь; дубы, берёзы, клёны, осины – всё переплелось.
– Выйди-выйди за околицу, ждать его не заставляй, – бросила пролетевшая сорока и примостилась на тыне, опустив хвост.
Горяна вздрогнула. Зыбко стало, прохладно, аж не по себе. Не похоже то было на ворожбу Айнэ-пряхи. А может, она нарочно творила иной узор, чтобы оставаться неузнанной? Ай, не выйдешь – не узнаешь! Пропадёт – и ладно, Андруш всё равно найдёт способ расправиться со старухой.
Она прошлась вдоль тынов, бросила взгляд на избы – кое-где плясали огоньки лучин. Збручские не спали. Да мало кто мог спокойно придремнуть, когда рядом рыщут волки. Некоторые винили в том Горяну и Андруша, но старейшины рода признавали: ведьма из Враньего Яра и без того досаждала многим на пару с волхвами.
К слову, о них. За околицей Горяну поджидал Зерунь. Тёмная бородка, шрамы на лице и руках, вышитые резы на длинной рубахе – всё было при нём, как раньше, разве только на лбу прорезались морщины, а под очами появились синяки.
– Помощь нужна, – сразу перешла к делу Горяна.
– Вовремя ты, – усмехнулся Зерунь. – Госпожа совсем плоха. Всюду ей мерещатся предатели да злыдни. Скоро у нас никакого житья не станет.
– Как будто оно там было, – заметила Горяна со злостью.
– Было! – возразил он. – После твоего ухода госпожа начала буйствовать, а потом и вовсе понеслось: ткёт и ткёт чудовищ, силу из топей и чащи тянет, а взамен – ничего.
– Вот и пусть сидит в своём логове да не вылезает, – твёрдо ответила Горяна. – Запрём её там, а? Я снаружи сотку, ты – изнутри.
– Лютовать будет, – покачал головой Зерунь.
– Она уже лютует, оглядись! – Горяна сорвалась. – Хочешь, чтобы от Яра ничего не осталось? Одна только пряжа белеть будет!
Пепел костров. Выжженная земля. Голодная снежная зима. Заледенелые реки. Всё, что творила Айнэ-пряха, пахло смертью и сыростью. Она восхищалась каждым узлом, баюкала узоры, как малых детей, и злилась, когда натыкалась на непонимание.
– Я попробую, – задумчиво произнёс Зерунь. – В полночь боги особенно сильны. Может, чего-то и выйдет.
– Я продавлю отсюда, – кивнула Горяна. – Будет ей клетка из избы да собственных ниток, чтоб их Морана порезала!
– Чш-ш-ш, – он поднёс палец к губам. – Не говори так!
Ха, как будто Айнэ-пряха может с ней что-то сделать! Если бы добралась – уже бросила бы её голову на дно болота. На смех марам и мавкам, мол, глядите, что стало с криворукой своенравной ученицей.
– Постарайся, пожалуйста, – Горяна сжала его ладонь.
– Не боись, я не дам деревне сгинуть, – пообещал Зерунь. – С ранних вёсен-то дружбу водим.
На том и условились. Горяна вернулась во двор, зачерпнула рукой воду, в которой плясал закат, – и улыбнулась. Ух, хороша! Светом веет, будто тепло в душу вот-вот вольют, а затем и ниточку протянут. Дёрнешь разок – всякая тварь подчинится. С человеком будет посложнее.
У скотника стоял Андруш. Он перебирал осиновую кору и рисовал на земле крест, чтобы уплотнить внутреннюю защиту. Мало ли, вдруг в деревне найдётся предатель?
– Что сказал волхв? – В его голосе больше не было дрожи, да и спина стала прямее. Заколов четырёх тварей в волчьих шкурах, он будто поверил в собственную силу.
– Хотелось бы верить, что поможет, – вздохнула Горяна. – Взять с него клятву я не смогла бы.
Земля отозвалась жжением – чуть сильнее, острее, аж пробрало. Она подскочила и побежала в сени. Андруш, перекрестившись, пошёл следом.
Збручские готовили ужин: пироги с грибами, похлёбку, варёную репу. Андруш с благодарностью принял миску, полную пахучей еды. Горяна прижалась к тёплой печи спиной и растянулась на лавке. Хозяйка поднесла ей мёд на травах и с сожалением произнесла:
– Загубишь ты себя, девка. Не хватит тебя до луны.
Андруш пересел к ней, провёл по голове, косам, коснулся плеча, затем принялся крестить:
– Да святится имя Твоё, да приидет царствие Твоё...
– Помолчи, – шикнула она. – Говорила же, не надо мне твоей веры. Лучше над водой почитай да лохань поменяй на ту, что справа в скотнике припрятана.
– Как скажешь, – Андруш отвернулся и принялся есть.
Хозяева негромко переговаривались о последних вестях. Видели, мол, опять шестилапых волков – бродили у перелеска, люд не трогали, только глаза их клюквой болотной горели. А некоторые Збручские ухмылялись, поглядывая на Горяну и Андруша. Знамо чего думали. Горяна и сама в последнее время засматривалась на криво выстриженную бородку, на пряди, что стали тяжелее и гуще, на широкие плечи – а после отворачивалась, вспоминая: обет ведь дал, да и речи у него порой странные, звенящие. Негоже с таким водиться.
Когда покрывало ночи тронуло крыши изб, Андруш вышел во двор. Мужики тоже пошли сыпать полынь вдоль тынов. Горяна же взялась за берёзовые ветви. Оберег ждал её, требуя силы. Больше пламени, чтоб аж сердце кололо и душу трясло! Сделает хуже – проиграет и умрёт.
В горле забулькало, дыхание спёрло. Она наклонилась к полу и выплюнула кровь вперемешку со слюной.
– Ну хватит! – крикнула хозяйка. – Ложись спать немедля, а то прогоню!
Хотелось возразить, да язык заплетался. Горяна с облегчением выпустила из рук берёзу. Голова её коснулась мягкого покрывала, под потолком она успела заметить калину и землянику. Вкусные варева, должно быть, выходят, надо будет как-нибудь попросить, а ещё...
Чернота закружила Горяну, прежде чем она закончила мысль. Морщинистая рука в пятнах потянулась за ней и утащила к топи – берегу, где всё повернулось по-иному. Только вместо Айнэ-пряхи перед Горяной вдруг выросла Млешка, бледная, курносая, растрёпанная и с перекошенным от злости лицом.
– Не тронь госпожу, а то худо будет! – На веснушчатых ладонях завертелись вороньи перья.
Горяна молча скользнула мимо Млешки, нащупывая нить. Тёмная, покрытая гнилью, мертвяцкая – аж в руки брать противно, да что поделать. Видать, померла недавно.
Перья вздыбились, заплясали и стрелами полетели вперёд. Она увернулась. Млешка припала к траве и принялась заговаривать её. Вот как, землёй взять решила?
Горяна усмехнулась, продолжая ощупывать нитку. Тонкая, звонкая, так и просится на серп! Одним махом она вытянула его из-за пояса и повертела чуть ли не перед носом Млешки.
– Не посмеешь! – прорычала та. – Не хватит тебе, трусихе, мужества!..
– Вот как? – Горяна заулыбалась шире. – Ну гляди!
Раз – и Млешка застыла. Долгий был миг, тревожный, аж сердце забилось бешеной птицей. Оборванная жизнь осыпалась узелками. В воздухе повис крик, что так и не вырвался из горла.
Два – тело полетело в топь. Болото распахнуло объятья навстречу Млешке. Рыжие кудри разметались по зелёной воде.
– Молоде-ец! – проскрипело за спиной. – Не ожидала! Ай, уважила, дева-краса!
Горяну как обухом по голове ударили. Она очнулась, взглянула на исчезнувшую в воде Млешку. Кошмар! Оборвала нить – и даже не дрогнула, словно что-то вселилось в неё.
– Отпускаю, Горянка! – одобрительно произнесла Айнэ-пряха. – Ступай и делай, что должна. Всё одно пути сплетутся как надо.
Её обдало леденящим старушечьим хохотом. Грохот, скрип, бульканье, крик Млешки – всё сплелось в голове. Она со страхом косилась на свой серп и никак не верила, что убила. Что подняла руку на человека, на сестру по ремеслу, хоть и никудышную. Хоть и убитую в мире людей кем-то другим.
«...станешь Яра госпожой!» – весело каркнул Див из воспоминаний.
– Прочь! – Она вложила в этот крик всю душу. – Пошли про-очь!
Враний Яр разжал когти и выпустил её. Горяна подскочила на лавке и распахнула очи, встретившись взглядом с удивлённым Андрушем.
Тяжёлая ночь, отвратная – и так ещё несколько седмиц, пока толстеющий серп не превратился в кругляш.
Где лес и болото в одно сплетаются
– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» – его голос разносился по деревне в ночной тиши.
Молчали шестилапые твари, волки, домашние духи и все прочие, листва – и та не шевелилась, прикрытая тонкой изморозью. Андруш стоял посреди круга. Цепочки рез, отрывки псалмов, кресты – всё переплелось на земле, создав причудливый узор. Границу они обсыпали солью, полынью, окропили водой – освящённой и благословлённой солнцем, луной и рассветными, закатными лучами. К такой ни одна тварь не подберётся.
Горяна сидела на земле, сжимая в руках оберег. Она говорила, что будет ткать из трёх вод, земли и воздуха и из этих нитей получится сеть, запирающая ведьму в собственной избе. Ещё полгода назад Андруш не поверил бы в подобное, но теперь всё переменилось, перевалившись корнями кверху, кронами вниз. Он злился на Горяну уже намного меньше, видя, как она выбивается из сил ради благого дела. Он несколько раз доверил ей жизнь – и она не подвела. Чего только стоили путешествие по миру мёртвых и скачка на оборотничьей спине!
– Всё будет хорошо. – Она на миг сжала руку Андруша – и растворилась в ворожбе.
Пламенный поток понёс их обоих далеко за пределы холодного перелеска – туда, где раскинулись колючие кустарники, а под ногами булькала зеленоватая жижа. Запахи гнили и тины вдарили в нос. Андруш не сразу понял, что их тела остались в круге. Попытался потоптаться по кочке – не получилось. Витавшие над болотом мары ехидно усмехнулись:
– Что, славно быть тенью? Хочешь остаться?
Многоголосье ножом прошлось по голове. Он поёжился, застонал. Багровые глаза следили за ними по-волчьи – хищно, жадно. Вглядишься – и сразу вспомнишь старые слухи о голодающей по осени нечисти.
Зловещий туман подползал к ним, затягивая кочки и гнилую топь. Андруш сжал ладонь Горяны и повертелся, ища нужную тропку. В спину дунул ветер, словно подсказывая.
– Господи помилуй! – Он очертил крест напротив груди и поспешил вперёд.
Марево расстелилось перед ними удивительным ковром. Если присмотреться, то мелькали в нём пёстрые воспоминания: нещадно бились витязи с ханским войском, гремела степь, стонала земля от пролитой крови, пылали реки и леса в иномирье, шли люди прямиком в огонь, по своей воле и по чужой. Волна сожаления прокатилась по душе Андруша: а что, если он мог изменить это? Спасти хоть кого-то?..
– Идём! – одёрнула его Горяна. – Остановишься – сожрёт.
Костры растворились в молочном сиянии. Сквозь него прорезались другие воспоминания – о Церкви, что принимала имперских послов. Андруш иной раз засматривался на красавиц, плясавших во время трапезы, а после ноги всегда приводили его к кресту и плети. С тех пор он хорошо запомнил: краса и улыбки женщин – это боль, ложь, хитросплетения дорог, в конце которых – несчастья.
Хотя не Андрушу о том судить. Его-то дорога привела к избе, что торчала у края болота, увешанная снежными нитками и всевозможной пряжей – потоньше, потолще, постарее, поновее. Помнится, им приходилось бывать здесь – мельком, со стороны изнанки.
У порога сидела ведьма. Серое лицо, седые косицы, глаза... страшные. Один – затянутый пеленой-бельмом, второй – чёрный, будто Смерть поцеловала. Не плескалось в нём ни худа, ни добра – ничего, пустошь. Рубаха её истрепалась, кое-где разошлись швы и проступили дыры. Менять, видать, она её не собиралась.
– Ну, здорова будь, Горянка! – Она приоткрыла рот. Речь долетела с запозданием: сперва побарахталась в мареве, колыхнула изнанку.
А Горяна побледнела пуще прежнего, схватилась за оберег и стала плести, шепча:
– Стоит дуб-верторуб, а на дубу том сидит птица-верторица, зубы кабаньи, в кору воткнутые, считает: раз – то вода рассветная, что из-за пазухи Хорса достали...
Отовсюду раздался волчий лай. Шестилапые твари появились – и застыли поодаль, клацая зубами. Вокруг них светились сетки – чужое колдовство. Стало быть, не подвёл волхв, по совести поступил.
– ...два – то вода солнечная, что Даждьбог дал, – а Горяна словно перестала владеть собой. Потемнели её очи, вокруг тела заплясали серебристые огоньки.
Андруш не сразу понял, что к ней в руку слетаются нити. Оседают на пальцах и чуть ли сами не ложатся в оберег, создавая крепкие узелки. Андрушу стало не по себе, будто одни бесы вились вокруг и тянули лапы, заманивая его в чёртову пасть.
– ...три – то вода ночная, над которой Морана-Смерть провела рукой. Так и я проведу серпом, отсеку безумную Айнэ от прядения, от ткачества, от живых и мёртвых. Останется ей только изба-логово да краюха хлеба напоследок. – Узелок к узелку, закат к рассвету, ночь ко дню. Горяна пряла узор, от которого голова шла кругом.
А старуха глядела единственным глазом, прищурившись, да шептала что-то себе под нос. Сгустился воздух, пахнуло сыростью и прелой листвой. Кровь в ушах зашумела так, что Андруш поморщился. До чего сильна ворожба бесовская! Чуял он: пытаются старушечьи руки исход переломить, да нет в них прежней мощи. Взяли своё долгие зимы.
К волчьей песни добавился вой мар и болотниц. Худо им становилось, не нравилось, что Яр перестраивался, а власть над ним перекатывалась с плеч старой ведьмы на плечи молодой. Не нравилось это и Андрушу, но Горяна решила заплатить любую цену, а после сторговаться со своими богами по-иному.
На губах её выступили алые капли, руки задрожали. Вот ведь девка! Ей бы к Христу обратиться, верой праведной защититься – а она сплёвывает кровь наземь и продолжает переплетать узор, зовя и ветер, и нечисть, и травы, и деревья – всё живое и неживое, что вокруг Яра обитает.
– Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь. – Его голос разнёсся по топи громом. – Из двери в двери, из ворота в ворота, выйду... – Перед глазами предстал костёр. Шли чужие войска на погибель, оставляя за собой пепелища, матери бросали в огонь детей, жёны – мужей. Страшное дело! Андруш, собравшись с силами, продолжил: – ...к храму да пескам златым, а в песках тех стоит пресветлый ангел и говорит: «Прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»
Он нарочно вплёл псалом в христианский заговор. Знал: от такого любая нечисть ослабнет, будь то зверьё или ведьма. Его слова золотистой пряжей легли на оберег.
Горяна выткала и их, схватив вылетевшие из его груди узелки. Затрещала земля под ногами, закачались кочки из стороны в сторону, забулькало болото, из-за леса выглянули перепуганные мавки. Страшась колдовства, они прятались за деревьями. Удивительное дело: Андруш чувствовал, как быстро стучат их сердца!
А Горяна плела, не зная усталости. Словно одержимая, хваталась за нити – багряные, белые, янтарные, болотные, землистые... Косы колыхались на ветру, на пальцах выступила кровь: так спешно ворожила, что укололась! А может, решила подкрепить ворожбу, тут не угадаешь.
Айнэ-пряха усмехнулась и выудила из-за изъеденного молью пояса старый кривой серп с рубцами на лезвии. Она вскинула руку, собираясь разрубить нити – как вдруг золото пробежало по заговорённому железу, ковырнуло сердцевину. Андруш ощутил дуновение зимнего ветра, на плечи упали снежинки. Чужая ладонь потянулась к серпу пряхи, коснулась его – и раскалённый янтарь вырвался наружу. Разлетелось лезвие на звонких птиц, на светляков, на песчинки, напоминавшие о дивных часах, которые император подарил Церкви когда-то давно.
Вскрикнула Айнэ-пряха. А через миг на лице её проступили понимание и тоска. Она с грустью посмотрела на Горяну, и Андруш неожиданно уловил: старая ведьма вспоминала себя. Как была такой же молодой и резвой, как плела узелок к узелку, как надеялась изменить мир к лучшему и прятала то желание за грубостью и жестокостью – а после нескольких поражений сдалась.
– Верно думаешь. – Хитрый взгляд змеем скользнул по нему. – Знаешь, что будет дальше? А я тебе скажу. – На губах проступила усмешка. – Никакого покоя на этих землях, никакого купанья в солнце и злате! Будет время безвременья – лихое, мрачное, выпивающее соки из всего живого. И продлится оно до тех пор, пока враги не объединятся, пока сыновья богов не перестанут резать друг друга и пока не смолкнет Див, что зло глядит с Мирового Древа!
Её слова эхом разнеслись по Враньему Яру, покрутились в воздухе – и начали медленно таять, как таяла сама Айнэ-пряха. Она склонилась к земле и позволила Горяне доплести узор до конца – до узелка, что в скором времени принесёт ей смерть от простой старушечьей слабости и недостатка колдовства.
Андруш успел перекреститься и отсчитать три мига, прежде чем они вернулись в круг. Завершённый оберег переливался белым и золотым. Среди узелков замерла клюква, болота, чаща, редкие избы и, конечно, дом пряхи – покосившийся, с разрушенной крышей и холодом внутри.
– Кажется, всё, – устало сказал Андруш и уселся на землю.
– Всё, – выдохнула Горяна и облизнула пересохшие губы.
Луна, отгуляв своё, отправилась за пределы небесного края. Гас иней среди иссохших травинок и облетевших листьев. Первые лучи осторожно подползали к земле – и никогда, никогда доселе это солнце не казалось Андрушу таким сияющим, великолепным и тёплым. До жути хотелось раскинуть руки и обнять его, а затем поделиться радостью с каждым встречным.
Синие волны с громом впивались в песок и камень, разбиваясь множеством капель и пеной. Как странно: со стороны княжества они жгли холодом, а цвет их напоминал сплетение ясного неба и тёмной ночи. Со стороны севера они переливались льдистым и зелёным.
Сольвейд провела ладонью по водной глади и тепло улыбнулась: скоро, совсем скоро в путь. На дне ладьи уже лежали дары для русалок и морского владыки – чтобы не утопил. Она не поскупилась и сама добавила кваса, молока и яиц. Должно помочь.
Прохладный ветер ласкал волосы, касался губ и щёк, словно целуя. Получше любого мужа будет! Вот она – настоящая любовь, та, от которой пробирало и хотелось кричать, чтобы услышал весь мир. Да, ей пришлось надеть простецкую рубаху и порты, забыть про заушницы, очелья и обручья. Зато как трепетало сердце, как разрывалось от радости, чувствуя волю и вольную жизнь!
Сольвейд прошлась взглядом по пригорку, из-под которого торчали ряды елей. За этим редким леском прятался город, а там и до большака было недалеко. А где большак, там и княжество, и Житний Град. Покинутая жизнь. Горечь с мёдом или мёд, отдающий горечью, а всё же будет она временами вспоминать всё это и улыбаться.
Над острыми кронами кружили две тени. Поначалу Сольвейд приняла их за птиц, а после присмотрелась и увидела: старухи! В лохмотьях, с обмотанными тряпьём лицами, такие гадкие, что аж пробирало. Наверное, то были вёльвы. Как в северных краях, только пострашнее. Они то плакали, то хохотали, вздымаясь всё выше и выше, пока совсем не растаяли среди пушистых облаков.
Что это было? Знак? Подсказка? А может, чужое колдовство? Кто там разберёт! Сердце сжалось: ничего хорошего это не сулило, особенно княжеству. Сольвейд-то уплывёт подальше, а вот люди и земли останутся. И эти две непременно вернутся.
Стоит ли предупреждать князя Яро? Ай, не поймёт, подумает – сбежала и теперь грозится вернуться с войском. Нет-нет-нет, они и без Сольвейд разберутся, всё-таки витязей там полно, какая-никакая защита есть, лишь бы ум ещё был вдобавок.
Она хмыкнула, вспомнив о Лихоборе. Оставалось надеяться, что он наберётся мудрости, когда придёт время занять место князя, иначе люд обречён на печаль и бедность.
К слову, о нём. Сольвейд поправила удивительно лёгкую косу и достала из-за пазухи берестяную грамоту. Багрового сокола на печати она надломала давно – ещё полседмицы назад, когда встретила уставшего витязя, который загнал двух лошадей, чтобы добраться поскорее.
– Это прощание, – сказал он, – вместе с прощением.
– Есть за что? – задумчиво спросила Сольвейд.
– Ты сбежала и предала нас, – его взгляд стал колючим, – но князь прощает тебя и дарит свободу.
Только письмо было не от него. Она это знала, потому никак не решалась развернуть. Чего боялась? Что захочет вернуться? Что Лихобор опутает её страстью, уговорит уж как-нибудь? Да ведь посланник ясно сказал: отпустили. Назад не примут.
Устав от сомнений и страхов, Сольвейд присела прямиком на валун – как в далёком детстве – и прошлась взглядом по кривым строкам:
«Удивительными бывают вещи – и люди, над которыми нет власти.
Я перевязал твою рану мечом, а ты опрокинула палящую миску с горечью на мою. До чего жестоко, Сольвэйдо! А ведь я мог бы дать тебе больше, чем мой брат. Не обидел бы ничем, не стал бы пренебрегать и не привёл бы в дом второй жены.
Что ж, если ты решила остаться заложницей льдов и фьордов – так тому и быть. Я отговорил наше великое и светлое Соколиное Око посылать погоню. Но ты должна знать: если когда-нибудь захочешь вернуться в терем, приходи ко мне. Спустя месяцы или годы – неважно, сколько времени пройдёт. Тебя примут, перед тобой распахнут ворота даже в самый чёрный и страшный миг.
Возвращайся, если захочешь. Я буду смотреть на золото, что пляшет в твоих волосах, и ждать.
Брат твоего мужа, Лихобор Смолеродный».
Значит, они теперь пишут иначе, по-новому. Сольвейд поджала губы: она допустила много ошибок в своём письме – а ведь так желала сделать его безупречным! Что ж, сказанного не воротишь.
Она перечитала строки ещё раз, улыбнулась: ай да Лихобор, ай да удалой молодец! И ей должное отдал, и себя не предал. Хотя подпись намекала, что он переменился хоть немного. Может, и выйдет из него славный князь. Не Соколиное Око, конечно, что-то попроще... Да ну их, этих соколов!
Волны с шипением лизали носки сапог. Ладья покачивалась лебедью. Неподалёку от Сольвейд собирались купцы. Их слуги подсчитывали шкуры, каменья, ткани. Утренний туман сполз с пригорка и улетел вслед за скорбящими вёльвами. Туда же направлялся ветер, что вздымал волосы и низ рубахи. Как же всё-таки легко без звона украшений!
Она провела по середине письма, осторожно лаская строки, – и махнула рукой, выбрасывая берёсту вместе с поломанным соколом в синюю пасть. Пусть русалки ловят да читают, если оно не расползётся за мгновения.
Сольвейд встала с валуна и потянулась, подаваясь навстречу блёклому солнцу. Завтра на этом же берегу будут стоять другие люди: купцы или рыбаки. По берегу растечётся такое же молоко, и какой-нибудь зевака наверняка увидит сквозь него злых духов. А через лучину-другую солнце вынырнет из-за морского края, прогонит марево – и в тот же миг Сольвейд ступит на родную землю, коснётся её губами по давнему обычаю и направится к войску конунга-отца.
Завтра она будет переживать не за склоки в тереме, а за вражду меж племенами и внутри своего рода. Возможно, ей придётся мирить воинов или заговаривать им раны. А может, её руки приглянутся ведьме племени – и тогда Сольвейд сядет у шатра, покрытого сушёными травами, увешанного оберегами и рунами, чтобы отдать себя дикому ремеслу?
Кто знает! Её ждут неизвестность и путь сквозь пасти морских тварей. Она пройдёт его, как и в прошлый раз, только уже по своей воле.
Завтра – Сольвейд знала это наверняка – будет лучше и легче. Тёмная ночь её души подошла к концу, чтобы смениться рассветом среди ущелий, под затяжную песнь луров и перестуки щитов Одина.
– Да будет так! – прошептала она и направилась к ладье.
«Залатаешь старый шов – станешь Яра госпожой! Войны-ниточки сплетёшь, а потом все оборвёшь!» – хохот Дива разлетался по округе.
Горяна не сразу поняла, что стоит посреди поля и осматривает корни старого дуба. В их объятиях лежали умершие пряхи: тела так крепко переплелись с деревом, что уже и не угадать, где была первая. Хотя лицо Айнэ – перекошенное, с провалами вместо очей – Горяна узнала. Старушечья рука обнимала кору так, будто пыталась дотянуться до верхушки. Сколько отчаяния в этом жесте, в ней самой, сколько горестей за плечами!
– Залатаю старый шов, но не буду госпожой! – передразнила Горяна Дива и с разбегу нырнула в черноту, что раскрылась посреди поля.
В горнице Збручских было темно. Летнее солнце умерло, а бледный и тощий Хорс не спешил подниматься поутру. За прикрытыми створками висела тишина. Крепко, по-зимнему уже спали собаки, скотина, да и люди. Печь горела жарче – хозяева не жалели дров, ведь знали: время подбирается лютое, холодное. Не поднимется больше Даждьбог, чтобы отогреть землю, не пройдётся по деревне Мокошь, благословляя скот. Никто из светлых богов не услышит их мольбы, пока Ярило не стукнется оземь по весне.
Горяна потянулась на лавке. Слабость потихоньку отступала: отголоски чувствовались в плечах, ногах и груди, но её уже не шатало из стороны в сторону, да и горница предстала перед очами ясной, не размытой и не затянутой пеленой.
Она тихонько выскользнула через сени во двор. Первый снег копошился на замёрзшей земле. Снежинки сплетались с инеем, липли к деревьям и кустарниками, путаясь меж колючими ветками, вились поверх скотника и серебрились на крыше избы. А ещё – на тёмном плаще Андруша. Даже, кажется, в отросшую бороду забрались!
– Жива, – он выдохнул. – Вот и славно.
– Хорошо потрудились, – Горяна легонько улыбнулась. – Твари из Враньего Яра больше никого не потревожат.
– Что теперь, – в его голосе почудилась обречённость, – вернёшься в Житний Град?
Горяна задумалась. Вспомнила ласки Воислава, треск костей, запрятанных меж стенами, свои и чужие стоны – помесь боли и мёда. Наверное, её будут сытно кормить, красиво одевать и подкидывать один яд за другим – пока не добьются своего. Нет уж, пусть княжич ищет себе другую ведьму, попроще, посговорчивее и постарше. Такую никто не сможет сгубить.
– Нет. – Она мотнула головой и тут же принялась поправлять косы. Снег серебрился в смоляных прядях, постоит ещё с лучину – и будет зимняя госпожа, ни дать ни взять! – Слишком долго я боролась за свободу, чтобы так просто с ней распрощаться.
– Понимаю, – облегчённо выдохнул Андруш. – Я вот чего подумал... – он замялся. – Знаешь, Слово Божье можно нести и делом, и не в столице, а тут, ведь они, – окинул взглядом избу и двор, – дальше всех от Него. Кто о них позаботится?
– Нечисти в округе и впрямь хватает, – одобрительно хмыкнула Горяна. – Наверное, зря я тебе сказала это.
Мыслил Андруш верно: если станет сражаться с духами и волками, слава о нём пойдёт далеко. И люди задумаются, и мать сыра земля его примет вместе с иноземной верой. Что же тогда будет с их богами? Ай, да кто им помешает на пару по свету ходить! В конце концов, смогла же Горяна с Андрушем примириться!
– Не зря! – возмутился Андруш. – Только это... – он опустил очи к земле и тихонько добавил: – ...мне не справиться без тебя, хоть ты и ведьма.
– Будем справляться вместе, – она пожала плечами. – Хотя если так и будем стоять на снегу, то на нас нападёт какая-нибудь хворь – и ни один оберег не спасёт.
Он привычно перекрестился. Горяна закатила очи к небу, призывая богов полюбоваться, и поспешила в сени.
Как ни хотелось с этим поспорить, Андруш силён. Недаром от креста исходит золотое свечение, а звенящих заговоров боятся разные духи. Может статься и так, что ослабнут чары прях и сила Враньего Яра не дотянется к ней своими лапами, болотистыми, мерзкими, жуткими. Давно не желала того Горяна, с ранних вёсен ещё, как поняла, к чему её готовят. Давно сбежать хотела, быть хозяйкой лишь собственной судьбе. Только нужный миг не сразу нашёлся. Да и смелости-то сколько понадобилось!
Главное теперь – себя не предать, не потеряться меж двух огней, но с этим Горяна как раз справится. Иначе не смогла бы вырваться на свободу.
Эпилог
– Стоит дуб-вер-ртор-руб, – скрежет Дива распадался на отголоски, а те неслись по полю на крыльях Стрибога, – а на дубу том сидит птица-вер-ртир-рица.
Андруш и Горяна переглянулись. Они никак не ожидали встретить его на лесной опушке, да ещё и по весне, перед самым носом Лельника. Крылья ворона странно смотрелись среди берёзовых венков, первоцветов, сушёных ягод, лент и бус, что девки оставили на кронах, желая задобрить берегинь.
Уже и лучи Ярилы рассеяли мрачную ворожбу Мораны, отогнали голодное зверьё от околиц, правда, не без помощи Горяны и Андруша. Они объезжали старые деревни в очередной раз, чтобы убедиться: никого не терзают ни домашние духи, ни лесные, ни полевые. Впрочем, от проклятий люд это не спасало. Где-то да найдётся порча или всплывёт утопленный зимой младенец.
– Говор-рит, – продолжал Див, – Мокошь вр-ремя вор-рошит р-ради Яр-ра госпожи! Пр-ряха Айнэ – у кор-рней – так ступай же ты за ней!
– Ещё чего! – отозвалась Горяна. – Нет уж, Див, пусть иные прядут. Они будут счастливы выткать очередной узор, хоть со мной, хоть без.
– Ляжет ноша на др-ругих, шеи-плечи им погнёт, скор-ротится век ткачих, в р-реку вр-ремени уйдёт, – не сдавался он. – Будут голод и война, и р-раздолье – вор-ронью. Хор-роша ли та цена? Думай! Я не тор-роплю.
– Богом клянусь, – рыкнул на ворона Андруш, – не встречал птицы противнее и гаже.
Горяна залилась хохотом. Затряслись косы, зашуршали совиные перья и бусы на шее, закачались деревья, внемля будущей пряхе. А может, всё-таки нет?
Див щёлкнул клювом. Две дороги-нитки тянулись от груди Горяны, а сама она шла по развилке и не собиралась пока сворачивать, словно насмехаясь над обеими. Звал её Враний Яр, манил подальше от люда, да и пряжа ложилась на руки – но в иную сторону тянули и молитвы, и крест чужеродный, и иноземец.
Что с того будет, одной Доле известно.
Кони продолжали путь, минуя дерево и опушку. Впереди вырастала очередная деревня. Горяна устало выдохнула, Андруш окинул её взглядом и улыбнулся.
Наконец-то им удалось поладить. Церковь была бы в ужасе, но святые отцы о том никогда не узнают. А если слава о борцах с навями дойдёт аж до Ясного Королевства, то осуждать их станет разве что самый последний глупец.
Благодарности
Готовить рукопись к изданию под новогодние праздники – тот ещё квест, скажу я вам! И всё же мы сделали это. А посему мне хотелось бы сказать большущее спасибо всем, кто так или иначе помог истории стать полноценной книгой и отправиться в большой мир:
• Кристине Спиридоновой – за то, что поверила в мою историю и выдержала несколько кругов бюрократических мучений.
• Екатерине Звонцовой, замечательному литреду и невероятной женщине, – за магию слов и бережную редактуру.
• Насте Некрасовой – за то, что помогаешь и справляешься со всей отчётностью.
• Дорогим читателям. Спасибо, что поддерживаете моё творчество.
И, конечно, отдельная благодарность моим пушистикам, Фениксу, Чёрному и Соне, которые утешают и снижают уровень стресса. Жаль, что они не умеют читать:)
P. S. Автор обитает в канале: t.me/windsandwitches. Там можно посмотреть котов, узнать о других книгах и не только. Буду всем рада!