Виктория Голубева

Газолин

* * *

© Виктория Голубева, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1. Нина

Интересно, меня посадят или ему уже есть восемнадцать?

Гала-ужин Международной автомобильной федерации^[1] в честь окончания гоночного сезона в самом разгаре. Официальная часть с вручением наград осталась позади, и теперь гости, изрядно проголодавшиеся, наслаждаются ужином и возможностью наконец расслабиться.

Огромный зал забит до отказа – за несколькими десятками круглых столов собрались элегантно одетые гости. В воздухе стоит гул голосов, звон бокалов и редкие всплески смеха. Официанты скользят между столиками почти бесшумно, словно тени.

Напротив меня сидит новичок года, чемпион «Формулы–2», Хантер Кросс. Молодой, многообещающий, невозможно горячий. И он буквально пожирает меня глазами.

В этом году организаторы решили развлечься и перемешали гостей, усадив вместе людей из разных команд, серий и профессий. За моим столом мог оказаться кто угодно: от инженера до представителя ФИА или спонсора. Но в моей жизни просто не бывает, поэтому моим соседом оказывается тот самый человек, который час назад, прямо на сцене, без спроса меня поцеловал. Когда я вручала ему кубок.

Адреналин бурлит в крови после выступления, а мысли упрямо возвращаются к Хантеру Кроссу, поэтому я не сразу слышу, как ко мне обращается Роберт, мой брат, с которым мы вместе пришли.

– Нина, с тобой все в порядке? Ты даже не притронулась к рыбе. Дело в этом новичке? Хочешь, я потолкую с ним?

Брат знает меня лучше других, и его явно насторожило, что я проигнорировала великолепный ужин. Впрочем, лосось ни в чем не виноват. Я качаю головой, потом беру приборы, отрезаю кусочек и кладу в рот. Божественно.

– Другое дело. – Роберт удовлетворенно откидывается на спинку стула. Эксперты наперебой прочат ему чемпионство в «Формуле–1», вот и задирает нос. Рядом с ним стоит серебристая награда за второе место в чемпионате. Брат уже успел сфотографироваться с ней и отправить в общий чат с родителями. Они его главные болельщики. Роберту повезло, он не только делает то, что любит, но еще и преуспел в этом. Мне бы так.

Моя жизнь как будто проходит мимо. И то, что действительно мне интересно, – недостижимо далеко.

Все, не думать об этом! Сегодня я радуюсь за брата.

– Поздравляю! – Роберт указывает на награду Кросса. – Миленький кубок, отлично будет смотреться на каминной полке. Я – Роберт Монклер. – Брат протягивает руку. – Получил такой пару лет назад, но пришлось убрать, иначе бы не осталось места для наград «Формулы–1».

Он ухмыляется, явно наслаждаясь моментом.

– Хантер Кросс. – Парень пожимает предложенную руку и отвечает сдержанно: – К чему эти условности? Просто выделю отдельную комнату для трофеев.

Брат смеется. Вскоре они заговаривают о новых правилах, вступающих в силу со следующего сезона, и я перестаю слушать. Роб уже миллион раз жаловался на ненавистное гало^[2] – титановую дугу безопасности, которой теперь обязательно оборудуют все болиды. Многие гонщики не восторге от нее: штуковина громоздкая, портит обзор, да еще и выглядит как пляжный шлепок. Но я уверена, если гало способно спасти от колеса, летящего тебе в голову, или защитить при перевороте машины, то небольшие неудобства вроде ограниченного обзора – вполне оправданная плата. Но вслух это говорить не собираюсь. У гонщиков безопасность не всегда в приоритете.

В манерах Хантера есть все, что мне нравится: уверенность, элегантность и тот самый английский юмор, на грани сарказма. А еще самый сексуальный акцент в мире.

Я пропала. Как можно устоять перед джентльменом с бархатным голосом? Особенно если он гоняется на скорости триста километров в час? Страсть к быстрой езде – это у нас семейное.

И да, он точно младше меня. Сколько лет между нами разница? Пять? Семь? Официанты наливают ему игристое, значит, ему все-таки есть восемнадцать. ФИА строго следит за тем, чтобы несовершеннолетним гонщикам не попадал в руки алкоголь: репутационные риски слишком велики.

Прикрыв глаза, я делаю медленный глоток из бокала. Пора прекратить мечтать о школьниках. В конце концов, у меня есть парень.

Есть ведь, правда?

* * *

Час назад.

– Скоро вернусь, – шепчу я брату, мило улыбнувшись соседке слева. Встаю со своего места и направляюсь к дамской комнате. Официальная часть гала-вечера проходит в роскошном концертном зале, похожем на тот, где вручают «Оскар».

Через полчаса мне предстоит преподнести награду «Новичок года», и на сцене я должна быть на высоте. Изначально эту роль предложили моему отцу, но он щедро делегировал ее мне. При всей любви к гонкам, светские мероприятия – это не его.

Интересно, вручают ли похожие награды финансовым аналитикам? Если да, то надеюсь, они не такие гигантские и тяжелые. Не уверена, что захочу поставить на каминную полку огромный золотой калькулятор. Хотя кто знает, может, это станет новым трендом в дизайне интерьеров?

На мгновение позволяю себе представить, что держу в руках «Оскар», и сердце болезненно сжимается. Не в этой жизни. Когда мечта недостижима, безопаснее вообще вычеркнуть ее из мыслей.

Помню, как несколько лет назад, в выпускном классе, я заговорила с отцом о карьере режиссера, но он лишь отмахнулся, сказал, что во мне нет того, что нужно для кино.

Что ж, похоже, во мне оказалось именно то, что нужно миру финансовых показателей.

У зеркала в дамской комнате я провожу помадой по губам. Матовый красный цвет идеально повторяет оттенок платья. Волосы темной гладью падают на плечи. Я откидываю их, открывая линию ключиц.

Защелкнув клатч, кладу его у раковины и вглядываюсь в свое отражение. На меня смотрит хрупкая элегантная брюнетка. Я провожу руками по телу, расправляя платье на бедрах. Идеально выверенный образ, маме бы понравилось. А мне?

Резко отвернувшись от зеркала, я открываю дверь.

В комнате ожидания парень в смокинге безуспешно пытается завязать галстук-бабочку, стоя напротив зеркала в массивной раме. Растрепанные светло-русые волосы с выгоревшими на солнце прядями выбиваются из торжественного образа, но именно эта легкая небрежность уравновешивает его и делает завершенным.

На столике перед ним лежит телефон с обучающим видео, наверняка что-то вроде «Как завязать галстук-бабочку за две минуты».

Он мельком смотрит на меня, но не здоровается, продолжая бороться с галстуком. Ладонь правой руки у парня забинтована, что усложняет задачу. До выхода на сцену остается всего двадцать минут, а минимум за десять я должна уже быть в гримерке. Но я не могу пройти мимо. Одной рукой манипулировать тяжело, особенно если не знаешь как. Он не справится.

– Мой отец научился завязывать такие галстуки только после второго чемпионского титула, – говорю я с улыбкой. Голос почему-то немного хриплый, как после долгого молчания. Мы встречаемся взглядами в зеркале. За тяжелыми дверями играет музыка, а телефон продолжает что-то бубнить.

Я спрашиваю:

– Помочь?

Парень кивает и поворачивается. Он пробегает по мне взглядом от каблуков до декольте, а потом задерживается на губах.

Слишком пристальное внимание – я к такому не привыкла. Но заставляю себя сохранять спокойное, невозмутимое выражение, пока приближаюсь к нему.

Я тяну за концы галстука, распуская вялый узел. Незнакомец выше почти на голову, даже туфли на шпильках не могут сравнять наш рост. Как только я поднимаю руки, лиф платья начинает сползать.

– Можешь присесть, пожалуйста? – прошу я, отступив на шаг, чтобы поправить наряд. Он быстро отводит взгляд, когда я берусь за верх платья и подтягиваю его.

Незнакомец опускается на край столика у зеркала, а я подхожу ближе. Чтобы дотянуться до галстука, мне приходится встать у него между коленей. Не вплотную, но достаточно, чтобы ощутить неловкость от вторжения в чужое личное пространство. Я невольно смотрю вниз – ткань брюк так обтянула его бедра, что... Не смотри туда!

– Прости, я... – За что я извиняюсь? Что со мной происходит? Я переступаю с ноги на ногу. – Показалось, что я на тебя наступила.

Прикрыв глаза, сосредотачиваюсь, подключая мышечную память.

Распрямляем концы, один должен быть длиннее другого. Складываем их друг на друга. Первая петля – из короткой части. Узел. Вторая петля – из длинной. Выровнять.

Я оглядываю бабочку – идеально. И снова – мама была бы мной довольна. Это она настаивала на том, чтобы я научилась завязывать разные виды галстуков.

– Готово.

– Я твой должник. – Парень по-мальчишески улыбается, но не делает попыток потрогать узел или встать. Он продолжает сидеть, а я все еще стою между его коленями.

– У тебя еще будет время научиться, – улыбаюсь я и отступаю, но тонкий каблук путается в длинном ворсе ковра. Я начинаю падать.

Сильные руки подхватывают меня и тянут на себя. Носом я утыкаюсь в твердый лацкан смокинга. Не удержавшись, делаю глубокий вдох. В меня вселяется дьявол, не иначе. Горький аромат туалетной воды, смешанный с теплым запахом мужского тела, кружит голову.

Я поднимаю взгляд на незнакомца. Он хитро улыбается, а его глаза полны тягучей патоки. При всем его самоуверенном виде странно, что его дыхание участилось, а на щеках появились удивительно яркие пятна румянца.

– Спасибо, – бормочу я. Воспитанные девочки всегда благодарят своего спасителя, а еще проверяют, что не оставили на чужой одежде следов помады или пудры. Быстрый взгляд – ни один смокинг не пострадал.

Кончиками пальцев он скользит по моей руке от запястья вверх. Едва ощутимое, почти ласкающее движение, от которого у меня невольно вырывается еле слышный вздох. Почему-то я уверена: он замечает его. Не знаю, сколько мы так стоим. К реальности меня возвращает звонок телефона. Я быстро подхватываю клатч, достаю мобильный и принимаю вызов. В трубке сразу начинают кричать.

– Нина, где ты пропадаешь?! Тебе на сцену через десять минут!

Мамочки!

– Уже на месте, буду через минуту.

Нажимаю отбой и неуверенно улыбаюсь парню, который так и не сдвинулся с места.

– Кажется, мне пора.

– Поторопись, принцесса. Еще увидимся.

Незнакомец подмигивает, а я убегаю в коридор, ведущий за сцену. Там меня уже ждут. На ходу гример поправляет прическу, пробегает по лицу толстой мягкой кистью, от которой исходит легкий аромат пудры. Ассистент устроителя дает мне беспроводной наушник, конверт с именем победителя и ведет к выходу на сцену.

Я чуть приоткрываю занавес. Тяжелая бархатная ткань пахнет пылью и уже успела нагреться от софитов. В носу начинает щекотать. В полумраке зрительного зала вырисовываются сотни лиц, мягко подсвеченных отраженным светом. На сцене, в центре пересекающихся лучей прожекторов, стоит ведущий.

Мои ладони уже вспотели от волнения. Ладно, поуверенней, я же готова!

Ведущий что-то произносит, зал аплодирует, а голос в наушнике мягко командует: «Выходи». Широко улыбаясь, я шагаю на сцену и присоединяюсь к ведущему у микрофонов.

– Добрый вечер, дамы и господа. Мне выпала честь огласить победителя в номинации «Новичок года». Напомню, что в гонке за победу участвовали не только представители «Формулы–1», но и чемпионы других серий.

Речь я репетировала столько раз, что сейчас слова слетают с губ сами собой.

– И, наконец, новичком года становится, – я открываю незапечатанный конверт и достаю твердую карточку с именем, – чемпион «Формулы–2», Хантер Кросс!

Высокая фигура в смокинге поднимается со своего места на одном из первых рядов. Под аплодисменты зала победитель направляется к сцене, останавливаясь по пути, чтобы пожать протянутые ему руки.

Черный смокинг, белая рубашка, небрежная прическа. Идеально завязанный галстук-бабочка.

Говорят, случайности не случайны. Иначе как объяснить, что на сцену вышел именно он? Тот, из-за кого я чуть не опоздала на выступление?

Этот его мальчишеский шарм и заразительная улыбка заставляют сердце биться быстрее. Очередь из поклонниц, наверное, уже начала собираться у сцены.

Я протягиваю ему сверкающий кубок, но Хантер игнорирует награду. Одной рукой он обнимает меня за талию, другой берет за затылок и разворачивает, чуть прогнув назад. И целует!

Я застываю. В голове закручивается водоворот мыслей: сколько людей сейчас на нас смотрит? Насколько низко сползло мое платье? А затем остается только жар его губ. Что-то внутри меня обрывается, и я вдруг ощущаю странную, пугающую свободу.

Секунда – и будто ток проходит по позвоночнику вместе с осознанием, что сейчас происходит. Я отстраняюсь. Пальцы сами сжимаются в кулак. Да что он себе позволяет?!

Свободной рукой отталкиваю Хантера. Ему еще повезло, что не огрела его кубком. Внутри меня бушует буря.

Раскатистый голос ведущего возвращает меня в реальность – ту, где людей не принято лупить тяжелыми тупыми предметами на виду у всех. Я молча сую кубок Хантеру, отступаю на пару шагов и натянуто улыбаюсь. Не забываем: мы на сцене.

– Хантер Кросс, ты еще не в «Формуле–1», а твоя репутация уже идет впереди тебя!

– Рад соответствовать! – Он подмигивает залу, и в ответ раздается смех. Потом берет микрофон и говорит уже серьезным тоном: – Спасибо, дамы и господа. Международная федерация автоспорта... – Он кивает в сторону руководства ФИА, сидящего за столом рядом со сценой. Улыбается и продолжает свою речь. Очевидно, что PR-служба отлично натренировала Хантера: он говорит правильные слова и уверенно держится на сцене. Когда поток благодарностей заканчивается, я задаю вопрос, который предполагается по сценарию:

– Хантер, как ты считаешь, в следующем сезоне у кого из гонщиков «Формулы–1» больше всего шансов на победу в личном зачете?

– У того, кто наберет больше всего очков! – На этот раз смеется даже ведущий. Мне ничего не остается, кроме как сдержанно улыбнуться. Когда смех стихает, Хантер добавляет: – Надеюсь, однажды это буду я! Спасибо еще раз!

Он кладет микрофон и, склонив голову в благодарности, уходит со сцены.

* * *

На улице льет дождь. Как и большинство гостей, мы не стали выходить наружу, пока за нами не приехала машина, плавно зарулив под полукруглый навес. Папа прислал водителя.

Подойдя к автомобильной двери, я берусь за мокрую ручку, но пальцы соскальзывают. С глухим щелчком она отскакивает и резко ударяет по ногтям. Указательный палец пронзает такая боль, что мне приходится сжать его другой рукой.

Увидев, как я замешкалась, брат распахивает передо мной дверь, и я поспешно забираюсь внутрь. Острая боль отступает, оставляя после себя ноющий дискомфорт. Щелкаю лампой, чтобы осмотреть повреждения – ноготь надломился под корень и, оторвавшись до половины, обнажил чувствительную кожу. Отломить его или оставить до дома?

– Моя красавица, как всегда, недовольна. Что на этот раз? – раздается знакомый голос с водительского места. Я поднимаю глаза. Джордж. Мой парень.

– Ноготь сломала, ничего особенного. Привет, – бормочу я. Когда я собиралась на вечер, мы всерьез поссорились из-за моего наряда. Ненавижу открытые конфликты, но в моей жизни я могу контролировать так мало, что хотя бы одежду хочу выбирать сама.

– А я думал, ты страдаешь, что выбрала неудачное платье для такого пафосного мероприятия. Красный привлекает слишком много внимания к моей маленькой мышке, – смеется Джордж, продолжая ехать в правом ряду с черепашьей скоростью. Господи, да я пешком быстрее хожу!..

– Джордж, мы все уже обсудили. Это мой выбор, и тебя он не касается. Мне нравится, и точка. – Меня трясет от ярости. Джордж молчит, очевидно не желая выяснять отношения при Роберте.

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Картинка за окном кажется размытой из-за дождя. Потихоньку успокаиваюсь.

– Прикидываешь, будет ли гала-вечер достойным оправданием прогула в университете? – спрашивает брат. Он с комфортом расселся на заднем сиденье. Одной рукой расслабляет черный галстук, второй нежно обнимает свой кубок.

– Смысл расстраиваться из-за учебы? Остался всего семестр, и сможешь забыть о ней, как о страшном сне, – с места водителя говорит Джордж.

– О да, и окунуться в новый кошмар – работу, – смеется братец, обращаясь ко мне: – Папа уже нашел тебе стажировку?

– Понятия не имею.

Некоторые вещи лучше не знать. Они все равно неизбежны, поэтому нет смысла грустить заранее.

Джордж смотрит на меня в зеркало заднего вида. Понял, что я по-настоящему расстроена, и говорит уже серьезнее:

– Может, тебе и не придется идти на стажировку. В конце концов, твоя мама почти сразу после свадьбы оставила карьеру модели и сосредоточилась на семье.

Святые угодники, он что, намекает на свадьбу? Мне же всего двадцать три!

Мне срочно нужен воздух. Я нажимаю на кнопку стеклоподъемника, и салон сразу заполняется шумом улицы, мелкая водяная взвесь оседает на щеках.

Мои перспективы пугают. Если ничего не делать, то через полгода я получу диплом по ненавистной специальности, выйду замуж, и моя жизнь закончится, так и не успев начаться.

Пришло время перемен. Главное – решиться на них.

Делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду.

Глава 2. Хантер

Пять лет спустя

Предсезонные тесты, Абу-Даби

– Ну, давай, красотка, ты сможешь, – говорю я сквозь стиснутые зубы, выкручивая руль.

Я начинаю тормозить так поздно, что еще доля секунды – и влетел бы в ограждение. Однако даже это не помогло: держака^[3] не было.

Вдавливаю педаль газа в пол, и меня вжимает в сиденье. Следующий поворот.

Вхожу в него на полной скорости, торможу еще позже. На мгновение теряю машину – в заносе задние колеса скользят по бордюру. Я сразу выравниваю траекторию, но и этого хватает, чтобы испортить время круга. Бросаю быструю попытку и еду дальше в режиме заряда батареи.

В наушниках голос Эдди, моего гоночного инженера:

– Ты слишком поздно затормозил на пятом повороте, из-за этого помарка.

А то я сам не знаю. Спасибо, блин, большое.

– Понял. Буду аккуратнее. Сцепления не было.

– У тебя еще есть время. Сессия твоя до обеда. Не торопись, – успокаивает он.

Как будто этого достаточно! Всего несколько часов, и машину заберет основной пилот. Возможностей погонять на новом болиде у резервных пилотов не так уж и много.

Мимо проносится ярко-красный болид, безупречно входит в поворот и исчезает из виду. Я морщусь. Готов поспорить, у них есть скорость не только на прямых. В этом сезоне инженеры «Меркурия» сделали ставку на максимальное ускорение. Однако аэродинамика – штука упрямая: чем выше скорость на прямых, тем хуже сцепление в поворотах. Найти баланс им так и не удалось.

Но по сравнению с прошлым годом – небо и земля.

Посмотрим, на что ты способна, девочка.

Вдавливая педаль газа, я захожу на следующий круг.

В голове ни одной мысли. Я знаю эту трассу так, что смог бы проехать ее с закрытыми глазами. Восемнадцать поворотов. Десять левых, восемь правых.

Захожу в первый поворот.

Ускорение отбрасывает голову назад. Глубокий вдох. Адреналин наполняет кровь, превращая ее в жидкий огонь, бегущий по венам. Вперед!

Пятый поворот. Главное – вовремя затормозить, иначе близко познакомлюсь с ограждением.

Мимо проносятся смазанные краски пустых трибун.

Я жду. Рано. Еще рано.

Сейчас.

Вдавливаю тормоз в пол. Выкручиваю руль и идеально захожу в поворот. Заканчиваю круг без ошибок.

– Вау, – раздается в наушниках. – Хочешь знать, сколько сантиметров до стены было в седьмом повороте? Два! Два, мать его, сантиметра! – Эдди довольно смеется.

– Целых два? Теряю хватку, – шучу в ответ. – Спорим, я смогу сделать один?

– Только машину не разбей, умник, – примирительно отвечает Эдди.

Я заезжаю в боксы. Мне ставят свежую резину, и я сразу возвращаюсь обратно на трассу.

– Какое у меня время за круг?

– Минута тридцать пять.

– А лучшее у остальных?

– Минута одиннадцать. У Орландо Форса.

Значит, не показалось – болид «Красных стрел» и правда летел. В отличие от меня.

– Говори, где теряю. – Я провожу по рулю руками в перчатках, пока Эдди перечисляет номера поворотов. Потом выставляю настройки, продиктованные им, и таким образом переключаю машину в нужный режим. Посмотрим, насколько он эффективен.

Впереди у нас много работы, девочка. Не подведи.

* * *

Надеюсь, никто не заметит моего опоздания.

Я приоткрываю дверь конференц-зала и просачиваюсь внутрь. Первые ряды заняты, зато сзади достаточно свободных мест – как раз то, что нужно. Пластиковый стул скрипит подо мной, когда сажусь, но никто не обращает внимания.

В первых рядах сидят основные пилоты – Роберт Монклер и Джон Бромли, их гоночные инженеры, а также команда паддока. Почти все в темно-синей форме «Меркурия». Второй ряд занят людьми, которых я не узнаю со спины. Может, новенькие из гаража?

После тренировки пить хочется невыносимо. Все, что я успел, – это забежать в душ. Даже бутылку воды не захватил. Я дотягиваюсь до столика с напитками, беру банку газировки и открываю ее ровно в тот момент, когда раздаются аплодисменты. Никто не замечает моего маневра. Отлично. Делаю глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут язык.

Выступает глава совета директоров Олаф Дюшарм. Большая шишка. Я невольно выпрямляюсь и слушаю внимательнее.

– Добрый день! Рад быть здесь с вами, с командой, которой горжусь. В этом году машина летит, а пилоты настолько хороши, что в их честь болельщики называют своих детей.

Раздаются смешки, и все смотрят на Роберта с Джоном, но несколько взглядов достаются и мне. Я сдержанно улыбаюсь. Если основные пилоты – это фронтмены рок-группы, то резервный – басист, а то и ударник. Часть группы, но в лицо никто не узнает.

А болид и правда быстрый, но до «Красных стрел» нам как до луны. Вслух этого никто не скажет. Уж точно не Олафу. Я смотрю на Криса, улыбка словно приклеилась к его лицу.

– А главное – штурвал «Меркурия» в руках нашего капитана Криса Лорена.

Зал снова аплодирует. Олаф жестом приглашает Криса на место рядом и продолжает:

– Крис, как никто, понимает, насколько высоки ставки в этом году. От наших результатов зависит будущее команды. Ни я, ни Крис не готовы отступать, поэтому цель на этот сезон – второе место в Кубке конструкторов.

Я сглатываю комок, вставший в горле. Второе место светит «Меркурию» только в наших влажных фантазиях. Половина пелетона быстрее нас. В основной группе машин, где все едут почти вплотную, любая ошибка или слабость стоит позиции.

Зал затихает. Не знаю зачем, но я поднимаю руку.

– Да, Хантер? Вопрос?

– Что, если мы будем не на втором месте? – не успев договорить, я понимаю, что ляпнул, не подумав. Олаф хмурится, улыбка исчезает, поэтому я спешу выкрутиться: – А, например, на первом?

Олаф сразу расслабляется, зал смеется. Напряжение спадает.

– Если займете первое, обещаю сбрить усы. – Все знают, как трепетно он относится к растительности у себя на лице. У его усов даже был аккаунт в одной из соцсетей. Когда становится тихо, он добавляет: – Но если не справимся... Боюсь, команду ждут серьезные перемены. Придется урезать бюджет, искать новое финансирование. Через год совсем другие люди будут открывать сезон.

Отлично. Значит, или это наш последний год, или мы все сдохнем к октябрю, выгрызая второе место. Прелестно. Я снова делаю глоток, но газировка совсем не помогает от жажды.

– Мы не допустим поражения! – выкрикивает с места технический директор Йен Хаммер, вскинув кулак в воздух в победном жесте. Черт, да он фанатик.

Я бросаю взгляд на телефон: встреча закончится через десять минут. Может, нас отпустят пораньше? После тренировки я не успел обсудить телеметрию с инженером.

С экрана на меня смотрит Себ, мой племянник. Мама поймала нас в момент прощания перед самым отъездом на предсезонные тесты. Он повис на мне рюкзачком и не хотел отпускать. Парень, я уже соскучился! Надо бы позвонить домой, пока они еще не спят. Все-таки между нами несколько часов разницы, а завтра кое-кому в школу.

К микрофону подходит Крис Лорен, директор команды, самый молодой СЕО в истории «Формулы–1».

– Спасибо, Олаф. – Раздаются вежливые аплодисменты. – Я уверен, что мы сможем оправдать ожидания, возложенные на нас советом директоров. Каждый кризис, с которым сталкивался «Меркурий», был тем еще испытанием – для машины, для стратегии, для нас самих. Но команда всегда отвечала на вызов, не опуская рук и только прибавляя скорость. Этот год не станет исключением.

Дальше начинается стандартная презентация старта сезона: планы, новые ключевые сотрудники и много-много мотивации. Минут через десять его речь подходит к концу:

– У кого-нибудь остались вопросы? Нет? Отлично. Тогда у меня есть для вас новости!

Зал затихает, и я напрягаюсь. На фоне требований о недостижимых целях, дополнительные новости воспринимаются с опаской.

– В этом сезоне в паддоке будут снимать фильм о «Формуле–1». Используют реальные гаражи, треки, всю инфраструктуру. Съемочная команда уже подписала соглашения о неразглашении, и они могут снимать почти всю нашу работу. Вы получите свои экземпляры соглашения после встречи. Коллеги... – Крис указывает на кого-то в зале.

Люди во втором ряду поднимаются, машут Крису и Олафу, а затем поворачиваются к нам.

Я пробегаю взглядом по их лицам. Ну-ка, кто здесь в главной роли? Спорю, та блондинка. Губы расползаются в ухмылке.

Тут взгляд цепляется за девушку почти у края.

Прямые волосы цвета молочного шоколада, стройная фигура, которая угадывается под свободной светло-розовой рубашкой.

Она поворачивается к соседу, чтобы что-то сказать, и я могу рассмотреть ее тонко очерченный профиль. Где я ее видел?

Девчонок вокруг меня достаточно, но она не вписывается в привычные рамки. Не модель, блогер или другая публичная красотка.

Но эти губы, чуть изогнувшиеся в улыбке...

Память подбрасывает кадр из прошлого: ее лицо передо мной, та же теплая улыбка. И очень низко сползающий лиф платья. Я едва сдерживал волнение от этой близости – ведь бабочку мне завязывала самая восхитительная женщина, какую мне доводилось видеть за свои восемнадцать лет.

Точно! Я дергаюсь и задеваю пустую банку. Она катится по полу, и все оглядываются на меня.

Это Нина.

Глава 3. Сиена

Резкий звук падающей алюминиевой банки прерывает выступление директора команды. Я машинально оборачиваюсь вместе со всеми и ловлю взгляд парня на заднем ряду. В проходе недалеко от него валяется пустая банка из-под газировки.

Внутри все сжимается. Хантер Кросс. Он смотрит прямо на меня – пристально, не мигая.

Он не может меня узнать. Просто не может. Я выгляжу иначе, меня зовут по-другому. Никто – даже те, с кем я раньше часто встречалась, – не понял, кто я.

Он видел меня всего один раз. Шансы, что вспомнит, почти нулевые.

Глубокий вдох – и путы волнения немного ослабевают. Просто упала банка. Ну, с кем не бывает.

Я надеваю привычную маску отрешенной доброжелательности и легонько машу ему и еще паре человек, которые глядят в мою сторону. Поворачиваюсь обратно и натыкаюсь взглядом на Роберта. Он единственный из прежней жизни, с кем я все это время поддерживала связь. Только он понял, почему я сделала то, что сделала, и поддержал мой выбор.

Роб игриво мне подмигивает, вызывая недовольство Клавдии.

Она привыкла, что все мужчины принадлежат только ей. За фасадом этой милой соседской девчонки скрывается человек, готовый идти к своим целям без разбора в средствах.

Не могу простить ей разбитое сердце моего лучшего друга, Оливера. Когда мы только начинали учиться в Академии, они с Олли встречались. С его стороны все было донельзя серьезно, а вот с ее... Не скажу, что она ушла при первой возможности, но когда на горизонте замаячил одинокий влиятельный продюсер, раздумывала недолго. Чувства парня, с которым они были вместе два года, ее не волновали.

А у него уже было куплено кольцо.

Оливер говорит, что уже давно забыл о Клавдии. Но я знаю, чью страницу он открывает с анонимного аккаунта, когда думает, что его никто не видит.

– Всем привет! – Это уже наш режиссер присоединяется к гоночному начальству перед залом. – Меня зовут Даррен Локвуд, я режиссер всего этого безобразия.

Он улыбается так, что на щеках появляются ямочки. На первый взгляд – абсолютный очаровашка, если не знать, что утром он довел одну из ассистенток до слез из-за неправильно приготовленного кофе.

– Вас, наверное, интересует, зачем нам снимать реальный паддок, когда есть старый добрый зеленый экран? – Кто-то в зале хихикает, а он осматривается, прищурившись. – Дело в том, что я не хочу снимать очередное спортивное кино про то, как главный герой сначала проигрывает, а потом становится чемпионом. Я хочу задрать планку так высоко, чтобы остальным пришлось равняться на нее. Мне нужен драйв, которым кипит гараж перед гонкой. Адреналин, бегущий по вашим венам. Восторг победы, подхваченный толпой. Горе поражения и внутренняя сила, чтобы идти дальше.

Тишина. Даррен довольно улыбается и включает проектор за спиной.

– А теперь позвольте коротко рассказать, кто мы и что собираемся делать.

Следующие несколько минут он комментирует слайды, которые я подготовила. Любуюсь ими – неплохо получилось: пара слов о сюжете фильма, отдельные фотографии главных героев – Клавдии и Оливера, и последний слайд, который я не хотела добавлять, но Оливер настоял, – мои контакты.

– И моя правая рука – Сиена Клэр, – говорит он, указывая на меня, и мне снова приходится подняться. – Сиена – мой помощник и основное контактное лицо съемочной группы. Когда мы окончательно вас достанем, обращайтесь сразу к ней. Сиена сможет вас успокоить!

Я сажусь обратно, пока зал смеется. Даррен, вообще-то, сказал чистую правду: в большинстве случаев все, что от меня требуется для урегулирования конфликтов, так это дать человеку выговориться и подержать за руку.

Аплодисменты. Встреча закончена.

Я терпеливо жду, пока все в моем ряду поднимутся со своих мест. Поправляю брошку в форме бабочки, прикрепленную на рубашку. Оливер подарил ее мне на прошлый день рождения. Бабочка вышита бисером всех оттенков розового: от пыльной розы до фуксии. Обожаю ее!

Потом крепко прижимаю к себе рабочий ежедневник с вложенной ручкой. Знаю, что бумажные записи – это прошлый век, но мне так удобнее.

У выхода, вдалеке, меня уже ждет Оливер. Я киваю ему. Мы договорились, что первое время он будет рядом, чтобы прикрывать меня, если что. Он – второй человек в этом зале, кто знает мою историю.

У дверей меня толкают плечом, и я почти теряю равновесие. Чья-то рука поддерживает меня за локоть, не давая упасть. Я благодарно оглядываюсь, и сердце замирает. Ну, конечно, это Хантер.

– Спасибо. – выдыхаю я, стараясь говорить ровно.

Он открывает рот – хочет что-то сказать. Я же делаю вид, что не замечаю, и отворачиваюсь.

Вокруг Оливера уже собралась небольшая толпа. Неудивительно, он ведь наша звезда. Правда, в отличие от Клавдии, он не зазнался.

Мы дружим еще с тех времен, когда оба только мечтали поступить в Королевскую Академию Киноискусства и снимали на двоих комнатушку. Так далеко от кампуса, что вставали в пять утра и досыпали потом в поезде.

Оливер сразу видит, что со мной что-то не так. Он прощается, хлопает кого-то по плечу и идет мне навстречу.

Очень вовремя, потому что сзади раздается:

– Нина, подожди.

Я замираю, а Оливер в ту же секунду берет меня за руку и поворачивается к Хантеру. Голос его звучит спокойно, но внутри – ледяная сталь:

– Вообще меня зовут Оливер, но для вас, так и быть, могу быть Ниной.

Он делает шаг вперед и протягивает руку. Улыбка у него все та же – безмятежная, актерская. Только глаза совсем не улыбаются.

Хантер хмурится, но жмет руку.

– Хантер Кросс. Должно быть, я обознался. – Он пристально смотрит на нас, задерживая взгляд на наших переплетенных руках дольше, чем нужно. Пауза. – Вы уронили.

Хантер протягивает мне ярко-розовую ручку. Видимо, она выпала из ежедневника, когда меня толкнули.

Щеки вспыхивают, и я уверена: сейчас я того же цвета, что и эта дурацкая ручка.

Глупая, глупая Сиена. Вообразила себя Золушкой, которую влюбленный принц узнал, несмотря на некрасивое платье.

– Спасибо. – Оливер забирает у Хантера ручку и кладет во внутренний карман пиджака. – Ладно, нам пора. Рад знакомству.

Он ведет меня прочь. Я не оглядываюсь. Не хочу видеть, как Хантер смотрит нам вслед. Или не смотрит. Не знаю, чего хочу больше.

Автоматические двери беззвучно раздвигаются. Мы выходим наружу.

Свежий воздух. Дышать становится легче. Я наконец отпускаю ежедневник, даже не замечая, как сильно сжимала его все это время. Протягиваю руку, и Оливер отдает мне ручку.

– Он точно меня узнал, – говорю я, глядя в пустоту. Аккуратно вкладываю ручку обратно в ежедневник. Прошлое догоняет меня, как бы я ни хотела от него убежать.

Оливер сжимает мою руку чуть крепче.

– Может, и так. Но теперь он знает: ты не одна.

Глава 4. Сиена

Судзука, Япония

Почему, ну почему гонщики не ездят в черных шлемах? Все было бы так просто: заказал пару-тройку одинаковых, и хватило бы на все съемки. Но нет! Гонщикам подавай все яркое. Как дети, честное слово.

Иногда для гонок делают специальные шлемы: в тон локации, событию или просто настроению трека. Этакий способ самовыражения с обязательным упоминанием спонсоров, конечно.

Для съемок мы заранее подготовили набор шлемов, соответствующих сценарию: пара основных – с девизом главного героя «Увидимся на подиуме», один «драматический» – для финальной гонки. И еще три проходных, но эффектных – для знаковых локаций: Монако, Судзуки и Сильверстоуна^[4].

И вот мы в Японии. Режиссер уже битые десять минут трясет перед нами шлемом, украшенным изображением листьев японского красного клена, и не перестает ругаться.

– Это клен. Осенний клен! Почему на шлеме осенний клен? Сейчас март!

– Но это красный клен, Даррен, – спокойно отвечает мой босс, Энн, главный помощник режиссера. – Он круглый год красный, не только осенью.

Говорит она с той же интонацией, с какой обычно успокаивают маленьких детей. С Дарреном по-другому нельзя, иначе он может потерять сознание от переизбытка эмоций.

– Никто этого не заметит, среди зрителей не так много чертовых ботаников, – сквозь зубы говорит он. – Мы показываем город, везде цветы, весна, а у нас клен! Осень, пряный кофе и Хэллоуин. А сейчас март! Меняем шлем. Нужно легкое весеннее настроение: сакура, цветущие сливы, яблони. Да что угодно, только не клены!

Даррен заканчивает на высокой ноте, почти визжит и с брезгливым выражением бросает шлем на соседнее кресло. Тот, прокрутившись неполный круг, глухо падает на пол.

В переговорной все смотрят вниз, провожая шлем взглядом.

Почти спокойно Даррен добавляет:

– И принесите эскизы на согласование завтра к девяти. Готовый шлем нужен в одиннадцать.

Он разворачивается и выходит.

А шлем с тонким узором изломанных веток и изящных красных листьев остается лежать на полу.

Энн смотрит Даррену вслед, затем поворачивается к нам. Ее взгляд цепко пробегает по каждому, кто сейчас в комнате.

Она у нас требовательная, но рассудительная – такой начальник, о котором можно только мечтать. Заставит научиться делать то, что действительно нужно, но дурацких требований от нее я ни разу не слышала. Энн живет работой, и ее страсть вдохновляет.

Как при всем этом ей удается оставаться настолько ухоженной – для меня загадка. Ей чуть за сорок, но выглядит Энн едва ли на тридцать. Ее медные волосы всегда безупречно уложены, на лице – деликатный макияж. Ее сыну лет двадцать, никогда бы не поверила, если бы не увидела его однажды. Как две капли воды похож на мать.

Я даже без маникюра Энн ни разу не замечала, хотя на съемках ей приходится делать все подряд.

Как-то раз она сколачивала ящик для овощей – понадобился для эпизода, – а художник-постановщик сделал его не так, как требовалось. И Энн переделывала сама: тут подпилила, там подколотила.

Я и двое ассистентов сидим за переговорным столом с раскрытыми блокнотами и боимся дышать.

Вдруг звук воздуха, вырвавшегося из наших легких, навлечет на нас внимание начальства?

Но в глубине души мы знали: сегодня кто-то из нас не будет спать.

А может, и все сразу.

– Завтра гоночный день. Шлем нужен к одиннадцати. В двенадцать тридцать – первый дубль Оливера с машиной, – говорит Энн своим командным голосом, прокручивая съемочное расписание на экране ноутбука. – Сейчас двадцать два часа по местному времени. У нас десять часов на эскизы и три, чтобы нанести один из них на шлем.

Она захлопывает крышку, поправляет очки и поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.

О нет! Плакали мои надежды поспать больше пяти часов. Черная дыра усталости вот-вот начнет пожирать меня изнутри.

Ничего. Я справлюсь. Делаю глубокий вдох.

Посплю в переговорке – зачем тратить драгоценное время на дорогу, верно? А душ, если что, приму у Роба в комнате отдыха.

Сразу стало полегче.

– Сиена. – Я почти не удивляюсь, когда Энн называет мое имя. Я догадывалась, что она выберет меня, и потому улыбаюсь, глядя ей прямо в глаза.

– Вот тебе эскизы. Свяжись с тем художником, который рисовал нам клены, и закажи штук пять вариантов сакуры. Можно еще одну магнолию – для сравнения.

– Добавить иероглифов? Может, «Увидимся на подиуме» по-японски? – спрашиваю в порыве вдохновения, одновременно занося задание в ежедневник.

– Отличная идея. Добавь на один из эскизов. Только сначала проверь, чтобы иероглиф, не дай бог, не означал какой-нибудь томатный суп.

Я хмыкаю, мысленно уже прокручивая план действий.

– Остальным достается производственная часть. Вам нужно найти того, кто сможет обработать эскиз и нанести рисунок на шлем максимум за три часа. После согласования эскиза Дарреном, шлем сразу должен уйти в работу. Задача ясна?

Мы слаженно киваем. Внутри будто натянулись пружины. Скорее бы начать. Меня охватывает азарт: справимся или нет?

Не знаю, как остальные, но я обожаю нестандартные задачи. Разработать дизайн гоночного шлема меньше, чем за двенадцать часов?

Вызов принят.

Эскизы с кленовыми листьями для шлема нам рисовал тату-мастер, набивший не одно дерево в азиатском стиле на спинах и плечах своих клиентов. Его студия находится в Лондоне, а значит, сейчас у него...

Я бросаю взгляд на часы, прибавляю девять... Два часа дня.

Длинные гудки в телефоне.

Ну, давай. Возьми трубку!

– Алло. – Голос хриплый, парень явно только что проснулся.

– Джейсон, привет! Это Сиена Клэр. Мы вместе делали эскизы для шлемов, помнишь? – говорю я с улыбкой, которую слышно даже по телефону. Когда тебе нужно выдернуть человека из его планов и уговорить сделать что-то срочное, она просто незаменима.

– Да, конечно, помню, – отвечает Джейсон с легкой опаской.

Смышленый парень. Похоже, уже понял: если тебя будит звонок киношников – хорошего ждать не стоит. Два часа дня – это утро для тату-мастера.

– Ты знаешь, эскизы, которые ты сделал, так понравились нашему режиссеру, что мы хотим попросить тебя сделать еще несколько, – восторженно вру я.

– Без проблем. На этой неделе времени впритык, но за месяц точно управлюсь, – слышно, как он наливает себе воду, делает глоток.

«Месяц, – хмыкаю я, – вот наивный».

– Понимаешь... съемки уже идут, и шлем нужен срочно. – Я делаю паузу, собираясь с духом. – Завтра. Если быть точной.

Молчание.

Не даю собеседнику сразу отказаться и начинаю с упоением расписывать перспективы, которые его ждут. Конечно, после того как он отложит все ради нас и накидает пяток эскизов.

– Только представь: большое кино, настоящий полный метр. Его покажут во всех кинотеатрах мира. А на экране – гонщики в шлемах, дизайн которых придумал ты. Это же реклама мечты! Хочешь, напишем твое имя в титрах?

– Титры – это хорошо, – отвечает он, и я слышу в голосе сомнение. – Но вот если бы настоящий гонщик «Формулы–1» надел мой шлем... хотя бы просто для видео или фотосъемки.

Господи, спасибо тебе, что мой брат – гонщик!

– Если я организую пару фото- и видеосъемок с действующим гонщиком «Формулы–1», ты сможешь нарисовать пять эскизов сегодня? Мне они нужны самое позднее через десять часов.

– Успею три, максимум четыре, но пару похожих. Что именно тебе нужно?

Я передаю технические требования от Энн и прошу оставить место для иероглифа – пришлю его чуть позже.

Кладу трубку. Отлично. Осталось добыть еще один-два эскиза – просто чтобы у Даррена был выбор – и найти подходящий иероглиф.

Открываю поисковик и набираю: «Круглосуточные тату-салоны рядом».

Один раз сработало, значит, и второй вполне может получиться.

* * *

Когда я шла работать в кино, я знала: легко не будет. Никаких розовых очков: впереди ожидает тяжелая работа. За результат всегда приходится платить трудом.

«Найди любимое дело и не будешь работать ни дня»? Чушь собачья.

Пахать придется за троих. Но твой стоп-кран сорван: ты забываешь обо всем и идешь вперед. Когда находишь свою страсть, мотивация появляется сама собой. Ради того, что заставляет тебя гореть, ты готов на многое, если не на все.

Например, отправиться ночью в тату-салон в незнакомом городе. Как я сегодня.

За закрытой дверью жужжит тату-машинка – ее ритмичное стрекотание отвлекает меня от книги с эскизами, которую дали полистать в ожидании мастера. Альбом настолько тяжелый, что я не могу долго держать его в руках. Кладу его на колени и откидываюсь на спинку дивана.

С помощью Оливера я вышла на эту студию – один из его звездных друзей когда-то делал здесь татуировку. По секрету они рассказали, что один из мастеров работает с представителями Якудза.

Не знаю, правда это или просто байка для туристов, но эскизы в альбоме потрясающие. Именно поэтому я здесь: жду, пока мастер освободится, чтобы уговорить его сделать хотя бы один набросок. А если не получится, может, куплю готовый рисунок из книги, а там уж как-нибудь адаптируем под шлем.

Переворачиваю страницу. О, какая милая кошечка!

Смотрю на часы – начало первого. Машинка все еще жужжит за тонкой бумажной перегородкой. Интересно, он еще долго?

Зеваю, осматриваясь. Студия утопает в темных тонах: неоновые надписи мерцают на стенах, из колонок в углах размеренно шуршит хип-хоп.

Глаза слипаются, веки тяжелеют, и я начинаю моргать все медленнее – настолько, что в моменты, когда они закрыты, мне кажется, будто уже вижу сны.

Не знаю, долго ли я дремала, но как только ширма отъезжает в сторону, сразу просыпаюсь. Из комнаты выходит мастер, и к нему тут же спешит ассистентка, с которой мы уже разговаривали. Она будет переводить.

– Здравствуйте, меня зовут Сиена Клэр, – начинаю я с самой вежливой улыбкой. – Мне вас рекомендовали как лучшего мастера в городе.

Слишком много лести? Никогда не слышала о таком.

Я терпеливо жду, пока девушка закончит перевод. Мастер, грузный мужчина за пятьдесят, стягивает медицинские перчатки. Увидев, что он улыбается, коротко объясняю, кто я такая и почему здесь.

– То есть вам нужно изображение в азиатском стиле для шлема гонщика? Лучше всего с цветами?

– Не для настоящего гонщика, а для актера, – киваю я. – Но да, он будет играть гонщика.

За ширмой вдруг слышится шорох, будто кто-то пытается ее сдвинуть.

Интересно... ведь оттуда так никто и не вышел. Наверное, все это время клиент приходил в себя после сеанса и теперь решил уйти.

Помощница говорит с мастером, а я наблюдаю за ними, одновременно посматривая на перегородку.

Татуировки всегда казались мне чем-то почти магическим, но больше всего меня интересовали не рисунки, а люди, которые их выбирают. Что для них значит тот или иной узор?

– Мастер согласен сделать для вас один эскиз. Вы хотите сакуру? У вас есть референсы?

– Да, конечно. – Я протягиваю телефон с заранее подготовленными картинками. – И еще мне нужен иероглиф со значением «Увидимся на подиуме». Или хотя бы самый близкий по смыслу перевод.

Девушка оборачивается к мастеру и продолжает переводить, пока он листает изображения.

Неужели обойдется без катастрофы? Вот так просто?

Я улыбаюсь, но внутренне все еще готова к пожарам, которые срочно может понадобиться потушить.

– Мастер сможет приступить к эскизу через час. Ему нужно закончить с предыдущим клиентом. Хотите чаю? Кофе?

– Если вы не против, я немного подремлю здесь, на диване.

Даже если девушка удивилась, виду не подала – лишь вежливо кивнула с легкой улыбкой.

Мастер снова скрылся за бумажной перегородкой, и я успела заметить, что на кресле кто-то лежит.

Я ставлю таймер на пятьдесят минут и откидываюсь на спинку дивана. Неудобно. Надеюсь, никто не обидится, если я все-таки вытянусь в полный рост?

Вот теперь отлично. Я закрываю глаза.

Засыпать я умею почти мгновенно.

* * *

Сквозь сон доносится дребезжание отъезжающей перегородки. В тишине комнаты шаги по деревянному полу звучат особенно отчетливо. Куда делся хип-хоп?

Я распахиваю глаза и замираю.

Передо мной самый рельефный торс из всех, что мне доводилось видеть. Ровные кубики пресса, четко очерченные линии груди, явно отточенные часами тренировок. На левом боку татуировка, прикрытая пленкой и закрепленная пластырем. Жаль, не разглядеть, что именно там изображено.

А потом до меня доходит: тот, кому делали татуировку, подошел ко мне. Зачем?

Тревога тут же берет верх – я резко поднимаюсь с дивана, и на секунду темнеет в глазах. Невольно опускаюсь обратно.

Парень с рельефным прессом присаживается передо мной на корточки и осторожно касается плеча. Секунда, и он убирает руку.

– Сиена, ты в порядке?

Откуда он знает мое имя? Я поднимаю взгляд и тут же узнаю его лицо. Имя приходит само собой. Хантер.

– Все хорошо, просто слишком резко встала, – отвечаю с улыбкой. Место, где его рука коснулась моего плеча, будто пылает, но я не подаю вида. – Хантер, верно?

Он кивает, но продолжить разговор не удается: ассистентка тату-мастера вежливо просит проследовать за ней в комнату за перегородкой.

Я стряхиваю остатки сна.

Сначала эскиз, потом звонок лондонскому мастеру, чтобы убедиться, что все идет по плану. А там, глядишь, удастся выкроить еще пару часов на сон. Горячих парней с кубиками пресса в моем расписании не предусмотрено.

Я встаю и следую за ассистенткой. Пространство внутри рабочего кабинета больше, чем казалось снаружи: черное кожаное кресло для клиентов, залитое светом белых, почти медицинских ламп, таких ярких, что даже глаза режет; длинный стол, больше похожий на переговорный. Меня приглашают сесть за него.

Хантер почему-то идет следом.

На столе бумага и принадлежности для рисования. Я уже открываю в телефоне референсы, когда за спиной раздается шорох. Оборачиваюсь.

Лучше бы я этого не делала.

Хантер стоит в углу комнаты, отвернувшись от нас, и натягивает футболку. Казалось бы, одежды становится больше, все прилично. Но мышцы на его спине и плечах напрягаются, когда он поднимает руки, и это почему-то выглядит куда более откровенно, чем если бы он был вовсе без нее.

Повязка на боку натягивается, он морщится, а потом замечает, что я смотрю, и ухмыляется.

Я резко отвожу взгляд и напускаю на лицо выражение сосредоточенного профессионала. Я здесь не для глупостей. У меня работа.

– Нам нужно изображение, которое хорошо будет смотреться на гоночном шлеме. Оно должно быть крупным, понятным с первого взгляда. Мы думали о чем-то таком. – Я снова пролистываю референсы и кладу телефон в центр стола.

Чувствую, как Хантер подходит сзади и заглядывает через плечо.

– Я не мешаю? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, садится на свободный стул рядом. – Сакура для шлема? Классика.

– Тебе только что сделали татуировку, следовало бы отдохнуть, – говорю я максимально спокойно, с вежливой улыбкой.

– Мне и здесь хорошо отдыхается, – отвечает он уверенно. – К тому же интересно, чем вы тут занимаетесь.

Мастер, уже успевший пробежать взглядом по референсам, принимается за работу – резкие, рваные линии ложатся на бумагу с отточенной уверенностью. Он что-то бормочет себе под нос, но ассистентка не спешит переводить. Она зачарованно смотрит на Хантера, а тот, похоже, даже не замечает этого.

– А если не сакура, то что? – небрежно бросает Хантер, опираясь локтями о стол. – Каждый год хоть один гонщик лепит ее на шлем в Судзуке. Красиво, конечно, но затерто до дыр. Добавьте хоть журавля или карпа.

– Карп, серьезно? У нас Гран-при «Формулы–1», а не японский Новый год.

– А сакура, по-твоему, зачем? Лепестки, осыпающие болид, – да, поэтично. В самый раз для рекламы духов.

Он смотрит в упор, и в этом взгляде – вызов. В его словах что-то есть, но пока я не уловила, что именно. Пытаюсь ухватить мысль за хвост.

– Подожди... – Я встаю, идея накрывает, как порыв ветра. – А если это не просто сакура? Ветви, пригнутые скоростью. Цветы, растрепанные вихрем от машины...

Комната пахнет антисептиком и чем-то густым, как гуашь. Вдохновение смешивается с запахами мастерской, наполняя меня легкостью.

Хантер поворачивается к ассистентке:

– Переведите, пожалуйста, мастеру, о чем мы только что говорили.

Она молча кивает и, сменив тон на чуть резкий и непривычно четкий, переходит на японский. Мастер слушает внимательно, с сосредоточенным лицом, потом переводит взгляд с нее на меня, а затем на Хантера.

Открывает чистый лист в альбоме и начинает рисовать с такой скоростью, что его рука буквально порхает над бумагой, а карандаш едва касается поверхности.

Я встаю у него за спиной, не в силах сдержать любопытство. Слежу, как разбросанные линии соединяются в единое целое. Тонкие, ломкие ветви, покрытые цветами, наклоняются, будто уступая порыву ветра...

– Чего-то не хватает, – говорит Хантер тихо, будто читая мои мысли. – Нужно что-то с характером. Яркое, дерзкое, агрессивное. Может, дракон?

Я чувствую, как по спине пробегает легкий холодок – не от страха, а от напряжения момента.

– Дракон, – повторяю я, ловя его взгляд. Это был идеальный образ: скорость, сила, скрытая опасность. – Пусть мчится вперед, а сакура склоняется перед ним.

Хантер улыбается краешком губ. Мне вдруг кажется, что мы говорим не только о рисунке.

Мастеру, похоже, тоже пришлась по вкусу эта идея. Он ловко вплетает в уже намеченный узор длинного змееподобного дракона – так, что его голова венчает композицию, будто оказавшись на макушке шлема, а гибкое тело струится сквозь цветущие ветви.

У меня невольно вырывается тихий вздох.

Это идеально.

Будь я гонщиком, сама захотела бы такой шлем.

– Еще нам нужен иероглиф, означающий «Увидимся на подиуме», – напоминаю я, не сводя глаз с бумаги.

Мастер ловко выводит резкие, уверенные штрихи. Я заворожена его движениями и не замечаю, как ко мне подходит Хантер. Понимаю, что он рядом, лишь когда чувствую, как кто-то отводит прядь моих волос и шепчет у самого уха:

– Этот цвет волос тебе идет куда больше, чем черный.

– Что ты...

Сердце срывается с ритма. Как в ту ночь.

Черт. Нет. Это не Нина. Это уже другая я.

Я хочу сказать ему, чтобы прекратил, но он не оставляет мне шанса. Просто отстраняется, будто ничего не произошло.

– Доброй ночи, принцесса.

Глава 5. Сиена

Судзука, Япония

Ночные гонки всегда особенные.

Цветастые огни рекламы раскрашивают холодный свет мощных прожекторов. В воздухе – тревожное предвкушение. Он дрожит от напряжения, напоен адреналином и гулом толпы.

Вечером паддок кажется чуть менее настоящим. Ярко освещенный, он выглядит почти уютным – как окна, в которые заглядываешь по пути домой.

Нам осталось снять пару дублей, пока свет окончательно не ушел. Ничего особенного – пилот просто проедет несколько кругов. Эти кадры пойдут на крупные планы, которые потом сошьем с другими материалами. Все обгоны и ключевые моменты мы уже отсняли.

В том числе бесконечное количество дублей, где Олли надевает и снимает шлем с новым дизайном – драконом, летящим сквозь ветви сакуры.

В груди разливается теплое чувство гордости за проделанную работу. Мой эскиз настолько понравился Даррену, что он велел заказать еще несколько «драконьих» шлемов для других гонок.

За спиной один из механиков тащит какой-то кабель. Я выхожу из гаража «Меркурия», оглядываюсь: позади гоночный инженер что-то объясняет Роберту, указывая на экран с телеметрией, а тот лишь кивает.

Роб чувствует мой взгляд, мельком смотрит на меня и улыбается уголком рта. Я знаю его: сейчас он весь в гонке, хоть она еще не началась. Мысленно проходит поворот за поворотом.

Перед гонкой паддок затихает. Снаружи – безупречный порядок, внутри – корабль перед штормом. Каждый занят своим делом. Все работают слаженно, но молча. И даже сквозь шум трибун и рев моторов ты улавливаешь напряжение из-за отсутствия привычных разговоров. Невольно подбираюсь, будто и мне нужно торопиться.

Наконец вижу, как съемочный болид проезжает по пит-лейну и сворачивает в гараж несуществующей команды «Газолин».

– Гараж «Меркурия», статус? – раздается в рации голос Энн. Я смотрю на операторов – они кивают: все прошло успешно.

– Снято, – говорю я в рацию и собираюсь уходить.

В последний момент подхожу к Робу, чтобы пожелать удачи. Рядом с ним стоят Эдди и Хантер, и я уже почти передумываю, собираясь пройти мимо. Но Роберт хватает меня за рукав и спрашивает:

– Останешься на гонку?

– Нет, пойду отсыпаться, – качаю головой и бросаю быстрый взгляд на Хантера. – Полночи переделывали дизайн шлема. Спать хочу невыносимо.

Зеваю. Вчера я вышла из тату-студии в четыре утра, спать легла в пять. На сон было три с половиной часа. Завтракала по пути на площадку. Все, о чем могу сейчас думать, – это горячий душ и мягкая кровать.

– Да ладно тебе, это же Судзука! Не хочешь посмотреть, как твой... – Он осекается, чтобы не сказать привычное «твой братишка». Так он себя обычно называет. Хантер смотрит на Роба выжидающе. – Как я приеду на подиум? Я вчера квалифицировался^[5] четвертым, но у меня хорошее предчувствие! За пятьдесят три круга я точно обгоню «Красные стрелы». Если не облажаемся с пит-стопами, конечно.

– Твой последний пит-стоп занял две секунды, – бормочет Эдди, сверяясь с отчетом на экране. – Не сотрясай воздух, наши механики меняют шины быстрее всех в пелетоне.

– Да знаю я, дружище. Не ругайся, – примирительно улыбается Роберт, потом поворачивается ко мне: – Так ты придешь?

– Я уже видела твою победу на Судзуке. Воспоминания останутся со мной навеки, – закатываю глаза.

– Бессердечная! – Роберт обнимает меня за плечи. – Возьми, на случай если передумаешь. Он вешает мне на шею бейджик с надписью VIP.

– Не облажайся!

Посылаю Робу воздушный поцелуй, киваю Хантеру с Эдди и направляюсь в наш гараж. Может, посмотреть гонку не такая уж плохая идея. Съемки на сегодня завершены, Энн уже распустила команду, хотя сама наверняка все еще сидит и отсматривает дубли.

Раньше я обожала наблюдать за гонками с трибун, а не из пафосных VIP-зон. Но после того, как папа познакомил меня с Джорджем, я там больше не появлялась. Моему парню нравилось ощущение избранности и безопасность. Гравий и обломки машин туда не долетают.

Роб дал мне пропуск в лаундж с закрепленным местом в секторе напротив стартовой прямой. Решено – пойду на трибуну. Там меньше шансов попасть в объектив трансляции, чем в гостевой зоне паддока.

Чтобы не дать себе передумать, прохожу мимо съемочного гаража на пит-лейне – он стоит чуть поодаль от боксов основных команд. Оставляю рацию, беру шумоподавляющие наушники.

На автодром идут за впечатлениями и атмосферой, но следить за гонкой все равно удобнее по трансляции.

После почти казарменной атмосферы паддока зрительская зона выглядит расслабленной и веселой. Я прохожу мимо сверкающих фур и моторхоумов, слышу гул генераторов и обрывки разговоров и смех. Нахожу нужный сектор и пробираюсь через ряды болельщиков. Яркий свет прожекторов почти слепит, а от порывов ветра, несущих с собой запах жженой резины, хочется зажмуриться.

Делаю глубокий вдох и осматриваюсь. От трассы нас отделяет высокая решетка ограждения.

Когда нахожу свое место, машины уже выезжают на прогревочный круг. Он нужен, чтобы разогреть шины перед стартом, иначе у болидов хуже сцепление с дорогой. Не счесть количество аварий, которые случились из-за холодных шин.

Открываю приложение с трансляцией на телефоне, и в наушниках начинают говорить комментаторы, чьи голоса я помню еще с детства. Кажется, они даже как-то ужинали у нас дома.

Легкий укол ностальгии пронзает меня, но я беру себя в руки и фокусируюсь на трансляции. Стоит позволить себе хоть каплю слабости, и меня накроет тоска по родителям, а там и до вечеров в обнимку с ведром мороженого перед телевизором недалеко.

Нужно смотреть только вперед. Возможно, когда-нибудь я буду готова встретиться с ними. Но сейчас достаточно и того, что Роберт регулярно сообщает родителям, что со мной все в порядке.

Они обещают, что все будет по-другому, если я вернусь. Но я не так наивна. Сложно поверить людям, которые нанимают частные агентства, чтобы найти меня.

Одному из детективов это почти удалось. Как-то он разузнал мой адрес и уже стоял на пороге квартиры, которую мы тогда снимали с Оливером. Дверь открыл Олли, но вовремя сориентировался и выдал девушку, с которой он тогда встречался, за меня. Она как раз ночевала у нас: отдаленно похожая на меня прежнюю, но явно не я. После этого случая я поняла две вещи: что Оливер – талантливый актер и что родители никогда не дадут мне жить свободно, если я вернусь.

Роберт сначала настаивал, чтобы я поговорила с родителями, все им объяснила. Но после того как папа сказал ему, что «уже договорился со специальным санаторием, где я смогу прийти в себя после срыва», сразу перешел на мою сторону.

К тому же мне двадцать восемь – давно пора вылететь из родительского гнезда, а не спрашивать, можно ли вечером погулять с друзьями.

Я окончательно переключаю внимание на трансляцию.

– Второй ряд полностью за «Меркурием»: Роберт Монклер – четвертый, Джон Бромли – третий.

– И впервые за сезон Джон переквалифицировал напарника! Кто знает, во что это выльется? Неужели нас ждет битва за титул между напарниками? – подключается второй комментатор.

– А первый ряд за «Красными стрелами». Лидеры чемпионата оккупировали оба ряда. Похоже, «Меркурий» и «Стрелы» соревнуются в своей собственной лиге.

Даже сквозь трансляцию и шумоподавление наушников я слышу рев подъезжающих болидов. Он отзывается будто внутри меня. Красные машины проносятся почти по всей стартовой решетке, занимая первый ряд. Следом – темно-синие «Меркурии».

Когда все двадцать машин встают на свои места, на светофоре над треком по очереди загораются пять красных сигналов.

Начало гонки всегда пропитано риском: именно здесь гонщики отыгрывают больше всего позиций, и именно здесь чаще всего случаются аварии. Хоть я и видела гонок больше, чем могу сосчитать, мои нервы сейчас как оголенный провод.

Тишина. На долю секунды – почти звенящая. Ее прерывают голос комментатора и грохот двигателей сразу двадцати машин:

– Гаснут огни! И гонка началась! Стартует Гран-при Японии!

Мгновение – и все болиды исчезают за первым поворотом. С трибуны понять, что происходит в гонке, практически невозможно. Для этого и придумали комментаторов.

Второй круг – разрешено открывать заднее антикрыло. Роб как-то объяснял, что в режиме обгона приподнятая секция заднего крыла снижает сопротивление и прибавляет болиду скорости за счет изменения воздушных потоков. Если болид идет в пределах секунды за соперником, он может открыть антикрыло для обгона.

Увидев мои круглые глаза, брат просто добавил: «Когда крыло поднимается, машина едет быстрее». Вот нельзя было сразу так и сказать? А про секундный отрыв я и так поняла.

– Роберт Монклер в пределах секунды от Джона Бромли. Открывает заднее антикрыло на стартовой прямой. Без усилий обходит его. Ни о каком соперничестве нет и речи. Монклер на голову выше напарника.

Перед трибуной молнией проносятся синие болиды. На глаз не разобрать, кто есть кто. Один из них выходит первым к повороту.

– Монклер впереди! На очереди для обгона – «Красные стрелы». Сможет ли Монклер обойти Орландо Форса? Или гонка останется за Орландо и он вырвется вперед в общем зачете?

Я улыбаюсь. Значит, первым все-таки был Роб. Теперь он третий. Впереди – Орландо Форс, сильный гонщик.

Про его напарника из «Красных стрел» я ничего не знаю, а вот Орландо начинал примерно вместе с Робом. И вместо того, чтобы стать друзьями – как единственные новички в том сезоне, – они превратились в непримиримых соперников.

Кажется, дело было в том, что один увел у другого девушку. И, честно говоря, я не готова ручаться, что Роберт в этой истории не был злодеем.

В наушниках раздается голос Роберта – на трансляции включают командное радио «Меркурия». Сквозь легкое шуршание я все же разбираю слова:

– Проверьте тормоза. – Голос брата звучит немного приглушенно.

– В чем проблема? – Это Эдди, гоночный инженер.

– Они стали мягкими, педаль проваливается.

– Мы ничего не видим. Повторяю: на датчиках все чисто. Охлади их немного.

Легкие сдавливает тревогой. Проблемы с тормозами – звучит совсем небезопасно. Да, я привыкла, что брат гоняет, сколько себя помню, но в такие моменты начинаешь молиться, чтобы он просто доехал до финиша.

– Проблемы с тормозами? Похоже, у «Меркурия» возможен сход, – начинает комментатор, но тут же переключается на происходящее на трассе: – Болид сразу отстает от машины Форса на две секунды. Монклер вот-вот начнет терять позиции.

– Сход? Вряд ли. Роберт резко ускоряется и догоняет Орландо Форса. Теперь он в пределах секунды позади и получает право открыть заднее антикрыло у пятнадцатого поворота.

– Он подъезжает почти вплотную... Но что это летит из-под его колес?

– Это обломки. Было столкновение? Ты видел? – Оба комментатора молчат. – Надеюсь, нам покажут повтор.

– Я не заметил касания. Кажется, это детали «Меркурия» – они разлетаются по трассе и продолжают вылетать из-под колес. Где желтые флаги? Обломки прямо у поворота!

– А тем временем Монклер пользуется преимуществом открытого антикрыла... Выходит вперед по внешней! – Комментатор тараторит, пытаясь успеть за событиями гонки.

– Рискованно, но...

Дальнейшие комментарии тонут в резком глухом ударе – таком, что будто вдавливает барабанные перепонки внутрь, словно рядом обрушилось что-то тяжелое.

На миг трибуна замирает в недоумении, не понимая, что пошло не так.

Воздух вышибает из легких. Только не Роберт. Пожалуйста... только не Роберт.

Смотрю налево. Перед выездом на стартовую прямую – облако пыли, поднятой с гравия. Такое остается, если по ней проехал болид. Стягиваю один наушник.

К привычным запахам масла, бензина и резины примешивается другой – резкий, удушливый. Дым.

Боже. Нет!

Дрожащими руками достаю телефон. Пытаюсь разблокировать – выходит только с третьей попытки. Мне нужно увидеть, что произошло.

На трибуне кто-то кричит:

– Огонь! Там огонь!

Резко поднимаю глаза – там, где всего пару минут назад висела пыль, теперь полыхают языки пламени.

Вокруг бегают маршалы.

Руки дрожат так сильно, что я сжимаю телефон до побелевших костяшек, чтобы не уронить его.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста...

Но трансляция показывает только предыдущий обгон – как Роберт проходит Джона. И все. Дальше только повторы других гоночных эпизодов.

Внутри все покрывается ледяной коркой. Это очень плохой знак.

– Красные флаги. Пока у нас нет подтверждения, что именно произошло. Предположительно, Роберт Монклер входил по внешней траектории в пятнадцатый поворот, но потерял машину. – Комментатор не может скрыть тревоги в голосе.

– Машину перевернуло, и на скорости около двухсот двадцати километров в час он врезался в барьер безопасности. – Комментаторы замолчали. – Вот к его болиду подъезжает медицинская машина, вокруг работают маршалы. Повтора аварии пока нет.

– Ты проверял командное радио? Есть подтверждение от Монклера, что с ним все в порядке?

Тишина.

Я стою. Сама не помню, когда успела подняться. Ноги будто вросли в бетон трибуны. Звуки сливаются в глухой однотонный шум. Все, что я могу, – это смотреть в экран телефона, на котором все еще нет ничего, связанного с аварией. Только обеспокоенные лица гонщиков, покидающих болиды.

«Аварии случаются. Болиды горят. Именно для таких случаев у ФИА сумасшедшие требования безопасности», – успокаиваю я себя.

Не помогает.

Пожалуйста. Боже, пожалуйста...

Толпа вокруг меня приходит в движение, слышны отдельные выкрики, кто-то указывает наверх. Я поднимаю взгляд.

Медицинский вертолет.

И вдруг – как удар в солнечное сплетение – приходит осознание: все очень серьезно.

И следующая мысль: «Я должна быть там. С Робертом».

Глава 6. Сиена

Я вбегаю в приемное отделение больницы и замираю. Куда дальше?

Сердце стучит где-то в горле, ноги подгибаются, но я заставляю себя не обращать на это внимания. Я должна найти Роберта.

Просторное помещение заставлено сиденьями, как в зале ожидания аэропорта. Людей немного – они расселись вокруг мерцающих синим телевизоров, где показывают номера приема. В центре – застекленная стойка, над ней надпись «Регистрация» на нескольких языках.

Медсестра на стойке регистрации вежливо и успокаивающе улыбается мне, что-то говорит, но я не понимаю ни слова. Нужен телефон.

Руки дрожат, пока я достаю его из кармана. Трансляция все еще открыта, но я переключаюсь на страницу переводчика.

Как назло, все зависает.

Черт. Ну не сейчас! Пожалуйста, только не сейчас...

Наконец окна переключаются, и я вбиваю: «Моего брата привезли сюда. Как мне его найти?»

Она щурится, отодвигает мой телефон подальше, стягивает очки на кончик носа. Затем медленно, символ за символом, начинает что-то печатать на своем.

Это тянется вечность.

Наконец она поворачивает экран: «Имя».

Я быстро пишу в том же окне, хотя перевод мне, по сути, не нужен: «Роберт Монклер».

Она кивает, берет мой телефон и кладет перед собой. Что-то печатает, хмурится, затем достает брошюру, сложенную гармошкой, – карту больницы. Издалека я вижу запутанную структуру здания: несколько крыльев, с десяток этажей.

Я стараюсь заставить себя дышать. Просто дышать. Не думать о том, что сейчас с Робертом. В холодном больничном свете все кажется слишком резким, словно давящим. Я не могу это видеть.

Воздуха не хватает.

Сгибаюсь пополам, прижимаю ладони ко лбу, пытаюсь дышать.

Вдох. Раз, два, три. Выдох.

Вдох.

Медсестра оказывается рядом и протягивает мне бумажный стаканчик с водой. Но мне не нужна вода – мне нужен Роберт.

В руках у медсестры схема больницы. Сверху прилеплен желтый стикер с несколькими строчками на незнакомом языке. Всего две строчки отделяют меня от Роберта, но я не понимаю ни слова. Волна паники накатывает с новой силой, и я резко втягиваю воздух.

Медсестра крепко берет меня под руку и ведет в один из коридоров. Понятно, что в таком состоянии я с этой картой не разберусь. Простой акт доброты от незнакомого человека вдруг кажется единственным, что удерживает меня на ногах.

Перед глазами все плывет. Гулкий пол, одинаковые стены, свет режет глаза. Мы плутаем по коридорам больницы так долго, что в какой-то момент нахожу почти успокаивающий ритм – в том, как мои подошвы посвистывают о прорезиненное покрытие.

Шаг, шаг, присвист, шаг.

Лифт. Металлический гул закрывающихся дверей. Я едва держусь на ногах, вцепившись в поручень.

Вверх.

Еще немного, и я увижу брата.

Лампа над нами моргает, вспышка – и что-то сжимается внутри. Двери открыты, но я не двигаюсь. Мне не хочется выходить.

А что, если я опоздала?

В комнате ожидания медсестра указывает на кресло, и я буквально падаю в него: ноги подкашиваются.

Она достает свой телефон, что-то печатает, а затем поворачивает экран ко мне. Там лишь одно слово: «Ожидайте».

* * *

Тонкий писк проникает прямо в мозг, и я просыпаюсь.

Открываю глаза и не понимаю, где нахожусь. Отель? Съемочная площадка? Это новая локация или уже пора уезжать на следующую?

Вдох. Накатывает понимание: это больница. Здесь Роберт.

Тугой узел возвращается на свое уже привычное место где-то в районе диафрагмы. Надо найти врача. Или хотя бы кого-то, кто сможет рассказать, как Роберт.

От неудобной позы все тело затекло. Встаю и не чувствую левую голень. Стараюсь распределить вес так, чтобы не сильно давить на застекленевшую ногу.

Осматриваюсь: обычная комната ожидания в больнице. Такими их показывают в кино: ряды неудобных стульев, стены блеклого цвета, кофейный автомат в углу.

Уверена, кофе там такой же, как в любой больнице Лондона, Манчестера или Нью-Йорка: жидкий, прогорклый и до безумия сладкий – чтобы хоть как-то перебить мерзкий вкус.

Воздержусь от проверки.

Кроме меня, в комнате ожидания девушка из команды Роберта. Кажется, она занимается связями с общественностью.

Что-то строчит в телефоне, открытый ноутбук стоит рядом на пустом стуле. Вдруг кто-то ей звонит, и она сразу отвечает:

– Да, пока никаких новостей. Операция закончилась час назад, но Роберт все еще в реанимации. Никого не пускают.

Из телефона доносится невнятное бормотание, но я даже не пытаюсь в него вслушаться. В голове только одно: Роб жив. Операция закончилась.

– Семья уже вылетела, – продолжает докладывать девушка. – Водитель с охраной будет ждать их в аэропорту и сразу привезет в больницу.

Почему мне не пришло в голову, что родители приедут? Это ведь очевидно, авария слишком серьезная.

Мои мысли прерывает врач. Он выходит из двойных распашных дверей, осматривается. Я сразу подхожу и вполголоса говорю ему так, чтобы девушка из PR не услышала:

– Я сестра Роберта Монклера. Как он? – Неуверенно скрещиваю руки на груди, потому что не знаю, куда их деть.

Врач отвечает на безупречном английском:

– Операция завершилась меньше часа назад. Пока рано делать прогнозы. Слишком много повреждений, которые требуют постоянного контроля. Ожоги средней тяжести, около десяти процентов площади тела. Из-за множественных повреждений нам пришлось ввести вашего брата в искусственную кому. – Он внимательно смотрит на меня, потом спускает маску. Так врач выглядит более человечным.

Каждое слово эхом набата отдается в ушах.

Операция. Прогнозы. Повреждения. Ожоги.

Кома.

Я сильнее обхватываю себя руками, пытаясь не рассыпаться прямо здесь, в комнате ожидания больницы. Врач, будто не замечая, что я едва дышу, все так же спокойно продолжает:

– Вы можете посетить его ненадолго. Правила больницы позволяют короткие визиты в экстренных случаях. Таких, как авария вашего брата.

Глаза заволакивает слезами, но я киваю. Не помню, как мы дошли до палаты Роберта. Врач открывает дверь и придерживает ее, галантно пропуская меня вперед.

Посреди просторной палаты стоит медицинская кровать. Приборы за изголовьем и по бокам мерцают огоньками, мигают, отсчитывают что-то свое.

Лицо Роберта выглядит таким... нормальным.

Никакой мертвецкой бледности или синевы губ. Кожа привычного оттенка, чуть тронутая загаром после Австралии.

Темные круги под глазами придают его лицу усталое, почти изможденное выражение. Но выглядит брат так, словно прилег отдохнуть после тяжелого дня.

Простыня закрывает нижнюю часть его тела. Грудь и плечи покрыты каким-то густым составом. Похоже, это мазь от ожогов.

Десятки проводов и трубок тянутся к нему, разрушая иллюзию спокойствия. Единственный звук – глухое всасывание помпы, накачивающей воздух в легкие моего брата.

Мне не удается сдержать всхлип, и я прижимаю кулак к губам.

Робу сейчас нужна сильная сестра, а не «мокрая слякоть», как он называл меня в детстве, когда я начинала плакать.

Сажусь рядом. Осторожно обхватываю пальцами расслабленную ладонь брата, стараясь не потревожить прищепку какого-то прибора, надетую на указательный палец. Кожа на ладони целая. От огня ее защитили перчатки.

Слезы текут по лицу, но я глажу теплую руку и улыбаюсь.

– Ты жив.

Глава 7. Хантер

Сахир, Бахрейн

– Напомни, как ее зовут? – спрашиваю, проводя рукой в перчатке по карбоновому крылу болида.

– Никак, – закатил глаза Эдди. – Это модель NK–8 с гибридным двигателем. Топливный мотор и пара генераторов, которые собирают энергию при торможении, а потом она дает тебе дополнительную мощность при разгоне.

Я намеренно пропускаю мимо ушей лекцию про мотор – в отличие от многих гонщиков, я часто бываю в инженерном боксе и знаю, как устроен мой болид.

Похоже, Эдди не привык к такому.

Обхожу темно-синюю машину по кругу и останавливаюсь у передних колес.

– Детка, мы с тобой проведем много времени вместе. Пора познакомиться. Я – Хантер. – Скрещиваю руки на груди и внимательно осматриваю болид. – А ты... NK–8. Значит, Никки? Говорят, ты капризная, но думаю, мы поладим. Это моя первая квалификация в Ф–1. Поможешь мне, ладно? Нам просто нужно трижды проехать один круг быстрее всех остальных машин. Сможешь?

Эдди фыркает и уходит в гараж, а я еще немного задерживаюсь у машины. Потом хлопаю ладонью по колесу и надеваю шлем.

Вокруг суетятся механики, помогая мне устроиться в кокпите. На колеса надевают грелки – шины должны быть разогреты.

Всего три сегмента. Три быстрые попытки. После каждого сегмента количество машин уменьшается на пять. В конце остаются только самые быстрые. И я должен быть среди них.

Первые два сегмента даются легко.

В третьем выезжаю одним из первых.

Пока я на пит-лейне, пульс отзывается в ушах. Вижу, как другие болиды готовятся к выезду, слышу гул моторов, чувствую привычный запах топлива и машинного масла. Сквозь визор шлема ловлю взглядом зрителей.

Трибуны полны людей, одетых в цвета своих команд. Я знаю: пока там еще немного тех, кто пришел поболеть за меня. Уверен, что многие по привычке все еще в мерче Монклера. Пока. Мы это исправим.

Как только я нажимаю на газ, все лишние мысли исчезают. Остаемся только я и машина.

Главное – почувствовать: сцепление колес, поведение болида, силу ветра.

Первый круг – разогреваю шины, присматриваюсь к трассе.

Второй круг. Время быстрой попытки. Шины уже прогреты, сцепление есть.

Время осторожничать закончилось. Крошка Никки, не подведи.

Вжимаю газ в пол – ускорение бросает меня назад. Вхожу в первый поворот по идеальному апексу^[6]. Лечу по прямой. Тело работает на автомате.

Я на быстром круге, разгоняюсь на прямой. Вхожу в поворот, и вдруг задние колеса срываются. Черт!

Реагирую мгновенно: ловлю машину, отпускаю газ. Черт. Черт. Черт. Бью рукой по рулю.

Бросаю круг, переключаюсь в режим заряда батареи.

Анализирую свои действия. С моей стороны ни единой ошибки, я уверен в этом. Значит, дело в машине. Что-то с балансом.

Скорее всего, это реакция на уменьшение веса, сейчас в баке минимум топлива, а настройки под максимальную заправку. Команда в первую очередь целилась в выход из первого сегмента, не надеясь на третий, я ведь новичок.

Желание придушить стратегов клокочет где-то в горле. После квалификации. Сейчас важнее показать быстрый круг.

Поехали!

Успеваю выскочить на быструю попытку за считанные секунды до окончания времени сегмента.

Лечу по трассе. В голове – адаптация к съехавшиму балансу перед каждым поворотом. Здесь – чуть сильнее подрулить, там – тормозить раньше.

Крошка Никки, ну и капризная же ты штучка!

Пересекаю финишную черту. Жду, что скажет Эдди.

– P5^[7]. Повторяю, ты пятый. – Голос инженера собранный и серьезный. Потом он отбрасывает напускное безразличие и кричит: – Йухууу! Ты дал жару! Первая квали^[8] – и сразу пятое место!

– Да, хороший круг. Спасибо, парни, – отвечаю я и, улыбаясь, рулю к паддоку. Только теперь позволяю себе взглянуть на заполненные трибуны – они взрываются ревом, когда я проезжаю мимо.

Вот сейчас они аплодируют мне.

Глава 8. Хантер

Наши дни

На выдохе проезжаю под клетчатым флагом – своим дебютным финишем в «Формуле–1». Вместо крови – бурлящий дофамин.

Пот застилает глаза. Все тело напряжено настолько, что каждая мышца будто сделана из камня.

Делаю вдох и пытаюсь запомнить этот момент. Я шел к нему, сколько себя помню, шаг за шагом: первый карт^[10], первая победа в юношеской серии, переход в «Формулу–2», и так пока не получил место основного пилота в болиде «Формулы–1». Каждый покоренный рубеж приносит эйфорию – мимолетную, но острую, а потом приходит жажда большего. Я не останавливаюсь: достигаю одну цель и сразу двигаюсь к следующей.

Гонка пройдена. Очки набраны. Теперь планка высоко, и мне нужно ей соответствовать. Дальше – первая победа.

– Это Р4! Невероятно! Ты четвертый! – Эдди даже не пытается сдержать удивления вперемешку с ликованием.

К радио подключается Крис. По голосу слышно, что он доволен:

– Вот это гонка! Блестящий результат, Хантер. Поздравляю с первым Гран-при!

– Спасибо, парни. Вау, – выдыхаю я. – На последних двух кругах думал, что нас догонит «Солвейн», но Крошка Никки не подвела. Не знаю, кто из нас круче – я или она. Но если еще раз устроит такой фокус с тормозами, как в десятом повороте, – будем ссориться.

В наушниках раздается смех.

Дальше все слилось в единый поток поздравлений: все подходили ко мне, хлопали по плечу, жали руку. Снова и снова звучало одно и то же: какой идеальный дебют в «Формуле–1».

Не могу с ними не согласиться.

После того как ко мне успел подойти, казалось, каждый член команды, я наконец добрался до своей комнаты отдыха. Перед выходом к прессе нужно перезагрузиться.

На мгновение замираю перед дверью. Табличка: «Хантер Кросс, номер 88».

Улыбка не сходит с лица с того самого момента, как я снял шлем.

В комнате отдыха сразу беру телефон, чтобы позвонить родителям по видеосвязи. Знаю, они смотрели гонку.

Они не смогли приехать: у Себби завтра школа. Конечно, можно было пропустить один день, но мы стараемся обеспечить для него максимальную стабильность и предсказуемость, поэтому сегодня моя семья дома.

На экране десяток пропущенных вызовов, но я сразу набираю маму. Она отвечает после пары гудков.

– Хантер, мальчик мой! Поздравляю! – Ее лицо на экране расплывается в самой широкой улыбке, какую я когда-либо у нее видел, потом она всхлипывает.

С мамой всегда так: стоит мне или Себу сделать что-то, по ее мнению, выдающееся – неважно что: собрать пазл или проехать свой первый Гран-при, – как она сразу начинает плакать.

К маме тут же подбегает Себби, а следом пододвигается папа. Похоже, все это время он сидел с ней рядом на диване.

– Хантер-р-р-р-р! – кричит племянник. – Ты самый крутой гонщик на свете! Ты обогнал Бромли в первой же гонке!

– Себ прав, твой обгон Бромли был просто шедевральным, – присоединяется папа. – Поздравляю!

– Не буду спорить. Шедевральный так шедевральный. – Откидываюсь на спинку дивана и, наконец, позволяю себе расслабиться.

– Скромности тебе не занимать, да, сынок? – смеется мама.

– Нет смысла быть скромным, когда ты лучший, – самодовольно отвечаю я и взъерошиваю волосы.

– Ты смотри, как распушил хвост. По радио такое не скажи, – хохочет папа. – Кстати, они пустили в эфир твой комментарий про Крошку Никки. Это нормально?

– Почему нет? Я же не Орландо Форс, чтобы беспокоиться о том, что обо мне подумают. У машины должно быть имя, чтобы она сражалась за тебя. И Крошка Никки сегодня показала, на что способна.

– Сколько очков ты заработал? – спрашивает Себ, протискиваясь между родителями.

– Двенадцать, – отвечаю я, не скрывая улыбки.

– Офигеть! Пойду запишу в таблицу! – Себ исчезает с экрана, и тут же доносятся торопливые шаги босыми ногами по полу.

У него есть планшет с именами пилотов на магнитиках: он записывает очки и переставляет их в зависимости от положения в чемпионате.

Моего имени там пока нет – еще не успел заказать, – так что Себ просто залепил бумажкой имя Монклера и сверху от руки написал: «Хантер Кросс».

Откуда у него такой планшет? Скажем так: я уверен, что племянники нужны для того, чтобы их баловать.

– Когда улетаешь на следующую гонку? – спрашивает мама. Папа закидывает ей руку на плечи и обнимает.

– Завтра утром самолет. Следующая – Саудовская Аравия, – отвечаю я. Родители на мгновение замирают. В их взгляде напряжение. Неприятное предчувствие пробегает по коже.

– Мы не хотим зря тебя волновать, особенно когда все твое внимание должно быть сосредоточено на гонке. Но думаю, лучше, если ты узнаешь об этом сейчас, – говорит отец серьезным тоном. Мама дрожащей рукой проводит по лицу. – Она опять приходила. Узнала из новостей, что ты стал основным пилотом команды.

Кулаки непроизвольно сжимаются. Быстро она сообразила, что к чему.

– Мы, – мама всхлипывает, но теперь уже не от радости, – дали ей немного денег, но не пустили в дом. Себу, – снова всхлип, – лучше не видеть ее такой.

– Я закажу вам дополнительную охрану. И видеонаблюдение. Сегодня, – твердо говорю я.

Тут в комнату врывается Себ с фломастером и таблицей. Родители моментально натягивают маски беззаботности.

Я смотрю на экран телефона. Они улыбаются. Я тоже. Но внутри – как будто в болиде отказали тормоза.

Глава 9. Сиена

Джидда, Саудовская Аравия

Когда в номере отеля не работает интернет, приходится импровизировать.

Кафетерий моторхоума кажется отличным выбором: здесь есть вайфай, почти нет сотрудников, но всегда найдется кофе. Подавляющая часть команды уже ушла.

На втором этаже свет горит только в инженерном блоке. Сквозь стеклянные перегородки видны рабочие столы, заваленные бумагами, ноутбуками и техникой, так и не убранной после напряженного дня.

В кафетерии полутьма. Здесь всего пять столов, и споты над ними горят через один. Я выбрала тот, где посветлее, чтобы спокойно читать распечатанный отчет. Мой столик самый дальний. Я сижу спиной к панорамному окну, так, что экран ноутбука не видно от входа.

За последние пару часов мимо прошли всего двое: спустились по лестнице и сразу ушли, даже не взглянув в мою сторону. И я рада, что не привлекаю лишнего внимания: почти никто не знаком со мной лично, хотя все привыкли видеть меня в паддоке вместе со съемочной группой.

Отпиваю едва теплый кофе. Не люблю такой, но за свежим идти лень.

Снова запускаю замедленный повтор аварии, вглядываясь в каждый пиксель. Останавливаю запись за мгновение до удара об ограждение. Пытаюсь смотреть видео отстраненно, но не выходит, ведь за рулем мой брат.

Открываю ежедневник и пишу заголовок: «Версии». Провожу ладонью по теплой бумаге – это успокаивает. Если хаос можно структурировать, значит, его можно покорить.

Версия первая: в болид Роберта врезался пилот, шедший следом.

Да, Крис сказал, что второй болид задел Роберта уже после того, как тот потерял управление, но я в этом не уверена. Нужно проверить телеметрию. Может, обсудить с кем-то из гоночных инженеров.

Версия вторая: неисправный болид. В радиопереговорах Роб говорил что-то про «мягкие тормоза». Я не гонщик, но даже на обычной машине такие тормоза меня бы насторожили, а уж на скорости под триста километров в час – тем более.

Версия третья: авария кому-то выгодна. Вопрос – кому? Гонщику, которого Роб опережал по очкам в личном зачете чемпионата? Резервному пилоту, мечтающему поскорее оказаться за рулем болида?

Резервный пилот... Хантер. Но как он мог подстроить аварию? Оставлю эту версию на потом. В скобках пишу: «Хантер Кросс», затем ставлю вопросительный знак и обвожу его несколько раз.

Версия четвертая: ошибка Роберта. Не верю в нее, но будет честно включить ее в список.

Версия пятая. Задумываюсь: что еще могло пойти не так? Ритмично постукиваю ручкой по раскрытому ежеденевнику.

Вдруг замечаю, как кто-то спускается по лестнице со второго этажа. Наверное, один из припозднившихся инженеров. Каждая ступенька подсвечена яркой светодиодной лентой, но разглядеть лица я не могу.

На всякий случай закрываю ежедневник и кладу его поверх отчета об аварии так, чтобы скрыть название на титульном листе.

Но это не инженер, это Хантер. В потертых джинсах и форменной темно-синей футболке «Меркурия» с россыпью спонсорских логотипов. Не глядя по сторонам, он направляется прямо к кофемашине, сосредоточенный и уставший.

Зря я выбрала кафетерий, да еще и села за стол под лампой.

Стараюсь не шевелиться, чтобы он меня не заметил. Сейчас я не в настроении для разговоров, где за каждым вопросом ждешь подвоха.

«Нина? Нет. Меня зовут Сиена», – репетирую я на всякий случай.

Он нажимает на кнопку кофемашины, и та оживает: слышится гул, перемалывание. Стаканчик подается автоматически, и сразу в него льется напиток. По кафетерию мгновенно разносится насыщенный аромат кофе.

Пока напиток готовится, Хантер стоит, засунув руки в карманы джинсов, и, кажется, не замечает ничего вокруг. Он выглядит погруженным в свои мысли.

Телефон вибрирует, громко дрожа на столе. Черт! Хватаю его, чтобы отклонить звонок, но уже поздно – Хантер смотрит прямо на меня, улыбается уголком рта и кивает.

Достает стаканчик кофе из кофемашины, надевает на него крышку и подходит к моему столику.

– Не можешь отпустить эту аварию? – спрашивает он серьезно, подносит стаканчик к губам и делает глоток.

– Что? Откуда ты... – не успеваю закончить вопрос, как Хантер указывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь и вижу: ночью стеклянная стена моторхоума превращается в зеркало, в котором отражаюсь не только я, но и экран ноутбука с открытой записью аварии. Черт! Отвечаю тихо: – Да, не могу.

– Как Роберт? – Хантер садится напротив, не спрашивая разрешения. Внимательно смотрит на меня, в одной руке держит стаканчик, а другую просто кладет себе на колено.

– Неплохо, насколько это возможно, – пожимаю плечами. Напускное спокойствие дается с трудом, в горле тут же встает ком. – Его перевезли в больницу в Англии. Врачи пока не дают никаких прогнозов, сначала хотят вывести его из искусственной комы.

– Понятно.

Какое-то время мы молчим. В тишине слышно, как что-то журчит в кофемашине.

– Не мучай себя. – Хантер кивает на ноутбук. – Так бывает: гонщики попадают в аварии. Это часть работы.

– Я не верю, что это его ошибка. В отчете сказано, что он перепутал передачу, но это... ерунда какая-то. – Голос дрожит на последних словах. – Роберт мог проехать эту трассу на симуляторе с закрытыми глазами.

Заметив, как Хантер приподнял бровь, я добавляю:

– Я серьезно. Сама видела, – поднимаю на него взгляд. Хантер долго смотрит в ответ, но первым разрывает зрительный контакт.

– Ты думаешь, случилось что-то другое? – спрашивает он мягко, а я невольно кошусь на ежедневник с версиями. Сказать ему? Или нет?

Он гонщик, наверняка умеет читать телеметрию.

Заметив, что я колеблюсь, Хантер неверно истолковывает мое молчание и встает из-за стола.

– Ладно, я пойду...

– Стой, – вырывается у меня, и я хватаю его за руку. Делаю это на чистом импульсе – раньше, чем успеваю подумать: доверить ему свой план или нет?

Хантер непонимающе смотрит на то, как я молча продолжаю держать его за руку.

– Если я сейчас расскажу тебе свои... рассуждения, этот разговор останется между нами?

– Ты всегда можешь рассчитывать на мое молчание, принцесса, – хрипло отвечает он и не отнимает руку, за которую я все еще держусь. Черт! Сердце бьется так сильно... Кажется, этот звук должен разноситься по всему кафетерию.

Убираю руку и, чтобы показать, что я отняла ее не просто так, беру свой кофе и отпиваю. Он уже полностью остыл. Во рту остается прогорклый привкус.

Отставляю стаканчик подальше.

– Официальное расследование пришло к выводу, что авария произошла из-за ошибки пилота: выбор неправильной передачи, потеря управления. Но я не верю, что Роберт мог так ошибиться. Он не святой, – сразу реагирую на скептическое выражение лица Хантера. – Просто такая ошибка не в его характере. Разозлиться на кого-то на трассе и врезаться при обгоне – тут я бы даже не сомневалась, в этом весь Роберт. Но напутать с передачей на пустом месте... нет, это не он.

Пока я произношу свою небольшую речь, Хантер не сводит глаз со своей руки, за которую я его держала. Я замолкаю, и он переводит взгляд на мое лицо. Не дышу, не зная, чего ожидать.

Он обходит меня сзади, скользя рукой по спинке моего стула. С громким скрежетом подтаскивает соседний, ставит его сбоку, чтобы мы оба могли смотреть в ноутбук. Перегибается через весь стол, подтягивая к себе кофе. Футболка задирается, и на миг мелькает полоска обнаженной кожи. С преувеличенной заинтересованностью изучаю график на экране, всем видом демонстрируя, что парой кубиков пресса меня не удивишь.

– И что, ты думаешь, произошло на самом деле? – серьезно спрашивает Хантер.

Я колеблюсь: рассказать о своих подозрениях или промолчать? Мысли мелькают в голове: с одной стороны, он может помочь, потому что погружен в гоночные процессы, но с другой... Ему авария Роберта выгоднее всего.

Хантер сидит слишком близко, почти касаясь плечом, снова отпивает кофе и ставит стаканчик между нами.

Разглядываю его руки: длинные пальцы, вены – мечта флеболога и любой девушки старше четырнадцати. На пальцах – замысловатые кольца. Особенно мне нравится одно с узором, похожим на протектор шин.

Сиена, соберись!

– Думаю, Джон Бромли мог задеть его еще до того, как Роб потерял управление.

– Нет, – уверенно говорит Хантер. – Точно нет. Мы разбирали эту аварию буквально по секундам, и касание с Бромли произошло позже, чем Монклер ушел с гоночной траектории. Пятнадцатый поворот – вариантов пройти его нормально немного. И Монклер шел не там, где нужно. Смотри. – Хантер пододвигает ноутбук так, чтобы ему было удобно, запускает видео. – Видишь, болид будто качнулся? Это момент ошибки пилота. У тебя есть телеметрия с передачами и торможением?

Я качаю головой. Хотя, может, в отчете эта информация есть. Нужно проверить.

– Нет? Погоди тогда.

Хантер достает телефон, что-то ищет в нем, потом кладет между нами. На экране – график.

– Следи за временем. – Он отматывает видео назад и снова запускает. – В 20:12:43 по местному времени Монклер сходит с основной траектории. – На экране болид Роба едва заметно дергается. – 20:12:45 – машину разворачивает, и сзади в нее въезжает Бромли, не успев среагировать.

Хантер увеличивает график в телефоне и указывает на один из пиков:

– 20:12:42 – переключение передачи, но Монклер выбирает слишком низкую. 20:12:45 – столкновение с передним антикрылом Бромли. Ошибка с передачей произошла раньше контакта с Бромли.

Пытаюсь осмыслить то, что Хантер только что показал. Хватаю ежедневник, раскрываю на чистой странице и делаю пометки.

Закладываю ручку между страниц, беру стаканчик с кофе и делаю глоток. В последний момент вспоминаю, что он давно остыл, и готовлюсь к... фу, но вместо этого ничего неприятного: кофе теплый, насыщенный и сладкий.

Смотрю на Хантера и краснею до корней волос. На губах вкус, будто от украденного поцелуя.

– Прости... Перепутала, – смущенно улыбаюсь я. Мне так неловко. Ну почему я всегда попадаю в дурацкие ситуации!

Хантер хмыкает, берет стаканчик и делает глоток, не отрывая от меня взгляда.

Дыхание перехватывает.

Так, успокойся, ничего такого не происходит.

Чтобы скрыть смятение, отвожу глаза и беру отчет об аварии. Листаю до страницы с анализом телеметрии – график точно такой же, как и у Хантера в телефоне. Ставлю две отметки на временной шкале и подписываю: «Передача» и «Бромли».

– В отчете тот же вывод, – киваю я деловито, будто ничего необычного не произошло. – И графики здесь такие же. Спасибо за помощь.

Нужно признать, что аргументы Хантера звучат убедительно. Похоже, первую версию – о том, что Роба задела машина, шедшая следом, – придется вычеркнуть.

Закрываю отчет и спрашиваю:

– А ты почему еще на работе? Уже ведь поздно. – Великолепная смена темы, Сиена, просто блеск. Но, как назло, ничего лучше в голову не пришло.

– Ты не поверишь, но я тоже изучаю телеметрию прошлых гонок Роберта, – усмехается Хантер невесело. – Пытаюсь понять, что делаю не так.

– Ты делаешь что-то не так? – переспрашиваю я, не улавливая смысла. – Ты же финишировал четвертым в прошлые выходные. По-моему, ты все делаешь, как надо.

– Нет. – Хантер качает головой. – Я еду на машине Роберта, той самой, что принесла ему две победы подряд. А я лишь четвертый. Значит, что-то делаю не так, – упрямо повторяет он.

– Ты слишком строг к себе. Роб тоже не сразу поехал. Болид «Меркурия»... – подбираю цензурную версию того, что именно говорил брат о машине после перехода в эту команду, – особенный. К нему нужно приноровиться. Ты бы слышал, как Роберт ругался после первых тренировок! – фыркаю я, вспоминая, как Роб кричал в трубку, что переход в «Меркурий» – худшее решение в его жизни и лучше бы он пошел работать водителем автобуса.

– Роберт тебе многое рассказывает, да?

Конечно, он же мой брат. Ближе него у меня никого нет. Но вслух этого не произношу.

– Кое-что, – уклончиво отвечаю я. Хантеру ни к чему знать о наших с Робом отношениях. Я делаю паузу и задаю вопрос, мучивший меня всю последнюю неделю: – Если... когда Роберт вернется, ты будешь готов отдать ему машину?

Хантер пронзительно смотрит на меня, уже готовый что-то сказать, но его прерывает звонок. Он достает телефон из кармана и, нахмурившись, смотрит на экран.

– Прости, я должен ответить, – говорит он, вставая из-за стола. Идет к лестнице и уже на ступеньках принимает вызов. В моторхоуме тихо, и я различаю голос. Женский.

– Что ты хочешь? – спрашивает он холодно и замирает на середине лестницы, вслушиваясь в ответ.

– Что значит – он с тобой? – В голосе явное раздражение, а акцент становится настолько сильным, что я с трудом улавливаю слова. – Мы оба знаем, он тебе не нужен. Тебе нужен я и...

Продолжение фразы не могу разобрать – похоже, Хантер зашел куда-то и закрыл дверь, но ненадолго: уже через пару секунд он снова появляется на лестнице с рюкзаком за спиной.

– Где вы сейчас? – недовольно уточняет Хантер. В ответ я снова слышу женский голос. – Понял. Сейчас все организую. Никуда не уходите.

С этими словами он пулей вылетает из моторхоума и стремительно направляется к парковке.

Настоящий уход по-английски. Конечно, глупо ожидать, что гонщик «Формулы–1» будет весь вечер сидеть со мной и смотреть повтор аварии, но все же... Попрощаться-то можно было.

Интересно, кто это был? Голос такой, будто он мчится к своей истеричной девушке... Надеюсь, уже к бывшей. У гонщиков вечная драма.

Сердце сжимается. Вязкое одиночество окутывает меня, и дыхание становится тяжелым. Почему меня все бросают?

Упрямо выдыхаю и принимаю решение: сегодня иду к Оливеру. Ночь пиццы и фильмов – именно то, что нужно, чтобы вырваться из этой тягучей пустоты. Быстро набираю ему: «Буду через час. С пиццей».

Олли почти сразу ставит лайк на мое сообщение. В ответ я невольно улыбаюсь: как же важно иметь рядом человека, к которому всегда можно прийти, когда на душе тоска.

Перед тем как начать собираться, я открываю ежедневник, пролистываю до страницы с версиями и вычеркиваю первую – «Вина Бромли». Нажимаю на ручку так сильно, что стержень процарапывает бумагу насквозь.

Смотрю на оставшиеся версии. Кому выгодна авария? Хантеру Кроссу. Он перепрыгнул с места резервного пилота прямо в гоночный болид.

Нужно узнать его получше. Сблизиться с ним – риск, но другого пути к правде нет.

Глава 10. Сиена

Майями

Съемки тянутся уже пятнадцать часов. Сейчас снимаем сцену триумфальной победы, после которой главный герой виртуозно крутит «пончики» на трассе в Майами.

Технически это несложно, но выглядит зрелищно: пилот намеренно срывает болид в занос и чертит круги задними колесами. Круглые черные следы шин почему-то считают похожими на пончики. Логика странная, но не я это придумала.

Жаркий влажный воздух окутывает меня, и футболка неприятно липнет к телу. Я люблю здешний климат, но переносить его куда приятнее на пляже с банкой газировки, а не посреди асфальтового поля под палящим солнцем.

Благодаря ярко-бирюзовой зоне безопасности вокруг трассы – такого цвета бывает вода в бассейне с голубой плиткой – создается впечатление, будто асфальт проложен прямо посреди воды.

Иллюзию курорта усиливают искусственные бассейны и муляжи яхт в центре трека. Атмосфера зачарованного леса, но с морской тематикой. Не хватает только русалок. Размах, яркость, кинематографичность – все это про этап в Майами.

Я не могу больше ждать и уже готова сама сесть за руль киношного болида и начертить на асфальте пару кругов задними колесами. Тем более машина, что мы используем для съемок, куда ближе к обычному автомобилю, чем к настоящему болиду. Кино, оно такое – ненастоящее.

Откручу эти «пончики», снимем дубль – и домой, спать.

Сегодня удалось урвать всего три часа сна. Съемки сейчас в разгаре и отнимают почти все время, а ведь я еще пытаюсь разобраться в аварии Роберта...

– Камера, мотор! – командует Энн.

Сегодня она выглядит странно. Волосы собраны в неаккуратный хвост, видны отросшие темные корни. Одета Энн в мятую футболку и джинсы. Никогда не видела ее такой.

Перевожу взгляд на трассу. Мы арендовали ее всего на четыре часа, из которых три уже прошли. Время поджимает, и почти каждый в съемочной группе это чувствует. Все на нервах: только тронь – ударит током.

– Стоп! – кричит режиссер. Господи, ну сколько можно?! Что на этот раз? Делаю глубокий вдох, моргаю. Спать хочется так сильно, что стоит мне закрыть глаза, и я сразу начинаю видеть сны.

– Даррен, что не так? – спокойно спрашивает Энн.

– Он некрасиво выворачивает локоть, когда начинает крутить руль, – выдает тот, и я готова его придушить.

Все хорошо, Сиена. Он режиссер. Он очень талантливый. Ему виднее.

Наверное.

Энн смотрит на меня и кивает на водителя.

Теперь мне еще придется объяснять каскадеру, зачем прижимать локти к бокам во время контролируемого заноса. Надеюсь, он поймет, ведь замены у нас нет.

И без того раздутый бюджет фильма не предусматривает нескольких каскадеров для простых съемок, поэтому в Майами мы привезли только одного. И у него никак не опускается локоть во время дубля.

Прохожу мимо Энн, как раз когда у нее вибрирует телефон. Она достает его, и я успеваю заметить фото ее взрослого сына на экране.

С недовольным видом отвечает: «Да. Грузчики приедут сегодня. Ты должен быть дома. Точка». Отключается без прощания. Не очень по-матерински, похоже, сын ее достал. Обычно она... поспокойнее.

– Дэн, слушай, – я подхожу к съемочному болиду и наклоняюсь к водителю, – можешь прижать локти к бокам, когда входишь в занос? Кадр чище, когда видно, как ты сжимаешь руль, а из-за локтя все смазывается.

Каскадер поднимает визор шлема и смотрит на меня как на умалишенную. Примерно так я себя и чувствую.

Кивает. Отлично, большего и не нужно. Показываю Энн большой палец и возвращаюсь на свое место.

– Камера, мотор! – по площадке разносится ее громкий, хорошо поставленный голос.

Машина подъезжает к отмеченному месту и с визгом шин вычерчивает первый круг, потом второй. По асфальту уже стелется дым от сожженной резины.

– Стоп! – орет Даррен так, что в наушниках звенит. – Локоть! Опять локоть!

Как он вообще этот локоть разглядел? Болид все время в движении, дым уже достает до верхнего края колес – ничего же не разобрать.

Подхожу к Энн. Она уже отсматривает только что снятый дубль, останавливает видео, когда машина заходит на первый круг.

Локоть поднят. Проклятье!

В мозг Даррена, кажется, встроен модуль синхронизации с камерой – кадры он ловит одновременно с ней.

На лице Энн невозможно прочитать никаких эмоций. В отличие от Клавдии, нашей главной героини. Та сидит в кресле со своим именем на спинке и откровенно скучает. На лице застыло недовольство. Гример раз в десять минут поправляет ей макияж, а сама она листает что-то в телефоне, не обращая внимания ни на что вокруг. Ждет следующего дубля, где нужно подойти к гонщику и обнять его, когда парень выйдет из машины.

– Попробуем еще раз? – деловито спрашивает Энн, зажав микрофон в кулаке, чтобы не транслировать разговор с Дарреном на всю команду. Я, как ее главный помощник, стою за спиной и все слышу.

– Не вижу смысла, – холодно отвечает Даррен. – Он явно не в состоянии прижать этот чертов локоть и просто портит мне кадр.

– Может, попробуем переставить камеры, тогда... – начинает Энн, но Даррен не дает ей договорить.

– Он ездит по кругу. Куда ни поставь камеру – везде закроет руль своей культяпкой. Найдите мне другого водителя, – капризно протягивает он и складывает руки на груди.

Мы с Энн переглядываемся: у нас один каскадер, идеально совпадающий по телосложению с Оливером. Запасных в Майами мы с собой не захватили.

Энн медленно поворачивается ко мне, и я понимаю: это конец. Похоже, поиск второго водителя станет моей проблемой. Была слишком хорошим помощником и вот допрыгалась. Теперь мне достаются самые «интересные» задачи.

– Сиена, бегом к Крису. Нам нужен кто-то из его гонщиков. Скажи, что потом мы сделаем из этого отличный PR-ход. – Заметив, что я замерла и не двигаюсь с места, она подтолкивает меня. – Ну же, давай. Я уже пишу ему.

Выскакиваю из паддока, и солнце начинает бить в глаза, отражаясь от белых тентов и зеркальных поверхностей автодомов. Влажный воздух Майами пропитан солоноватым привкусом океана и нагретым бензином. Для меня так пахнет счастливое детство, проведенное в паддоке с отцом. Мелькают механики с тележками шин и ящиками инструментов, фотографы выискивают в толпе гонщиков. Сквозь гул голосов доносится музыка с фан-зоны – той самой, с ненастоящим бассейном посреди трека.

Впереди, за трейлерами и флагами, вырастает моторхоум «Меркурия», похожий на аквариум.

Стеклянная дверь закрывается за моей спиной, отсекая уличный шум. Внутри моторхоум встречает прохладой и привычной суетой: каждый занят своим делом, слышны приглушенные голоса, ровное жужжание техники и негромкие шаги. Кондиционер работает так сильно, что на коже появляются мурашки.

Два парня у кофемашины негромко о чем-то переговариваются. Я огибаю их, но они меня даже не замечают.

Перед кабинетом Криса замираю. Вдыхаю через раз, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. Не помогает.

Через неплотно прикрытую дверь слышу мужские голоса:

– Крис, я провожу на симуляторе все свободное время. Я врос в него! Перед экраном я лечу, но как только сажусь в болид – все иначе. Поведение машины критично отличается. Инженеры говорят, что это невозможно, но я уверен: они не совпадают.

Ничего не понимаю. Симулятор должен совпадать с болидом, иначе в чем его смысл?

– Успокойся. Я поговорю с ними, – отвечает второй голос. Крис.

– Спасибо, – пауза, – я не понимаю, почему не могу ехать, как Монклер. Его результаты... как на другой машине.

Мне неловко, что я подслушала чужой разговор, но информация про симулятор зацепила. Роберт ничего подобного не упоминал, а уж он-то не стеснялся в выражениях, если что-то было не так. Почему компьютерная модель вдруг перестала отражать то, как машина ведет себя на трассе?

Симулятор – это гибрид видеоигры и настоящего болида. Кресло, руль, педали – все как в реальной машине, только вместо трассы перед глазами – экраны. При этом поведение болида в симуляторе должно максимально точно повторять реальность.

Размышлять сейчас некогда. Как и дожидаться, когда они договорят. Стучусь. Тишина.

– Войдите.

Толкаю дверь. Внутри двое: Крис и Хантер. То, что с Крисом именно он, я поняла еще раньше.

– Привет. – Голос звучит непривычно хрипло, и я прокашливаюсь. – Я насчет водителя.

Крис смотрит на меня совершенно непонимающе, и я добавляю:

– Энн должна была написать тебе. Для съемок на трассе нам очень нужен водитель. Буквально на полчаса. – Уверена, что не больше: до конца времени, на которое мы зарезервировали трассу, осталось примерно столько.

Крис хмурится и листает что-то в телефоне. На его лице явное недовольство. Потом он смотрит на меня, и его черты разглаживаются. Крис улыбается мне так, что в уголках глаз у него собираются морщинки.

– Хантер, покажи им пару красивых заносов. Каскадер не справляется, – командует Крис, даже не поинтересовавшись мнением Хантера. – Используем потом для маркетинга.

Хантер нехотя кивает. Я осматриваю его профессиональным взглядом: чуть выше Оливера, но силуэт почти такой же. В болиде разницы никто не заметит.

– Спасибо! – с энтузиазмом восклицаю я и перевожу взгляд на Хантера. Он смотрит в ответ и вопросительно приподнимает бровь. Господи, какой же непонятливый! – Пойдем? Время съемок ограничено.

Хантер закатывает глаза и поднимается с кресла. Я говорю в рацию:

– Прием. Нашла водителя, идем на площадку. Подготовьте костюм и шлем в раздевалке.

– Принято, – раздается в ответ шипящий голос Энн. – Молодец.

Пока мы идем к съемочной зоне, я инструктирую Хантера. Пару раз нас останавливают болельщики – сфотографироваться с гонщиком и взять автограф. Он послушно позирует, растягивая губы в безупречно фотогеничной улыбке, и расписывается на темно-синих кепках с номером 88.

– Здесь нет ничего сложного. Нужно просто покрутить «пончики» секунд тридцать. И важно, чтобы... – Я останавливаюсь и смотрю Хантеру прямо в лицо, чтобы убедиться, что он меня услышал и понял. – Ты должен прижать локти к бокам, когда крутишь руль, иначе кадр сильно портится.

– Прижать локти? – Он смотрит непонимающе. – Я думал, вам просто некому сделать этот трюк, вот вы меня и заграбастали.

– Не выдумывай, – отмахиваюсь я и тяну парня за рукав, чтобы он поторопился. – Я и сама могла бы их покрутить, но боюсь, тогда Даррен возьмет меня в оборот, и я стану еще и каскадером на полставки. Хотя я бы пошла, платят неплохо, но по росту не подхожу.

– Ну да, конечно. Сама покрутить, – ухмыляется Хантер и кладет руку мне на плечо. – А тебя не укачает, принцесса?

Я стряхиваю его руку, но ничего не отвечаю. Я и правда могла бы: папа научил меня еще лет в семнадцать, после того как я получила права.

– Раздевалка там, – указываю я рукой и подталкиваю, поторапливая гонщика. – У тебя три минуты.

Когда Хантер выходит из трейлера в бирюзовой форме вымышленной команды «Газолин» со шлемом в руке, все взгляды обращаются к нему. Энн что-то говорит в рацию, а Даррен оглядывает пилота с головы до ног. Кажется, он доволен – иначе мы бы уже услышали об обратном.

Клавдия мгновенно садится ровнее и принимает позу, придающую телу соблазнительные изгибы. Телефон забыт. На лице – мечтательно-вдохновленное выражение, которое она приберегает для романтических сцен.

Я закатываю глаза. Интересно, ей самой от себя не тошно? Перевожу взгляд на трассу.

Привычным движением Хантер запрыгивает за руль съемочного болида, и команда помогает ему пристегнуться. Чтобы привыкнуть к машине, он делает один круг по трассе. Уверена, проблем с этим не будет: наш болид – упрощенная версия «Меркурия» прошлого года. Наконец останавливается на линии, отмеченной скотчем, – отсюда он стартует по команде.

– Все готовы? – спрашивает Энн, и Хантер поднимает большой палец. Та командует: – Камера, мотор!

Хантер срывается с места. На широком участке трассы выкручивает руль, и болид уходит в занос. Пилот давит на газ, и машина, словно циркуль, чертит круг задними колесами. Из-под шин валит густой дым, на асфальте остается черная спираль.

«Не забудь прижать локти, – твержу про себя. – Не забудь про локти!»

– Снято, – командует Энн и быстрым шагом идет к ноутбуку, чтобы отсмотреть дубль, но Даррен ее останавливает.

– Там все хорошо.

Энн недоверчиво кивает. В конце концов, Даррен – режиссер, ему виднее. Если что, в нарезку можно вставить сцену с оттопыренным локтем. В самом крайнем случае.

Пока все сфокусированы на отснятом дубле, я смотрю в планшет с расписанием съемок. В следующей сцене гонщик вылезает из болида, а Клавдия мчится его поздравлять. Потом снимаем пит-стоп. Господи, этот день никогда не закончится!..

– Оливер, Клавдия, по местам! – уже кричит мой босс, потом оглядывает площадку и спрашивает: – Где Оливер?

Сразу достаю телефон и набираю Олли. Раздаются длинные гудки.

Клавдия тем временем с готовностью спрыгивает со своего кресла и направляется к болиду, покачивая бедрами. Похоже, ждать Оливера она не собирается. Пока Хантер выбирается из машины, она стоит рядом и что-то говорит. Он выпрыгивает из кокпита, и Клавдия тут же делает шаг вперед. Теперь между ними всего несколько сантиметров.

Пока Хантер расстегивает шлем, она проводит пальцем по его костюму, мурлыча что-то и невинно глядя на него снизу вверх.

Я не могу разобрать, что она говорит, но отчетливо слышу про «второе свидание». Что за хрень? Неужели это она звонила ему тогда в Бахрейне? Или он просто подтверждает стереотип, что в жизни гонщиков «Формулы–1» женщины меняются чаще, чем погода в Шотландии?

Стоп. Какая мне разница?

Кладу трубку и набираю снова, но в этот момент на площадку врывается запыхавшийся Оливер, на ходу натягивая балаклаву.

Клавдия отходит от Хантера с явным сожалением на лице и останавливается в паре метров от болида.

Оливер уже внутри, и все готовы к первому дублю следующей сцены.

– Все готовы? Начали!

Оливер встает на нос машины, победно вскидывая руки в воздух. Спрыгивает вниз, прямиком в объятия Клавдии, и кружит ее.

Отворачиваюсь и снова смотрю в расписание.

«Еще одна сцена с пит-стопом и домой», – уговариваю себя.

Пока я не нужна в этой сцене, направляюсь к месту следующей съемки. Постановщики уже подготовили гараж: на стенах – соты с наушниками, в коробах аккуратно выстроены инструменты. Экраны включены, на черном фоне мерцает какой-то график. Пневматические шуруповерты висят на настенных креплениях, но вокруг как-то... Пустовато.

Где шины?

Смотрю на пустые рейлинги, где обычно лежит резина. Постановщики воссоздали идеальный гараж, вот только забыли одну деталь. Шины. Для сцены пит-стопа.

– Постановщики, где шины? – говорю в рацию.

– Черт, – раздается в ответ. – Сейчас принесем.

Команда подготовила несколько бутафорских шин для разных сцен. В том числе для той, где после аварии они якобы разлетаются и одна летит прямо в главного героя.

И нет, в реальной жизни так не бывает. Почти никогда.

Колеса прикреплены к основанию машины страховочными железными тросами. Даже если сломаются оси, тросы не дадут им вылететь на трассу или в зрителей.

В «Формуле–1», как ни странно, не так много по-настоящему опасных аварий, когда жизнь пилота оказывается под угрозой. Требования безопасности к машинам и трассам здесь доведены до максимума. Гало, шлемы, огнеупорные костюмы – всего не перечислить. Гонку могут даже отложить из-за неблагоприятной погоды: медицинский вертолет обязан быть всегда готов к вылету. Последний раз авария, подобная той, в которую попал Роберт, произошла лет пять назад.

Жду, когда постановщики принесут шины. Минута. Вторая. Стучу ногой по асфальту.

К черту! Не доверяю им. Время аренды трассы истекает, и права на ошибку нет.

Быстрым шагом направляюсь к трейлеру с инвентарем. Первое, что бросается в глаза, едва я захожу внутрь, – раскиданный реквизит, а в углу одна позабытая покрышка. Так и знала, что им нельзя ничего доверять!..

Подхватываю забытую шину и протискиваюсь в узкую дверь трейлера.

Через весь пит-лейн бегу к нашему гаражу, где будут снимать пит-стоп.

Хантер, все еще в съемочной одежде, идет навстречу – наверное, возвращается в свой гараж. Он замирает, ошарашенно уставившись на меня, а потом буквально бросается вперед.

– Немедленно положи, – кричит он.

Положить что? Куда? Наверное, он не мне.

Растягиваю губы в вежливой улыбке, обхожу его и спешу к месту съемки следующей сцены, но Хантер встает передо мной и пытается выхватить шину. Он тянет ее с такой силой, что от неожиданности я теряю равновесие. Шина начинает падать и приземляется прямо на его кроссовок.

Мы с ужасом наблюдаем за этим. Я – потому что боюсь, что шина треснет, а впереди еще съемки. Хантер – ну, кто его знает, честное слово.

Шина отскакивает от его кроссовка, и я останавливаю ее ногой, чтобы не укатилась.

Выражение на лице Хантера... чистый шок.

– Она ненастоящая?! – выдыхает он.

– Естественно. Как бы я так легко бежала с ней?.. – И тут становится ясно, отчего Хантер так переполошился.

Сначала я молчу, пытаясь осознать ситуацию, потом глупо хихикаю. Еще раз. Улыбка расползается по лицу, и я уже не могу сдержать смех, вырывающийся наружу. Хантер смотрит на меня, затем на шину на асфальте, снова на меня – и тоже начинает смеяться.

Тут в рации раздается голос Энн:

– Бездельники! – Мы оба вздрагиваем, а рация продолжает трещать – Почему никто не отогнал болид на следующую площадку?! Где все водители?

Ну что за день сегодня? Я мгновенно переключаюсь в рабочий режим. Хантер поднимает шину и протягивает ее мне, будто взвешивая на ладони.

– Сфотографируй меня вот так. – Он раскручивает шину на указательном пальце, словно баскетбольный мяч.

– Отдай, пожалуйста. – Я закатываю глаза. – После съемок делай что хочешь.

Хантер изображает, будто шина невыносимо тяжелая: с усилием поднимает ее и водружает мне на протянутую руку. Детский сад, а не «Формула–1».

– Дурак, – бормочу я, но улыбаюсь, придерживая шину.

Дальше я мчусь в съемочный гараж. Как раз вовремя – туда уже подтягивается основная группа. Правда, никто не спешит: у кого-то в руках стаканчики с кофе, все непринужденно беседуют.

Работать вообще никто не собирается, кроме меня?! Отдаю шину одному из помощников и выхватываю у Хантера шлем с балаклавой. На бегу натягиваю сначала балаклаву, потом – шлем, застегиваю его уже у болида.

Ткань хранит его запах – легкий, почти выветрившийся, но все еще ощутимый. Терпкость парфюмерного табака смешивается с древесной горечью.

Забираюсь в болид, пристегиваюсь, завожу мотор и медленно качусь к разметке, где нужно его оставить. Краем глаза замечаю, как к Хантеру подходит Клавдия. Она перекидывает волосы с одного плеча на другое и встает так, что заслоняет его от меня. Хантер отодвигает ее и смотрит прямо на меня. Как и группа механиков, собравшаяся у ограждения.

Все взгляды прикованы ко мне за рулем. Я сглатываю ком, возникший в горле.

Клавдия кладет руку Хантеру на грудь, и меня накрывает. Я на съемках уже шестнадцать часов, выгляжу как загнанная лошадь, которую проще пристрелить, чем привести в чувство. И вот Клавдия появляется на съемке всего на час и сразу начинает клеиться к... парням!

Есть вообще хоть какая-то справедливость в этом мире?! Внутри все кипит.

Она хочет его внимания? Пусть попробует посоревноваться с этим.

Действую раньше, чем успеваю подумать: переключаю передачу, жму на газ, снова переключаюсь. Резко торможу и выкручиваю руль – задние колеса болида вычерчивают на асфальте идеальный круг.

Еще одно переключение, и я выравниваю машину, подвожу ее к гаражу. Вылезаю из болида настолько грациозно, насколько это вообще возможно.

Когда я выпрыгиваю на асфальт, раздаются аплодисменты. Расстегиваю и снимаю шлем, стягиваю балаклаву, придавая волосам еще больший беспорядок. Оглядываюсь. Механики разных команд стоят у ограждения и хлопают так, будто я вышла на поклон после бродвейского шоу.

Не такого эффекта я ожидала, но тоже неплохо.

Глава 11. Сиена

Монако

Зачем я туда иду?

Не знаю. Когда Крис сегодня подошел и пригласил на ужин к себе домой – отпраздновать улучшение здоровья Роберта, – я согласилась, даже не успев подумать.

Полчаса назад мне позвонила медсестра, приставленная к Роберту еще в Японии. Она сказала, что брат пришел в себя. Мы условились, что при любых изменениях в его состоянии она сразу даст знать. Хорошо, что медсестра позвонила во время ланча, иначе я бы просто сорвала съемки, честное слово.

Новость потрясла меня так сильно, что я еще полчаса бродила вокруг съемочной площадки с мятным чаем. Руки дрожали, и напиток едва не выплескивался. В таком виде меня и настиг Крис. Видимо, у него тоже были свои источники: с сияющим лицом он обнял меня и пригласил на ужин в узком кругу, только семья и близкие. «„Меркурий“ – это семья, мы всегда поддерживаем друг друга», – добавил он.

А я все еще боюсь поверить до конца – Роберт пришел в себя. Он в сознании! Пока непонятно, насколько тяжелыми окажутся последствия травмы, но он говорит, двигает руками и, похоже, даже ногами. Мой милый брат, думал ли ты когда-нибудь, что однажды я буду в восторге от новости, что ты способен пошевелить большим пальцем ноги?

Передо мной аккуратный дом, типичный для центра Монако: три или четыре этажа, строгая архитектура, на верхнем уровне несколько деревьев, намекающих на террасу. Справа от двери – три таблички с именами. Нахожу «Лорен» и нажимаю кнопку рядом.

Дверь открывается с электрическим жужжанием, и я одной рукой тяну на себя тяжелую стеклянную створку. Во второй – сумка, из которой торчит бутылка красного. От многих привычек прошлой жизни я отказалась, но идти в гости с пустыми руками? Нет, так далеко я не готова зайти. Есть разница между бунтом против родителей и плохим воспитанием.

В лифте стою напротив большого зеркала. Поправляю распущенные волосы и одергиваю белое летнее платье с юбкой чуть ниже колена. Может, стоило надеть что-то более вечернее? Потом взгляд падает на брошку в форме распустившегося цветка магнолии, приколотую на лиф, и уверенность наполняет меня. Нина из прошлого выглядела идеально, но никогда не прекращала сомневаться в себе. А Сиена, она обычная: волосы не уложены в салоне, платье из секонд-хенда, а брошка слишком тяжелая и оттягивает ткань. Но это я.

– Сиена, добро пожаловать! – В дверях меня встречает сам Крис. Он в бежевом джемпере поверх белой рубашки, брюках-чинос и мокасинах.

К нему подходит женщина примерно его возраста, может, чуть моложе. Безупречная улыбка, точеная фигура и одежда в бежевых тонах.

– Это Джорджина, моя супруга! А те две молодые леди, что заглядывают сюда из столовой, – это Энни и Клара, мои дочери. Они ждут тебя с самого утра. – В ответ на мой удивленный взгляд Крис усмехается. – Понимаешь, они случайно узнали, что ты работаешь с Оливером Ривзом!..

Я понимающе улыбаюсь. Девочки двенадцати лет – самая преданная аудитория Олли.

– Рада познакомиться. – Я делаю серьезное лицо и добавляю: – Обязательно передам Оливеру, что встретила его поклонниц. Он всегда радуется и искренне удивляется, что нравится кому-то, кроме собственной мамы.

Все смеются, а я пользуюсь случаем и вручаю бутылку вина хозяйке.

Мы проходим в просторную гостиную с панорамными окнами, выходящими на – сюрприз-сюрприз – террасу. Квартира утопает в предзакатном персиковом свете: бежево-белые стены и теплые древесные панели создают атмосферу уюта и утонченности. Мебель лаконичная и стильная: диван цвета слоновой кости, стеклянный стол и встроенные светильники. Яркие всполохи картин разбавляют бежевое царство, подчеркивая хороший вкус хозяев.

На диване сидит Джон Бромли и листает что-то в телефоне. На террасе, чуть поодаль, стоит еще один член команды, но его имени я так и не запомнила. Он явно какой-то босс, отвечающий за техническую часть, но вот как его зовут... Нет, не помню.

– Сиена, ты, безусловно, знакома с Джоном Бромли, нашим основным пилотом. – Джон одаривает меня профессионально холодной улыбкой – такой обычно удостаиваются навязчивые фанаты, выпрашивающие автограф в самый неподходящий момент. – На террасе сейчас разговаривает по телефону Йен Хаммер, наш технический директор. – Он подходит к дверям и окликает: – Йен, помаши Сиене!

Тот оборачивается и машет, не отнимая трубку от уха.

– Могу я предложить вам напитки? – Официант появляется беззвучно, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Минеральную воду, пожалуйста, – киваю я. Не понимаю, что я делаю среди топов команды «Меркурий». У них даже «ужин в узком кругу» подразумевает повара и официанта.

Через пятнадцать минут нас приглашают к столу, накрытому на террасе. На улице свежо, и хочется накинуть что-нибудь. Сажусь поближе к газовому обогревателю.

Понемногу я расслабляюсь. Смотрю по сторонам: приятный майский вечер, лавандовое небо над ярко-синим морем, в домах начинают зажигаться огни. На террасе свет льется от пляшущего пламени обогревателей и скрытой подсветки, протянувшейся по периметру крыши. А над головами покачиваются гирлянды лампочек, обнимая нас теплым сиянием. Я глубоко вдыхаю морской воздух и задерживаю взгляд на столе.

Стол накрыт на восемь персон.

Оглядываю присутствующих: всего семеро, включая меня.

Тут раздается звонок в дверь. Сердце бьется быстрее. Я знаю, кто это. Пилотов ведь двое, верно?

Так и есть. Через минуту на террасу выходит Хантер. Он в светло-синих джинсах, белой футболке и светлой рубашке поверх. Образ ближе к плохишу из америкаских фильмов, чем к парню, который пойдет играть в гольф со спонсорами.

Если он и удивляется, увидев меня на приеме своего босса, то вида не подает. Просто кивает с улыбкой и садится напротив.

После того, как официант заканчивает раскладывать закуски и разносить бокалы с напитками, Крис встает со своего места и говорит:

– Хочу поднять тост. Даже два. Сегодня есть поводы для радости, и стоит их отметить. – Он поднимает бокал, обводит всех сидящих взглядом и продолжает: – Главное сегодня – Роберт идет на поправку. – За столом раздаются аплодисменты. Крис смотрит на меня в упор так, что мне становится не по себе. – Верю, что в следующем году он уже будет с нами, и непобедимый дуэт Бромли-Монклер снова покажет, на что способна наша команда!

Интересненько. То есть Крис сейчас в открытую дает понять Хантеру, что не стоит рассчитывать на место в основном составе после возвращения Роба? Он же вроде неплохо едет, уж точно лучше своего напарника.

Я всегда поддерживаю Роберта, но несправедливость ситуации меня задевает. Бросаю взгляд на Хантера, но он смотрит на Криса так, будто тот не сказал ничего необычного.

– Еще один повод для гордости: Хантер завтра стартует со второй позиции! – Крис переводит взгляд на него. – Это твой шанс, парень! Иногда от одного подиума зависит целая карьера!

Вот хитрый лис! Вроде и Джона успокоил, чтобы не потерять хорошего основного пилота, и за Роберта порадовался, но и Хантеру намекнул, что нужно постараться. Не удивлена, что он добрался до кресла генерального директора, вот ни капельки не удивлена.

Все поднимают бокалы со словами «за Роберта» и одновременно «за Хантера».

Дальше ужин идет своим чередом. В какой-то момент моя соседка справа – одна из дочерей Криса, кажется, Энни – между делом спрашивает:

– А вы правда работаете с Оливером Ривзом? – с нарочито незаинтересованным видом она ковыряет салат в тарелке, но видно, что вся напряглась.

– Не просто работаю, мы с ним еще и квартиру снимали, когда учились в Королевской Академии Киноискусства. Я познакомилась с ним до того, как он стал знаменитым. – Пожимаю плечами и, не удержавшись, беру кусочек багета. Хлеб хрустит и осыпается колкими крошками, когда я откусываю. Они падают на платье и засыпают брошку-магнолию. Стряхиваю их с лепестков, расшитых бусинами.

– Какой он? – затаив дыхание, задает следующий вопрос соседка. Она, как и ее сестра, смотрит на меня во все глаза.

– С Оливером очень легко. Может, он чуточку слишком сильно любит порядок, но в остальном – идеальный сосед. – Я хихикаю, вспомнив, как он мучился в нашей первой студии. Рассказать или нет? Вроде история безобидная, поэтому начинаю: – Мы с ним снимали квартиру еще до поступления. И самая первая наша студия была, мягко говоря, не очень.

Девочки смотрят на меня непонимающе. Милые домашние цветочки. В их представлении «плохое жилье» – это апартаменты с одной ванной.

– Говоря «не очень», я этой студии льщу. Это была комната метров двадцать с ванной, где даже полотенца повесить было некуда. Но самое главное – там жила... мышь!

Энни ахает, а ее сестра прижимает руку ко рту. Крис с женой отвлекаются от беседы с Йеном и смотрят сначала на своих детей, чтобы проверить, что с ними произошло, а потом на меня. Я виновато улыбаюсь и продолжаю рассказ:

– Дом был старый, и мыши, похоже, пришли с первого этажа, где находился продуктовый магазин. В любом случае это была единственная квартира, которую я могла себе позволить, и то с соседом, так что выбирать не приходилось. Зато там хотя бы была отдельная ванная.

– А почему папа не снял тебе квартиру получше? – спрашивает младшая из сестер с самым непосредственным тоном. Ее мать закатывает глаза и недовольно бормочет: «Клара». Крис обнимает дочь и смотрит на меня с еще большим интересом. Черт, не ожидала такого вопроса. Мне становится неуютно. Не люблю врать, но и всей правды здесь не скажешь.

– Я не просила, – отвечаю я и пожимаю плечами с независимым видом. – Мы с ним не очень близки.

Вот так. Вроде и правда, но без лишних подробностей. В горле пересыхает. Я делаю глоток минералки. Теперь почти все смотрят на меня – кроме Джона Бромли, снова уткнувшегося в телефон.

– Сначала мы решили ничего не делать. Мышь и мышь. Дали ей имя Зефирка и старались не обращать внимания на погрызенные пакеты с едой. Просто убирали все в холодильник и думали, что она сама уйдет. Но потом как-то вечером я увидела ее на шторе, прямо у своей кровати... Визжала я, орал Оливер, а соседи снизу стучали в потолок. Тогда стало понятно: с Зефиркой пора прощаться. – Отламываю еще кусочек хлеба, но не начинаю есть и продолжаю: – Службу по борьбе с вредителями сразу отмели: у нас не было на нее денег, а арендодателю было абсолютно все равно. Решили купить мышеловки. Но картинка с мертвой мышью на коробке... Олли сразу стало жалко Зефирку. Да и мне тоже.

– Мне тоже было бы жалко Зефирку. Мам, а можно нам... – начинает было Клара, но родители тут же строго смотрят на нее и предупреждающе на меня. Упс, я не специально... Совсем забыла, какие впечатлительные дети в этом возрасте.

– Мы поискали в интернете разные варианты, и самым лучшим показалась самодельная гуманная мышеловка. Это большая банка или ведро, намазанная изнутри маслом. К горлышку должна вести линейка или что-то вроде того – как трап. На ней и внутри банки кладут приманку. Мы выбрали арахисовое масло. Олли пожертвовал пару ложек из своих запасов.

Энни с Кларой смотрят на меня так, будто уже записывают рецепт, как поймать домашнюю мышь. Боже, храни Криса от удачной охоты его дочерей.

Я держу эффектную паузу. Все смотрят на меня.

– Поймали? – не выдержав моего молчания, спрашивает Клара.

– В первый день ничего не произошло, а вот на второе утро нас ждала удача! В банку попались целых две мыши! Оказывается, Зефирок было две.

Все захихикали. Даже у жены Криса вырвался смешок.

– И вы не оставили их себе? – жалобно округляет глаза Энни.

– Признаюсь, такие мысли были, – улыбаюсь я. Чего греха таить, Оливер уже начал искать в интернете, какого размера нужны клетки для домашних мышей. Но места в нашей комнате уже не оставалось: либо мы, либо Зефирки. – Но мы все-таки решили их отпустить. Пошли в сквер у дома, выбрали живописное местечко недалеко от подъезда, поставили банку на газон и перевернули палкой. Банка легла на бок. Мыши сначала медлили, а потом одна за другой выпрыгнули... и поскакали обратно к нашему дому!

Взрыв хохота. Крис смахивает навернувшиеся слезы. Я позволяю себе наконец взглянуть на Хантера. Он смотрит на меня и улыбается так широко, что в уголках его глаз собираются мелкие морщинки. Поднимает бокал и говорит:

– За Зефирок! Надеюсь, они нашли новый дом! Или вернулись в старый!

Снова смех, все поднимают бокалы вслед за ним.

После этого ужин идет своим чередом. Я отвечаю на вопросы девочек про Оливера, мужчины обсуждают что-то «околорабочее», а жена Криса следит, чтобы все шло гладко.

После десертов мы пересаживаемся на длинные угловые диваны: кто с чашкой кофе, кто с дижестивом. Я выбираю флэт уайт – в конце концов, мне завтра на работу.

Девочки уже ушли спать. Матери удалось их увести только после того, как я пообещала передать сестрам автографы Оливера через их отца.

Наступают сумерки, и на улице становится чуть свежее. Накидываю плед. Вечерний Монако горит огнями, издалека доносятся звуки музыки – из баров и проезжающих машин. Залив темнеет, и теперь его очертания можно различить лишь по тому, где обрывается городское освещение. Я делаю глубокий вдох и отпиваю кофе. Хороший сегодня день.

Мое внимание привлекает голос Криса.

– Это все обновления! Йен – чертов гений!

– Да согласен я, согласен! – говорит Хантер, открывая банку газировки. – После Италии болид просто летит. Если бы не командный приказ, я бы приехал на подиум. – Он укоризненно смотрит на Криса, а тот лишь отмахивается.

– Хватит уже. Мы обсудили, что у Джона были более свежие шины. Он. Был. Быстрее!

– Но вот только давайте договоримся, что в Монако мои шины будут свежее, хорошо?

Улыбаюсь тому, как Хантер увлечен гонками. Его драйв виден невооруженным взглядом: стоит заговорить о машинах и «Формуле», и глаза у него загораются. Таким и должен быть настоящий гонщик. Роберт и папа абсолютно такие же: спорят до пены у рта, чей обгон лучше, эффективнее, чище. Мысленно я закатываю глаза.

Чувствую невесомый укол грусти. Скучаю по ним.

Крис ухмыляется, но ничего не отвечает. Я чувствую недовольство Хантера тем, что ему не удалось вытянуть из Криса нужное обещание. Он уже собирается что-то сказать, но я опережаю его:

– Господа, спасибо за прекрасный вечер, но мне пора. Завтра съемки с самого утра, нужно быть в форме. Все было замечательно. Крис, спасибо за приглашение!

Я ставлю пустую чашку на стол и вылезаю из-под уютного пледа.

Следом поднимается Хантер.

– Мне тоже пора.

Джон Бромли оживляется, поднимает глаза на Хантера и спрашивает:

– Не хочешь потусить? Тут есть один закрытый клуб по соседству. – Он ухмыляется.

– Не сегодня, хочу выспаться перед гонкой, – качает головой Хантер и заразительно зевает. Следом зевает Крис, а потом Йен.

К входной двери мы подходим одновременно. Ждем лифт. Я старательно смотрю сначала перед собой, а потом в телефон. Половина одиннадцатого вечера. Ого!

Створки лифта бесшумно разъезжаются, и мы заходим внутрь. Кабина всего метр на метр. Мы стоим так близко, что я забываю, как дышать. Меня разрывают противоречивые эмоции: восторг от того, что рядом мужчина, от которого подкашиваются колени (а они действительно подкашиваются), и ужас от того, что это... Хантер. Парень, который почти узнал меня. Нину.

Он стоит передо мной, и я разглядываю его спину. Мамочки... Я вижу рельеф мышц даже сквозь одежду. Рубашка плотно обтягивает широкие плечи, но свободно болтается у живота, а еще где-то на боку должна быть свежая татуировка.

От этой мысли меня бросает в жар. Хорошо, что именно в этот момент звякает лифт, сообщая, что мы приехали. Выходим.

Дверь подъезда захлопывается за нами. Хантер засовывает телефон в задний карман, поворачивается и спрашивает:

– Тебе куда?

– Отель «Мирабель», он в паре кварталов отсюда. – Я киваю в сторону, где, как мне кажется, находится отель. – Пройдусь пешком, такой хороший вечер.

Вторую часть фразы я произношу без задней мысли: я действительно хочу прогуляться.

– Отлично, я с тобой, – улыбается Хантер и, заметив, что я стою на месте, добавляет: – Пойдем.

– Ты живешь в этом отеле? – недоверчиво спрашиваю я. «Мирабель», конечно, неплохой отель, но гонщиков обычно селят в более знаковых местах. Например, напротив казино.

– Нет, но такой хороший вечер, – повторяет он слово в слово мою фразу. После короткой паузы добавляет. – Жаль заканчивать его так рано.

Его глаза озорно сверкают... или в них просто отражаются огни улицы, а я себе напридумывала?

– Хантер. – Его имя впервые на моем языке. – Не нужно провожать меня, я дойду сама. Честно.

– Я и правда хочу прогуляться. – Он проводит рукой по волосам, взлохмачивая их. Выгоревшие на солнце пряди ложатся в идеальный беспорядок. – Мне нужно разгрузить голову. Веди!

У него завтра гонка, и он волнуется. Ставки слишком высоки – я поняла это еще наверху, за ужином у Криса. То, как прямо он говорил о будущем Хантера... Я бы тоже напряглась.

Я открываю карту на телефоне и вбиваю название отеля. Двенадцать минут пешком.

– Нам... – запинаюсь на секунду, вглядываясь в карту. Кручу телефон, чтобы понять направление, но он упрямо меняет положение экрана из-за авторотации. Хантер подходит ко мне сзади и заглядывает через плечо. Накрывает мою руку своей и поворачивает телефон в нужном направлении. Я шепчу внезапно пересохшими губами: – Туда.

Он отпускает мою руку и как ни в чем не бывало шагает в нужную сторону.

Сначала мы идем молча. Мимо скользят огни закрытых бутиков, издалека доносятся басы. Вокруг безлюдно, лишь изредка проносятся ревущие двигателями машины. Часть улиц перекрыта из-за завтрашней гонки, и нам приходится идти в обход.

– У тебя в семье кто-нибудь смотрит гонки? – спрашиваю я. Если уж решила узнать его поближе, более удобного момента может и не быть.

– Конечно. Родители не пропускают ни одной. – На лице Хантера появляется теплая улыбка. – Мама пересылает все упоминания обо мне в прессе, а дома у них висит доска с итогами чемпионата. На ней есть и магнитик с моим именем.

То, с какой гордостью Хантер это произносит, многое говорит об их отношениях: о тесной связи, о том, как много для него значит одобрение близких и как внимательно они следят за его карьерой. Ко мне родители никогда так не относились. Только к Робу, но и на его гонки ходили не часто. Мама всегда уставала от перелетов, если только это не была поездка на Мальдивы.

– Но не приезжают?

– Нет. У них есть обязанности, которые нельзя оставить даже на короткое время, – уклончиво отвечает Хантер.

Я киваю: наверное, собака или кошка. А может, просто заняты на работе. Судя по тому, что Хантер рассказывал, не похоже, что они избегают лишних разъездов.

Мы снова идем молча.

– А у тебя? Родители смотрят фильмы, над которыми ты работаешь? – спрашивает Хантер. Вопрос попадает по толстой железной броне, которую я выстроила вокруг своего сердца, оставив после себя лишь легкую вмятину.

– Нет, – качаю я головой, – мы не поддерживаем связь.

Хантер поворачивает голову и смотрит на меня испытующе, но я больше ничего не добавляю. У любой брони есть предел прочности, и я не намерена его искать.

Мы проходим мимо участка дороги, откуда открывается вид на главные трибуны и яхты в марине. Я останавливаюсь и кладу ладони на парапет.

– Здесь все так сияет, что кажется ненастоящим. Будто декорация.

Хантер подходит ближе, чем нужно. Становится так, что моя спина почти касается его груди. Я ощущаю его запах – горький, теплый, уже знакомый.

– Яхты точно настоящие, как и счета за их стоянку.

Низкий голос Хантера звучит почти у самого уха, акцент обволакивает каждое слово. Он близко. Настолько, что теплый воздух, который Хантер выдыхает вместе со словами, касается моей шеи. Я должна отстраниться, прервать это безумие.

Но позволяю себе остаться, потому что по венам разбегаются искры.

Я смеюсь, и атмосфера между нами едва уловимо меняется. Теперь он знает: я принимаю игру. Вот только мне нельзя заходить дальше флирта. Точно не с ним.

Я поворачиваюсь и встречаю его взгляд. Он не двигается. Мир замирает, и все, что остается для меня, – его глаза, цвет которых не разобрать в темноте. Делаю вдох: все это время я не дышала, боясь разрушить магию момента.

Опускаю взгляд первая и киваю в сторону нужной улицы:

– Нам туда.

Оставшийся путь мы идем в тишине, что обволакивает нас.

Наконец, оказываемся на месте. Неприметная дверь обычного городского отеля. Внутри – швейцар: все-таки мы в Монако. У входа стоят деревья, оплетенные золотистой гирляндой крошечных огоньков.

– Спасибо, что проводил, – останавливаюсь в паре метров от дверей и поворачиваюсь к Хантеру.

– Пожалуйста. Я отлично провел время. Даже не вспомню, когда в последний раз вот так просто гулял вечером. – Он засовывает руки в карманы джинсов и смотрит на меня.

– Я тоже, – улыбаюсь и встречаю его взгляд. Поправив сумку, начинаю прощаться: – Ладно, не буду тебя задерживать. У тебя завтра важный день.

Я делаю шаг к подъезду, но Хантер хватает меня за локоть. Затем, будто спохватившись, разжимает пальцы и скользит ими вниз, к ладони. Берет меня за руку.

– Не хочешь пожелать мне удачи? – спрашивает он с мальчишеской усмешкой.

– Мне помнится, я уже желала, но не сработало. – Я не отнимаю руку, ощущая тепло его ладони с чуть огрубевшей от тренировок кожей. – Думаю, нам стоит положиться не на мою удачу, а на твои навыки.

Молчание затягивается. Мне становится неловко, потому что я не знаю, что делать. Я должна уйти. Прямо сейчас.

– Просто ты не пожелала мне удачи как следует, – хрипло говорит он, притягивая меня к себе за руку, которую продолжает держать. Я почти врезаюсь в него, но Хантер поддерживает меня, обняв за талию.

Он отпускает мою руку, но почти сразу снова касается кожи кончиками пальцев и медленно скользит вверх, обжигая прикосновением: от запястья – к плечу, затем к шее, пока не замирает на затылке.

Я неосознанно тянусь к нему, едва приподнимаясь на цыпочки.

Он долго смотрит, словно спрашивая разрешения. Я едва заметно киваю. Боже, что я творю?!

Его лицо еще ближе. Наши губы почти касаются друг друга. Еще не поцелуй, но самая невероятная близость в моей жизни.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Его запах наполняет легкие. Напряжение дрожит внутри тонкой струной.

– Спокойной ночи, принцесса.

Я распахиваю глаза. Там, где секунду назад стоял Хантер, – лишь прохладный вечерний воздух. Обнаженная кожа покрывается мурашками. Он уже успел отойти на несколько метров. Звук его шагов отдается в пустынной улице.

Что за черт? Я готова поцеловать его, а он разворачивается и уходит?!

«Со мной что-то не так?» – мелькает слабая тревожная мысль. От нее внутри сворачивается тугая пружина волнения.

На мгновение я снова становлюсь Ниной – той, что живет ради чужого одобрения.

Моргаю, словно сбрасывая старую маску. Она мне больше не подходит.

Нет уж, он не заставит меня сомневаться в себе. Все со мной нормально, это он ведет себя непоследовательно. Как последний придурок!

Злость придает мне странную, непонятно откуда взявшуюся храбрость. Я докажу, что ему меня так просто не задеть.

– Эй, Хантер, – окликаю его. Парень останавливается и поворачивается ко мне, снова засунув руки в передние карманы. На губах уже привычная усмешка. – Удачи!

Глава 12. Хантер

– Прости, малышка, не сегодня. – Я целую в щеку миниатюрную брюнетку в таком коротком платье, что места для фантазии не остается.

Она надувает губы и кладет ладонь мне на грудь, но я лишь подмигиваю, разворачиваюсь и ухожу.

Атмосфера клуба располагает к безудержному веселью. Музыка бьет в грудь тяжелым ритмом, под потолком сверкают лучи прожекторов. Вспышки света выхватывают из мрака отдельные лица, на миг замирающие, словно в объективе фотокамеры. Толпа качается в такт трекам, которые крутит диджей в цветной балаклаве. Девушки стильно раздеты: короткие платья, юбки еще короче, крошечные шорты. Парни не усердствуют – большинство ограничивается джинсами и рубашкой или футболкой, как я.

Сначала я охотно поддаюсь веселью и искушению: танцую, отвечаю на прикосновения, улыбаюсь в ответ. Но что-то не так. Ни одна из калейдоскопа этих ярких клубных бабочек меня не цепляет. Мысли снова и снова возвращаются к Сиене – к ее взгляду у отеля, к легкому кивку, будто разрешающему поцеловать ее... Эмоции, которые она вызывает, сбивают с ног. Настолько, что вчера я их испугался и остановился в последний момент. Я не могу позволить себе отвлекаться от гонок. От моих результатов зависит слишком многое.

И этот навязчивый вопрос, будто висящий в воздухе: Нина и Сиена – это одна и та же девушка или я окончательно сошел с ума? А если все-таки одна, то вопросов становится только больше. Может, меня тянет не к ней, а к тайне, что вокруг нее?

Толпа заметно редеет. Все расходятся по домам или перебираются в лаунджи, чтобы продолжить вечеринку в более спокойном темпе. Здесь мне делать больше нечего.

Толкаю тяжелую дверь и выхожу из душного клуба в утреннюю прохладу. Небо уже начинает светлеть. Накидываю на плечи кожаную куртку.

Я делаю глубокий вдох и улавливаю еще не выветрившийся запах шампанского. Неудивительно, меня обливали сразу из трех бутылок. Улыбка расплывается на лице.

На моем первом в жизни подиуме. В Монако.

Охренеть!..

Успех кружит голову. Сколько лет я шел к этому, и сегодня кубок в моих руках. Меня поздравляли все, кого я встречал на своем пути: жали руку, хлопали по спине, звали выпить. Девушки ослепительно улыбались и, мягко касаясь, обещали... многое. Но сегодня не могу сфокусироваться ни на ком из них.

Достаю телефон и пролистываю уведомления. Их с десяток, но ни одного от Сиены. Что неудивительно: у нее нет моего номера. Хотя при желании легко могла бы его узнать.

Хмыкаю. Хантер, ну ты и дива.

Натягиваю кепку.

Ее номера у меня тоже нет. Зато я знаю отель, где она живет. Было бы забавно позавтракать вместе. Я как раз успеваю добраться туда и подождать в лобби, пока Сиена спустится.

Через десять минут вхожу в двери отеля «Мирабель». За стойкой регистрации дежурит ночной портье. Я подхожу к нему, кладу руку на мраморную столешницу и говорю:

– Доброе утро, месье. У меня немного странный вопрос, но, возможно, вы сможете помочь. Я ищу девушку по имени Сиена Клэр. Мы работаем вместе. Могу я позвонить ей по внутреннему телефону? Мой, к сожалению, разрядился. – Я улыбаюсь и показываю черный экран заранее выключенного телефона.

– Мисс Клэр уже ушла, – отвечает портье. На вид ему лет восемнадцать: дурацкая прическа, плохо сидящая форма. – Она отправилась на пробежку.

– Давно? – уточняю я, прикидывая, что лучше: подождать ее в лобби или попытаться перехватить на улице.

– Минут тридцать назад. – Парень поднимает на меня глаза и добавляет: – Она бегает по набережной, от садов Сен-Мартен до музея океанографии. Там одна пешеходная дорога с видом, не пропустите.

– Спасибо.

«Какого черта портье знает беговой маршрут Сиены?» – запоздало думаю я. Внутри начинает ворочаться колкая неприязнь к этому парню. Надо будет предупредить Сиену, чтобы бегала в другом месте. Хотя, наверное, это уже неважно: на днях мы уезжаем на следующий этап.

Решаю пойти ей навстречу и направляюсь к музею океанографии. В небольшом кафе по пути беру воду и два стаканчика латте со льдом – после пробежки горячего точно не захочется.

Майское утро в Монако теплое, но еще не жаркое. Море внизу прозрачное, нереального лазурного оттенка, а над розово-бежевыми скалами тянется зелень садов Сен-Мартен – все цветет, пахнет свежестью и каким-то спокойным счастьем. Романтика, черт возьми.

Портье оказался прав: Сиена действительно здесь. Она бежит мне навстречу по дорожке вдоль верхней набережной, отделенной от обрыва каменным парапетом. Ряд классических белых колонн высотой в метр тянется вдоль всего парка, а сверху сплошной узкой лентой их объединяет гладкая каменная плита.

Сиена сосредоточена на дыхании, смотрит перед собой. На голове у нее большие ярко-розовые наушники. Я улыбаюсь: такие девчачьи, наверняка слушает что-то попсово-ванильное.

Я становлюсь в центре дорожки, чтобы она не пробежала мимо, и жду. Сиена уже собирается обогнуть меня. Машу рукой, привлекая ее внимание. Она резко останавливается и глядит на меня широко распахнутыми от удивления глазами.

– Воды? – улыбаюсь я ей своей самой обезоруживающей улыбкой после того, как она стягивает наушники на шею. Оттуда слышатся гитарные рифы, а потом гроул. Ого!

– Что ты здесь делаешь? – вместо ответа спрашивает Сиена. – Ты следишь за мной?

– Знаю, это звучит странно, но портье в твоем отеле сказал, где тебя найти, – говорю я, отходя к невысокому парапету. По другую сторону от него начинается крутой каменистый спуск к морю. Я ставлю стаканчики на гладкую плиту и протягиваю Сиене бутылку воды.

– Портье?! – Ее глаза распахиваются еще шире, но воду она берет. – Откуда он знает, где я бегаю, и почему рассказывает об этом первому встречному?

– Хороший вопрос. На первую часть у меня нет ответа, а насчет второй... думаю, я просто неотразим, и мне невозможно отказать! – Я переворачиваю кепку козырьком назад и добавляю: – В следующий раз лучше выбери в Монте-Карло другой отель, – потом киваю на стаканчики с кофе. – Когда закончишь пробежку, приходи выпить кофе.

– Будем считать, что я все.

Сиена откручивает крышку с бутылки воды и делает глоток. Я замечаю, как она на миг прикрывает глаза от удовольствия. Щеки у нее раскраснелись после пробежки, волосы собраны в высокий хвост. Она одета в обтягивающие леггинсы и свободную футболку, которая открывает ключицы. Ее кожа влажно блестит, и это... волнует.

Потом она ставит бутылку и, упираясь ладонями в край, легко усаживается на парапет – примерно по пояс высотой. Перекидывает ноги на другую сторону, поворачивается лицом к морю. Я не дожидаюсь приглашения и устраиваюсь рядом.

Мы молча сидим, касаясь друг друга плечами. Первой тишину нарушает Сиена.

– Спасибо. Это то, что мне сейчас нужно. – Она указывает на воду. – Спорт в Монако – это упражнение со звездочкой. По карте мой беговой маршрут всего три километра. Вот только нигде не сказано, что придется карабкаться в гору и неплохо бы прихватить альпинистское снаряжение. Настолько крутые здесь подъемы.

Я фыркаю и делаю глоток кофе. Стаканчик приятно холодит руку.

Над горизонтом показываются первые лучи солнца и сразу наполняют воздух мягким теплом. Мы молча наблюдаем за восходом. Небо медленно окрашивается из фиолетового в розовый. Внизу гулко шумит море, разбивая волны о скалы.

– Почему ты здесь? – просто спрашивает Сиена, глядя прямо перед собой.

– Потому что хочу поблагодарить тебя, – отвечаю первое, что приходит в голову.

Она удивленно поворачивается ко мне.

– За что?

– Ну, ты пожелала мне удачи, и вчера я поднялся на свой первый подиум, – улыбаюсь уголком рта и делаю еще глоток. – Я твой должник.

– Ну, конечно, ведь это исключительно моя заслуга, ты тут совершенно ни при чем. – Сиена смотрит на меня лукаво. – А если серьезно – поздравляю! Ты вчера провел идеальную гонку.

Я поворачиваюсь и смотрю ей в глаза, потом перевожу взгляд на губы. Влажные, пухлые, чуть приоткрытые. Зовущие. Меня тянет к ней с невероятной силой.

Похоже, Сиена догадывается о моем намерении: в глазах вспыхивает тревога, но она не двигается. Я касаюсь ее щеки ладонью, мягко притягивая к себе. Наклоняюсь...

И слышу стрекот камер.

Инстинктивно прижимаю Сиену к себе, заслоняя. Она закрывает лицо руками.

Мгновенно оборачиваюсь и замечаю в нескольких метрах пару папарацци с тяжелыми профессиональными камерами. Срываю с головы кепку с логотипом «Меркурия» и надеваю ее на Сиену. Она надвигает козырек пониже и отворачивается к морю.

Спрыгиваю с парапета и направляюсь к папарацци, вглядываясь в их лица. Может, я их уже встречал? Тогда договориться будет проще. Увы, этих двоих вижу впервые.

– Хантер, поздравляю с подиумом, – говорит один, опуская камеру. – Не познакомишь нас с этой красоткой?

Под кожей будто начинает бурлить раскаленная лава. Черт, у меня аж кулаки чешутся, так он меня бесит!

Но я держу лицо и спокойно отвечаю:

– Слушайте, парни, не снимайте девушку, она не публичная персона. – Я останавливаюсь недалеко от них. – Хотите – фотографируйте меня, но фото с ней удалите.

– Да там все равно лица не видно, – отмахивается второй. – Снимок против света, только ваши силуэты.

Он протягивает камеру, не выпуская ее из рук. На снимке и правда лишь силуэты на фоне восходящего солнца. Кажется, мы выбрали удачное место, чтобы выпить кофе.

– Если ее лицо появится в прессе, я натравлю на вас PR-службу «Меркурия», и тогда снимать вам останется только ваши селфи.

– Не парься, нам не нужны проблемы. – Эти двое пятятся и уходят. Гоночное сообщество не такое большое, как в других видах спорта, например, в футболе. Так что вероятность того, что я испорчу им жизнь, вполне реальна. Разжимаю кулаки и делаю глубокий вдох, успокаиваясь.

Возвращаюсь к Сиене и встаю рядом с парапетом. Она все еще сидит лицом к морю. Неестественно прямая спина выдает напряжение.

Кладу руки ей на плечи и чуть сжимаю. Сиена замирает. Мой взгляд падает на ее шею, такую изящную, будто беззащитную. Почему-то именно эта беззащитность цепляет меня так, что хочется уберечь ее от всего мира. Вот только нужно ли ей это?

Сиена поворачивает голову: тонкий нос, пухлые губы, глаза в пол-лица. Кепку она уже сняла и положила рядом.

– Думаю, мне пора, – с этими словами Сиена поворачивается, слезает с парапета и оказывается рядом со мной.

– Подожди, – тихо прошу я. Встречаю ее взгляд, и она замирает. Потом, будто опомнившись, делает шаг назад, но отступать некуда: позади каменный парапет. Осознав это, она кладет ладонь мне на грудь, упираясь тонкими пальцами, словно ставя между нами преграду.

Я чувствую тепло ее ладони сквозь ткань футболки.

Внутри все дрожит от напряжения.

– Хантер, не нужно... Одно фото – и вся моя жизнь под угрозой. Для тебя это будет забавный заголовок, для меня – катастрофа. Ты моложе, свободнее. Еще можешь позволить себе ошибки, а я нет.

– Не думаю, что это ошибка.

Я упираюсь рукой в парапет за ее спиной. Сиена смотрит на меня, чуть запрокинув голову. Поддавшись порыву, я тянусь к ее волосам, снимаю резинку, и тяжелые пряди падают девушке на плечи.

Делаю шаг к ней, сокращая расстояние между нами до нуля. Так, что чувствую, каждый ее вдох. Это сводит с ума. Она – мое наваждение.

Сиена собирается что-то сказать, но я жадно целую ее, не оставляя шанса придумать еще одну нелепую причину для отказа.

То, как страстно она отвечает... Мне просто сносит крышу. Ее руки у меня на груди. Она очерчивает рельеф моих мышц своими тонкими горячими пальцами. Добирается до татуировки, которую я сделал в Японии.

Вжимаюсь в нее, но мне этого мало. Подхватываю Сиену и сажаю обратно на парапет. Провожу ладонями по ее бедрам, поднимаюсь вверх. Ее футболка задирается, и под моими пальцами теперь нежная кожа.

Я тону в этом безумии. Мне плевать, кто она, что скрывает, почему боится камер как огня. Есть ли у нее кто-то? Неважно. Теперь у нее буду только я.

Глава 13. Хантер

Сильверстоун, Великобритания

– Хантер, к тебе пришли. – В комнату отдыха входит интерн. Он почти моего возраста, но мнется так, будто оказался на аудиенции у короля.

– Привет. Кто там? – спрашиваю я, отвлекаясь от предгоночной рутины. Тренер советует медитировать перед стартом, и интерн застал меня на полу в позе лотоса. Странно, что он решился зайти: обычно перед гонкой нас стараются лишний раз не беспокоить.

– Какая-то девушка. – Он ловит мой скептический взгляд и краснеет. – Не просто девушка. Она показала права на имя Джессики Кросс, говорит, что сестра.

Черт. Черт-черт-черт! Только не сейчас!

Я резко поднимаюсь с пола и направляюсь к выходу.

– Где она?

– Прямо здесь, братишка! Сюрприииз! – Из-за спины интерна выныривает Джессика и с нарочитым воодушевлением кидается меня обнимать. Но смотрю я не на нее, а на ребенка, которого она тянет за собой, не особенно заботясь о том, что шестилетние дети не всегда успевают за взрослыми.

На моего племянника Себби.

Как она вообще сюда попала? И как увела Себби от родителей?

Хотя, о чем это я: как и все дети, он беззаветно любит свою маму. Вот только в отличие от других матерей, ей доверять ребенка нельзя. Скорее всего, Себби просто пошел, когда она позвала.

В груди ворочается острое, холодное чувство. Моя старшая сестра, дамы и господа, – Джессика Кросс.

Еще худее, чем в нашу последнюю встречу: джинсы и толстовка висят на ней мешком. Рукава натянуты на ладони – старая привычка. Но в остальном она выглядит вполне прилично: волосы собраны в аккуратный хвост, на лице макияж, хоть и небрежный – тушь уже отпечаталась на верхнем веке. Даже и не скажешь, что за этой вполне благополучной внешностью скрываются годы саморазрушения.

– Мы с Себби подумали, что раз у тебя домашняя гонка, то будет здорово заглянуть и сказать привет!

– Ты в порядке? – Я опускаюсь на колени перед племянником и встречаю его испуганный взгляд. Сердце сжимается. Вот же идиотка: даже не понимает, что напугала сына до полусмерти. Обычный ребенок воспринял бы это как веселое приключение, но для него, после того случая в магазине...

Два года назад мы еще надеялись, что Джессика сможет справиться со своими демонами.

Казалось, сын, которому тогда было четыре, помогал ей держаться, мотивировал стать лучшей версией себя. По мере возможности мы позволяли им проводить время вместе – чаще у нас дома, но иногда разрешали Джессике водить Себби на детскую площадку неподалеку, всего в пяти минутах ходьбы.

Так было и в тот раз: Джессика взяла Себби за руку, и они ушли на площадку.

О том, что произошло дальше, мы узнали из обрывочных рассказов родителей, чьи дети тогда тоже были там, и видео с камер, что нам показали в полиции.

Полчаса Джессика с Себби катались на горках, лазали по деревянным замкам и играли в мяч, который кто-то оставил у качелей. Потом Себби устал и захотел пить и чего-нибудь вкусненького. Ни воды, ни перекуса у Джессики с собой не было, поэтому они сели в мамину машину – ключи Джесс прихватила заранее – и поехали в ближайший супермаркет. Тот самый, похожий на лабиринт, где можно бродить часами.

По камерам было видно, как они взяли глубокую тележку, в которую Себби сразу же забрался. Дошли до ряда с водой, задержались у полок со сладким.

А потом Джессика увидела кого-то из своей прежней жизни. И он оказался для нее важнее сына.

Она оставила Себби прямо в тележке посреди магазина и ушла.

Какое-то время мальчик спокойно сидел, пил воду и ел конфеты, которые сумел открыть, а потом решил выбраться.

Восемь швов, сломанная рука и поездка в больницу на скорой – вот чем это закончилось.

Джессика так и не вернулась. Себби все это время был один. Да, рядом находились врачи, медсестры, соцработник, но для четырехлетки это не имело значения. Себби нужен был ЕГО взрослый, которого рядом не было. Он впал в настоящую истерику и так и не смог назвать свое имя.

Мы нашли Себби только через три часа. Когда Джессика не ответила на пятый вызов от мамы, мы сразу же набрали полицию, а потом несколько часов просидели в участке, обзванивая больницы, знакомых Джессики и друзей Себби из садика, пока, наконец, в правоохранительной системе не появилось сообщение о найденном ребенке, имя которого так и не удалось установить. На фото был Себ.

После этого случая он не может находиться один. Даже спит в комнате родителей. Любое изменение рутины может вызвать у него паническую атаку. Мы выбрали частную школу, зная о том, что он не захочет отпускать нас и нужно особое отношение. Первый месяц мама постоянно сидела в машине на парковке, чтобы Себби знал: она рядом. Потом он немного привык.

Я осторожно беру племянника за руку и поднимаюсь.

Интерн мнется у двери. Ему явно интересно, почему я не сделал билеты для семьи. Вообще-то сделал, но не для Джессики. Смотрю на Себби. На шее у него болтается бейджик паддок-клуба, значит, родителей встретили на входе и передали все пропуска и билеты.

Родители здесь. Хорошо.

Волнение чуть ослабляет путы, стянувшие грудь так, что невозможно вздохнуть. Я уже давно не жду от Джессики ничего... нормального.

– Спасибо, что помог. Дальше я сам, – киваю я интерну, и лишь когда за ним захлопывается дверь, перевожу взгляд на сестру. – Какого черта, Джесс?

– А ты неплохо устроился. – Она окидывает взглядом комнату отдыха: диван, стол, вешалку и личную ванную. Не знаю, что именно ее впечатляет. Может, мое имя на двери? – Стал большой звездой и зазнался? Забыл о семье.

Я сжимаю кулаки. Единственная, кто забыла о семье, – это она. И не только о родителях, но и о собственном сыне. Сыне! Я бросаю взгляд на Себби – у него дрожат губы.

– Хочешь поиграть в приставку? – Племянник поднимает на меня глаза и кивает. Я протягиваю ему переносную консоль и надеваю звукоподавляющие наушники, с которыми не расстаюсь перед гонкой. Он устраивается на диване, поджав ноги, и погружается в спасительный мир видеоигр.

Вот теперь, сестричка, я готов поговорить с тобой. Ледяной клубок внутри распускает шипы, и я сдерживаюсь из последних сил.

– Ты умом тронулась? Зачем ты увела его от родителей? Где они? – Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть дрожь ярости. Настолько это в духе Джессики: не думать ни о ком, кроме себя. Нервный срыв у ребенка и паника у родителей – ей-то какая разница? Переживут.

– Где-то на трибунах. – Она лениво пожимает плечами. – Что им будет? Себби просто увидел меня в толпе и подошел.

Смотрю сестре в глаза и понимаю, что она врет. Джессика увела его от родителей. Хватаю телефон и пишу маме сообщение: «Себби со мной. Комната отдыха». Я не представляю, что с ними сейчас происходит. У отца шалит сердце – если он перенервничает и случится что-то... я убью ее.

– Что тебе нужно? – сразу перехожу к делу. Я слишком хорошо знаю сестру: просто так она шевелиться не будет. Как она вообще сюда попала? Как узнала, где будут сидеть родители?

Выдыхаю. Это неважно. Такие, как она, бывают донельзя изворотливы, когда им это нужно.

– Сразу к делу, да? Нет времени просто поболтать с сестрой? – тянет Джесс издевательски. Я смотрю на часы над дверью: до гонки сорок минут. Значит, у меня есть максимум десять минут, чтобы вышвырнуть ее отсюда и вернуть Себби родителям.

Я успею. Глубокий вдох. Должен успеть.

– Повторяю последний раз: что тебе нужно? – Я стараюсь говорить спокойно, без эмоций, не давая вырваться тому, что творится внутри.

– Ну, раз уж ты зазвездился, не буду тянуть. – Она смотрит мне в глаза, и в них плещется превосходство. Она что-то задумала. – Я хочу забрать Себби.

Легкие будто схлопнулись, а адреналин разносится по телу горячей волной.

– Это невозможно. Он ребенок, ему нужна стабильность: школа, дом, привычный ритм. Мы оба знаем, что ты не сможешь этого дать. – Я смотрю на сестру, надеясь уловить хоть проблеск здравого смысла, хоть какие-то чувства к собственному сыну. Но это бесполезно. Ничего там нет, кроме жажды наживы. Я провожу рукой по лицу. – У тебя даже постоянного жилья нет.

– Вот с этим ты мне и поможешь. Иначе Себби придется пожить со мной в отеле для тех, кто оказался в трудной жизненной ситуации.

Увидев мое выражение лица, она хитро улыбается:

– Но не волнуйся, с маленьким ребенком нам дадут социальное жилье практически мгновенно, максимум пара-тройка недель. Спасибо папе с мамой за то, что они официально запретили мне жить в их доме.

Это правда: после случая, когда сомнительные друзья Джессики, которых она притащила домой, едва не устроили пожар, родители официально, через адвокатов, выпустили предупреждение о запрете ее проживания.

Мама до последнего не хотела этого делать, но отец буквально за руку отвел ее к юристам. Другого способа защитить семью просто не оставалось.

– Зачем ты это делаешь? Ты не хуже меня понимаешь, как это скажется на нем.

– За тем, что мы семья, а в семье принято поддерживать друг друга. Идти друг другу навстречу. Ты поддержишь меня с жильем, а я пойду тебе навстречу и соглашусь, чтобы мой сын продолжил жить с нашими родителями. Так что скажешь? Сними мне приличный домик, подкинь денег на первое время, и ты еще долго обо мне не услышишь. И Себби останется под крылом бабушки.

Не услышу о ней, как же. Возможно, пока деньги не закончатся. Нельзя просто так давать их Джессике: спустит все за неделю, а потом снова вспомнит о сыне, к которому прилагается мой банковский счет.

Смотрю на часы. Нет времени на разговоры: нужно еще успеть найти родителей и передать им Себби.

– Сколько? Но сразу предупреждаю: деньги на аренду переведу только на счет агентства недвижимости.

Сестра раздраженно морщится. Видно, как у нее в голове крутятся шестеренки в попытке найти способ вытянуть из меня побольше. Ей явно не по душе то, что деньги не попадут ей в руки напрямую. Тишина такая, что слышно движение секундной стрелки часов.

– Пятьдесят тысяч. И еще десять на мой счет.

Пятьдесят тысяч – это аренда за пару лет. Что ж, если это поможет держать ее подальше от Себби, пусть будет так.

– Я переведу их сегодня на счет агентства, которому доверяю. Оно свяжется с тобой. А десять, – я достаю телефон и открываю банковское приложение, – получишь прямо сейчас.

Деньги улетают с моего счета.

– Это все?

– Надеюсь, ты не кинешь меня, братишка.

– Держись подальше от Себби, – бросаю я. Она не отвечает. Даже не попрощавшись с собственным сыном, выходит из комнаты отдыха. Себ отвлекается от приставки и провожает мать грустным, каким-то очень взрослым взглядом.

Ненавижу ее за все, но больше всего за то, как она ведет себя с ним. Это разбивает его сердце.

Смотрю на часы в телефоне: полчаса до гонки. Пора идти в гараж.

Дверь распахивается, и в комнату отдыха влетает заплаканная мама.

– Себби! – она облегченно выдыхает имя внука и прижимает его к себе, а после поднимает взгляд на меня. – Что ей было нужно?

– Как обычно.

Мама закрывает глаза и прижимает Себби еще крепче. Уверен, она корит себя: за то, что не уследила, за то, что отвлекает меня, за то, что вырастила такую дочь. Она всегда винит себя. Хочу сказать, что ее вины здесь нет и что нам пора начать процедуру получения опеки над Себби, но молчу. Сейчас не время и не место.

Обнимаю их с племянником, потом беру шлем и иду в гараж. Там меня уже ждут.

С каждым шагом оставляю позади терзающие меня эмоции. Все, кроме злости. Она поможет мне сегодня.

Надеваю шлем. Опускаю визор, отрезая себя от людей вокруг.

Время погоняться.

* * *

Я влетаю в комнату отдыха и со всей силы швыряю шлем о стену.

Проклятье домашней гонки! Как еще объяснить, что я даже не вошел в десятку? Р11?!

Многие гонщики скажут: Р11 – не конец, вполне нормальный результат, но для них это не первый сезон. Мне нужно показать, на что способен.

Бью кулаком в дверь. Боль пронзает руку, но я не обращаю внимания. Она отрезвляет.

Нужно прийти в себя. Впереди интервью и пресс-конференция. Я обязан быть в форме.

Я рычу и со всей силы тру лицо ладонями. От моих результатов зависит все: мое будущее, будущее семьи и Себби. А я по-королевски облажался.

Эмоции. Всегда эти чертовы эмоции. Они толкают на ошибки, которых я не могу себе позволить. Когда два часа мчишься по трассе со скоростью триста километров в час, важно держать фокус. А сестра, которая требует денег, пытается увезти племянника и, возможно, сидит где-то на трибунах, следя за каждым твоим движением, этому точно не способствует.

Злость заставляет действовать необдуманно. Хуже оценивать риски.

Неудачный обгон стоил мне переднего антикрыла. Двадцать секунд на замену во время пит-стопа – и вот я одиннадцатый.

Пинаю шлем, и он отлетает в дальний угол комнаты.

* * *

Отвратительный день подходит к концу. Хвала небесам. После всех необходимых встреч с командой и прессой я, наконец, в отеле. Сил нет ни на что – будто из меня вынули все внутренности.

Принимаю долгий горячий душ, и становится полегче. Выхожу из ванной, натягиваю тренировочные штаны и серую футболку.

Скоро придут родители с Себби. Мы редко видимся из-за моего расписания, так что глупо не воспользоваться тем, что мы в одном городе.

В гостиной моего огромного номера уже частично накрыт стол. Поужинаем здесь – идти куда-то выше моих сил. Лимит участливых взглядов и вопросов о провальной гонке на сегодня исчерпан.

В дверь стучат.

К моему удивлению, за порогом не обслуживание номеров и не родители, а девушка – смутно знакомая брюнетка. Я оглядываю ее. Неплохо. Горячая штучка.

– Привет, Хантер. Не уверена, что ты меня помнишь... Мы тусили в клубе в Монако пару недель назад. Я оказалась неподалеку и решила зайти... поздороваться.

На ней мини-платье. Мой взгляд скользит по ее бесконечным ногам: от туфель на шпильках до края юбки. Черт, хороша.

На автомате улыбаюсь гостье уголком рта и опираюсь рукой о дверной косяк – так, чтобы лучше был виден рельеф мышц. Она демонстрирует себя, а я себя.

В этот момент официанты подкатывают тележки с ужином и замирают, не решаясь нас прервать. Я киваю и отхожу в сторону, позволяя им войти.

Что делать с этой девчонкой? По-хорошему, ни к чему не обязывающая ночь – именно то, что мне нужно. Быстрый дофамин всегда помогает. Но вот-вот приедут родители, и их наверняка удивит девица, выходящая из моей спальни. Да и не привык я торопиться.

А она улыбается все шире.

Тут один из лифтов сообщает о прибытии мелодичным сигналом. Я машинально бросаю взгляд в его сторону. Двери разъезжаются, и наружу выходят двое. Сиена одна из них.

Она смеется над чем-то, что говорит парень рядом с профессиональной камерой в руках.

Тут ее взгляд падает на меня, потом на девушку. Черт.

Улыбка сползает с ее лица. Они решительно направляются к моему номеру. Сиена останавливается чуть в стороне от моей непрошеной гостьи. Теперь на лице маска профессионализма, на которой ничего не прочесть. Но не нужно быть психологом, чтобы догадаться, что Сиена сейчас обо мне думает и в каких выражениях.

Это наша первая встреча после Монако. И эта фанатка так некстати... Увидь я Сиену с другим парнем в таких обстоятельствах, мне бы это не понравилось.

– Хантер, привет. Надеюсь, твоя PR-служба предупредила: у нас назначен короткий фотосет, – говорит она отстраненно, и ее холодность задевает.

Брюнетка с интересом разглядывает Сиену, но та даже не удостаивает ее взглядом. Я машинально проверяю экран телефона, и – о, удивление – там уведомление: «Фотосет со шлемом через пять минут».

– Привет. Вижу встречу в расписании, но меня о ней не предупредили, должно быть, назначили недавно. Сегодня не смогу, прости. Занят, – говорю я и указываю на телефон.

Я имею в виду ужин с родителями.

Она, очевидно, думает о другом. Проклятье! Почему я чувствую себя виноватым?! Ничего же не было!

– Без проблем, – отвечает Сиена, не глядя на меня. – Думаю, PR-служба найдет другое время, когда ты будешь готов выполнять свою работу.

Официанты вывозят из номера пустые тележки. Сиена провожает их взглядом, затем поворачивается и уходит к лифтам, на ходу бросив: «Хорошего вечера».

Брюнетка смотрит им вслед. На ее пухлых губах играет победная улыбка.

– Прости, малышка, но у меня правда планы.

Я уже готов захлопнуть дверь, но девица молниеносно оказывается рядом и целует так, что я отступаю в номер. Чувствую, как ее упругое тело прижимается ко мне, и автоматически придерживаю ее рукой за талию.

Снаружи раздается мелодичный сигнал прибывшего лифта.

Глава 14. Сиена

Сильверстоун, Великобритания

– Почему, ну почему я такая дура?!

Меня снова накрывает волна жалости к себе, и я забираюсь под одеяло с головой. Оно пахнет утешающе – шоколадом и парфюмом Олли с этими модными индустриальными аккордами. Хотя как по мне, это просто деготь и резина.

– Ты не дура. – Олли откладывает открытое ведерко с мороженым и гладит меня по макушке, выглядывающей из-под одеяла. – Просто ты всегда видишь в людях лучшее. Иногда они этого не заслуживают. Вот и все.

От бессилия я сучу ногами под одеялом, сбивая его в кучу.

Он целовался с другой!

Ну почему?!.

– Хочешь еще мороженого? Могу заказать картошку фри с клубничным милкшейком. Нет ничего, что не смогла бы исправить картошка фри! – шутит он.

А я вообще ничего не хочу. Только лежать в кровати и жалеть себя.

– Или... пошли тусить? Наденешь свою самую короткую юбку, высокие каблуки, и будем танцевать, пока ноги не откажут!

– М-м-м... – А вот в этом что-то есть. В конце концов, убиваться из-за парня, с которым я всего лишь разок поцеловалась, как-то глупо. – Пошли! Но обещай, что не отойдешь от меня ни на шаг... Я не была в клубах тысячу лет. Уже забыла, как это.

– Обещаю, – ухмыляется Олли, глядя на экран телефона. – Сейчас десять, как раз успеешь собраться. Жду тебя через час.

Он поднимается с кровати и берет мороженое:

– Так, это я конфискую.

Я смеюсь, когда за ним захлопывается дверь. Люблю Олли за то, что он всегда знает, как меня подбодрить.

Весь следующий час провожу за сборами. В своей новой жизни еще ни разу не бывала в ночных клубах. Внутри зажигается предвкушение: сегодня все будет по-настоящему – не скучный VIP-зал в компании моего бывшего и толпы заклятых друзей.

Волосы уложены легкими волнами и закреплены матово-черной заколкой-бабочкой. Макияж в последнее время делаю простой, и сегодня не хочу отходить от привычного образа – только стрелки нарисую, чтобы добавить глазам выразительности.

Раньше я носила их постоянно – стрелки были частью образа Нины. После побега стало не до них.

Но сегодня хочется, чтобы на меня смотрели другие мужчины. Мне нужно ощутить внимание, почувствовать себя желанной.

Оливер возвращается через сорок минут уже одетый для клуба: простая футболка, джинсы и куча модных мужских аксессуаров – браслеты, кольца, цепочки. В клубы он ходит куда чаще меня, для него это часть работы, поэтому его образ выверен до мелочей.

В руках у него кофр для одежды.

Олли застает меня у шкафа: в длинной футболке я перебираю вешалки, пытаясь выбрать наряд. Оказывается, вечерних платьев у меня катастрофически мало.

– Покажи, что выбрала, – требует он.

Я демонстрирую обычную майку и черные джинсы. Олли закатывает глаза:

– Скажи спасибо своей «фее-крестной»: я принес тебе кое-что из запасов костюмеров.

Он раскрывает кофр – внутри платье.

Черное, все усыпанное пайетками и вышитое геометрическими узорами. Я провожу кончиками пальцев по их «чешуе», рассматривая. Короткое платье-футляр без бретелек – настолько короткое, что под него и шорты можно надеть.

Я выразительно смотрю на Олли, но он непреклонен, и я иду в ванную переодеваться. Стягиваю футболку, оставаясь в простом черном белье. Красивом, но точно не для вечера с продолжением. Впрочем, мы же просто потанцевать идем.

Сквозь закрытую дверь слышу стук. Странно, я никого не жду.

Как раз пытаюсь влезть в платье, не испортив прическу, поэтому открыть сама не могу.

– Олли, открой! – кричу я. Наверное, ошиблись или обслуживание номеров.

Как назло, одна прядь зацепилась за пайетки сзади, и освободить ее самой никак не получается. Молнию тоже не застегнуть: прищемлю волосы.

Выхожу из ванной, придерживая платье на груди, голова чуть откинута назад, чтобы не тянуть зацепившуюся прядь.

– Поможешь с молнией? Волосы запутались в пайетках – боюсь зажевать еще сильнее, – бросаю я на ходу. Расстегнутые края платья хлопают по спине при каждом движении, будто крылья.

Останавливаюсь: дверь в номер распахнута настежь. В проеме стоит Оливер – руки скрещены на груди, взгляд настороженный. Он явно не собирается пропускать того, кто пришел.

Подхожу ближе, и внутри все замирает. Это Хантер, черт его подери.

– Видишь, даже ждать долго не пришлось, – говорит он Оливеру, выходя из-за его спины.

Его взгляд медленно скользит по моим плечам, по выступающим ключицам и задерживается чуть ниже, у линии, где начинается лиф платья.

Я сразу чувствую себя обнаженной. Впрочем, почти так и есть. Подтягиваю платье повыше: не хочу, чтобы Хантер видел меня такой. Или хочу?

Игнорирую жар, бегущий по телу.

И тут меня аж злость берет: как ему только хватает наглости прийти ко мне после того, как пару часов назад он буквально затащил к себе в номер какую-то девушку?! Ядовитая ревность клокочет где-то в горле.

– Слушай, что именно ты не уловил в словах «она занята»? – раздраженно спрашивает Оливер, похоже продолжая уже начатый разговор.

– Тебе и не нужно понимать, – отвечает Хантер саркастично. Тем временем лицо Оливера медленно покрывается красными пятнами. У Олли так бывает, когда он на эмоциях, значит, Хантер его довел.

Я подхожу ближе и кладу ладонь Оливеру на плечо, мягко проводя по ткани. Чувствую, как он напрягается под моим прикосновением. Мы друзья, а это движение совсем не дружеское.

– Все в порядке, – мягко улыбаюсь другу, не убирая ладони с его плеча. – Ты что-то хотел, Хантер?

– Мы можем поговорить наедине? – он не отводит взгляда от моей руки.

Я медленно опускаю ладонь, пробегая кончиками пальцев по предплечью, и, наконец, переплетаю наши с Олли пальцы. Прости меня, друг, так надо.

Но Оливер все понимает правильно – обнимает меня за талию и притягивает к себе.

– Извини, я занята, – отвечаю Хантеру теми же словами, что услышала от него всего несколько часов назад. – Сейчас нерабочее время, и у нас... – я делаю паузу и смотрю нежданному гостю прямо в глаза, – планы.

– Хорошего вечера, – бросает Олли и начинает закрывать дверь прямо перед носом Хантера. Кидаю быстрый взгляд на него: челюсти сжаты так крепко, что на скулах ходят желваки, а ноздри широко раздуваются. Калейдоскоп эмоций отражается на его лице: недовольство, злость и что-то неуловимое, как будто... обида?

На секунду мы с Оливером замираем. Тишина звенит в ушах.

Дверь внезапно останавливается: ее блокирует нога Хантера. Я стою чуть сбоку, поэтому успеваю заметить, как у него дергается челюсть – предупреждение, на которое я не успеваю среагировать.

Хантер толкает дверь так резко, что та с грохотом врезается в стену. Делает шаг в номер и подходит к Оливеру, напирая на него. Тот инстинктивно отступает, отталкивая меня подальше, на безопасное расстояние.

– Я вообще не с тобой разговариваю. – Хантер замирает в сантиметрах от лица Оливера.

– Отвали, придурок, – бросает Олли. – Тебя, наверное, ждут, – ядовито добавляет он и толкает Хантера в грудь. Тот отшатывается, пытаясь удержать равновесие, потом поднимает голову – и, о боги, в его глазах пылает расплавленная лава ярости.

Физически Хантер сильнее, но и Оливер – частый гость в тренажерном зале. Я зажмуриваюсь: не хочу видеть, что будет дальше.

Долго не выдерживаю: распахиваю глаза и вижу, как Хантер заносит руку для удара и резко выбрасывает ее вперед. Время замирает. Оливер будто в замедленной съемке отклоняется от летящего в лицо кулака, но все равно получает удар.

Голова Оливера резко откидывается в сторону, будто он сам подставляет щеку под следующий удар.

Его беспомощность длится лишь миг: в следующее мгновение Олли бросается на Хантера и валит его на пол.

Хантер раскидывает руки, пытаясь за что-нибудь уцепиться, и сбивает мою сумку, стоящую на комоде у входа. Ежедневник, ручки, косметика и расческа разлетаются по всей комнате.

Вид моих вещей, разбросанных по серому гостиничному ковролину, сразу приводит меня в чувство.

Парни с глухими ударами катаются по полу, тяжело дыша и пытаясь ударить друг друга под ребра. Накатывает бессилие: я не смогу их разнять. Это двое здоровых мужчин, что я против них могу сделать?

Потом мой взгляд падает на вазу с цветами.

Момент – и роскошные гортензии летят в дерущихся, а следом льется вода.

Ваза, похожая на круглый аквариум, оказывается полезной: в ней достаточно воды, чтобы хоть ненадолго остудить пыл этих идиотов.

Парни замирают и, наконец, отпускают друг друга. Они лежат на полу и тяжело дышат. Под ними мокрый ковролин – темные и светлые разводы переплетаются на нем так причудливо, что напоминают полотно современного искусства. Сверху, финальным штрихом, валяются сломанные ветки розовых гортензий.

– Что вы творите?! Совсем с ума сошли?! – спрашиваю я, захлопывая дверь. В коридоре уже слышатся щелчки замков и звуки открывающихся номеров.

Платье нещадно сползло – как-то не до приличий, когда поливаешь водой двух идиотов. Я резко подтягиваю лиф и прижимаю его ладонью.

Набираю воздуха, готовясь продолжить отчитывать их, как вдруг стучат в дверь. Выдыхаю, торопливо поправляю платье еще раз и машу парням рукой.

– А ну, откатились отсюда, если не хотите разборок с отелем, – шепотом командую им.

Я открываю дверь с вежливой улыбкой. Передо мной служащий отеля, а чуть поодаль стоит охранник.

За спиной слышится щелчок замка в ванной. Отлично. Надеюсь, у них хватит ума посидеть тихо хотя бы пять минут.

Раскрываю дверь чуть шире, картинно придерживаю платье и выжидательно смотрю на гостей:

– Вы что-то хотели?

Служащий неприлично долго смотрит на мое декольте, потом, наконец, поднимает взгляд туда, где ему и полагается быть, и, сглотнув, спрашивает:

– Мисс, у вас все в порядке? Нам сообщили, что слышали на этаже грохот и звуки борьбы.

Звуки борьбы? Возможно, потому что два идиота только что устроили драку у меня в номере. Как теперь объяснять мокрый ковролин и вещи, разбросанные по полу?

Никому из нас троих нельзя допустить, чтобы о драке узнали. Пресса с удовольствием вцепится в такую историю, и прощай хорошая репутация и Хантера, и Оливера. А если всплывет мое фото... даже думать не хочу, что тогда будет.

Я тяну время, снова поправляю платье, и тут меня осеняет. Платье!

Сердце начинает колотиться как сумасшедшее, дыхание перехватывает от внезапной идеи, а уголки губ сами ползут вверх.

Я стараюсь придать лицу смущенное выражение, чуть наклоняюсь вперед и доверительно говорю:

– Грохот действительно был из моего номера, а вот борьба... только с платьем. – Я пожимаю плечами и перехватываю лиф другой рукой. – Понимаете, я собиралась пойти потанцевать и решила надеть новое платье. А молния, как назло, заела посередине – ни снять, ни застегнуть до конца. Пока вылезала, задела вазу с цветами.

Служащий уже собирается что-то сказать, но я торопливо добавляю:

– Ваза цела, не волнуйтесь. Просто она такая огромная, что шуму наделала знатно, – хихикаю я. – Так что все в порядке, только ковролин немного намочила.

– Это не проблема, мисс. Я пришлю горничную, она все уберет, – кивает служащий, продолжая откровенно глазеть на меня.

Кажется, работники гостиничного бизнеса – моя целевая аудитория в любовных делах.

– Спасибо вам, – обворожительно улыбаюсь я. – Хорошего вечера.

Закрываю дверь и запираю ее на замок.

Подхожу к ванной и стучу. Дверь приоткрывается, и передо мной появляются мои гости: оба мокрые, у Хантера разбита губа, у Олли порвана футболка и подбит глаз. Прекрасно! Только этого не хватало – у него же завтра съемка!

Внутри все клокочет от негодования, я бы уже кричала, если бы не боялась, что охрана снова явится на шум, поэтому отчитывать парней начинаю шепотом:

– Вам обязательно нужно было мериться тестостероном именно в моем номере? День выдался неудачный? – Я зло смотрю прямо на Хантера.

Он стирает тыльной стороной ладони каплю крови, сочащуюся из разбитой губы.

– Так сходи в бар, сними девчонку, а потом выпусти пар в зале. Ах да, ты же так и сделал. Только вот почему-то перепутал тренажерный зал с моим номером.

Оливер хихикает, а Хантер молча сверлит меня взглядом.

– Олли, ты тоже хорош, – начинаю я, но сразу останавливаюсь. В конце концов, Оливер лишь помогал мне, изображая парня, и получил, по сути, ни за что.

Снова их осматриваю: потрепанные, побитые. Завтра им наверняка придется объясняться перед начальством, почему у них лица в синяках. По крайней мере, Оливеру точно. Похожи на двух взъерошенных мальчишек.

Небольшой укол жалости, и мое негодование сдувается, как воздушный шарик.

– Хантер, умойся, и тебе пора, – говорю я устало и поворачиваюсь к Оливеру, который смотрит на него с победным видом. – Тебе тоже. Клуб отменяется.

Снимаю с крючка белый махровый халат и швыряю прямо в его довольное лицо.

Хантер прижимает к губе мокрое полотенце и не торопится уходить, а Оливер стоит у двери, явно не желая оставлять нас наедине.

Наконец Хантер выходит из ванной и, не оглядываясь, покидает номер. Оливер следует за ним.

Захлопываю дверь и делаю глубокий вдох. Кажется, все это время я вообще не дышала. Сажусь на кровать и понимаю, как неудобно в этом полурасстегнутом платье: пайетки больно впиваются в кожу даже сквозь подкладку, а рука уже онемела оттого, что приходится все время его придерживать.

Вот только молния и правда застряла.

И как мне теперь его снять?

Глава 15. Сиена

Канада

Серая тень отлетает от машины «Меркурия». Почти сразу раздается визг тормозов.

Я вглядываюсь в переносной монитор, на который транслируется картинка с камеры на пятом повороте. Что там случилось?

Сегодня мы снимаем гоночный эпизод с реальными командами, и я отвечаю за маневры именно на этом участке. Ничего эпического, но хорошие кадры с трассы на финальном продакшене не помешают.

Я запускаю повтор: болид «Меркурия» снова входит в поворот – уже в замедленной съемке, – и я ясно вижу, как он задевает какого-то зверька.

Невольно ахаю и прикрываю рот ладонью.

Бедняжка!

Внутри появляется ужасное предчувствие: животным, выбегающим на трассу, редко везет. Однажды в болид Роба влетела птица. Не думала, что такое вообще возможно, но от нее остались одни лишь перья. Хорошо еще, что брат сумел отрулить и не попасть в аварию.

В наушниках раздается командное радио «Меркурия»:

– Я задел животное в пятом повороте. Проверьте, что с ним.

Это голос Хантера, и он звучит расстроенно. Может, он не совсем бессердечный ублюдок?

На трассе объявляют желтые флаги, и Энн командует:

– Снято.

Поскольку я недалеко, иду к пятому повороту.

Навстречу выходит маршал. Он в огнеупорной форме, поэтому спокойно держит в руках довольно крупного зверька – размером с кошку, а то и с небольшую собаку. Тот не двигается.

Сердце сжимается в ожидании худшего, но вдруг зверек дергает сначала одной задней лапой, а потом другой.

Живой!

С облегчением выдыхаю и понимаю, что все это время – с того момента, как увидела зверька, – даже боялась дышать.

А он красавчик: густая коричнево-рыжая шерсть и плотное тело делают его похожим на живой комок меха с настороженными черными глазками. Уверена, это мармот, канадский сурок.

Он вырывается из рук маршала, но тот держит крепко: никому не нужно, чтобы зверек снова рванул к трассе. На руки маршала надеты противопожарные перчатки, поэтому сурок не может поцарапать или укусить его, как бы ни старался.

– Куда его? – спрашиваю я маршала.

– Понятия не имею. Я бы просто отпустил подальше отсюда, но он травмирован. – Маршал поворачивает сопротивляющегося сурка, и я вижу: передняя лапа вывернута под неестественным углом. Внутри все сжимается: он такой беззащитный...

– Я отвезу его к ветеринару, – говорю я, наконец решившись. Маршал смотрит на меня с недоверием. – Дайте мне минуту, найду какую-нибудь коробку для него.

– Это плохая идея, – кричит мужчина мне вслед. – Сурки переносят бешенство! Это опасно.

Но я не слушаю его и бегу к месту, где расположилась съемочная группа. Среди наваленных вещей нахожу коробку подходящего размера.

Теперь нужно отпроситься.

Когда я подхожу к Энн, мне не по себе. Непрофессионально сбегать посреди съемок, но сурка так жалко. К тому же мы почти закончили, это один из последних дублей. Они справятся и без меня, я в этом уверена.

Ноги становятся ватными.

– Энн, можно тебя на минутку? – Я подхожу и боюсь встретиться с ней взглядом. Энн спускает один наушник и зажимает микрофон ладонью, давая понять, что слушает.

Замечаю, что на большом пальце правой руки у нее облупился маникюр. Так непохоже на Энн.

– Только не думай, что я сумасшедшая или безответственная... – Я запинаюсь, подбирая слова. – Но можно я отлучусь на час?

– Прямо сейчас? – Она недовольно поднимает бровь. – У нас съемки, если ты не заметила.

– Знаю, но... это сурок. Машина сбила его, когда мы снимали дубль. И он... – Я собираюсь с силами, чтобы договорить, – его нужно отвезти к ветеринару.

– Тебя тоже задело? – почти ласково спрашивает она. Я пропускаю сарказм мимо ушей.

– У него сломана лапа. – Энн смотрит на меня недоверчиво, со смесью скепсиса и раздражения. Вот-вот вспылит, как часто бывает в последнее время. – Это в какой-то мере наша вина. Будет правильно позаботиться о бедняге. – Я делаю паузу, и пока Энн не успела отказать, добавляю: – Это всего на час!

Начальница буравит меня тяжелым взглядом, потом снова надевает наушники и бросает:

– Можешь взять корпоративного водителя.

– Ты лучшая, спасибо!

Не удержавшись, я обнимаю ее изо всех сил. Кажется, Энн не ожидала такого, потому как охает, когда я сжимаю ее. Правда, легкая улыбка касается ее губ, и она почти игриво закатывает глаза.

Через пять минут я снова стою рядом с маршалами и сурком, который все еще пытается вырваться из крепких рук одного из них. Второй протягивает мне защитные перчатки.

– Запасные, – поясняет он. – И будьте осторожны. Это дикое животное.

Вместе мы бережно укладываем сурка в картонную коробку. Мне так страшно сделать ему больно.

Он смотрит на меня своими глазками-бусинками, испуганный и настороженный. Ну какое это дикое животное? Тремя лапами пытается выбраться, но иногда задевает поврежденную и начинает тихо поскуливать, отчего у меня все внутри сжимается от жалости.

Держись, малыш. Мы поставим тебя на лапы. Ты еще легко отделался – антикрыло лишь прошло по касательной.

Маршалы довозят нас с сурком до съемочного гаража. До стоянки я иду пешком, осторожно поддерживая коробку снизу. Сурок копошится внутри, и коробка то и дело кренится то в одну сторону, то в другую.

Наконец, я нахожу на парковке наш корпоративный минивэн, залезаю внутрь и спрашиваю водителя:

– Сможете найти ближайшую ветклинику?

Он странно смотрит на защитные перчатки на моих руках, потом на попискивающую коробку, но кивает.

Что-то набирает в телефоне, и навигатор по-французски диктует маршрут.

Я ставлю коробку себе на колени, кладу сверху ладонь в защитной перчатке и смотрю в окно. Серое канадское небо все затянуто облаками. Порывы ветра врезаются в бок машины, усиливаясь по мере приближения к мосту. В салоне прохладно – сейчас бы горячего кофе.

Машина въезжает на мост через реку Святого Лаврентия^[11], и за окном открывается широкий простор воды – тяжелой, свинцовой и абсолютно необъятной. Течение такое мощное, что от стихии, развернувшейся вокруг, перехватывает дыхание.

Засмотревшись на реку, я поднимаю руку, чтобы поправить волосы, упавшие на лицо. Почти машинально. Но этого оказывается достаточно, чтобы сурок почуял свободу.

Он приподнимает клапаны коробки и почти просачивается наружу. Сначала появляется темный нос, потом глаза, а затем и вся наглая морда целиком.

Я резко кладу ладонь ему на мордочку, пытаюсь осторожно, но твердо засунуть зверька обратно, но сурок не сдается. Крылья коробки складываются вниз. Черт, только бы ничего ему не прищемить!..

А сурок продолжает юлить, пытаясь выбраться из коробки.

И вдруг начинает орать как оглашенный. Я подпрыгиваю на сиденье от неожиданности.

Водитель вздрагивает и дергает руль. Машину бросает в сторону. Коробка соскальзывает с моих коленей, и я едва успеваю подхватить ее обеими руками. В толстых перчатках пальцы делаются неуклюжими.

Давление на крышку ослабевает, она приоткрывается, и сурок пользуется этим.

Мгновение – и он на сиденье.

Потом на спинке переднего кресла.

Не успеваю понять, как зверек там оказался, но все же пытаюсь снять его оттуда – в защитных перчатках не ухватиться.

Сурок тем временем уже на подголовнике.

Стаскиваю зубами перчатку, вот только когда рука освобождается, сурок уже скрывается за передним сиденьем.

– Нужно остановиться. Сейчас! – кричу я водителю.

Тот что-то спрашивает по-французски, но я его не слышу.

Потом он начинает визжать. Очень громко. Совсем не так, как должен визжать взрослый мужчина.

Перегибаюсь вперед и вижу коричневый мех – где-то в ногах у водителя. Черт, если он окажется под педалью!..

Только не тормоз, пожалуйста, только не тормоз!

– Он, – кричит водитель, явно забыв английский, – под педалями! Вынимай!

Черт-черт-черт!

Перебираюсь вперед через подлокотник. Сама не понимаю, как я туда пролезла. Говорят, в моменты опасности люди поднимают невероятные тяжести, а я, видимо, обретаю нечеловеческую гибкость.

Наклоняюсь к водителю, почти уткнувшись ему в ноги. Машину дергает. Похоже, он не ожидал такой близости.

Пытаюсь нащупать мех под сиденьем, у педалей.

Под ладонью короткий шершавый ковролин, кожа ботинка. И вдруг ладонь задевает что-то мягкое. Есть!

Я буквально ныряю вперед. Моя голова лежит боком на коленях у водителя. Хватаю сурка за ту часть тела, что подвернулась, и тяну на себя. Сейчас не до нежностей.

Сурок снова начинает орать, но я не останавливаюсь. Он чуть поддается. Я усиливаю напор и вытаскиваю беглеца.

На вытянутых руках поднимаю зверя, стараясь не задеть водителя. Каким-то чудом мы никуда не врезались. Надо предложить ему попробовать себя в гонках на выживание. С такими навыками – точно преуспеет.

Мы съезжаем с моста, и машина сразу останавливается у обочины, в безопасном месте. Водитель включает аварийку, и она начинает равномерно щелкать.

Мужчина выходит из машины. На мгновение мне кажется, что сейчас он бросит меня здесь одну. Но вместо этого он достает с заднего сидения коробку и, открыв переднюю дверь, ставит ее мне на колени.

Я сажаю сопротивляющегося сурка внутрь. Одной рукой прижимаю его ко дну, другой закрываю крышку.

Наконец выдыхаю.

Водитель садится на свое место с громким «О-о-ох».

Осознание того, какой опасности мы избежали, накрывает неожиданно. Господи, да мы могли слететь с моста...

Меня начинает бить дрожь. Водитель замечает это и протягивает открытую бутылку воды. Я с благодарностью беру ее и отпиваю. Пластик бутылки сжимается, но я допиваю почти до конца. Становится легче.

Мы сидим в тишине и просто смотрим вперед.

– Вот сукин сын, – тихо говорит водитель.

Я киваю, но все равно глажу коробку своей исцарапанной рукой.

Тем временем сурок успокаивается и перестает шуршать. Я чувствую, как от него через картон исходит мягкое тепло.

Держись, скоро доктор тебе поможет. И нет у тебя никакого бешенства.

Я надеюсь.

* * *

Я вбегаю в переговорку, когда все уже сидят на своих местах. У нас сейчас ежедневная статус-встреча, и мне безумно везет, потому что Даррен опаздывает.

Хватаю бутылку воды и сажусь на свое обычное место – справа от Энн. Откручиваю крышку и делаю несколько жадных глотков. Я буквально бежала сюда от парковки, чтобы успеть.

– Как он? – спрашивает Энн, и я широко улыбаюсь. Быстрый взгляд на исцарапанные руки, и я натягиваю рукава толстовки на ладони. Не готова пока рассказывать об инциденте в машине. Все живы, и слава богу.

Остальные участники встречи тоже смотрят на меня с ожиданием: похоже, новости о нашем пострадавшем уже разлетелись внутри команды.

– Официальный вердикт: жить будет. – Я достаю телефон и открываю ссылку, которую дал ветеринар. Пока страница загружается, рассказываю: – Из серьезного – перелом передней лапы со смещением, пришлось вставить спицу и наложить гипс. Пациент не в восторге, но выбора у него нет.

Коллеги осторожно хихикают.

– Еще он в сильном стрессе, что неудивительно: у зверька, небось, вся жизнь пронеслась перед глазами вместе с передним антикрылом болида.

Все смеются – это снимает напряжение, ведь теперь они знают, что сурок жив.

Страница наконец загружается. Я украдкой бросаю взгляд на стеклянную стену переговорной – проверяю, не идет ли Даррен.

Пока никого.

Беру пульт, включаю телевизор и подключаюсь, но пока не вывожу ничего на экран.

– И поскольку пациент ненадолго задержится в клинике, чтобы за ним понаблюдали врачи, – я делаю эффектную паузу и продолжаю: – мы можем следить за ним через онлайн-камеру. В реальном времени.

Щелкаю пультом, и на экране появляется упитанный сурок. Он топчется по своему вольеру, делает несколько кругов, потом сворачивается клубочком, выставив вперед лапу в розовом гипсе. По переговорке прокатываются умиленные вздохи.

Тут слышу, что в коридоре кто-то идет. Это Даррен. Узнавать босса по звуку шагов – часть моей работы.

Мигом нажимаю на красную кнопку на пульте, и телевизор гаснет.

– У нас проседает маркетинг, – с места в карьер начинает Даррен. – Недостаточное освещение фильма в прессе. Нам нужны инфоповоды!

Он с размаху плюхается на стул на колесиках, и тот откатывается назад. Даррен хватается за край стола и одной рукой подтягивает себя обратно.

– Есть идеи? – спрашивает он, выжидающе обводя нас взглядом.

Мы старательно отводим глаза, делая вид, что страшно увлечены своими ежедневниками. В телефоны смотреть нельзя: за это можно вылететь отсюда в два счета.

– Говорят, у Хантера Кросса появилась девушка, – начинает Лара из PR-службы. Голос у нее уверенный, но я замечаю, как крепко она вцепилась в ручку стула.

А потом до меня доходит. У Хантера. Девушка. Сердце падает куда-то вниз, оставляя после себя дыру в груди. Значит, у них все серьезно с той брюнеткой, которую он затащил к себе в номер в Сильверстоуне.

– Это кто-то из каста фильма? – задает вопрос Даррен, а потом добавляет с надеждой: – Это Клавдия? Пожалуйста, скажи, что это Клавдия! Должен же быть хоть какой-то толк от ее интрижек!

Он комично скрещивает пальцы на обеих руках.

– Нет, это неизвестная девушка. На фото не видно лица, но на Клавдию не похожа. Сейчас покажу.

На экране вспыхивает фото. Восходящее солнце бьет в камеру; на лавандово-розовом фоне – силуэт двух людей, за секунду до поцелуя.

Это мы с Хантером. В Монако.

Вот дерьмо!

Руки и ноги становятся ватными, в голове эхом отдается пульс.

Сейчас меня узнают. Это конец.

Проходит мгновение, затем еще одно, и никто не восклицает: «Сиена, да это же ты!» Осторожно осматриваю коллег, рассевшихся за длинным столом. На экран почти никто не смотрит – все взгляды устремлены на Даррена.

Руки дрожат от облегчения; я прячу их под стол. Кажется, пронесло.

Делаю глубокий вдох и, сохраняя максимально невозмутимый вид, смотрю на Даррена.

Он хмурится, скрещивает руки на груди и откидывается на спинку, потом отталкивается и делает полный оборот на своем крутящемся стуле. Резко остановившись, произносит:

– Повод неплохой, но раз это не Клавдия, к фильму он почти не имеет отношения. Мы не будем пиарить «Меркурий» просто так. Нужен стоящий инфоповод. Ищите!

Преувеличенно театральным жестом он нажимает на кнопку пульта и ошибается. Экран не гаснет, а переключается на трансляцию из клетки сурка. Тот с важным видом вылизывает заднюю лапу, демонстрируя прямо в камеру, что, похоже, он мальчик.

«Зря розовый гипс выбрали», – проносится в голове.

В переговорной повисает кристально-звонкая тишина. Все сидят с нарочито серьезными лицами и боятся даже пошевелиться.

У меня все же вырывается смешок. От нервов, наверное, после того, как всем показали наше с Хантером фото из Монако.

– Сиена, раз ты в таком восторге, то, может, объяснишь всем, что это вообще такое?

– Что это такое, Даррен? – Я бросаю взгляд на экран и вижу зад сурка. Подавляю все эмоции и произношу самым профессиональным тоном, на какой только способна: – Это инфоповод.

И прежде чем Даррен взрывается, добавляю:

– Сегодня на съемках одна из машин «Меркурия» задела этого сурка. Он выжил и оказался вот таким милахой.

Сурок будто слышит меня: поворачивается к камере и начинает чесать за ухом задней лапой.

– Все любят толстых котиков, верно? А у нас будет сурок! Придумаем ему имя, создадим аккаунт в соцсетях. – Мою фантазию уже несет вперед. – И будем рассказывать о съемках от его имени. Если завирусится, можем даже мерч сделать.

Даррен некоторое время разглядывает сурка, потом переводит взгляд на меня и снова на сурка. Воздух будто дрожит от напряжения.

– Назовем его Болид, – наконец говорит режиссер, вставая из-за стола. – И подкормите его перед фотосессией, а то он какой-то доходяга!

Глава 16. Сиена

Канада

Я обхватываю чашку обеими руками и вдыхаю мягкий сливочный аромат латте. Толстое кольцо, надетое на указательный палец, с овальным зеленым кабошоном звякает о керамику. Кофе – идеальной температуры, с соевым молоком, как я люблю.

В кафетерии моторхоума поставили новую кофемашину, и напиток из нее не идет ни в какое сравнение со старым. Хотя кое-кто по-прежнему недоверчиво обходит хромированную новинку и упрямо выбирает кофе из вендингового автомата. Боже, что с ними не так? Там же растворимый! Бр-р!

Это мое любимое место, уголок дома вдали от дома. В каждой новой стране, в каждом городе я знаю: здесь меня ждет мой столик рядом с ретро-джукбоксом. Он здесь скорее для настроения, чем ради музыки, но именно он делает это место особенным – будто кусочек закусочной семидесятых затесался в офисном пространстве. Уверена, что перевозить его из страны в страну стоит целое состояние, но тем не менее он здесь. Рядом шипит кофемашина, люди снуют туда-сюда: кто с ноутбуком, кто с утренней выпечкой, а кто просто заходит поболтать с коллегами за чашкой кофе.

Съемки закончились полчаса назад. Следующий эпизод с моим участием начнется через час, так что у меня образовалось целых полтора часа безделья под видом обеденного перерыва. Вечером еще предстоит фотосет, но об этом я сейчас думать не собираюсь.

Выбрасываю картонную коробку из-под салата в мусорку и возвращаюсь к своему кофе. Сегодня у меня наконец есть время обдумать следующие шаги расследования.

Раскрываю ежедневник на странице с версиями аварии Роберта.

Первая уже вычеркнута: в болид Роберта точно не врезался пилот, шедший следом. Вернее, врезался, но аварию он не спровоцировал.

Перевожу взгляд на следующую строку.

Вторая версия: неисправный болид. Ручка замирает над страницей. Роб по радио упоминал «мягкие тормоза» – надо будет расспросить его об этом, когда созвонимся.

После того как Роберт пришел в себя, сиделка регулярно сообщает мне о его самочувствии. Когда брат достаточно окреп, чтобы говорить по видеосвязи, мы стали созваниваться несколько раз в неделю. Из-за разницы в часовых поясах это непросто организовать: у него строгий режим дня, а я порой засыпаю прямо в одежде после очередной двадцатичасовой смены.

Хорошо бы получить независимое мнение. Делаю пометку: аккуратно узнать у Джона Бромли, что он думает о машине. Перехожу к следующей строчке.

Версия третья: авария кому-то выгодна. В первую очередь – Хантеру. Что я о нем узнала за последнее время, кроме того, что он самодовольный придурок, с которым лучше не иметь дел? Он из обычной семьи, не особо богатой. Родители – милые тихие люди, избегающие публичного внимания. Их мельком показали в паддоке Сильверстоуна во время трансляции гонки.

Может, у них проблемы с деньгами? Зарплаты резервного и основного пилотов колоссально отличаются, так что если Хантеру нужны деньги... Надо будет осторожно поспрашивать ребят в гараже. Если у него есть какая-нибудь дурная привычка, вроде тяги к азартным играм, об этом наверняка кто-то знает. В паддоке почти невозможно хранить секреты – издержки вечных совместных путешествий.

Кому еще могла быть выгодна авария Роберта? Его напарнику, Джону Бромли? Роб ехал лучше, и если у Бромли заканчивается контракт, то шансов на продление у него немного.

На чистом листе делаю пометку: «Сроки контракта Джона Бромли?»

Следующую версию – ошибку Роберта – пожалуй, отложу на потом.

Выписываю список вопросов. На первое время этого достаточно.

Захлопываю ежедневник и беру кружку, чтобы допить кофе. Вдруг неподалеку раздается недовольный голос Криса:

– Да, Хантер, такое бывает, когда ты не появляешься на запланированных фотосессиях. Тебя нагружают дополнительной работой. Сегодня пятница, тренировки закончились – успеешь на два фотосета.

В полированном боку кофемашины отражается Хантер. Они с Крисом сидят позади меня.

– Понял, – невозмутимо отвечает гонщик.

– И ты обязан на них явиться. Понял меня?

– Да.

– И вне зависимости от тематики, ты все равно там появишься и наденешь все, что скажет фотограф? Мне не придется приставлять к тебе няньку? – недоверчиво уточняет Крис. Похоже, он удивлен, что Хантер так легко согласился.

– Возьму свои лучшие стринги, чтобы быть готовым ко всему, сэр. Это все?

– Да. И не смей шляться по клубам перед квалификацией!

– Есть, сэр!

Хантер со скрипом отодвигает стул, встает и, отсалютовав Крису, уходит. Его отражение в кофемашине забавно вытягивается, делая парня похожим на героя мультфильмов. Я коварно улыбаюсь и допиваю кофе.

Пора приниматься за работу. Нужно подготовиться, ведь вечером у меня двойная фотосессия. Надеюсь, Хантеру понравится его партнер по съемке.

* * *

Когда я вхожу в зал для фотосессии, Хантер уже там – сидит на стуле, широко расставив ноги, и листает что-то в телефоне. Я ставлю переноску с Болидом на пол и пытаюсь отдышаться. Вроде бы весит немного, но тащить его по лестнице на третий этаж – удовольствие сомнительное. Почему я раньше думала, что сурки размером с морскую свинку? Они крупнее кошки, а если как следует откормятся к зиме, то и с собакой посоперничают.

От ходьбы по лестнице с утяжелением я вся раскраснелась. На лбу выступил пот. Красотка, ничего не скажешь.

– Выходи, красавчик. – Хантер резко поднимает взгляд от телефона. Господи, вот это самомнение! Делаю вид, что не замечаю. Приподнимаю край переноски, пытаясь подтолкнуть Болида к выходу, но тот и не думает шевелиться. – Не хочешь? Ну ладно, посиди еще, время у тебя есть.

Я ставлю переноску на пол и отхожу. Характер у сурка на редкость флегматичный, и зверек предпочитает вздремнуть в переноске, а не исследовать новые места. Зато ради еды готов пойти за тобой на край света. Так что насчет фотосета я не переживаю.

Замечаю высокий термос с кофе на раскладном столике в углу и иду к нему через весь зал. Просторное воздушное помещение идеально подходит для съемок: вытянутая комната с окном во всю стену, через которое льется мягкий естественный свет. До заката меньше часа – лучшее время для съемок, как утверждает фотограф.

– Ты рано, – голос Хантера раздается в тишине комнаты, и я вздрагиваю от неожиданности, едва не проливая кофе. – Привет.

– Привет, – здороваюсь я в ответ максимально безразличным тоном.

– Познакомишь с моим напарником по съемке? – Хантер хитро улыбается. Кажется, его ни капли не беспокоит моя показательная холодность.

Мы подходим к переноске с сурком, который, похоже, не собирается выходить.

– Это Болид. Ты чуть не сбил его во время съемочных заездов. – В моем голосе слышится укор, хотя я знаю: от гонщика это не зависело. На скорости за двести километров в час – чудо, что он вовремя заметил сурка и отрулил.

– Болид? – Хантер по-мальчишески улыбается и опускается перед переноской на колени. – Отличное имя, парень. Не хочешь выйти? У меня кое-что для тебя есть.

Словно фокусник, он достает из заднего кармана маленький пакетик морковных палочек, с хрустом раскрывает его и вытаскивает одну. Какой предусмотрительный, вы только подумайте. Почему-то мне смешно, хотя где-то глубоко внутри меня трогает этот жест заботы. Интересно, кто проговорился ему, что на фотосессии будет сурок?

Сквозь прозрачную крышку переноски, состоящую из тонких пластиковых полосок с крошечными отверстиями для воздуха, я вижу, как сурок поднимает голову и принюхивается, но выходить не спешит.

Хантер машет морковкой перед его мордочкой, и сурок, наконец, поднимается. Переваливаясь с боку на бок на своих толстеньких лапах, прихрамывая, он наполовину выползает из переноски, где Хантер вручает ему морковь.

Болид сразу садится, приваливается спиной к переноске и принимается есть, уморительно дергая усами. Боже, ну какой же он милый!

– Прости за аварию. Сам понимаешь, это был гоночный инцидент.

Хантер поднимается с пола, кладет пакетик с морковью на ближайший стол и отряхивает руки, а после делает пару снимков на телефон.

– Долго ему еще носить гипс? – спрашивает он.

– Примерно три недели. Дальше, в зависимости от его самочувствия и состояния, мы либо выпустим сурка в дикую природу, либо отправим в зоопарк, если ветеринар решит, что он не выживет в естественной среде.

– Бедняга. – Хантер протягивает сурку еще одну морковную палочку. – Мы выберем тебе самый лучший зоопарк на свете. Не переживай, ты в надежных руках. – Затем поворачивается ко мне и говорит уже серьезным тоном: – Сиена, я хотел поговорить с тобой после Сильверстоуна, но твой... – он делает паузу, – парень не дал мне этого сделать, а твоего номера у меня нет.

Молчу, не желая его поправлять и уточнять, что Оливер не мой парень, а самый лучший друг на свете.

– Мне очень жаль, что ты застала ту фанатку, – продолжает он, но мне вдруг становится так больно, что нечем дышать. Не хочу этого слышать. Не хочу!

– Нам не о чем разговаривать, Хантер, – перебиваю я. Собираю всю смелость в кулак и смотрю ему прямо в глаза. – Это твое дело, как проводить свободное время. Моя единственная просьба – веди себя профессионально. Если у нас назначена встреча, уважай других и не переноси все в последний момент.

Хантер делает шаг ко мне, намереваясь что-то сказать, но в эту минуту в зал входят фотограф и визажист. Мы уже знакомы, и я знаю, что оба в восторге от идеи съемки с сурком.

– Привет, малыш! Смотрю, ты поднаел бочков с нашей последней встречи! – щебечет фотограф Филипп.

Хантер оборачивается с выражением шока и уязвленного достоинства, но, заметив, что Фил обращается к сурку и делает пару тестовых снимков, расслабляется. Кто бы мог подумать: не все разговоры в этой жизни про него. Удивительно.

Дальше начинается обычная подготовка к фотосету. Разве что в этот раз причесывают и пудрят не только Хантера – Болиду тоже слегка распушают шубку. Хотя, если честно, он и без этого прекрасен. Как и Хантер. Господи, Сиена, возьми себя в руки!

Но тут, словно услышав мои мысли, Хантер снимает футболку. Я молниеносно отворачиваюсь, но успеваю заметить все шесть кубиков его пресса, а то и восемь... У всех есть предел терпения, и я не могу делать вид, будто мне безразличен этот парень, когда он расхаживает рядом с голым торсом.

«Ты профессионал, – уговариваю себя. – Он просто модель для съемок. Соберись!»

Но в голову все равно лезут воспоминания – как мы целовались у парапета в Монако, как он подхватил меня под бедра и... Стоп!

По телу пробегает дрожь.

– Сиена, поможешь, пожалуйста? – спрашивает Натали, наш гример, и указывает на свой чемодан с косметикой. – Подай вон тот спрей.

Я беру нужный флакон и передаю ей, тщательно избегая смотреть на Хантера. Но Натали, совершенно не заботясь о моем душевном равновесии, начинает распылять спрей прямо на его грудь, медленно двигаясь прямо к кубикам пресса, к тонкой дорожке волос, уходящей вниз...

Уже собираюсь отвернуться, как меня отвлекает голос Натали:

– Классная татуировка! Новая?

Я машинально смотрю на бок Хантера. Он ловит мой взгляд – и клянусь, на его лице расцветает самодовольная усмешка. Придурок! Знает, что я неравнодушна к его... телу, и вовсю этим пользуется.

На левом боку, прямо на ребрах, у него татуировка размером с ладонь – схематичное изображение болида «Формулы–1». Без заливки, лишь тонкий контур, будто фрагмент инженерного чертежа. Такая искусная работа, что невозможно не засмотреться.

Как много для него значат гонки? Сделал бы такую татуировку человек, который просто зарабатывает на этом?

– Все готово! – кричит Натали так громко, что я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей. – Шлем? Где шлем?

Я достаю шлем с сакурой из коробки с реквизитом и протягиваю Хантеру. Он берет его, случайно задевая мою руку – кончиками пальцев скользит по ладони, прежде чем я успеваю отпустить. От этого легкого касания внутри все будто тает.

Сиена, это уже несерьезно!

Отступаю подальше и наблюдаю за фотосессией. Сначала только со шлемом, потом с сурком. Один раз помогаю приманить Болида, но на этом мое участие заканчивается. Все идет идеально – без меня все прекрасно справляются.

Болид, уже полностью привыкший к людям, сам тянется к Хантеру. Дается гладить и позволяет взять себя на руки.

Хантер этим вовсю пользуется: держит его как кота, чешет под шейкой и то и дело предлагает морковку. Сурок прищуривает глазки от удовольствия. Фотограф лишь бегает вокруг и стрекочет фотоаппаратом, пока эти двое сюсюкают друг с другом.

Пока никто не видит, поглядываю на Хантера.

Мужчины и животные – удивительно медитативное зрелище.

Съемка проходит гладко, поэтому можно немного отвлечься. У меня есть одна идея насчет съемок... Хочу попробовать переписать пару эпизодов, чисто для себя. Сажусь на раскладной стул, ставлю ноутбук, с которым я никогда не расстаюсь, на колени и открываю его.

Время пролетает так быстро, что когда я смотрю на часы и вижу, что прошло три часа, то не верю в это. Перевожу взгляд на окно: розовые отблески заката давно погасли, наступила ночь. В окнах соседних домов горит свет, и видно, как где-то ужинают люди, кто-то работает за компьютером, а кто-то просто сидит с чашкой чая напротив телевизора. На мгновение мне тоже хочется такого понятного теплого уюта.

– На сегодня все! Всем спасибо! – торжественно объявляет Филипп. – Хорошо, что сняли этот зал. Получилось куда лучше, чем просто в номере отеля.

Он убирает камеру и принадлежности для съемки, а Натали уже застегивает чемодан с косметикой и первой выходит, попрощавшись со всеми.

Тем временем я пытаюсь выманить сурка из-под стола с бутербродами. Похоже, он, учуяв запах еды, уходить никуда не собирается.

За Филиппом захлопывается дверь, а я все никак не могу выманить Болида даже морковкой. Я залезаю под стол и размахиваю едой перед его носом, но зверек, похоже, так наелся во время съемки, что простая морковь его уже не интересует. Попробовать на колбасу? А суркам ее вообще можно?

– Великолепный вид, – слышу голос Хантера. Оказывается, он еще не ушел. Жаль.

– Да, Святой Лаврентий отсюда просто фантастически смотрится, – подтверждаю я, и лишь потом до меня доходит, что он, скорее всего, имел в виду вовсе не пейзаж за окном, а меня, стоящую на четвереньках. Черт!

Не слишком грациозно отползаю назад и поднимаюсь. Первое, что вижу, – ухмыляющегося Хантера. Ну конечно! Кому нужен вид из окна, если можно полюбоваться на мои страдания?

Но я не показываю своего раздражения. Просто ставлю переноску неподалеку от стола и кладу внутрь пару орехов. Болиду их можно есть, просто немного. Надеюсь, он почувствует запах лакомства и сам залезет в переноску.

Отхожу подальше, чтобы не пугать сурка и сажусь на край стола для реквизита. Завтра его заберут вместе с коробками, шлемом и прочими аксессуарами.

– Я должен извиниться за Сильверстоун, – говорит Хантер, подходя ко мне и останавливаясь рядом. Он заправляет мне волосы за ухо. – То, что ты увидела в отеле... Это была фанатка, которая каким-то образом узнала, где я остановился.

– Меня это не касается, – отвечаю я тихо, хотя внутри так горько, что в горле встает комок. Приходится прокашляться.

– Между нами ничего не было, – говорит Хантер, глядя прямо в глаза. Теперь я вижу: они не просто серые, а с темными крапинками у зрачков. – Я перенес съемку из-за ужина с семьей. И правда не видел эту фотосессию в расписании, иначе что-нибудь придумал бы.

Ничего не было. Каков придурок! Врет и не краснеет. Подавленная злость прорывается сквозь маску безразличия, и я вскакиваю со своего места.

– Хантер. – Его имя звучит так интимно, что я на мгновение теряюсь, но быстро беру себя в руки. Глубокий вдох. – Это не мое дело, как ты проводишь свободное время. Ты мне ничего не должен. Можешь целоваться, с кем тебе заблагорассудится.

Я поднимаюсь и отхожу подальше, но Хантер останавливает меня, взяв за руку.

– Она сама поцеловала меня. Я выставил ее сразу, как только смог оторвать от себя. – В голосе Хантера слышится злость, за которой прячется уязвленная гордость. Ну, конечно, с его точки зрения, он ни в чем не виноват.

Черт, как же хочется ему поверить... Но зачем, Сиена? Все равно из этого ничего не выйдет. И то, как она завалилась к нему в номер... Не могу забыть. Каждый раз, когда вспоминаю, ревность будто разъедает дыру в груди. После предательства Джорджа, с которым мы были вместе несколько лет, я просто не могу доверять до конца.

– Вообще-то для поцелуя нужны двое. И не похоже было, что ты пытался ее оттолкнуть, – вырываю руку, но не ухожу. Мне нужно поставить точку. – Прости, Хантер, но я не готова к такому. Фанатки, публичность... У нас ничего не выйдет.

Он притягивает меня к себе за бедра. По телу будто проходит разряд, от прикосновения его рук кожа покрывается мурашками. Хантер замечает мою реакцию.

Берет меня за плечи и долго смотрит в глаза, затем подмигивает и целует – сначала в одну, потом в другую щеку.

– Посмотрим, принцесса. Придешь поболеть за меня?

Глава 17. Хантер

Спа-Франкоршам, Бельгия

Дождь барабанит по железному потолку моторхоума с такой силой, что мне приходится выкручивать громкость ноутбука на максимум. Иначе я просто не слышу адвоката, которого порекомендовали наши корпоративные юристы. Говорят, Лайонел Синклар лучший.

Впервые плачу такую сумму за один разговор. Не каждый гонщик «Формулы–1» зарабатывает столько за час работы, сколько этот парень. Я – точно нет.

Ладони такие влажные, что ручка выскальзывает и глухо падает на пол, но я делаю вид, будто ничего не происходит. Под столом вытираю руки о джинсы. Все это время слушаю адвоката, стараясь уловить хоть что-нибудь. Тянусь за карандашом и делаю пометки в блокноте с символикой «Меркурия», лежащем справа от ноутбука.

Черт, чувствую себя школьником, который «плавает» в предмете.

– Таким образом, если мы инициируем судебное разбирательство о передаче опеки мистеру и миссис Кросс с дополнительным финансовым обеспечением с вашей стороны, наши шансы победить выглядят вполне реальными, – говорит мистер Синклар, глядя на меня через экран ноутбука. – Но вы должны понимать: суд лишает материнских прав только в исключительных случаях, поэтому нужно подготовиться.

Я киваю. Горло внезапно пересыхает, и я делаю глоток воды. Лишение материнских прав. Господи, само словосочетание звучит чудовищно. А самое гадкое – я тот человек, который пытается отобрать ребенка у собственной сестры. Простит ли меня Себби, если узнает?

Делаю глубокий вдох и спрашиваю абсолютно спокойным тоном – таким, будто все еще могу нормально функционировать. На самом деле нет, не могу.

– Что нам нужно сделать?

– Полный перечень дел будет состоять из сотен пунктов, ими займется наша команда, но есть ключевые этапы. Главное – показать суду, почему ваша сестра не подходит на роль опекуна. Затем нужно подтвердить благонадежность ваших родителей и убедить, что они смогут позаботиться о Себастьяне. – Полное имя Себа режет слух, будто он не шестилетний ребенок, а ответчик.

Размашисто записываю в блокноте под диктовку, боясь упустить что-то важное. Адвокат делает паузу и берет стакан воды. Я как раз успеваю дописать, когда он продолжает:

– И последнее – ваша финансовая поддержка. Суд захочет проверить ваше материальное положение, включая кредитный рейтинг и рабочий контракт. Бессрочный трудовой договор предпочтителен, но мы сможем убедить суд, что при вашей специфике работы договоры всегда срочные.

Черт! Контракт. Не сказать что он у меня есть даже на следующий год, не говоря уже о многолетнем.

Я сжимаю кулак под столом: клянусь, сделаю все, что от меня зависит. Все, что нужно, и еще немного больше.

Внезапно волнение отпускает, и внутри разливается жидкое железо спокойствия. Неизвестность все еще давит, но у нас теперь есть четкий план действий. Мы справимся. Я расслабляюсь и откидываюсь на спинку стула. Теперь я могу дышать.

Остаток разговора адвокат объясняет, как проходит процесс передачи опеки. Если коротко, то долго, муторно, дорого и очень грязно. И теперь я к этому готов.

– Мистер Кросс, позвольте дать вам совет. Предупредите ваших корпоративных юристов и PR-службу. Они должны знать, что ситуация может резко, – он делает паузу, подбирая слова, – выйти из-под контроля и стать публичной.

Отвожу взгляд от экрана ноутбука, мне нужна передышка. Публичный скандал в первый год «Формулы–1» – последнее, что мне нужно, но откладывать ситуацию с опекой больше нельзя.

Через стеклянные стены переговорной мой взгляд падает на первый этаж. В кафетерии сейчас оживленно: все прячутся от дождя в моторхоуме. Группа людей окружает кофемашину.

Мгновение – и толпа смещается, открывая мне Сиену. Она стоит лицом ко мне и демонстративно готовит кофе, попутно что-то объясняя и сопровождая слова театральными жестами. Ребята из паддока смотрят на нее с широкими улыбками. Она достает полную чашку и кланяется в стороны, словно на сцене.

Ее жизнь кажется такой простой: работа, съемки и никаких судьбоносных решений, которые нужно принимать.

Она резко поднимает глаза, и наши взгляды встречаются.

От неожиданности я едва удерживаюсь, чтобы не дернуться и не спрятаться за краем стола. Господь, что за детский сад?! Сиена смотрит прямо на меня – приподнимает бровь, будто не уверена, действительно ли поймала мой взгляд, а потом едва заметно улыбается уголком губ.

Заставляю себя переключиться обратно на адвоката, который, похоже, способен говорить без передышки часами. Пока ему платят, конечно.

А наш час уже подходит к концу. Осталось всего пять минут.

– У вас есть вопросы?

Я открываю блокнот на странице, куда заранее записал все, что нужно спросить.

– Сколько займет подготовка к суду?

– Два месяца. Пакет документов достаточно стандартный, но собрать его и грамотно сформулировать заявление требует времени.

– А сам суд?

– От месяца до полугода. В подобных делах обычно проходит несколько слушаний. То, как быстро суд вынесет решение, зависит от нашей подготовки.

– Понял. Спасибо. – Я делаю глубокий вдох. – Мне нужно еще немного времени, чтобы принять окончательное решение.

– Конечно. Когда будете готовы – вы знаете, как с нами связаться.

Мы прощаемся, и я закрываю ноутбук.

Головная боль медленно ввинчивается в левый висок. Я опускаю голову и прижимаюсь лбом к прохладной поверхности стола. Почему я должен разбираться со всем этим гребаным дерьмом?!

Но других вариантов нет. У мамы не хватит решимости: ее вечное чувство вины за поступки Джесс парализует любые попытки что-то предпринять. Как будто она виновата в том, что случилось с сестрой. Отец смог бы, но с его сердцем...

Нет. Кроме меня некому.

Вдруг кто-то стучит по стеклянной двери переговорки. Я поднимаю голову и вижу Сиену. В руках у нее две чашки кофе.

На девушке темно-синее форменное худи, влажные волосы собраны в косичку. Сиена выглядит такой теплой и настоящей, что у меня на секунду перехватывает горло.

Не дожидаясь моего приглашения, она коленом приоткрывает дверь и проскальзывает внутрь через узкий проем, по пути задевая створку грудью. Стараюсь не думать о том, мокрая ли майка под этим худи. Внезапно джинсы начинают жать, и я смещаюсь на стуле, чтобы ослабить давление.

– Ты выглядишь как человек, которому не помешает чашка хорошего кофе, – говорит она и ставит напиток передо мной на край стола. А я замечаю, что на худи у нее прицеплена брошка с котом. Украшение почти сливается с тканью, так, что первыми видишь зеленые камни глаз, а уже потом само животное. – Кофе делает жизнь чуть лучше. Работает всегда.

– Спасибо. – Я беру чашку и делаю глоток. Горячий напиток скользит вниз по пищеводу, растекаясь теплом. Всю неделю в Спа льют дожди, и температура по сравнению с другими этапами низкая, около пятнадцати градусов. Я еще не успел акклиматизироваться и все время мерзну.

Сиена отходит к двери, опирается на нее спиной и тоже делает глоток. На ее лице появляется блаженная улыбка.

– Господи, храни человека, который решил купить новую кофемашину. Я теперь не вылезаю из кафетерия.

– Ну, не знаю. Старый кофе тоже был неплох, – пожимаю плечами. Чашка приятно греет ладонь. – Сначала он кажется отвратительным, но когда привыкаешь... Как это называют? Приобретенный вкус. До кофе из старого автомата нужно дорасти.

– Не смеши меня. До него не дорасти нужно, а низко пасть. – Сиена закатывает глаза, но я замечаю легкую улыбку. – Роб говорит, что лучше будет пить воду из крана, чем кофе из автомата.

– Говорю же: приобретенный вкус. И у Монклера его, очевидно, нет. – Я хмыкаю. Само упоминание Роберта царапает слух. Стараюсь не думать о нем, иначе следом приходит слишком много лишних мыслей. – Как он, не знаешь?

– Уже начал физиотерапию. Вчера созванивались, и он сказал, что на следующей неделе врачи разрешат вставать самостоятельно. – У Сиены загораются глаза, стоит ей заговорить о его успехах. Я вежливо киваю, но меня коробит то тепло, что появляется в ее голосе. Не люблю, когда девушки при мне говорят о других мужчинах так. Тем более она же вроде с этим кинокрасавчиком Оливером?

Или... может, мне не кажется и это действительно Нина? Я видел ее в последний раз так давно, что в памяти остался скорее образ, чем реальная картинка. Помню эмоции, что горели внутри, но не лицо.

Если это Нина, то тогда ясно, откуда такая близость с Монклером, ведь он ее брат. И парней у нее не двое. Сиена не похожа на девушку, что будет крутить одновременно несколько романов.

– Я рад, что он идет на поправку. Передавай Робу пожелания скорейшего выздоровления. – Я машинально говорю правильные слова, а мысли продолжают вертеться вокруг одного: Нина это или нет?

– Он, кстати, спрашивал меня кое о чем, а я не смогла ответить. Может, ты знаешь, есть ли у Джона Бромли контракт на следующий год?

Сиена пытается выглядеть нарочито незаинтересованной, но я замечаю, как она задерживает дыхание.

– Есть. – Она выдыхает и словно расслабляется. Решаю рассказать то, что знаю. От меня не убудет, а соглашения о конфиденциальности я не подписывал. – Но с особыми условиями. Ему нужно набрать в этом сезоне определенное количество очков, чтобы контракт продлили на следующий год.

– Сколько? – Она вцепляется в чашку так крепко, что костяшки белеют.

– Не знаю. – Я откидываюсь на спинку стула и допиваю остатки кофе. – Я не видел контракта, все, что знаю, – это слухи, которые передал мой агент.

– Понятно. – Сиена кивает и слабо улыбается. – Спасибо в любом случае. Передам Роберту.

Тут особенно сильный порыв ветра бьет в окно, выплескивая на стекло почти ведро воды.

– Похоже, гонка будет дождевой. – Она смотрит на струи, стремительно бегущие по стеклу. – Будь осторожнее. Постарайся доехать до финиша, хорошо?

Ее взгляд такой серьезный. Я не знаю, что ответить, поэтому просто киваю.

Шум дождя заглушает щелчок захлопнувшейся двери.

Я смотрю на оставшийся на столе след от чашки в форме полумесяца, потом провожу по нему рукой, стирая.

Зачем ей нужна информация о контракте Бромли?

Глава 18. Сиена

Саррей, Великобритания

Похоже, я – эксперт по созданию контента. По крайней мере, в глазах Энн и, что совсем необъяснимо, в глазах руководства «Меркурия». Крис Лорен так проникся моими идеями, приносящими приличные охваты в соцсетях, что решил чаще привлекать меня к PR-событиям.

Один сурок и две фотографии, Крис! Твоя PR-команда справится и без меня.

Но есть и светлая сторона: я в Англии и могу навестить Роберта. Во время летнего перерыва «Меркурию» внезапно понадобился контент для поддержания интереса болельщиков, поэтому они решили организовать визит в бывшую школу Хантера в Саррее. Роберт живет неподалеку, так что я смогу заехать к нему после.

Еще надеюсь, что дополнительная работа, которую беру на себя, откроет мне кредит доверия: я написала пару дополнительных эпизодов для «Газолина» и хочу, чтобы Энн их посмотрела. Они обойдутся не слишком дорого – я посчитала, – а вот сюжету будут полезны. Боюсь даже думать об этом. Время еще есть, можно не торопиться.

Школа Хантера находится в часе езды от Лондона. Сейчас час пик, но я еду не в сторону центра, а от него, в Саррей, поэтому вагон полупустой, и напротив меня никто не сидит. Столик между сиденьями целиком в моем распоряжении.

Солнце пригревает сквозь пыльное оконное стекло. Снаружи мелькают по-осеннему желтые поля – лето выдалось засушливым – и раскидистые дубы с редкими, но кинематографично красивыми ветками, которые так и просятся в экранизацию «Унесенных ветром».

Изредка всплывают кирпичные домики с темными крышами – на мгновение, ровно настолько, чтобы успеть их заметить. Между ними тянутся аккуратные живые изгороди, которые поезд тут же рвет на фрагменты, не давая взгляду зацепиться.

В руках у меня стаканчик кофе – успела на вокзале забежать в кафе.

Я снимаю крышечку, дую на обжигающий напиток. От него поднимается ароматный пар. Вдыхаю его и снова смотрю на сонный уютный пейзаж за окном. Люблю поезда.

Делаю глоток. Горячо, но уже терпимо.

Проверяю экран телефона – никаких сообщений. И слава богу. После волны вопросов о том, почему Хантер обнимал меня после своей победы в Бельгии, я точно заслуживаю пару дней тишины. Кажется, я убедила всех, что между нами ничего нет. Моя версия: Хантер обнимал всех в порыве эмоций, а я просто оказалась рядом. Как на том знаменитом фото с Таймс-сквер с моряком и медсестрой. Вроде бы звучит правдоподобно.

Оливер, конечно, не купился. Ну и ладно. Сам он при этом уверяет, что не думает о Клавдии, и ему все равно, с кем она спит. Ну-ну.

Победа Хантера оказала неожиданный эффект на аккаунт сурка Болида в соцсетях. Его канал утроил количество подписчиков.

Знаю, что «Меркурий» вот-вот запустит в производство мерч с сурком в гоночной экипировке: плюшевые игрушки в футболках с номерами гонщиков, кепки, наклейки и даже картонные стенды с сурком в форме «Меркурия». Не спрашивайте зачем, это какое-то наваждение.

Как связаны победа Хантера и популярность Болида? Дело в их фотосессии. После триумфа Хантера в Спа многие заинтересовались молодым гонщиком и быстро разыскали те фото. А полуголые мужчины и милые зверята всегда производят странный эффект на болельщиц. Так Болид стал личным маскотом Хантера.

Спустя час я уже подхожу к частной школе Кроссингли.

Огромные кованые ворота, подъездная дорога метров двести, по обеим сторонам от которой раскинулся идеально подстриженный газон. Говорите, Хантер из обычной семьи? Вы о каком-то другом Хантере Кроссе? Потому что эта школа скорее напоминает какую-нибудь Академию Магии, где стоимость семестра улетает в космос количеством нулей.

Особняк, где расположена школа, весь пропитан атмосферой старого семейного поместья. Несмотря на толстые каменные стены, внутри неожиданно тепло и уютно – воздух пахнет бумагой, старым деревом и чем-то слегка пыльным, как в хорошо обжитой библиотеке.

На стенах висят яркие картины – по ним сразу видно, что это работы учеников, и в то же время в них чувствуется уверенная рука, словно они создавались не для коридоров школы, а для выставочных залов. Здесь легко поверить, что школа живет своей тихой, размеренной жизнью и давно стала для детей вторым домом. Или даже первым, как это было для меня.

Внутри особняка я быстро нахожу кабинет директора. В приемной никого нет, но из-за закрытой двери доносятся голоса. Постучать или дождаться, пока те, кто разговаривают, выйдут?

Невольно улавливаю обрывок разговора:

– Так жаль, что это произошло. Но вы же понимаете, мы не могли иначе. Удерживать ребенка незаконно, – раздается хорошо поставленный, четкий голос. Такие бывают у преподавателей.

– Понимаю. – Акцент Хантера звучит сильнее обычного, и говорит он непривычно холодно и спокойно. – А еще понимаю, что я, наверное, поторопился, выбрав вашу школу, – пауза, – во второй раз.

– Мистер Кросс, она его мать. Что мы могли сделать? Ребенок сам пошел к ней.

– То, о чем мы договаривались. Связаться с нами в первую очередь. Но, очевидно, на вас нельзя рассчитывать. Мы рассмотрим другие варианты.

За дверью находится неизвестный мне Хантер – отрешенный и властный. В голосе – ледяная, едва сдерживаемая ярость. Что могло так вывести его из себя? И о каком ребенке они говорят?

Я стучу в деревянный косяк и шагаю в кабинет.

– Доброе утро. Можно? – Осматриваю кабинет и обращаюсь к Хантеру: – Крис просил встретиться с тобой и остальной командой здесь.

Потом поворачиваюсь к директору:

– Мое имя – Сиена Клэр, я здесь для... – делаю паузу. А зачем я здесь? – Для освещения интервью.

– Мисс Клэр, добро пожаловать. Я директор школы Кроссингли, Фрэнк Дорт. Позвольте предложить вам чашечку чая или кофе?

Директору слегка за сорок. Он высокий, в идеально сидящем твидовом костюме, скорее всего сшитом на заказ. Русые волосы аккуратно уложены, светло-голубые глаза смотрят внимательно и оценивающе. Гладко выбрит, подтянут, собран – больше похож на политика или топ-менеджера, чем на педагога.

– Кофе, если можно. Большое спасибо, – киваю я, и директор выходит.

Оглядываю кабинет, выбирая, куда сесть: солнце заливает помещение теплым медовым светом. Лучи ложатся на дубовый стол, перед которым стоят два стула.

Еще в кабинете есть камин, а перед ним расположены уютный диван с парой кресел, мягкими даже на вид.

Хантер стоит у окна и задумчиво смотрит на ухоженный парк вдалеке. Руки скрещены на груди. Вся его поза кричит о напряжении и недовольстве.

Не буду его дергать. Видно, что Хантер не в настроении, и совсем не хочется, чтобы он и со мной таким тоном разговаривал. Сажусь на диван напротив камина и вдыхаю почти выветрившийся запах дыма. Сейчас лето, и камин не зажжен.

– Я не знал, что ты будешь здесь. – Голос Хантера звучит прямо у моего уха, и я вздрагиваю. Толстый ковер глушит шаги, и он появляется рядом абсолютно бесшумно.

– Я и сама не знала, – пожимаю плечами. – Позавчера Крис пришел к нам на площадку и уговорил Энн отправить меня в Англию на пару дней.

– Спасибо за те фото из Спа во время красных флагов, они наделали много шума. То, что нам и нужно, – говорит Хантер и садится в кресло рядом. Теперь он смотрит на меня, но ощущение такое, будто глядит сквозь. – Еще я, кажется, подписал вчера пару фотографий сурка в футболке с моим номером. Есть идеи, что это за хрень?

Тон такой, что не разобраться, доволен он этим или нет, поэтому я пожимаю плечами и всем видом показываю, что понятия не имею, о чем он.

Мы замолкаем.

– Как летний перерыв? – спрашиваю я, когда молчание начинает затягиваться. Директора все еще нет. Подозреваю, он просто не хочет попадаться Хантеру на глаза.

– Эффективно, – отвечает Хантер и проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Уловив мой вопросительный взгляд, добавляет: – Весь перерыв провожу на базе команды: работаю с инженерами, гоняю на симуляторе. Пришлось даже переехать поближе, чтобы не тратить время на дорогу.

– Не похоже на отпуск.

– А это и не отпуск. Мне нужно улучшать свои результаты, команда должна взять второе место в чемпионате. Не время отдыхать. – Он откидывается на спинку кресла. – А тут еще это... – Хантер обводит взглядом кабинет. Я не понимаю, что именно он имеет в виду. Не хочет быть здесь? Или наоборот, рад?

– Что «это»? – все-таки спрашиваю я, но Хантер не отвечает. Мне становится неудобно, и я добавляю, пытаясь перевести тему: – Скучаешь по школе?

– Да не особо. Учился здесь последние пару лет, после того как подписал контракт с «Эклипс Рейсинг» в «Формуле–2». Они оплачивали мое обучение и проживание, а школа закрывала глаза на пропуски из-за тренировок.

– Младшая команда «Меркурия»?

Хантер кивает. Теперь понятно, почему он учился в частной школе. Значит, парень и правда не из богатой семьи.

Многие гоночные команды «выращивают» своих гонщиков сами: находят молодые таланты, посещая детские и юношеские серии, а затем рекрутируют их. Гонки – дорогой спорт: не у всех есть деньги на постоянные разъезды, тренировки и оборудование, поэтому такие программы становятся спасением для многих.

Подготовка и соревнования отнимают много – по-настоящему много – времени. Совмещать их с учебой практически невозможно.

Роберт тоже учился в частной школе в Англии, куда позже отправили и меня. Вот только виделись мы там редко. Он все время пропадал на тренировках, ездил с отцом на картинговые соревнования по всей Европе.

Иногда я присоединялась к ним, но нечасто. Потому что мало удовольствия по несколько часов подряд смотреть, как карты нарезают круги – то под дождем, то под палящим солнцем. Не все родители действовали так же, но у Роба не было выбора. Отец был уверен: чемпиона не вырастить, если делать ему поблажки.

– Какие планы на остаток перерыва? – спрашивает Хантер.

Я смотрю в его сторону и замечаю, как солнце смешно подсвечивает его волосы, отчего вокруг головы будто появляется ореол.

– Такие же, как и у тебя: работать, – улыбаюсь я и про себя добавляю: «И, наконец, увидеться с Робертом». На душе сразу становится легче. По сравнению с тем мраком, что стелился внутри, когда было непонятно, что будет с Робертом, сейчас все просто замечательно. – У нас нет летнего перерыва. Мы просто снимаем менее массовые сцены и уже начинаем планировать постпродакшен.

Хантер рассеянно кивает. Такое ощущение, что он даже не пытается слушать.

– А у тебя? Ну, помимо работы?

– Проведу время с семьей. – Его голос звучит напряженно. – Если получится.

Интересно, его родители живут неподалеку? Я набираю воздух, чтобы задать следующий вопрос, но в кабинет возвращается директор. С ним входит помощник с подносом, на котором позвякивает посуда: кофейник и чашки с блюдцами.

Следом входят еще двое: наш фотограф и девушка из PR-службы «Меркурия», которую я уже видела в больнице у Роберта.

Она улыбается всем присутствующим, снимает блокировку с экрана планшета и спрашивает:

– Привет! Все готовы начать? Первая часть – расскажи о профессии. Все за мной, дети уже ждут.

Хватаю чашку с кофе и следую за девушкой.

Класс выглядит новым и ухоженным: парты, доска, проектор и колонки. На стенах – детские рисунки и таблица умножения. На экране проектора крутится нарезка гонок с машинами «Меркурия». По всему классу расставлено съемочное оборудование, а сама команда стоит позади.

Дети в темно-синей форме сидят за одиночными партами. На вид им лет шесть-восемь – похоже, их собрали из разных классов.

Мальчики смотрят на Хантера восторженными глазами. Девочки – с куда меньшим энтузиазмом, украдкой поглядывая на него из-под опущенных ресниц. Их можно понять: гонки им неинтересны – это мальчишечье развлечение, а сами гонщики заинтересуют лет так через десять.

Хантер встает перед классом. Он выглядит здесь инородно: слишком высокий, слишком взрослый для этих парт и цветных тетрадей.

Директор школы представляет его, и тут же начинают сыпаться вопросы: про скорость, страх, аварии, любимую трассу и можно ли есть мороженое перед гонкой.

Хантер, смеясь, отвечает. Потом очередь доходит до мальчика, на вид младше остальных. Он неуверенно тянет руку, и директор кивает ему, разрешая задать вопрос.

– А что, если вам нужно в туалет во время гонки?

Тишина.

Взрослые едва сдерживают смех.

Дети смотрят с неподдельным интересом.

– Все просто: тогда приходится ехать еще быстрее! – с абсолютно серьезным выражением лица говорит Хантер.

Класс утопает в хохоте. Впервые за долгое время я смеюсь до слез.

* * *

Нажимаю на кнопку звонка и замираю. Черная глянцевая дверь блестит в лучах послеобеденного солнца. Не могу удержаться и провожу пальцами по ее гладкой поверхности – теплая.

Роберт давно живет в этом доме, и я бывала здесь еще в прошлой жизни. Делаю шаг назад и осматриваю фасад из красного кирпича. Его оплетают розы, дотягиваясь до окон второго этажа. Керамическая черепица слегка позеленела от времени. Домик мисс Марпл, а не чемпиона мира «Формулы–1».

За дверью слышатся какие-то звуки, и она распахивается. На пороге – Роберт. Он по-мальчишески улыбается, привычно тянется взъерошить волосы, но едва не теряет равновесие. Для ходьбы брат использует ходунки. Это было условие врача, раз уж он отказался от медсестры с проживанием. Но Роб ходит, и это победа.

Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы, а глаза наполняются слезами. Кидаюсь обнять его, но понимаю, что нас разделяют ходунки, поэтому обхожу сбоку и сжимаю его так крепко, как только могу.

– Сиена, хватит, ты меня раздавишь, – нарочито сдавленным голосом говорит Роб. – И я тоже рад тебя видеть.

Отпускаю его, чтобы войти в дом. Закрываю дверь, оборачиваюсь к брату – и не удерживаюсь, снова обнимаю.

– Я так, так, ТАК соскучилась, – говорю ему куда-то в заросшую щетиной щеку. Чуть отстраняюсь, чтобы рассмотреть получше. Это все еще мой Роберт, хоть и сильно изменившийся: темные круги под глазами, осунувшееся лицо, руки тонкие, почти хрупкие. Врач запрещает ему тренироваться в полную силу, и Роб от этого жутко бесится: ему не терпится вернуть свою обычную форму.

– Сейчас, по правилам жанра, ты должна сказать, что я ужасно исхудал, – смеется Роберт.

– Не дождешься!

Мы проходим на кухню – мое любимое место в его доме. Огромное помещение с панорамным окном во всю стену, состоящим из нескольких раздвижных секций. Сейчас они полностью сдвинуты в стороны, и комната плавно перетекает в террасу.

Обед накрыли снаружи. Чувствую укол беспокойства: мы что, не одни в доме? Роберт сейчас точно не в состоянии приготовить обед из трех блюд, да еще и на террасе. Чего греха таить, он и до аварии не смог бы этого сделать.

– Ты не отпустил Марию?

Мария – бессменная домработница и кухарка, уже лет десять не дает Робу умереть с голоду. Она, безусловно, хорошая, но уверенности, что не сообщит родителям о моем визите, нет.

– Отпустил пятнадцать минут назад. Она как раз успела накрыть на стол. Я же знал, что ты будешь, как всегда, тошнотворно пунктуальна. – Роб картинно закатывает глаза.

– Я просто уважаю чужое время. Тебе тоже стоит попробовать, – ворчу я и выбираю место за столом лицом к саду. Наблюдаю, как Роберт медленно опускается на стул: сначала отодвигает его, берется за спинку одной рукой и осторожно присаживается.

Мне так хочется помочь, но я знаю: это его только разозлит. Такой уж он – все должен делать сам.

Разливаю нам лимонад, чтобы хоть чем-то занять руки. Лучи солнца переливаются внутри кувшина: отражаются от выгнутых прозрачных стенок, скачут по кубикам льда.

– Как съемки? – спрашивает Роб.

Я кладу подбородок на переплетенные пальцы и нарочито серьезно отвечаю:

– Рада, что ты спросил.

Со смехом рассказываю историю про сурка Болида, даже показываю пару фотографий. Одна из них с фотосессии с Хантером.

– Гонщик он так себе, но внешностью бог его не обделил, – комментирует Роберт, и мне становится обидно за Хантера. Хочется его защитить.

Я делаю глоток лимонада, чтобы остыть, и отвечаю:

– Хантер выиграл Спа. Посредственные гонщики не выигрывают Гран-при в свой первый сезон.

Роберт морщится, накладывает себе еще немного салата и ворчит:

– Ему повезло.

– Мы оба знаем, что дело не в везении, а в правильном выборе шин, на котором он сам настоял. И еще в его мастерстве на первых кругах после рестарта: он мог вылететь в любой момент, пока асфальт не высох.

С чего Роб так взъелся на Хантера? Они ведь пару лет работали в одной команде, давно знакомы. Наверное, дело в ревности к болиду и к самой возможности сесть за руль.

Для Роба гонки – это вся жизнь. Потеряв возможность гоняться, он вымещает свое раздражение на самой очевидной жертве – парне, что занял его место.

Кладу себе на тарелку аппетитный кусок лосося. Легонько стучу зубчиками вилки по твердой корочке карамелизированного соуса – звук выходит именно таким, каким и должен. Отрезаю кусочек.

– Следишь за его карьерой? – с подозрением спрашивает Роберт. Он смотрит на меня с прищуром, как настоящий сыщик. Боже, он неисправим: стоит парню появиться в радиусе километра от меня, и Роб сразу включает старшего брата, который никого не подпустит к своей «маленькой» сестре. Я ценю его заботу, но мы уже слишком взрослые для этого.

– Да, – отвечаю, но прежде чем он успевает что-то сказать, продолжаю: – Во-первых, сам знаешь, что мы много снимаем именно «Меркурий», поэтому часто пересекаемся. Во-вторых, у меня есть одна теория...

Я замолкаю. Не знаю, рассказывать Роберту о своем расследовании или лучше не тревожить его. Оценивающе смотрю в его лицо. Брат уплетает лосося с недовольным видом из-за упоминания победы Хантера. Типичный Роб. Думаю, он готов поговорить об аварии.

– Скажи, ты уверен, что не ошибся с передачей в Японии?

– Я уже тысячу раз всем сказал, что не переключал эту чертову передачу! – Роб бросает приборы так, что они звенят о тарелку. – Дело в машине: тормоза работали нестабильно, педаль залипала.

– Не кипятись. Я на твоей стороне, – примирительно говорю я. – Поэтому набросала несколько версий. Сейчас, только сбегаю за сумкой.

Пара минут – и я с ежедневником в руках рассказываю Роберту о своих версиях. Отдельно останавливаюсь на подозрениях насчет Хантера. Брат слушает, не перебивая.

– Таким образом, и у Хантера, и у Джона был мотив – место основного пилота. Для Хантера это повышение, для Джона – шанс выйти вперед по очкам, – заканчиваю я и делаю глоток лимонада.

Роберт смотрит на меня, но я не могу расшифровать его реакцию на мое маленькое расследование. Наконец он произносит:

– Спасибо, что веришь мне, сестренка.

На слове «сестренка» у Роба срывается голос, и он тянется за стаканом воды. Внутри меня поднимается волна нежности вперемешку с жалостью. Как же я люблю этого невозможного человека!..

Роберт откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и продолжает:

– Я тоже думаю, что аварию могли подстроить. С мотивом пока непонятно, поэтому давай сфокусируемся на возможностях. Кто мог подстроить аварию, да еще и скрыть странное поведение болида на телеметрии? – Роб трет переносицу и морщится. – Я изучал отчет по аварии – на телеметрии ничего, кроме этого несуществующего переключения передач.

Молчим, каждый думает о своем. Наконец, Роб прерывает тишину:

– Знаешь, я тебе сейчас пришлю контакт одного инженера. Я ему доверяю. Поговори с ним с глазу на глаз, спроси, что он думает о телеметрии и состоянии машины. По телефону он отказывается обсуждать это, я уже пробовал. Вдруг у тебя получится разговорить его? – Роб берет телефон, что-то ищет, и через секунду мне приходит новое сообщение с номером.

– Встречусь с ним первым делом, как все вернутся с летних каникул, – говорю я и отставляю тарелку. – Тебе сделать кофе?

– Если не сложно, – соглашается Роберт. – Помнишь, как пользоваться кофемашиной?

– Это единственная техника в твоем доме, которую я умею включать.

Пока достаю чашки и жду запуска кофемашины, в голове вертятся мысли о том, как можно испортить что-то в болиде так, чтобы это не отразилось в телеметрии. Да еще так, чтобы он прошел нужную дистанцию, а потом внезапно отказал?

Еще странно, что в начале сезона у «Меркурия» был один из сильнейших болидов этого года. Роберт лидировал в чемпионате, Джон шел третьим. Сейчас оба пилота редко финишируют в тройке. Победа Хантера в Спа – исключение, скорее заслуга стратегии и мастерства гонщика, чем технического преимущества.

Что случилось с машиной? Почему она стала ехать настолько плохо? Недостаточно эффективные обновления? Или, наоборот, слишком удачные, но у соперников? Спрошу у Роба.

Беру две чашки с кофе и несу их на террасу. Уже на улице слышу звук шин, проезжающих по гравию. Ставлю кофе перед Робертом и спрашиваю:

– Ты кого-то ждешь?

– Никого. – Роберт выглядит чуть напряженным.

Раздается звук сообщения. Мы оба смотрим на телефоны. У меня – темный экран, а на лице брата проступает удивление.

– Это родители, – говорит он и добавляет пару нецензурных выражений. – Я не знал, что они собираются приехать сегодня, честное слово.

Внутри мгновенно распрямляется тугая пружина волнения. Нужно уходить. Срочно.

Инстинкты вопят: беги. Слышу стук закрывающихся дверей машины и дергаюсь. Кофе выплескивается и попадает на джинсы.

Глубокий вдох. Я успею. Ставлю недопитый кофе на стол. Сумка здесь – это главное. Такси до станции вызову подальше отсюда.

– Я выйду через дальнюю калитку.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Пульс стучит в ушах. Не хочу их видеть. Нет-нет-нет! Не сейчас, когда моя жизнь наконец стала... моей.

– Код на калитке ноль-ноль-семь. – Роберт поднимается из-за стола. У меня нет сил шутить про этот дурацкий код. Очень в духе Роба: выбрать не нормальный и безопасный набор цифр, а номер героя из любимых шпионских фильмов.

Я подбегаю к брату и крепко обнимаю на прощание. Кто знает, когда мы увидимся в следующий раз.

– Пока, братишка.

Глава 19. Сиена

Нидерланды

С инженером «Меркурия» мы встречаемся как шпионы: где-то в центре старого города, в небольшом кафе, спрятанном в лабиринте улиц так умело, что до последнего не уверен, куда именно заходишь – в кофейню, подъезд или бордель.

Несмотря на то, что на дворе середина июля, на улице прохладно, моросит дождь. Люблю такую погоду – я не из тех, кому по душе вечное лето. Иногда полезно немного снизить градус радости и помедитировать под мерный шум капель.

Амстердам похож на любой другой европейский город и в то же время не напоминает ни один из них. Узкие пешеходные улочки вымощены графитово-серой брусчаткой – неровной, порой чуть выгнутой так, что струи дождя стекают по ней, не задерживаясь.

Сырой воздух пахнет морем или водой каналов – тут не разберешь.

Перешагиваю порог кафе, и меня обдает теплым влажным воздухом. Жужжит кофемашина, пахнет деревом, свежемолотым кофе и корицей.

В полутемном зале всего пять столиков, два из них заняты. Один – влюбленной парочкой, держащейся за руки. Второй – мужчиной средних лет в кепке, надвинутой на лицо. Похоже, меня ждут.

Пока снимаю дождевик, замечаю солнечные очки на столике. С учетом сегодняшней погоды немного лишний аксессуар. Или это способ маскировки?

– Привет, я Сиена Клэр, – здороваюсь и подсаживаюсь за столик. – Ты Итан Чэнг?

– Да, – кивает он и начинает теребить салфетку. Видно, что мужчина волнуется. Интересно, почему? Мы же просто пришли выпить кофе и не делаем ничего запрещенного.

К нам подходит официантка, и мы оба заказываем кофе: я – ванильно-пряничный латте, он – американо.

Официантка отходит, и мы какое-то время молчим. Слышно только, как его нога отбивает прерывистый ритм под столом.

Итан первым нарушает молчание:

– Как Роберт?

– Намного лучше. Физиотерапия в разгаре, прогнозы делать пока рано, но врачи настроены оптимистично, – отвечаю я и беру чашку. Керамика приятно греет руки, озябшие после промозглой улицы.

– Я рад, что он идет на поправку, – серьезно кивает мой собеседник. – Роб... он хороший парень. Талант. Не заслуживает такого... – останавливается, не договорив.

– «Такого»? – непонимающе переспрашиваю я.

– Такого конца карьеры. – Он замолкает и, кажется, собирается с мыслями. – На его месте мог быть Джон. Просто Робу не повезло. – От салфетки остаются одни клочки, которые горкой лежат на столешнице.

А вот это уже интересно. «На его месте мог быть Джон». Не любой другой гонщик, а именно Джон. Значит, дело именно в «Меркурии».

Я уверена: это не просто оговорка. Чувствую, как спина невольно выпрямляется, а каждая мышца в теле напрягается.

Делаю глубокий вдох, чуть опускаю плечи и смотрю на Итана – заинтересованно, но не слишком. Пусть говорит сам. Теперь главное – не спугнуть его.

Итан поднимает на меня взгляд и продолжает:

– Я здесь, потому что обязан Роберту по гроб жизни. Моя дочь... она... – пытается он подобрать слова. – Очень серьезно заболела. С этой работой я не мог быть с ней, сколько нужно. И деньги. Нужны были деньги. Лечение бесплатное, но помимо обязательной терапии, требовалось столько всего... Роберт нас спас. Дал мне денег. Еще он буквально силой заставил Криса согласовать мне отпуск на год. Да еще и частично оплачиваемый. Благодаря Робу я был с дочерью, когда она нуждалась во мне.

На глаза наворачиваются слезы, горло сдавливает, но инженер качает головой и улыбается. Я всегда знала, что мой брат способен на добрые дела, и вот лишнее тому подтверждение.

– Ты не думай, все хорошо. Дочь в ремиссии уже два года. И Роберт внес в это немалый вклад.

Слава богу... Слезы все равно почему-то не уходят. Наверное, от облегчения.

– Болезнь – это всегда сложно и выматывающе. – Голос дрожит, я прокашливаюсь и продолжаю: – Здорово, что у твоей дочери все хорошо.

Я улыбаюсь и делаю глоток кофе. Знакомый вкус заземляет, и я окончательно успокаиваюсь.

– Спасибо. – Мой собеседник тоже отпивает кофе. – Я задолжал Роберту, именно поэтому я здесь. Он сказал, что ты его сестра. Это правда? Я видел тебя в паддоке. Ты работаешь в съемочной группе, верно?

– Да, Роберт – мой родной брат. Я стараюсь не афишировать это по своим причинам. – Я тщательно взвешиваю каждое слово. Врать не хочется, но и сказать лишнего – тоже. Сразу перехожу к более безопасной части: – И да, я работаю в съемочной группе.

– У вас разные фамилии? – Он подозрительно смотрит на меня.

– Сейчас да.

Молчание. Никто не хочет говорить первым. Похоже, придется быть более открытой. Правда за правду, если хочу, чтобы он был со мной честен.

– Я разорвала отношения с родителями и сменила имя пять лет назад. Роберт – единственный из семьи, с кем я поддерживаю связь. Мое нынешнее имя – Сиена Клэр, а тогда – Нина Монклер.

– Понял. – Итан чуть расслабляется. Подействовало.

– Я буду очень благодарна, если эта информация останется между нами.

– Без проблем, – кивает он и спрашивает напряженным голосом: – О чем ты хотела поговорить?

Я рассказываю о своих версиях аварии Роберта и задаю вопрос, ради которого мы и встретились:

– Машина могла быть неисправной? Телеметрия показывает переключение передач, но Роберт уверен, что не делал этого. – Я выжидательно смотрю на Итана. Внутри – сжатая пружина напряжения. Боюсь пошевелиться, чтобы не пропустить ни одной детали: выражение лица, тон голоса. Все, что может указать на его сомнения.

Сжимаю ручку чашки так сильно, что на локте тревожно дергается тонкая мышца.

– Не под запись. – Итан опасливо смотрит на мой телефон. – Но телеметрию можно исправить. Я не буду рассказывать как. Это непросто, но возможно. Знаю, что у Роберта тоже были об этом вопросы... Но вы не туда смотрите. Главное не то, КАК внести правки, а ЗАЧЕМ кому-то внутри команды это делать?

От этих слов веет опасностью настолько, что ноги и руки становятся чужими, какими-то ватными. Естественно, я думала о том, кому выгодна авария, однако озвученный кем-то другим этот вопрос вдруг становится слишком реальным.

Я собираюсь задать один из множества вопросов, что роем вьются сейчас в голове, но Итан резко поднимается из-за стола.

– Это все, что я могу сказать. – Его взгляд становится отрешенным, мужчина смотрит куда-то сквозь меня и бормочет: – Хотя, пожалуй, и этого говорить не стоило.

Потом он машет официантке универсальным во всех странах жестом и просит счет. Пока мы ждем, быстро добавляет:

– Совет директоров хочет видеть «Меркурий» вторым в чемпионате в этом году, иначе команду продадут.

Кубок конструкторов для команды не менее важен, чем победа в личном зачете пилотов. От того, какое место она займет, зависит премиальная часть от Федерации автоспорта, не говоря уже о том, что спонсоры предпочитают заключать контракты с топовыми командами. Все упирается в деньги. «Формула–1» – это бизнес, и если он не приносит прибыль...

Официантка подходит к нашему столику с чеком на серебристом блюдечке и терминалом для безналичной оплаты. В наше время редко кто платит наличными. Но Итан удивляет и меня, и официантку. Взглянув на счет, он достает пару купюр и кладет их на стол, буркнув: «За двоих. Сдачи не нужно».

Потом резко поднимается и, пробормотав что-то нечленораздельное на прощание, выходит из кафе. Так быстро, что за ним, кажется, даже ветер просвистывает вслед.

Чего он так испугался? К чему эти игры в шпионов: оплата наличными, кепка, солнечные очки? Неужели Итан правда думает, что за ним следят? Кому может быть настолько интересен обычный инженер, пусть даже работающий в команде «Формулы–1»?

И к чему такой акцент на целях совета директоров? Я сама слышала, как Олаф Дюшарм говорил об этом на первой встрече сезона. Информация не такая уж конфиденциальная.

Напрашивается версия, что аварию Роберта подстроила команда. Технически это, конечно, возможно. Навыков и ресурсов у них достаточно.

А вот мотива я не вижу. Какой смысл разбивать болид Роба, если команде нужно занять второе место в чемпионате? Он ехал намного лучше своего напарника по команде.

Но Итан явно считает, что это дело рук кого-то из «Меркурия».

Что может быть настолько важным, чтобы кто-то не только подстроил аварию, но и следил за теми, кто владеет потенциально опасной информацией?

Поднимаю чашку, чтобы сделать глоток, но там пусто. Жаль. Ставлю ее обратно и беру в руки куртку. Смотрю на улицу: яркое солнце отражается в лужах и каплях воды, покрывающих все вокруг.

Уже у двери вдруг чувствую на себе тяжелый взгляд. Оборачиваюсь – никого.

По позвоночнику пробегает холодок и замирает у затылка. В том месте, где живут ночные кошмары.

Глава 20. Сиена

Монца, Италия

Папа научил меня водить сразу, как только мои ноги стали доставать до педалей. Все, связанное с машинами, так глубоко вросло в меня, что превратилось в зону комфорта.

Правда, вожу я редко: слишком тяжело вспоминать об отце, больно быть папиной дочкой, которую больше не любят.

На этой и следующей неделях мы снимаем в Монце. Сегодня у меня выходной, и нестерпимо тянет покататься. Раньше мы часто бывали здесь с семьей: сначала – когда гонялся отец, потом – когда начал ездить Роб. Часть меня скучает по прежней жизни, устала от разъездов и хочет туда, где все знакомо.

Поэтому сегодня я беру напрокат машину и еду куда глаза глядят. Сначала, конечно, за кофе в мотокафе рядом с заводом «Красных стрел». Какое дорожное путешествие без стаканчика кофе?

Сегодня мне нужно подумать и, может быть, немного погрустить. Запрещать себе эмоции – последнее дело. То, чему не позволяешь найти выход, однажды тебя задушит.

Начало сентября, и погода в Ломбардии просто великолепная: солнечно, ярко-голубое небо, прозрачный, почти кристальный воздух. Утром, когда я выходила из отеля, было прохладно, но уже потеплело до комфортных двадцати градусов, и я даже сняла толстовку. Деревья полны зелени, будто осени и в помине нет, а вдали, на линии горизонта, возвышаются ровные ряды кипарисов.

В пункте аренды автомобилей я тянусь за телефоном, чтобы оплатить машину, но понимаю, что его нигде нет. Черт!

– Секундочку, только найду карту, – бормочу, роясь в сумочке в поисках кошелька. Я так редко им пользуюсь, что даже не уверена, взяла ли его с собой.

Есть! Нашла. Облегченно выдыхаю. Слава богу, хотя бы не придется стыдливо уходить, не заплатив.

В спортивном «Мерседесе» с откидной крышей (Роскошь – мое второе имя) я задумываюсь, где могла оставить телефон. В отеле? Да нет, я же вызывала такси с первого этажа. В такси? Тоже вряд ли – я помню, как доставала рабочий пропуск, а он был пристегнут к телефону. Утром я заезжала на площадку, передать Энн ключи от гаража, которые вчера утащила с собой.

Чувствую острый укол досады. Как не вовремя! Ехала бы сейчас по утренней Италии – в солнечных очках, с волосами, развевающимися на ветру, любовалась бы холмами и кипарисами.

Выдыхаю. Ничего страшного. Хорошо, что ноутбук с собой, сейчас проверю геолокацию телефона.

Да, я странная – даже в выходной таскаю рабочий компьютер. Но я уже столько раз оказывалась в ситуации, когда ноутбук нужен, а его нет, и приходилось ехать домой, что предпочитаю больше не рисковать.

С разрешения сотрудника проката подключаюсь к их интернету. Открываю сайт с локациями своих устройств.

Так и думала: телефон в моторхоуме «Меркурия».

Придется заехать туда. Из хорошего – это займет максимум полчаса: пятнадцать минут до автодрома, и еще столько же, чтобы дойти до моторхоума.

Ехать по второстепенным дорогам чужой страны без телефона – идея так себе. На многополосных автострадах еще есть указатели, а здесь как повезет, поэтому телефон с навигацией необходим.

Спустя двадцать минут стеклянные двери моторхоума распахиваются передо мной, и я вхожу внутрь. Сегодня первый день практики, и вокруг привычная атмосфера: все куда-то спешат, громко разговаривают.

Утром я ждала Энн в переговорной, значит телефон там или в кафетерии, куда я заходила по пути.

Первое, что вижу в кафетерии, – спина Хантера. Вместо привычного гоночного комбинезона на нем джинсы и толстовка с логотипом «Меркурия». На правой руке – темно-синяя лангетка.

Он стоит у новой кофемашины и смотрит в телефон. Вернее, на телефон. Мой. Поворачивается ко мне, похоже почувствовав, что рядом кто-то есть, и говорит своим тягучим голосом:

– Я тут на днях подумал, что у меня нет твоего телефона. – Усмешка появляется на его лице. – Но мне стоит быть точнее в своих желаниях, потому что мне нужен твой номер, а не гаджет.

– Почему ты так уверен, что он мой? – спрашиваю скорее из любопытства. Сомнений, что телефон мой, нет.

– Ты серьезно? – Хантер поворачивает его обратной стороной так, что становится виден чехол. Розовый, с изображением маленьких сурков. Образец мерча для маркетинговой кампании с Болидом. – Если бы у кого-то из парней в инженерном блоке был ТАКОЙ чехол, я уверен, об этом бы уже знал весь паддок.

– Ладно, ладно. Ты прав, он мой, – протягиваю руку за телефоном. – Спасибо, что присмотрел за ним.

Хантер отдает мне пропажу, и наступает неловкая тишина. По крайней мере, для меня неловкая. Я переступаю с ноги на ногу и засовываю телефон в задний карман. Хантер выглядит таким неприкаянным. Неудивительно: сейчас он должен быть на трассе, но гоночный уик-энд в Монце ему придется пропустить из-за травмы.

И даже несмотря на это, он здесь, не бросает свою команду.

– Ты как? – спрашиваю мягко. Знаю, как тяжело гонщикам, когда кто-то едет на их машине. Роб до сих пор не смотрит трансляции – только проверяет результаты.

– Нормально, насколько это возможно. – Хантер пожимает плечами. – Учитывая, что я упускаю возможность заработать все эти очки.

Я отчетливо вижу в его глазах ту же беспросветную темноту, что и в больнице пару недель назад.

– Хочешь покататься? – задаю я вопрос и тут же начинаю жалеть об этом.

– Боюсь, водитель из меня сейчас так себе. – Хантер вытягивает руку с лангеткой и кивает на нее.

– А кто сказал, что вести будешь ты? – Мои губы растягиваются в усмешке. Какой забавный: думает, я хочу, чтобы он покатал меня на взрослой быстрой машине. – Пойдем, сегодня у тебя больничный. Для выздоровления полезно проводить время на воздухе.

Хватаю Хантера за здоровую руку и веду к выходу из моторхоума, не давая времени опомниться. После больницы я стала понимать его чуточку лучше, и, если не ошибаюсь, сейчас ему чертовски тяжело. И хотя я все еще не уверена, получится ли у нас что-то в плане отношений, я все равно могу его чуть-чуть развеселить.

– Что ты задумала? Команде придется платить за меня выкуп?

Я веду его в сторону парковки. Не по основной улице, где расположены моторхоумы других команд, а задворками. Не хочу, чтобы нас увидели фотографы.

– О, не выдумывай. Если бы я хотела похитить тебя, то сделала бы это, когда ты заявился в мой номер, а рядом был Оливер. Он помог бы утащить тело, – легкомысленно отвечаю я.

– Тело? – фыркает Хантер. – Вы собрались меня убить?

– Нет, но нам бы пришлось тебя оглушить, а одной тащить твои... – я оглядываю его с головы до ног и с сомнением продолжаю: – восемьдесят килограммов – удовольствие ниже среднего.

– Семьдесят семь. Если бы я весил больше, меня бы посадили на диету еще в начале сезона.

Мы уже на парковке. Она забита до отказа, и я не очень помню, где оставила арендованную машину. Нажимаю кнопку разблокировки, чтобы найти ее.

Красный кабриолет в соседнем ряду мигает фарами, глаза Хантера округляются.

– О господи! Кажется, я забыл свою красную помаду в другой сумочке.

– Не волнуйся, я одолжу тебе свою, – отвечаю я и сажусь на водительское место.

Хантер устраивается рядом, с недоверием оглядывая кабриолет. Его взгляд задерживается на рычаге переключения передач, и на лбу появляется морщинка.

Ну, конечно, все гонщики испытывают презрение к автоматической коробке передач. Классика. Но меня это не волнует. Механика – это весело, но не на итальянских холмах.

Хантер ничего не говорит, лишь надевает солнцезащитные очки и только потом пристегивается. У гонщиков свои приоритеты, и безопасность не на первом месте.

– Куда мы едем? – Хантер поворачивается ко мне.

– Сначала за кофе, а потом кататься. Или у тебя есть другие идеи? – вопросительно приподнимаю бровь и пристегиваюсь.

Вместо ответа Хантер качает головой.

Я кидаю сумочку на заднее сиденье и заодно проверяю, на каком расстоянии припаркована машина сбоку. Прикидываю, не задену ли ее, когда буду выезжать.

Надеваю солнечные очки и завожу машину.

Чуть не забыла: музыка!

– Надеюсь, ты не против кантри?

Выражение лица Хантера незабываемо.

* * *

– Неужели ты правда здесь никогда не бывал? – с удивлением спрашиваю я, паркуя машину.

Обычно тут негде встать, но сегодня мне повезло: местечко прямо у входа оказалось свободным.

– Нет, а должен?

Хантер снимает очки и осматривается. Ничто не говорит о том, что это место – мекка любителей мотоспорта. Случайно сюда не попадешь: кафе находится на территории старой усадьбы на холме, переделанной под коммерческую недвижимость. Из особняка сделали отель, а из хозяйственных построек – кафе, залы для йоги и танцев, и кажется, даже ветклинику.

Или, может, это автомастерская? По вывеске ничего не понять: на ней изображен силуэт бульдога и гаечный ключ, что тянется во всю длину... собаки. Внизу указан номер телефона. То ли это ветеринарная клиника, и знак сообщает: «Мы починим вашу собаку», то ли мастерская, и тогда он намекает на нюх и хватку механиков.

В остальном здесь все очень камерно и уютно: столетние дубы, кипарисы и зеленые лужайки. И стайки спорткаров ярких кричащих цветов.

Кафе «Газ в пол» находится совсем недалеко от базы «Красных стрел». Сюда заглядывают сотрудники, участники мотопробегов и любители гонок. Иногда здесь можно встретить гонщиков «Формулы–1». Например, один сейчас сидит на пассажирском сиденье моей машины.

Сегодня тут не протолкнуться – как и всегда в гоночный уик-энд.

– Здесь самые лучшие канноли, какие я ела в своей жизни. Уже достаточный повод знать об этом месте. – Я пожимаю плечами и глушу двигатель. – Ты голодный?

– Не очень, – Хантер качает головой, – но попробую то, что ты посоветуешь.

Мы заходим внутрь, и нас окутывает сладкий запах десертов и кофе. Он странно контрастирует с интерьером кафе: на светлых стенах – принты в рамках с болидами «Формулы–1» и другими гоночными и спортивными машинами; ряд фотографий гонщиков с владельцем кафе, подписанных размашистыми автографами. В углу, как в настоящем гараже, стоят шины, уложенные друг на друга.

У лестницы на второй этаж стоит автомобильный двигатель – длинный темно-серый металлический блок с матовым блеском алюминия и шестью цилиндрами, выстроенными в одну линию.

Когда-то он был сердцем машины, а теперь превратился в предмет интерьера, добавленный для создания гоночной атмосферы.

Владелец кафе как-то объяснял маленькому Роберту, в чем отличие обычного мотора от этого. Но я, конечно, ничего не запомнила. Тогда меня больше интересовали канноли. Впрочем, ничего не изменилось.

Над лестницей, среди других снимков, висит фото отца, рядом – Роберта. Мы встаем в конец короткой очереди. Я читаю меню, висящее на стене.

– Очень тематическое место, – говорит Хантер, оглядывая кафе. – Откуда ты о нем знаешь?

– Бывала здесь с семьей, – слова слетают с моих губ раньше, чем успеваю подумать.

Взгляд невольно скользит к портрету отца. Хантер видит, что я смотрю на стену с фотографиями пилотов, но в первую очередь замечает снимок Роберта.

– Монклер, – тихо произносит Хантер, и я вздрагиваю. Больше пяти лет эта фамилия мне не принадлежит, а я все равно не перестаю на нее реагировать. Тонкий укол ностальгии пронзает меня, но я не обращаю на него внимания.

– Ага, – тепло улыбаюсь я. – Когда хозяин кафе попросил Роберта сфотографироваться для этой стены, у него потом несколько дней улыбка с лица не сходила. А на заставку телефона Роб поставил фото этой фотографии на стене.

Хантер ничего не отвечает и продолжает разглядывать снимки. Лицо у него решительное и серьезное. Интересно, о чем он сейчас думает? Может, ему, наоборот, хочется отвлечься от гонок и приехать сюда было плохой идеей?

Когда подходит наша очередь, я делаю заказ:

– Два латте и коробку канноли, – говорю по-английски и точно знаю, что меня поймут. Пытаюсь оплатить заказ, но Хантер успевает это сделать раньше.

– Угостишь меня кофе в следующий раз, – подмигивает он мне.

Наконец мы в машине. Кофе стоит в подстаканниках, в колонках играет кантри, а канноли ждут своего часа на заднем сиденье.

Мы едем по извилистым итальянским дорогам – среди полей, разделенных рядами кипарисов, затем вверх, на холмы. Сначала подъем почти незаметен, а потом становится таким, что у меня начинает немного закладывать уши. Вдали видны маленькие домики, стоящие на отдалении друг от друга. Солнце пригревает, мягко касаясь кожи своим медовым светом.

Мы молчим. Хантер будто так и не очнулся после того транса в кафе. Надо его отвлечь.

– Можешь, пожалуйста, помешать мой кофе и дать его мне? – прошу я, делая музыку потише.

Хантер болтает деревянной палочкой в кофе, проверяет крышку. Я протягиваю руку, и он вкладывает мне стакан в ладонь. Делаю глоток. Ммм, великолепно. На ощупь возвращаю напиток обратно в подстаканник.

– Спасибо, – благодарю я и заглядываю в зеркало заднего вида. Там – извилистая дорога, по которой мы проехали. – А то остынет, пока доедем.

– Часто так катаешься? – спрашивает Хантер, помешивая свой кофе через маленькое отверстие в крышке.

– Нет. В последнее время почти не вожу.

– Работа? – Хантер поворачивается ко мне. Его глаза скрыты солнечными очками, которые ему невероятно идут.

– Не совсем, хотя и она тоже. – Я слежу за дорогой. Почему-то когда не смотришь на собеседника, проще делиться личным, поэтому продолжаю: – Для меня вождение – штука двоякая. С одной стороны, я люблю рулить: это помогает отвлечься и подумать. С другой, – делаю паузу, – слишком много плохих ассоциаций.

– Авария Роберта? – осторожно спрашивает Хантер.

Я не отвечаю. В горле появляется горький ком. Я не могу рассказать о том, как отец учил меня водить, как мы ездили сюда всей семьей. Эти уик-энды были для меня лучшими в жизни, а потом все пошло не так.

– Смотри, мы уже приехали! – перевожу тему.

Впереди небольшая смотровая площадка с парковкой на три машины. Сейчас тут никого. За парковочными местами, прямо на вершине склона, стоит лавочка.

С кофе в одной руке и с коробкой канноли в другой я выхожу из машины и подхожу к лавочке, но не сажусь. Замираю, пораженная невероятной, такой дикой красотой, открывшейся нам.

Склон покрыт еще зеленой травой. Над ней поднимаются уже сухие колосья, между которыми вспыхивают ярко-лиловые пятна альпийских астр. Ветер пригибает эти разукрашенные ромашки и заставляет метелки травы дрожать, добавляя пейзажу живого, текучего движения.

Какое-то время просто стоим и наслаждаемся тишиной, пока теплый ветер ласкает кожу и окунает в сладкий, какой-то медовый запах, принесенный с полей.

Хантер садится на лавку первым, я следом. Открываю коробку со словами:

– Канноли сами себя не съедят.

В коробке шесть пирожных. Хрустящие вафельные трубочки с кремовой начинкой, чуть выглядывающей наружу, лежат двумя ровными рядами. Сладкий аромат ванили и рикотты смешивается с легкой карамельной нотой теста. Рот наполняется слюной, когда я представляю тот самый первый укус.

Беру одну трубочку и осторожно откусываю. С нее падают раздробленные орешки, поэтому я наклоняюсь чуть вперед, чтобы не насыпать на себя. Зажмуриваюсь от удовольствия. Они просто божественные!

Хантер садится рядом и тоже берет одну лодочку. С недоверием рассматривает ее и наконец откусывает: сначала маленький кусочек, потом, распробовав, доедает целиком.

– Ничего такое тако с кремом, – одобрительно кивает он и отряхивает руки.

– Тако с кремом? Так итальянцев еще никто не оскорблял. Посыпь пиццу ананасами, и тебя точно депортируют.

Хантер смеется и наконец расслабляется. Он закидывает руку на спинку лавки и берет стаканчик с кофе. Спустя пару минут и еще одну канноли он спрашивает:

– Почему ты здесь сегодня?

Я не спешу отвечать. Тоже беру кофе и делаю глоток. Смотрю вперед и говорю:

– Мне нужно подумать. Как-то слишком много всего навалилось сразу, и я решила немного порулить, разобраться в своих мыслях.

– Хочешь поделиться?

– Не знаю, – пожимаю плечами. Хочу ли я? Наверное. Но точно не всем, поэтому начинаю с самой безопасной темы – работы: – У меня есть одна идея для фильма. Я уверена, что она отличная и фильм от нее только выиграет, но...

– Но?..

– Но я боюсь предлагать ее Даррену, – говорю почти шепотом. Мне страшно признаться в этом даже себе, но моя карьера значит для меня так много. Нельзя ошибаться: слишком многое на кону.

– Расскажи мне. Потренируйся. – Хантер ставит кофе и берет еще одну канноли. – Представь, что я – Даррен. Хотя нет, постой. Сначала расскажи вкратце, о чем ваш фильм, – смущенно добавляет он. – Очевидно, что про гонки, но вот детали я как-то упустил.

Он шутит? Я смотрю на него неверяще, но Хантер серьезно глядит на меня в ответ. Не может быть! Мы полгода снимаем буквально в соседнем боксе, а он даже не поинтересовался, о чем фильм? Так, Сиена, успокойся. Просто не все такие помешанные на кино, как ты. Делаю глубокий вдох.

– Он называется «Газолин», – начинаю я. – Это история о сражении двух пилотов одной команды. Один опытный и заслужил быть номером один. Второй же безумно талантливый и едет лучше. Команда отдает предпочтение первому, но новичок не сдается, потому что это его единственный шанс.

Я замолкаю: история про упрямого новичка слишком уж сильно резонирует с историей самого Хантера.

– Еще есть любовная линия, – продолжаю я. – Девушка, гоночный инженер опытного гонщика, влюбляется в новичка. И ей предстоит выбрать между пилотом, с которым они вместе с самого начала ее карьеры, и новичком, которого полюбила.

– Звучит неплохо, – подбадривает меня Хантер. Он успевает съесть почти все канноли и уже тянется к последней, но отдергивает руку, оставляя ее мне. – Там счастливый конец?

– Да, но в этом все дело, – морщусь я. – Он слишком предсказуемый и плоский. Я ничего не имею против хорошей концовки, но уверена, что ее можно сделать не такой... скучной.

Все. Сказала. И кажется, небеса не разверзлись, и Даррен не услышал о моем предательстве через километры расстояния.

– Ты хочешь что-то изменить? – с интересом смотрит на меня Хантер. Он допивает кофе и с глухим стуком ставит пустой стаканчик рядом с телефоном, который достал из заднего кармана, прежде чем сесть на лавку.

– Я хочу добавить арку девушки-инженера. Немного ее предыстории, больше эмоций – не только романтических. Ведь она сама доросла до гоночного инженера пилота «Формулы–1». Это, черт возьми, огромная редкость! Ей приходится выбирать не между двумя парнями, а между карьерой и чувствами, которые вообще могут оказаться недолгими: они знают друг друга всего ничего.

Распускаю растрепавшиеся волосы и надеваю резинку на руку. Начинаю пересобирать хвост и продолжаю:

– Ей нужно поставить на кон всю свою карьеру ради того, что может оказаться мимолетной интрижкой. Что выбрал бы ты в такой ситуации?

– Карьеру, – не задумываясь, отвечает Хантер.

– Вот видишь! Это ответ здравомыслящего человека. Поэтому, если она выберет чувства, нужно очень хорошо постараться, чтобы показать, почему она настолько уверена в парне. А может, и не уверена, – заканчиваю я почти шепотом. Ведь это так страшно – пожертвовать своей жизнью ради другого человека.

– Что тебя останавливает?

Он накрывает мою ладонь своей и проводит большим пальцем по коже запястья.

– Во-первых, для этого нужно снять несколько дополнительных эпизодов, а это деньги. Незапланированные. Во-вторых, – делаю паузу, – девушку-инженера играет Клавдия. Она неплохая актриса, но не самый простой человек для взаимодействия. Она может отказаться, просто чтобы показать характер. Скажет, что у нее другие съемки и времени на наш проект нет.

Мне кажется или у Хантера на щеках выступает румянец? Он смотрит вперед и ничего не говорит, но руку не убирает.

– Я не уверена, что, даже если мы найдем деньги и Даррен согласится, Клавдия пойдет на это. Ей и так этот проект поперек горла из-за Оливера. – Хантер поворачивается и с удивлением смотрит на меня. – Они встречались. Давно, еще когда мы все вместе учились. Потом Клавдия бросила его ради одного продюсера, который пристроил ее в пару проектов. И Олли тогда долго... собирал себя по частям.

Я рассматриваю пыль под ногами: вокруг трава, но под скамейкой вытоптано. Провожу черту мыском кроссовка и продолжаю:

– Для нее это проект – напоминание, что на большой экран она пробилась не только благодаря таланту. В отличие от Олли.

Хантер переплетает наши пальцы, и я чувствую тепло его сухой, немного шершавой ладони. Он не смотрит на меня – разглядывает наши руки.

– Если отбросить личные отношения, то все упирается в деньги? – задает он вопрос и попадает прямо в точку.

– Да. Деньги правят бал, – киваю я и провожу еще одну линию на земле. – Но на этот счет у меня есть несколько идей. Если немного подрезать расходы в паре эпизодов и найти буквально одного нового спонсора, то все получится. У меня есть кое-кто на примете. Я уже подготовила бизнес-кейс.

«В конце концов, не зря же я почти получила диплом финансиста», – думаю я, но вслух не говорю. Удивительно, но навыки, которые я считала скучными и абсолютно бесполезными, в итоге помогли мне совсем в другой области.

– Ого, вас этому учили в Королевской Академии Киноискусства? – глаза Хантера округляются.

– Не совсем. – Я перевожу взгляд на наши руки. – У меня есть небольшой финансовый опыт. Собрать бизнес-кейс для меня несложно. Спонсор тоже нашелся. К Олли пришел один бренд мужских украшений. Они готовы не только подписать с ним контракт, но и войти в проект, если мы сделаем кое-какой продакт-плейсмент. Так что с денежной стороны все складывается неплохо.

– Тогда чего ты ждешь? – серьезно спрашивает Хантер. – Ты сделала всю подготовительную работу, все продумала и даже нашла спонсора. Держу пари, у тебя есть даже наброски недостающих эпизодов.

Он по-мальчишески улыбается одним уголком рта, когда видит мою реакцию.

Ну, конечно, у меня прописаны эти эпизоды – как иначе я бы смогла посчитать бизнес-кейс? Чувствую себя какой-то заучкой, которая делает домашнее задание заранее.

– Попробуй. Ты ничего не теряешь. А если не попробуешь, потом уже будешь корить себя, – говорит он. – Знаешь, после аварии Роберта я сразу пошел к Крису. – Хантер весь напрягается, но не отпускает меня. – Чувствовал ли я себя последним дерьмом из-за того, что пока Роб находился в больнице, я пытался сесть в его болид? Да. Но это был мой шанс, и я не мог его упустить.

Настала моя очередь сжать его руку, успокаивая. Несмотря на то, что раньше одна часть меня ненавидела Хантера за то, что он занял место Роберта, другая – та, что когда-то заставила меня убежать из дома, чтобы жить своей жизнью, – понимала его.

Да и могу ли я винить Хантера или Криса? Команда должна гоняться. А если пилот не может этого делать, то директор команды должен найти ему замену.

– Ты правильно поступил, – произношу я мягко и поворачиваюсь к нему. – Не вини себя.

Хантер не смотрит на меня, продолжая глядеть вдаль. Его профиль – идеальный. Я тянусь к его лицу и кончиками пальцев провожу по четко очерченной линии челюсти, приглаживаю волосы, поправляя то, что натворил ветер.

Хантер поворачивается ко мне. В его глазах – решительность и темное, тягучее желание. Я ловлю его взгляд, и на мгновение все замирает. Он подносит наши переплетенные руки к губам и невесомо целует тыльную сторону моей ладони. Ноги становятся ватными – если бы я не сидела, они бы точно подкосились.

Он отпускает мою руку, но почти сразу же его пальцы скользят по моей шее и замирают у затылка. Он держит меня крепко, приближаясь и не давая отстраниться. В голове я успеваю прокрутить все возможные мысли – от «это неправильно», «я старше тебя», «публичные отношения не для меня» и «у нас ничего не получится» до «да целуй уже!».

Его губы нетерпеливо обрушиваются на мои. Все мысли растворяются, остается только острое желание стать ближе к нему. Дотронуться до его кожи, зарыться руками в волосы. Глубокий вдох – и я чувствую, как пахнет его кожа: горько – парфюмом, удушливо – топливом и ванилью от пирожного, которое он только что съел. Невозможное сочетание. Как и мы.

Не отрываясь, Хантер тянет меня к себе, и я поддаюсь. Сажусь к нему на колени, но слежу за каждым движением, чтобы не задеть больную руку.

Он целует меня в линию челюсти, скользит губами к изгибу шеи. Остаются только оголенные нервы чувств и бурлящее в крови желание.

Не знаю, сколько проходит времени, пока нас не прерывает вибрация моего телефона, спрятанного в заднем кармане. Я чуть смущенно отстраняюсь от Хантера. Между нами что-то непоправимо изменилось. Мы стали ближе и будто приняли то притяжение, которому невозможно сопротивляться.

Я достаю телефон. Это Энн. Звонок начальницы в выходной не предвещает ничего хорошего. Спрыгиваю с лавки и прокашливаюсь, перед тем как взять трубку.

– Сиена, ты нам нужна, – без приветствия говорит Энн. Голос усталый. Дальше она объясняет, почему и что от меня требуется, но я слушаю ее вполуха. Смотрю на Хантера: он поправляет волосы и, счастливо улыбаясь, доедает последнее пирожное. Я и сама не замечаю, как улыбка расцветает на моем лице.

– Хорошо, но я сейчас не рядом. Мне понадобится пара часов, чтобы доехать до площадки.

Я кладу трубку, получив заверение Энн, что они подождут. Такая она покладистая, когда ей что-то от меня нужно.

– Мне надо вернуться на площадку. – Я подхожу к Хантеру почти вплотную. Он обнимает меня одной рукой, скользя по талии и притягивая к себе.

– Дай мне свой номер телефона. Я хочу пригласить тебя на свидание. Настоящее.

Он смотрит на меня снизу вверх.

Какие же у него выразительные глаза. Почему я раньше не замечала? Серо-голубые, очерченные по краю светло-коричневой полоской. Не голубые, но и не карие.

Я уже собираюсь сказать, почему это плохая идея, но он не дает мне этого сделать.

– И я не хочу слышать про ошибки, возраст и прочую ерунду. С тобой я чувствую то, чего никогда не чувствовал раньше. Это по-настоящему, – просто говорит он.

Я молчу. На сердце тяжело, но я не понимаю, чего боюсь больше: ошибиться или упустить то, ради чего стоит рискнуть. Кажется, даже ветер замер в ожидании моего решения. Мы вдвоем, наверное, в самом красивом месте на земле. Что же мне делать?

– Тебе важна конфиденциальность? Без проблем, я буду носить маскировку. Только давай попробуем.

Он отпускает меня, надевает солнечные очки и кепку.

– Видишь, невозможно узнать, – ухмыляется Хантер.

Я не выдерживаю и смеюсь:

– Тебе только усов не хватает, как у парня из «Монополии».

– Давай попробуем, – повторяет он и берет меня за руку.

Накатывает знакомое чувство – как перед прыжком в воду. На долю секунды все внутри замирает: сердце бьется громче, чем нужно, а в животе собирается тугой холодный ком. Воздух становится плотным, как перед падением, и тело уже знает: назад пути нет.

И я говорю всего одно слово:

– Давай.

Улыбка. Она начинается с глаз. В них отражается само небо.

– Тогда тебе все-таки придется дать мне свой номер телефона.

Я диктую цифры, и Хантер сразу же звонит мне. Вот так просто.

Спустя долгий и мучительно прекрасный поцелуй мы возвращаемся в машину, продолжая держаться за руки.

Я сажусь на водительское место. Хантер бросает телефон на приборную панель, а после направляется к багажнику со словами:

– Секунду, я только заброшу мусор в багажник, а то его ветром сдует с заднего сиденья.

В этот момент экран его телефона оживает. Я не хочу читать, но взгляд сам падает на оповещение, вспыхнувшее на дисплее.

Отправитель: Международный банк.

Сообщение: «Просим подтвердить перевод пятьдесят тысяч на счет...»

«Ничего себе перевод», – думаю я, но Хантер уже распахивает дверь и садится на переднее сиденье.

– Готова? Лучше я пристегнусь, а то ты так носишься!.. – ворчит он и легко целует меня в губы, прогоняя прочь лишние мысли.

Глава 21. Сиена

Баку, Азербайджан

– Привет. Здорово, что тебя встретила. Я как раз хотела спросить еще кое-что. – Я застаю Итана Чэнга из инженерного отдела, с которым мы встречались в Амстердаме, выходящим из кафетерия моторхоума.

Парень подскакивает так, что кофе выплескивается из чашки. Не собиралась подкрадываться, наверное, он задумался о чем-то, вот и не услышал, как я подошла. Вокруг никого.

– Привет, – отвечает он и недовольно разглядывает капли кофе на своем светлом кроссовке. Трясет ногой, вполне успешно – теперь там только разводы.

– Прости, если напугала, – улыбаюсь я. Он ничего не говорит и смотрит на меня настороженно, но я продолжаю: – Забыла спросить тебя кое о чем. Насчет машины. Как ты думаешь, почему в начале сезона Роберт и Джон постоянно занимали первые места, а сейчас хорошо, если «Меркурий» вообще попадает в десятку?

Я замолкаю. Теперь Итан смотрит только в чашку, потом его взгляд скользит куда-то поверх моего плеча. Его глаза расширяются, и он бормочет что-то про «встречу, о которой совсем забыл». И торопливо уходит, стиснув зубы так, что губы вытягиваются в тонкую жесткую линию.

Что с ним не так? В кафе вел себя будто за ним следят, а сейчас даже боится со мной поговорить? Поболтать у кофемашины – что может быть естественнее? К тому же мы тут одни.

Оглядываюсь, чтобы проверить, и вижу позади себя Криса. Достаточно далеко, чтобы не ощутить его присутствия прямо за спиной, но все же довольно близко, чтобы он мог услышать наш разговор.

Почему Итан так испугался? Это же Крис. Наверное, не хочет, чтобы босс думал, будто он прохлаждается посреди рабочего дня.

Крис проходит мимо меня к новой кофемашине и с интересом рассматривает ее.

– Никогда не понимал, как работают все эти кухонные гаджеты. Вот вроде занимаюсь машинами, начиненными электроникой, а тут не могу разобраться с кофемашиной. – Он беззаботно, почти глуповато улыбается. – Поможешь?

– Конечно, – с энтузиазмом откликаюсь я, доставая с полки рядом чашку с логотипом «Меркурия». – Какой ты любишь?

– Черный с молоком, – отвечает Крис и встает рядом со мной, скрестив руки на груди. Он с интересом слушает мои объяснения: какой режим выбрать, как запустить кофемашину. Наконец я заканчиваю, и та начинает работать с громким жужжанием.

– Знакома с Итаном, – скорее констатирует, чем спрашивает он, перекрикивая шум перемалывания кофейных зерен.

Я поворачиваюсь, чтобы ответить, но не успеваю, и Крис добавляет:

– Как тебе Амстердам? Лично я нахожу его слишком суетным и туристическим – впрочем, на вкус и цвет, как говорится...

– Мне он нравится, очень атмосферный, – отвечаю я, не понимая, куда он клонит. Намекает на нашу встречу с Итаном или просто ведет вежливую беседу? Все-таки один из предыдущих этапов был в Нидерландах.

Но если дело в Итане – откуда ему известно, что мы встречались? Тем временем кофемашина перестает молоть зерна, шум прекращается, и в чашку начинает литься кофе.

– Тогда в следующий раз лучше сходи на экскурсию, а не терзай моих инженеров своими глупыми вопросами, – отрезает он.

Что за?.. Я не знаю, что сказать. Воздух вокруг нас будто тяжелеет. Крис, кажется, наслаждается моим шоком.

– Хватит копаться в прошлом. Своими расспросами про машину и телеметрию ты только все усложняешь. Подумай сама: что лучше для Роберта – спокойно восстанавливаться и готовиться к возвращению в гонки или пытаться доказать, что он не виноват, разрывая отношения с командой? Ему нужно принять свою ошибку, пережить ее и двигаться дальше.

Что сейчас происходит? Крис мне угрожает? Вот так посреди кафетерия, средь бела дня?

Паранойя Итана теперь кажется куда более реалистичной, чем тогда в Амстердаме. Ведь откуда-то же Крис узнал о нашей встрече, а теперь в открытую требует, чтобы я бросила расследование, иначе Роберт может не вернуться в «Меркурий».

По спине пробегает холодок и замирает у основания шеи.

– Зачем тебе это? Ты живешь свою лучшую жизнь: участвуешь в съемках, ездишь по новым странам. Своими вопросами ты лишь привлекаешь к себе ненужное внимание – вдруг в тебе узнают сбежавшую сестру Роберта? А там и до родителей могут дойти слухи о том, что их блудная дочь сейчас работает в паддоке.

Он замолкает, и одновременно с этим кофемашина заканчивает наливать кофе. Резко наступает тишина – такая наэлектризованная, что давит на барабанные перепонки.

Голос Криса в этой тишине звучит мягко, почти успокаивающе, но от его слов мои ноги делаются ватными.

– Видел их на днях, кстати. Они так расстроены: Роберт восстанавливается медленнее, чем они ожидали, дочь ушла из дома несколько лет назад. Говорят, что у нее случился нервный срыв, и ей нужно... – пауза. Он смотрит мне в глаза и с легкой ухмылкой заканчивает: – лечение.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Забываю, как дышать.

Даже спустя годы я все еще помню, каково это – жить под постоянным контролем. Бояться разочаровать отца. Головой понимаю: он больше ничего не сможет мне сделать. Я взрослый человек, не подросток, зависящий от родителя, но от одной только мысли о встрече с ним меня начинает мутить от страха.

– Так что, Нина, тебе лучше забыть об аварии Роберта. Так будет лучше для вас обоих.

Он подходит к кофемашине и берет чашку.

– Передумал. Уже не хочется.

Потом хищно улыбается и вручает мне чашку. Я автоматически принимаю ее.

Руки трясутся. По поверхности кофе бежит рябь.

Я должна ответить. Нельзя позволять себя запугивать.

Слова застревают в горле, и я молча смотрю, как Крис поднимается по лестнице на второй этаж. На середине он останавливается и оглядывается на меня. Поднимает руку, чтобы помахать, и громко произносит:

– Хорошего дня, Нина.

Силы мгновенно покидают меня, пальцы разжимаются.

Чашка падает, будто в замедленном кадре.

Глава 22. Сиена

Сингапур

– Что между вами с Кроссом? – голос Роберта звучит так громко, что мне приходится отодвинуть телефон от уха, но каждое слово все равно отлично слышно. – Я видел ваше фото.

Телефон замолкает, и я снова подношу его к уху. Какое, черт его побери, фото он видел? Из Монако? Или есть еще снимки, о которых я не знаю? Ладно, разберусь потом.

– Робби, тебя это не касается, – спокойно отвечаю я. – Это моя личная жизнь. И я уже большая девочка.

– Он же гонщик! Ты вообще представляешь, сколько у него женщин?! – снова орет брат.

Гонщиков он не одобряет, вы только посмотрите.

– Забавно слышать такие рассуждения о гонщиках и отношениях от тебя. Напомни, когда у тебя в последний раз были серьезные отношения? – спрашиваю я, даже не скрывая сарказма. Терпеть не могу лицемерие.

Молчание.

Слышу, как Роб открывает дверь и, похоже, выходит в сад. В микрофон задувает порыв ветра.

– Я больше не гонщик, – тихо отвечает он, и мое сердце разбивается на тысячу осколков.

– Не говори так. «Меркурий» ждет тебя, – делаю паузу и нарочито серьезным тоном продолжаю: – И не меняй тему, милый. Что там у тебя с девушками? Не припомню, чтобы ты знакомил меня с кем-то в последние... сколько лет? Никогда?!

– Я не собираюсь оправдываться, – самодовольство сквозит в каждом слове. – Но одно дело – быть гонщиком, и совсем другое – встречаться с одним из них.

– Слушай, я разберусь без твоего экспертного мнения. Лучше скажи, как у тебя дела с физиотерапией?

Роберт делится своими успехами, но неожиданно разговор прерывает стук в дверь. Смотрю на часы: странно, до встречи с Хантером еще полчаса.

Я так давно не ходила на свидания, что от одной мысли об этом у меня потеют ладони. Ладно, это же Хантер. Мы знакомы довольно... близко. По спине пробегает теплая волна – от воспоминаний о нашей прошлой встрече.

– Погоди минутку, кто-то пришел.

Прижимаю телефон к плечу и открываю дверь. Первое, что вижу, – ослепительная улыбка Хантера. Он в темном костюме с белой рубашкой. Одними губами говорю: «Привет!» – и машу рукой, приглашая его войти.

– Кто это? Это он?! – Роберт орет так, что я вздрагиваю. Телефон выскальзывает из руки, но я успеваю его поймать. – Я знаю, что это он! Дай мне его, нам нужно поговорить!

Похоже, мой брат окончательно сошел с ума. Он что, не понимает, что я просто не смогу объяснить Хантеру, почему с ним вдруг хочет поговорить Роберт, не рассказав, что он мой брат? А я до сих пор не знаю, готова ли к этому...

– Робби, успокойся. Давай созвонимся завтра и все обсудим, – говорю я примирительно и бросаю быстрый взгляд на Хантера. Он стоит у окна номера, засунув руки в карманы, и с интересом наблюдает за мной. Я не могу разгадать выражение его лица.

– Дай ему телефон! – кричит Роберт так, что сомнений в том, слышит ли это Хантер, не остается.

Он протягивает руку, чтобы я отдала мобильный.

Не уверена, что это хорошая идея.

– Или клянусь, я найду его номер сам!

Господи, он не отстанет. Мой брат невероятно упрям. Иногда я этим восхищаюсь, а иногда хочу его стукнуть, как, например, сейчас.

Хочет поговорить? Отлично. Вперед.

Я передаю телефон Хантеру. Он смотрит на имя на экране, приподнимает бровь, но все-таки подносит его к уху.

– Слушаю, – без приветствия произносит Хантер своим бархатным голосом.

Роберт что-то бубнит, но я не могу разобрать ни слова. И отлично – пусть выговорится. Я так зла, что кажется, могла бы наколдовать молнию, чтобы она ударила брата на другом конце провода. Прямо в его лицемерную задницу.

Я крепко сжимаю губы и иду к шкафу. Распахиваю дверцу так, что ручка с глухим стуком бьется о стену.

Упс! Переборщила.

Достаю вешалку с платьем черного цвета. Оно ближе к тому, что выбрала бы Нина, чем Сиена. Коктейльное, с летящей юбкой до середины голени.

Нина надела бы к нему головокружительные шпильки. Я даже помню, что в гардеробной, на одной из многочисленных полок стояли идеально подходящие к этому образу туфли – серебристые, полностью покрытые сверкающими кристаллами...

Но я не Нина, поэтому решительно достаю белые кеды.

Вместо клатча – моя обычная сумка: после свидания мне нужно будет заехать на площадку на пару часов. Энн дала зеленый свет, и сегодня я планирую поговорить с Дарреном о своих идеях для сценария.

Иду в ванную. Раздеваюсь, натягиваю платье, расправляю подол. Смотрю на себя в зеркало и достаю блеск для губ. Легкий макияж, простые распущенные волосы (идеально выпрямленные, но парни в этом ничего не понимают, так что никто не заметит). Мне нравится то, что я вижу в зеркале. Там – настоящая я.

Злость отступает. Я вспыльчивая, но быстро отхожу. Раньше меня ругали за излишние эмоции, и я привыкла их скрывать. А потом пыталась заново научиться чувствовать, ведь если долго притворяться ледышкой, однажды можно ею стать.

Долго копаюсь в сумочке с украшениями, подбирая правильную брошку. Останавливаюсь на маленькой колибри: она легкая и яркая. На хвостике выпала пара камушков, но это нестрашно. Я все равно ее люблю.

Выхожу из ванной и слышу:

– Монклер, да успокойся уже. Я – пушистый котик.

Хантер замечает меня, улыбается уголком рта и добавляет, глядя прямо мне в глаза:

– Обещаю, у меня самые серьезные намерения.

Внутри, где-то в груди, взрывается фейерверк, из которого сыпятся конфетти в форме сердечек. Невыносимое тепло и нежность охватывают меня. Такое бывает при первой влюбленности. Следом крадется страх, потому что для меня эта влюбленность не первая, и я знаю, чем она может закончиться.

Хантер отнимает телефон от уха, нажимает кнопку отбоя и протягивает мне. Его пиджак теперь небрежно перекинут через подлокотник кресла.

– Что он сказал? – осторожно спрашиваю я. Сжимаю в руках телефон, теплый после разговора.

– Ничего особенного, – пожимает плечами Хантер. Ткань рубашки натягивается под напрягающимися мышцами. – Просто обещал подвесить меня за яйца у себя во дворе, если я облажаюсь и обижу тебя.

Я закатываю глаза. В этом весь Роберт, честное слово.

– Прости. Он просто волнуется за меня.

– Я заметил. – Хантер кивает и смотрит мне прямо в глаза. – Почему?

Звенящая тишина. В ушах будто воздушная подушка. Слышу только гулкий ритм пульса. Вот то, чего я боюсь. Знала же, что разговор с Робом не доведет до добра... Хочется убежать, и я бросаю быстрый взгляд на входную дверь.

Хантер будто чувствует мое волнение и делает шаг вперед. Берет мои руки в свои и продолжает смотреть в глаза.

– Ты можешь не отвечать, если не хочешь, – мягко говорит он, и я слышу, как усиливается его акцент. Он проводит большим пальцем по моей ладони, и волна нежности смывает все сомнения.

Может быть, это ошибка, но я не хочу прятаться... Не от него.

Закрываю глаза: я не могу смотреть на Хантера, когда говорю это. Слишком сложно.

– Потому что Роберт – мой брат.

Вот и все. Так просто.

Хантер ничего не отвечает, лишь продолжает выводить пальцами узоры на моей ладони. Я распахиваю глаза и сразу натыкаюсь на серьезный изучающий взгляд. Затем на его лице расцветает улыбка:

– Значит, мне не показалось, принцесса. Это правда была ты, – пауза. – Иди сюда.

Он притягивает меня к себе, и я вдыхаю горьковатый запах его парфюма. Прячу лицо у него на груди.

– Не показалось, – почему-то шепчу я.

Внутри такая легкость, будто меня наполнили гелием и я вот-вот взлечу. Не знаю, сколько мы так стоим, растворяясь друг в друге и наслаждаясь каждым мгновением этой близости.

Нас прерывает сигнал телефона из пиджака, брошенного на кресло.

Хантер притягивает меня еще ближе, хотя уже просто некуда, прежде чем отпустить. Потом подходит к креслу и хлопает по пиджаку, нащупывая нужный карман. Сначала достает телефон, что-то нажимает, и звук сразу смолкает. Затем вытаскивает небольшой пластиковый пузырек с таблетками, высыпает одну на ладонь и закидывает в рот, как леденец.

Я обращаю внимание на почти незаметную повязку телесного цвета на его правой кисти. Странно: он держал меня за руки, а я даже не почувствовала ее.

– Как твоя рука? – киваю на повязку.

– Заживает, – отвечает Хантер и открывает бутылку минеральной воды. Делает пару глотков, таких больших, что пластик бутылки с хрустом сминается. – Не так быстро, как хотелось бы, но мы делаем все возможное.

– Что говорит врач насчет твоего возвращения за руль?

– Ну а что он может сказать? – Хантер отпивает еще. – Что руке нужен покой, но если выбора нет...

– Но ведь выбор есть, – вырывается у меня.

Хантер поднимает на меня тяжелый взгляд и отвечает:

– Не для меня.

Кажется, я это уже слышала. Он медленно закручивает крышку со странным, отсутствующим выражением лица, затем на пару мгновений закрывает глаза. Открывает их и спрашивает с появившейся ухмылкой:

– Помнишь нашу первую встречу?

– Ты поцеловал меня на глазах у сотни человек. Такое не забудешь, – усмехаюсь я и чувствую, как щеки заливает румянец.

– А до этого?

– Ты про галстук? – удивляюсь я. Все-таки для меня тот поцелуй на сцене затмил воспоминания о завязанной бабочке.

Хантер кивает и хрипло добавляет:

– Самое сексуальное воспоминание в моей жизни. Это твое сползающее платье прямо у моего лица... Уффффф... – Он с шумом выдыхает, оттягивает воротничок рубашки так, будто ему внезапно стало жарко. – Я из-за этого и поцеловал тебя тогда. Не смог удержаться, просто крышу снесло. Может, повторим?

Он достает что-то из внутреннего кармана – галстук, сложенный пополам. Я сама не замечаю, как задерживаю дыхание.

– Мы разве никуда не торопимся? – спрашиваю я чуть севшим голосом. Во рту пересохло.

– Торопимся, – с этими словами он садится на кровать и протягивает мне галстук.

Я медленно подхожу. Встаю между разведенных коленей и забираю галстук, который шелковой змеей перетекает в мои ладони.

Поднимаю воротничок, прочертив кончиками пальцев тонкую линию на его шее.

Накидываю галстук – широкий конец длиннее. Прикрываю глаза, пытаясь вспомнить правильную последовательность.

Первая петля – широкий конец огибает узкий.

Руки Хантера на моих бедрах.

Вторая петля – и я протягиваю через нее галстук. Хантер прижимает меня к себе, сминая тонкую ткань платья.

Широкий конец ныряет вниз. Я затягиваю петлю.

Смотрю ему в глаза сверху вниз. Запускаю пальцы в его волосы.

Я вижу, как у Хантера дергается кадык. Он притягивает меня за бедра ближе к себе. Не разрывая взгляда, я усаживаюсь к нему на колени лицом к лицу. Он проводит носом по моей шее. У меня вырывается тихий вздох.

Тут вибрирует телефон. Мы игнорируем звонок, но он не прекращается. Наконец Хантер нащупывает мобильный рядом и смотрит на экран.

– Это... – Его голос срывается, и Хантеру приходится прокашляться. – Это такси. Нам пора.

– Может, останемся?.. Закажем обслуживание номеров... – предлагаю я, хитро улыбаясь. Не знаю, что на меня находит, но я не могу сопротивляться этому.

Хантер улыбается уголком рта. Что-то печатает в телефоне, отбрасывает его в сторону и поднимается с кровати вместе со мной.

Он держит меня за бедра, затем медленно отпускает, позволяя мне соскользнуть вниз. Когда мои ноги касаются пола, он чмокает меня в нос и говорит:

– Ни за что, принцесса. Все должно быть правильно. Я слишком долго этого ждал.

Глава 23. Сиена

Мехико, Мексика

Темные провалы глаз, окруженные разноцветными сердечками, выглядят жутковато. И если к повсеместным изображениям черепов, разукрашенных в стиле Санта Муэрте, я еще могу привыкнуть, то к таким узорам на живых людях – нет.

Ярко разрисованные черепа и бархатцы – главные символы Дня мертвых. Мехико буквально утопает в этих цветах, еще сильнее притягивая туристов своим колоритом.

У Дня мертвых есть свой темный шарм. Уверена, он по душе тем, кто едет в Новый Орлеан на знаменитый маскарад Марди Гра в Латинском квартале, пропитанном историей вуду и ведьмовства, или увешивает свой дом скелетами на Хеллоуин. Я не из их числа, мой план-максимум на осень – это купить тыквенный латте.

Не знаю, привлекает ли фанатов «Формулы–1» эстетика Дня мертвых, но трасса автодрома братьев Родригес – точно да. Это самая обгонная трасса в календаре «Формулы–1». Каждый обгон повышает риск аварии, делает результат непредсказуемым. Идеальное сочетание для настоящих болельщиков.

Мы здесь уже несколько дней, но наши с Хантером графики не позволяют проводить вместе много времени, поэтому стараемся урвать хотя бы пару минут, если появляется такая возможность.

Легкие касания ладонями в узких коридорах, когда каждый из нас спешит по своим делам. Чашка кофе в кафетерии моторхоума между тренировками Хантера. Или получасовой перерыв, десять минут которого мы провели в номере отеля, целуясь как сумасшедшие. Почему только десять? Потому что от отеля до съемочной площадки еще нужно дойти.

Вот и сейчас у меня обеденный перерыв, а у Хантера есть примерно час до традиционного парада пилотов. Обычно гонщиков возят по трассе на специальной платформе – на радость болельщикам, но в Мексике все более антуражно. Пилоты часто одеваются в стиле Дня мертвых или надевают традиционные мексиканские костюмы. Вместо привычной платформы сегодня будут ретроавтомобили.

В этом году пилоты «Меркурия» выделяются. С лицами, загримированными под черепа, они становятся героями Дня мертвых. А оденут их в гоночные комбинезоны в специальной черной окраске – под темную ливрею болида. Для самых знаковых этапов многие команды перекрашивают машины, разумеется, оставляя спонсорские логотипы.

Я видела проект того, как будут выглядеть гонщики «Меркурия», и это просто вау. На мой скромный девичий взгляд, эти черные костюмы и агрессивный грим, скрывающий лица, это просто не передать словами как горячо.

Стучусь в номер Хантера. С той стороны слышатся шаги, и ассистент команды открывает дверь.

Внутри Хантер сидит на раскладном стуле для макияжа. На него направлено несколько ламп, перед ним стоит девушка-визажист. Грим почти завершен, и его черты превратились в пугающе правдоподобный черно-белый череп, испещренный цветным кружевом узоров из сердечек, завитушек и цветов. Розовый, оранжевый и красный ярко выделяются на выбеленной коже. Я узнаю и не узнаю его одновременно.

– Привет, – здороваюсь я, и все, кто находится в комнате, поворачивают головы в мою сторону. От этого внимания сразу становится как-то не по себе.

– Спасибо всем, кажется, мы закончили, – громко говорит Хантер и встает с кресла. Девушка-гример следует за ним, проводя по его лицу широкой кистью. Последний штрих. Он подходит ко мне, и на его лице появляется улыбка. – Привет.

Не проходит и пары минут, как в номере не остается никого, кроме нас.

Я закрываю глаза, и через мгновение его губы касаются моих. По коже прокатывается теплая волна, оседая где-то внизу живота.

Дальше – только ощущения: его руки скользят по моему телу, губы жадно вминают мои, одно дыхание на двоих.

В дверь стучат. Хантер отрывается от меня, но не отходит. Несколько секунд просто стоит рядом с закрытыми глазами.

Я вдыхаю его запах. И сегодня он другой: какая-то тяжелая ваниль. Непривычно.

Стук повторяется.

– Иду, – кричит он, затем поворачивается ко мне и уже тише произносит своим бархатным голосом, его акцент обволакивает согласные, и они почти теряются: – Прости, это важно. Мне нужно самому принять доставку.

Пока он идет к двери, я с глупой улыбкой поворачиваюсь к окну и смотрю перед собой, ничего не замечая. Мысленно я все еще с Хантером.

Дверь захлопывается, и Хантер с большим коричневым конвертом в руках направляется в спальню. Слышу звук рвущейся бумаги.

Наверное, что-то действительно важное. Дам ему минуту. Смотрю на экран телефона: до конца перерыва двадцать минут. Надо перекусить, раз уж я здесь.

Подхожу к сервировочному столику – таким всегда пользуются на съемках. На нем термос с кофе, маленькие сэндвичи, выпечка и фрукты.

Наливаю кофе в стоящий рядом бумажный стаканчик и беру аппетитный треугольник сэндвича с сыром.

Хантер возвращается спустя еще один сэндвич и несчетное количество ягод клубники. В конце концов, у меня обеденный перерыв.

Тут я замечаю, что настроение Хантера неуловимо изменилось. Видно, что его мысли теперь не здесь. Он засовывает бумаги обратно в конверт и, развернувшись, резко бросает его на кровать в спальне.

– Все в порядке? – осторожно спрашиваю я и делаю глоток кофе.

Хантер пожимает плечами, но видно, что его что-то тяготит.

– Да, просто не люблю всю эту... – он делает паузу, подбирая слово, – бумажную волокиту. Еще эта краска, – морщится, – мало того что к лицу не притронуться, так еще и пахнет удушающе, каким-то ванильным пластилином.

– Что-то серьезное? – Часть про пластилин я решаю проигнорировать. Запах так себе, но пока Хантер не смоет грим, вряд ли что-то можно сделать.

– Не бери в голову, – отвечает он, и его разрисованное лицо растягивается в причудливой улыбке.

Внутри начинает ворочаться сомнение. Хантер не выглядит так, будто все хорошо и ничего серьезного не происходит. Я подхожу и провожу рукой по его плечу.

Его взгляд смягчается, и я вижу, как он расслабляется. Внутри становится тепло.

Тут в дверь снова стучат. Снаружи слышится голос ассистента команды:

– Хантер, я знаю, что ты занят, но парад пилотов через полчаса. Тебе пора!

– Минуту, – громко откликается Хантер и делает глубокий вдох. – Похоже, мне пора, – говорит он, и я улыбаюсь в ответ. Не хочу его отпускать. – Можешь остаться здесь. Ты ведь пропустила обед, а тут полно еды. – Он кивает на сервировочный столик, где я уже успела похозяйничать.

– Спасибо.

Я легонько целую Хантера в губы и смотрю, как он выходит из номера.

На автомате беру круассан и запиваю его кофе. Крошки сыплются на темную футболку. Я сразу отряхиваюсь: если забуду, так и буду ходить весь день.

Взгляд падает на дверь спальни.

Там, на кровати прямо напротив входа, лежит коричневый конверт. Тот самый, чье содержимое так расстроило Хантера, но он не посчитал нужным поделиться со мной.

Делаю глоток кофе и доедаю круассан.

Если подумать, это как-то нечестно. Я рассказала ему о своей семейной драме, а он даже не намекнул, что его так расстроило.

Может, там предложение о продлении контракта, но с условиями, которые ему не понравились? Или документы на покупку недвижимости? Нет, вряд ли. Почему тогда он так расстроен?

Отряхиваю крошки еще раз. Допиваю кофе, бросаю стаканчик в мусорную корзину и снова смотрю на дверь спальни.

Если это что-то действительно секретное, он бы не стал так небрежно бросать документы. Значит, это важно, но не конфиденциально. Может, это то, что может помочь лучше понять Хантера.

Голос где-то глубоко внутри нашептывает, что ничего плохого не случится, если я посмотрю, что внутри. Никто не узнает.

Нет. Плохая идея.

Но ведь не узнает же.

Я рассказала ему все. Где взаимность?..

Становится чуточку горько и обидно.

На выдохе делаю шаг в спальню. Беру конверт и дрожащими руками достаю бумаги. Он оглушительно шуршит, и я морщусь. Несколько сброшюрованных документов – в каждом страниц десять-пятнадцать.

Перебираю их, пытаясь понять, что это. Накатывает паника. Сердце колотится в груди, я забываю дышать.

Поворачиваю первую брошюру так, чтобы увидеть заголовок. Пробегаю глазами, и дыхание перехватывает.

Медицинское заключение? Пациентка Х?

Что за?..

Глава 24. Хантер

Сан-Паулу, Бразилия

Изящная рука с ярко-красным маникюром ложится мне на грудь. Чувствую мягкое тепло женского тела, прижавшегося сбоку.

Мы стоим у ночного клуба в Сан-Паулу, и на выходе нас уже поджидают папарацци. Рядом – Джон Бромли с двумя красотками. Он останавливается, чтобы фотографы могли поймать несколько общих кадров.

Бромли кивает на девушек рядом с собой и подмигивает. Зная его чувство юмора, легко догадаться, что он имеет в виду: два подиума – две девушки. Господи, за что мне такой напарник?

Сегодня «Меркурий» празднует громко. После двойного подиума в Мексике и подиума Джона в Бразилии команда наконец распробовала вкус победы. Мы с Джоном набрали за две гонки чертову тучу очков. Отличный повод повеселиться.

– «Меркурий!» – кричит кто-то в глубине клуба, и нестройный хор голосов подхватывает возглас. Я усмехаюсь. Отдыхай на полную, работай на максимум – вот настоящий девиз «Формулы–1».

Крис снял клуб целиком для всех сотрудников «Меркурия», кто сейчас в Бразилии. Кто-то привел знакомых, подтянулись модели, инфлюенсеры, блогеры. Ночь пролетела в одно мгновение.

Я улыбаюсь камерам, но глаза скрыты за солнечными очками. За темными стеклами проще спрятаться от чужих взглядов и вопросов, на которые я все равно не хочу отвечать.

Последние недели выдались тяжелыми: начались суды по опеке, Джесс пытается добраться до Себби, чтобы убедить его свидетельствовать против родителей. И еще ситуация с Сиеной. Мы не разговариваем уже три недели. Иногда я вижу ее в паддоке, но она избегает всего, что связано с «Меркурием», насколько это возможно. Кажется, даже перестала пить кофе.

Интересно, она следит за публикациями? Надеюсь, да.

Я скольжу рукой по талии модели рядом. Ладонь опускается ниже, чем следовало бы, но девушка лишь довольно улыбается, не забывая смотреть в сторону фотографов.

Камеры восторженно стрекочут.

Девушка встает на цыпочки и мурлычет мне на ухо:

– К тебе или ко мне?

Я продолжаю улыбаться в камеры и отвечаю:

– Я вызову такси.

Темный седан, блестящий лаковым боком, приезжает спустя пару минут.

Мы устраиваемся на заднем сиденье. Девушка, не теряя времени, садится ко мне на колени и начинает целовать, едва захлопывается дверца. Уверен, папарацци успели снять это даже через стекло.

Она не сразу, но все же стягивает с меня очки. Я отвечаю, но не чувствую ничего. Ни единой искры желания.

Разрываю поцелуй, ссаживаю ее на сиденье рядом и протягиваю водителю крупную купюру.

– Остановитесь за углом, а девушку отвезите туда, куда она скажет.

Поворачиваюсь к опешившей девушке и безразлично объясняю:

– Прости, мне нужно проветриться.

Она в шоке. Набирает в рот воздух, чтобы высказаться, но я не успеваю услышать, что она обо мне думает. Машина уже тормозит у обочины, и я выхожу.

Седан отъезжает, затем опускается стекло, и из окна вылетают мои очки вместе с парой крепких ругательств.

«А с виду такая фея», – усмехаюсь я.

Подбираю очки, осматриваю. Надо же, целые.

Прикидываю, в какой стороне отель, и бреду туда.

Дорогой район, набитый ночными клубами, постепенно сменяется более простыми, двух-, трехэтажными домами и пустыми улицами. Оштукатуренные стены с каждым кварталом все обшарпаннее, окна все чаще закрыты решетками. Выглядит небезопасно.

То, что нужно.

Минут через десять я слышу за спиной быстрые шаги, оглядываюсь.

И тут же получаю удар в челюсть.

Падаю, не успевая ответить, и сразу пропускаю несколько пинков под ребра и еще раз получаю по лицу. Их двое. Лица закрыты платками на ковбойский манер.

Хочу подняться, но вижу пистолет. Ствол направлен на меня. Замираю.

Один из грабителей обшаривает карманы.

Воздух попадает в легкие с влажным хрипом. Во рту появляется привкус крови.

Парень с пистолетом указывает на спонсорские часы.

Я поднимаю руки и снимаю их. Надеюсь, они застрахованы. Спорить с оружием – идея так себе.

Когда бумажник, телефон и часы уже у грабителей в руках, они еще пару раз пинают меня под ребра. Меня сгибает пополам. Черт...

Потом я просто лежу на тротуаре. Рядом – раздавленные очки. Усмехаюсь разбитым ртом: похоже, судьба им сегодня быть разломанными.

Перекатываюсь на спину. По подбородку течет теплая струйка крови, и я вытираю ее рукавом.

Тело разрывает боль. Я ощупываю ребра и особенно осторожно руку. Шевелю пальцами. Вроде цела.

Во внутреннем кармане куртки лежит пузырек с таблетками. Грабители его не тронули. Видимо, не поняли, что их можно неплохо продать.

Мне же лучше. Я открываю пузырек и глотаю сразу две таблетки.

Боль раздирает тело, но одновременно приносит облегчение. Внутри становится спокойно. Душевная боль перетекает в физическую.

Пока обезболивающее не подействовало, я просто лежу на тротуаре и смотрю вверх.

Звезды рассыпались по небу редкими веснушками. Чувствую себя живым до предела. Мир вокруг без фильтров, а краски выкручены на максимум.

Вдалеке слышно проезжающие машины.

Постепенно на меня опускается ватная тишина, снимая боль.

Пора домой.

Глава 25. Хантер

Лас-Вегас, США

Мысль о телеметрии назойливой мухой преследует меня весь гоночный уик-энд. Даже стоя на подиуме, наслаждаясь триумфом и ощущая себя почти неуязвимым, я слышу тонкий голосок где-то в голове: «А Монклер тоже думал, что сезон у него в кармане? На своем последнем подиуме, перед аварией, перечеркнувшей его карьеру».

Я отвлекаюсь, и меня обливают шампанским сразу из трех бутылок. Запах алкоголя чувствуется до сих пор, даже несмотря на душ и свежую одежду.

Почему сейчас, вместо того чтобы ехать в клуб и праздновать, я иду к моторхоуму? Чего мне спокойно не сидится?

Будь я проклят, если знаю ответ.

Прикладываю пропуск к двери моторхоума и захожу. Внутри тихо. По периметру кафетерия и вдоль лестницы тянется мягкая подсветка. Уютная полутьма, какая бывает в офисе после рабочего дня. Звездным небом мерцают в темноте огоньки на компьютерах в инженерной комнате на втором этаже.

Звук шагов тонет в бархатной тишине, пока я поднимаюсь наверх.

Перед тем как уехать из ресторана, я сказал паре человек, что забыл документы в комнате отдыха и нужно заехать за ними. Самолет завтра утром, времени не будет. Не то чтобы кто-то спрашивал, куда я еду, но лучше перестраховаться. Просто на всякий случай.

Первая остановка – комната отдыха. Она не заперта. Я захожу внутрь и бросаю на диван сумку, заранее оставленную в шкафу. Никаких документов там, конечно же, нет, но видимость поисков создать нужно.

Я выскальзываю в коридор и прикрываю за собой дверь. Иду к кабинету Криса.

Все ощущается какой-то игрой.

Осторожно нажимаю на ручку, и она с тихим щелчком поддается.

Внутри темно. Я вхожу в кабинет, и глазам требуется время, чтобы привыкнуть. Прикрываю дверь и уже у стола включаю фонарик. Там все тот же бардак, что и раньше. Отлично. По крайней мере, не придется рыться в ящиках.

Из окна за столом падает яркий свет – со стороны моторхоумов других команд. В Лас-Вегасе ночью светло как днем.

Кладу телефон на угол стола так, чтобы фонарик светил на бумаги, и принимаюсь за поиски.

Беру первую стопку, пролистываю. Ничего. Откладываю, беру следующую. И так, пока минут через десять не натыкаюсь на знакомый черновик договора на поставку моторов. Кажется, я близко к цели.

В следующей пачке бумаг мне попадается куча отчетов с телеметрией. Существенно больше, чем было в среду. Но какой из них мне нужен?..

Вглядываюсь в слабо подсвеченные графики, ломаные линии на темно-сером фоне. В полумраке цвета не различить.

Ориентируюсь по датам. Откладываю в сторону все, что не относится ко дню аварии Монклера. Остальное фотографирую. Там листов двадцать. Потом разберусь, какие нужны, сейчас нет времени.

Вдруг слышу приглушенные шаги. Совсем близко.

Одним движением засовываю бумаги в середину стопки и отскакиваю от стола. Фонарик зажимаю ладонью – свет, проходя сквозь кожу, становится красным.

Адреналин шумит в ушах. Под давлением я всегда думаю быстрее, четче. Вот и сейчас взгляд падает на встроенный шкаф, и я мигом принимаю решение.

Два шага – и я внутри. Деревянные вешалки стучат друг о друга, но я останавливаю их рукой. Придерживаю дверцу, чтобы она закрылась бесшумно.

Одновременно с этим открывается дверь в кабинет. Из коридора падает свет, мгновение – и темнота снова расползается по комнате. Не успеваю разглядеть, кто это.

Неизвестный включает фонарик и идет к письменному столу. Я сразу понимаю: он пришел сюда не более официально, чем я.

Слышу шелест бумаг. Всматриваюсь наружу через неплотно прилегающую створку и вижу, что гость стоит против света, видно только силуэт.

Пока я решаю, как поступить – дождаться, пока он уйдет или спугнуть, – слышу в коридоре голос.

Гость замирает, прислушиваясь.

Голос приближается. Сквозь тонкие стенки моторхоума доносятся обрывки: «уже иду» и «сейчас проверю».

Гость отскакивает от стола и едва не роняет телефон. Луч фонарика падает на его лицо. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Мне становится смешно. Моей улыбки никто не видит, когда я распахиваю дверцу шкафа, машу фонариком, который все еще включен, и шепчу:

– Пссс, сюда.

Гость подбегает, ныряет внутрь и прикрывает за собой дверцу. Лишь потом оборачивается ко мне. Я подношу к лицу руку с зажатым фонариком и не могу удержаться:

– Бу!..

Гость дергается, и вешалки снова гремят о стенку. Свободной рукой перехватываю их и выключаю фонарик.

В полной темноте я слышу прерывистое дыхание, а потом едва уловимый шепот:

– Хантер?!

Глава 26. Сиена

Лас-Вегас, США

Люминесцентные лампы жужжат прямо над головой. Круглосуточная закусочная, где мы сидим, явно знавала лучшие времена: растрескавшийся красный дерматин на сиденьях, выцветший пол, протертый тысячами ног там, где ходили чаще всего.

Сейчас час ночи, выбирать особо не из чего. В более респектабельные места не пойдешь, чтобы Хантера не узнали, а обычные кофейни уже закрыты.

Смотрю в пыльное окно: поверх моего отражения видна четырехполосная дорога. По меркам Вегаса, почти проселочная. Она пустая, и на стоянке перед закусочной стоит только наша машина. Переключаю фокус на свое отражение и поправляю волосы.

Мы сидим рядом на одном диванчике и ждем кофе. Перед нами – ноутбук. Хорошо, что я арендовала машину на все выходные: в багажнике у меня буквально все мои вещи. А еще куча суркового мерча: мягкие игрушки, кепки. Даже на моем рабочем ноутбуке красуется наклейка с мультяшным зверьком в футболке с номером восемьдесят восемь и фамилией Кросс.

Пока компьютер загружается, Хантер задает вопрос, который витает в воздухе с нашей встречи в моторхоуме:

– Я спрошу один раз. Ответь честно. Я должен знать, что могу тебе доверять. – Он смотрит мне в глаза и делает глубокий вдох, будто решаясь на что-то. – Зачем тебе понадобилось копаться в моих бумагах?

Я сглатываю. Давай, Сиена, ты готовилась к этому вопросу, проговаривала этот разговор снова и снова. Каждый день – и не по разу – с того момента, как вышла из номера Хантера в Мексике.

– Еще до того, как мы... – сбиваюсь, – стали ближе, я рассматривала разные версии аварии Роберта, и по одной из них тебе она была выгодна.

Хантер сидит неподвижно, кажется, даже не моргает, и я продолжаю, рассказываю все о расследовании, о своих версиях. О том, что он был среди подозреваемых.

– Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не собиралась ничего продавать прессе. Виновата ли я, что залезла в твои документы? Да. Мне ужасно стыдно, – бросаю на него быстрый взгляд и продолжаю: – Интуиция подсказывала, что ты ни при чем, но я больше не умею доверять вслепую, – делаю паузу, потом собираюсь с духом и четко произношу: – Прости.

– И ты даже не спросишь про те бумаги?

– Нет. Это не мое дело, – качаю головой.

– Доверие – это улица с двусторонним движением. Я и правда не всем делился. Но раз наша близость дошла до того, что мы вместе грабим кабинет моего босса, – он невесело усмехается, – то я расскажу тебе, что это были за документы, подельник.

Я улыбаюсь и шутливо толкаю его плечом. Хантер тоже усмехается, но улыбка быстро сходит с его лица, и он начинает рассказывать о своей семье: о сестре, ее проблемах и, самое главное, о племяннике.

Уже на середине его рассказа глаза щиплет от подступающих слез, а на истории про супермаркет и забытого племянника первая капля срывается вниз, за ней следует вторая.

Запрокидываю голову и провожу ладонями по щекам, стирая слезы. Оказывается, даже семьи, которые кажутся идеальными, на деле не так уж безупречны. Хотя мне ли не знать?

Не могу удержаться и обнимаю Хантера. Крепко-крепко. Всхлипываю, уткнувшись ему в грудь. Казалось бы, все должно быть наоборот, это мне следует его успокаивать, но имеем что имеем.

– Прости, что сомневалась в тебе, – боюсь поднять на него взгляд. – И спасибо, что... поделился.

Хантер ничего не отвечает. Просто целует меня в макушку и размеренно гладит по волосам.

Еще пару минут мы сидим обнявшись. В голове ни единой мысли. Я просто растворяюсь в ощущении близости.

Нас прерывает звук включения ноутбука, который, наконец, загрузился. На экране появляется заставка и окно для ввода пароля.

Мы одновременно разжимаем объятия. Почему-то не смотрим друг на друга, чуть смущенные неожиданной близостью.

Хантер прокашливается и указывает пальцем на заставку с мультяшным сурком, который стоит у меня на рабочем столе:

– Как он, кстати? Меня постоянно спрашивают об этом грызуне, но я вечно забываю разузнать о нем побольше. – Хантер усмехается. Он откидывается на спинку сиденья и запускает руку в волосы. – Никогда не думал, что подпишу больше фотографий сурка, чем своих.

– Ну, в дикой природе ему не выжить, лапа зажила, но он все еще хромает, – отвечаю я. – Поэтому мы нашли ему местечко в небольшом зоопарке неподалеку от базы «Меркурия». Уверена, тебе еще устроят пару визитов туда в межсезонье. Контент сам себя не снимет.

Хантер фыркает.

Я пододвигаю ноутбук и вывожу на экран отчет об аварии Роберта. Хантер тем временем отправляет мне на личную почту фотографии бумаг из кабинета Криса.

Дальше мы долго, страница за страницей, сверяем графики из отчета с фотографиями Хантера.

Я так упорно всматриваюсь в тонкие разноцветные линии, что начинают болеть глаза. Жмурюсь и прижимаю пальцы к векам. Становится чуть легче.

К нам молча подходит официантка в светло-голубой форме и ставит чашки в опасной близости от ноутбука. Я поспешно отодвигаю его, прежде чем она наливает из кофейника жиденький кофе. Клянусь, у меня чай бывает крепче.

– Можно, пожалуйста, молока? – вежливо прошу я.

– И вишневый пирог, – присоединяется Хантер, потом смотрит на меня, прищурившись, и добавляет: – Два.

– Конечно, – сонно улыбается официантка и возвращается за стойку.

Хантер берет белую чашку, на боку у нее полоса мелких крупинок, оставшихся после сбежавшей вниз капли.

Одним глотком он отпивает, наверное, половину и с довольным видом ставит чашку обратно на блюдце. Судя по всему, отвращение слишком явно отражается на моем лице, и он чуть смущенно пожимает плечами:

– Да ладно тебе, нормальный кофе.

Я приподнимаю бровь, но ничего не отвечаю. К чашке не притрагиваюсь, пока не приносят молоко. С ним почти терпимо.

Экран ноутбука мигает, и я быстро касаюсь тачпада, чтобы компьютер не ушел в спящий режим.

Мы снова склоняемся над экраном. Сидим так близко, что бедро Хантера касается моего, и это прикосновение меня волнует.

– Смотри. – Хантер указывает на темно-красную линию на графике. – Одна дата, время, машина, – пауза, – а графики разные.

Я увеличиваю изображение так, что на экране остаются только две оси координат и переплетение ломаных линий.

Хантер прав. Это телеметрия с машины Роберта. Но данные... они совершенно разные.

Рукам становится холодно, и я машинально тру их друг о друга. Резко хватаю чашку, чтобы согреть пальцы, и едва не расплескиваю кофе. Кисти дрожат.

– Ты можешь прочитать эти данные?

– Конечно, – серьезно кивает Хантер. Он берет красно-белую полосатую трубочку из охапки на столе и указывает на первую линию. Красную. – Смотри, вот здесь переключение передач, – переводит трубочку правее, – а здесь его нет.

Он замирает, вглядываясь в график, чуть прищурившись.

– И еще посмотри: на фото скорость нарастает, – он перемещает трубочку на зеленую линию, – а в отчете – снижение скорости и торможение.

Я слежу за его движениями. Графики отличаются так сильно, что даже мне понятно, что они из разных гоночных моментов: один стрелой стремится вверх, другой – ломаный, рваный.

– Давай перепроверим.

Мы снова смотрим на графики, читаем подписи. Все сходится. Хантер прав.

– Значит, и правда не Роберт переключил передачи, а тормоза не работали.

Иногда мне снятся кошмары, где Роб снова и снова врезается в ограждение на Судзуке. И там по радио всегда одни и те же слова: «Тормоза мягкие».

Хантер залпом допивает кофе и с глухим стуком ставит чашку на блюдце.

– Это не случайность, – шепотом говорю я. Кажется, если произнести это громче, все станет по-настоящему реальным.

Хантер отвечает не сразу. Заговорив, он скорее размышляет вслух, чем ждет моего ответа:

– Подделка телеметрии наказуема. Чтобы решиться на нее, нужны веские причины. – Он скрещивает руки на груди, нога под столом отбивает нервный ритм. – Как и для того, чтобы подстроить аварию.

Поворачиваю голову к окну за его спиной. По дороге напротив медленно и тяжело ползет грузовик. Я провожаю его взглядом.

– Но зачем? Болид «Меркурия» летел, Роб лидировал в чемпионате, – поворачиваюсь обратно и, не глядя, беру чашку с остывшим кофе.

– А может, слишком быстро летел? – задумчиво спрашивает Хантер. Его нога под столом замирает. – Подозрительно быстро?

– Ну нет, не может быть!

Моя вера в ФИА непоколебима. Я не представляю, как их можно обмануть. Хотя телеметрию же кто-то подделал...

– То есть ты допускаешь, что аварию могли подстроить, но не веришь, что машина не соответствовала регламенту и имела преимущество?

Я молчу, пытаясь переварить услышанное, а Хантер продолжает:

– У ФИА могли возникнуть сомнения из-за слишком высоких результатов. Тогда и авария укладывается в картину: ее организовали, чтобы замести следы.

Нас прерывает официантка. Она ставит перед нами две тарелки с треугольниками вишневого пирога. Начинка вытекает из хрустящего теста, и от нее поднимается пар.

Мне не верится, что все это происходит наяву, а не в остросюжетном боевике: нарушение регламента, подстроенная авария. Если ставки так высоки для того, кто это все затеял, мы вполне можем оказаться в опасности, если начнем задавать слишком много вопросов.

Боже, какая же я дура! Так открыто копалась во всем...

Отламываю кусочек пирога и подношу ко рту, но с вилки срывается ярко-красная капля варенья. Она падает прямо на толстовку и медленно, вязко стекает вниз под собственным весом.

– Нам нужно быть осторожнее, – произносит Хантер.

Я смотрю на алое пятно, расползающееся по ткани.

Слишком поздно.

Глава 27. Сиена

Абу-Даби, ОАЭ

Хантер проходит мимо меня к выходу из моторхоума. Легкое касание рук – вот максимум, который мы можем себе позволить. Никаких разговоров, украденных поцелуев или взглядов глаза в глаза.

Важно, чтобы нас никто не видел вместе, ведь мы не знаем, кто наблюдает.

Я почти уверена, что кто-то следит за каждым моим шагом. Вот и сейчас чувствую на себе тяжелый взгляд. Оглядываюсь – никого. Только Энн стоит позади, у самой лестницы, и что-то говорит в рацию.

Показалось.

В кафетерий врывается Даррен. Он так зол, что за ним тянется шлейф ярости. Что случилось? Я судорожно перебираю в памяти, что могло пойти не так. Вроде все под контролем: задачи в работе, нет задержек или простоев, все идет по плану.

Он явно направляется ко мне.

Я сглатываю. Мамочки...

– Какого гребаного хрена, Сиена?! – орет он на весь зал так, что даже Хантер, уже вышедший на улицу, оборачивается на шум.

Инстинктивно втягиваю голову в плечи. Ненавижу, когда на меня кричат, будто в прошлое возвращаюсь. Глубокий вдох, и я снова в настоящем: теперь меня так легко не напугать.

Я расправляю плечи, смотрю Даррену в глаза и самым профессиональным тоном спрашиваю:

– Что-то случилось?

– Вы только посмотрите на нее! Да, случилось. – Даррен весь как оголенный провод: дотронься, и тебя ударит разрядом в двести двадцать. – Когда ты в последний раз разговаривала со своими ювелирщиками? Почему я узнаю об их выходе из проекта от моего, мать его, секретаря?!

Желудок будто проваливается вниз, оставляя после себя пустоту. Меня разрывают на части неизвестность и чувство вины: как я могла не уследить?! Да и что такого могло случиться, что компания, сама инициировавшая сотрудничество, в один день решила уйти из проекта?

Энн бесшумно подходит и останавливается за спиной Даррена. Прижимает к груди планшет и смотрит на меня озабоченным, почти родительским взглядом.

Ее присутствие придает мне уверенности.

– Даррен, я думаю, произошло недоразумение. Сейчас же им позвоню и все улажу, – говорю я чуть быстрее, чем следовало бы, но контролировать эмоции становится все сложнее.

– Если ты не в состоянии удержать одного спонсора, какого черта лезешь в продакшен со своими предложениями? Которые, кстати, стоят денег. – Даррен будто не слышит меня и продолжает орать: – Мы перестроили график, переписали эпизоды – и ради чего? Чтобы заплатить за это деньгами, которых у нас нет?!

Молчание. Я пытаюсь успокоиться, чтобы ответить что-то профессиональное, но все, на что хватает сил, – удерживать на лице маску спокойствия и дышать. Мысли рассыпаются.

Вокруг нас уже собралось несколько человек. Они все стоят поодаль, но их взгляды прикованы к нам и будто обжигают.

– Ты слишком дорого нам обходишься, – выплевывает Даррен и уходит.

Его шаги гулко отдаются в тишине, повисшей над нами.

Он уволил меня?

Я не могу позволить себе потерять эту работу. Она нужна мне для магистратуры. Даррен и его рекомендация сейчас важнее воздуха, который я вдыхаю. Если он меня уволит, я никогда не найду достойную работу в киноиндустрии.

Все смотрят на меня. Ждут, что я заплачу. Нина бы так и сделала.

Но я не она.

Я разберусь с этим. Еще минуту, и я возьму себя в руки и пойду звонить ювелирщикам.

Пиликает телефон. На экране – уведомление о сообщении. Хантер. Наверное, хочет узнать, все ли в порядке. Потом прочитаю.

Я переворачиваю телефон экраном вниз и убираю в задний карман.

Кто-то мягко касается моего локтя. Я поднимаю голову и вижу Энн. Она смотрит участливо: во взгляде – понимание, вовлеченность.

И жалость.

Слезы мгновенно выступают на глазах. Чужое сочувствие разрывает броню, которую я так старательно вырастила вокруг себя, потом появляется злость.

Не надо меня жалеть. Я еще не проиграла.

Глубокий вдох, и я будто втягиваю слезы обратно. На лице снова появляется знакомая маска.

– Все хорошо, – отвечаю я на невысказанный вопрос. – Сейчас свяжусь со спонсорами и выясню, как потушить этот пожар.

– Правильно. Ты справишься, – кивает Энн и проводит ладонью по моему плечу. – И еще...

Я мгновенно поднимаю взгляд. Что еще?

Энн кивает куда-то мне за спину и мягко произносит:

– К тебе пришли.

Я резко оборачиваюсь, так, что волосы, собранные в хвост, бьют по щеке. Сначала замечаю каких-то людей в костюмах, вошедших в моторхоум, потом из-за них выходит тот, кого я надеялась никогда не видеть рядом с собой.

Мой отец.

Глава 28. Хантер

Абу-Даби, ОАЭ

Куда запропастился этот чертов курьер? Пресс-конференция через пятнадцать минут, а документы для юристов до сих пор никто не забрал.

Финальная подпись на бумагах для суда по передаче опеки будто прожигает насквозь коричневый конверт у меня в руках. Отступать больше некуда.

Автоматические двери моторхоума распахиваются, и в меня едва не врезается какой-то качок в костюме. Недовольно смотрю на него, но ему хоть бы что. Он выглядит здесь инородно: черный костюм, темные очки, будто сбежал с фейсконтроля ночного клуба. Того и гляди коснется наушника и скажет что-нибудь в духе: «Птичка в клетке».

Из-за его спины выходит мужчина, которого невозможно не узнать. Ниже своего охранника, все еще в отличной форме. Возраст выдают лишь волосы, тронутые сединой. Человек, чье имя давно стало частью истории автоспорта, – Ник Монклер.

Отец Сиены.

Что, черт возьми, он здесь делает? Нужно срочно предупредить ее.

Достаю телефон из заднего кармана, нажимаю кнопку вызова. Проклятье! Нет связи.

Тем временем отец Сиены уже заходит внутрь.

Быстро набираю сообщение, хотя понимаю: оно, скорее всего, опоздает. «Твой отец здесь! Заходит в наш моторхоум».

«Нужно пойти помочь Сиене», – мелькает первая мысль. Но ко мне подбегает наш ассистент Дерек и начинает тараторить:

– Хантер, вот ты где! Еле тебя нашел. – Речь у него сбивается, он пытается отдышаться. – Ты опаздываешь на пресс-конференцию, Джон с Крисом уже в зале.

– Еще десять минут, я успеваю, – раздраженно отвечаю я и проверяю телефон. Ответа от Сиены нет. Загляну на минуту в моторхоум – убедиться, что с ней все в порядке, а потом бегом на конференцию.

Делаю шаг ко входу, но слышу позади:

– Мистер Кросс? Простите за опоздание.

Оглядываюсь и вижу парня в форменной куртке курьерской службы.

– Не мог припарковаться поблизости, везде въезд по пропускам.

Он вежливо улыбается и выразительно смотрит на конверт у меня в руках.

Меня привлекает движение в моторхоуме. Через панорамное стекло вижу, как отец Сиены подошел к ней, но что происходит, разобрать не могу. Я должен быть там.

Отдаю конверт курьеру и направляюсь к моторхоуму.

– Мистер Кросс, мне нужна ваша подпись, – кричит он мне вслед.

Да чтоб тебя! Возвращаюсь и резко спрашиваю:

– Где?

Курьер протягивает планшет с кучей строчек. Смотрю на него, потом оглядываюсь на Сиену.

Ставлю подпись внизу и протягиваю планшет Дереку:

– Заполни все остальное, я не успеваю. Детали на конверте.

Оглядываюсь, но Сиены там уже нет.

– Хорошо, но, Хантер, тебе действительно пора. Пожалуйста, поторопись.

Проверяю время на телефоне. Без четырех минут два.

ЧЕРТ!

Бегу к конференц-залу на полной скорости. Ловко маневрирую между людьми, то и дело возникающими на пути, вроде никого не задеваю.

Влетаю в помещение в тот момент, когда стрелки часов над столом для интервью показывают ровно два.

Быстрым шагом подхожу к свободному месту в ряду выступающих и сажусь с невозмутимым лицом. Крис насмешливо смотрит на меня, Джон ухмыляется.

Пытаюсь незаметно выровнять дыхание и, чтобы скрыть одышку, наливаю себе воды.

Оглядываю зал: свободных мест нет, журналисты стоят даже вдоль стен. Многие с блокнотами, но большинство держит в руках телефоны.

Ведущий говорит:

– Коллеги, мы готовы начать пресс-конференцию. Первый вопрос, пожалуйста.

Поднимается журналист одного из ведущих спортивных каналов Великобритании. Ему почти всегда достается право первого вопроса, коллеги из PR предупреждали об этом. Как и о том, что за невинным вопросом, как правило, следует второй, гораздо более опасный.

– Сейчас «Меркурий» на втором месте в чемпионате. Готовы ли вы побороться за первое?

Крис слегка наклоняется к микрофону и отвечает:

– Победа в Кубке конструкторов – цель каждой команды, и «Меркурий» не исключение.

Дальше звучат правильные слова: осторожная надежда на удачный сезон, но никаких лишних обещаний. Джон одобрительно кивает. Я тоже киваю, поддерживая общий тон и демонстрируя единство команды.

Но глубоко внутри у меня лишь один вопрос: чего стоит победа в чемпионате, если ее цена – здоровье пилота? Что выбрал бы Монклер: Кубок конструкторов или возможность ходить без костылей? А я?

Смотрю на повязку, фиксирующую запястье. Свой выбор я уже сделал.

– У меня есть еще один вопрос, возможно, менее относящийся к спорту, – тот же журналист усмехается. – Но он интересует наших зрителей, поэтому я его задам. Вопрос к Хантеру.

Смотрю на журналиста. Фокусируюсь на точке чуть выше переносицы – так создается ощущение прямого взгляда. Сегодня мне везет, и второй вопрос, тот, который с подвохом, достается мне.

Вокруг все замирает. Слышно каждый шорох: кто-то закидывает ногу на ногу, двигает стул, перекладывает блокнот. Накрывает отвратительное предчувствие, как перед бурей.

– Хантер... – Я киваю, принимая вопрос. – Кто эта таинственная девушка, с которой вас постоянно видят?

Крис улыбается, но я вижу, что он сжимает кулаки до побелевших костяшек. Я растягиваю губы в улыбке. Чего-то подобного я ждал, поэтому ответ заготовлен заранее.

– Которая из них?

По залу пробегают смешки, и я продолжаю:

– Если серьезно, сейчас мое сердце свободно. Да, меня видят с девушками, – шутливо поднимаю руки в жесте «сдаюсь», – я не святой, что поделать.

Журналист одобрительно кивает и садится на место.

Дальше пресс-конференция идет своим чередом: вопросы о машине, обсуждение спорных гоночных эпизодов. Ничего необычного.

То и дело поглядываю на часы в конце зала.

Скорее бы конференция закончилась, и я смог найти Сиену, убедиться, что она в порядке. Несмотря на то что Ник Монклер был кумиром моего детства, после рассказа Сиены я ему не верю.

Десять минут до конца.

Беру стакан воды, делаю глоток.

И вдруг начинают вибрировать телефоны. Сначала один, потом второй, а затем сразу несколько. Как в плохом кино.

Крис достает телефон и с напряженным лицом читает что-то, быстро пролистывая страницу. Я тоже тянусь к своему, воспользовавшись заминкой.

Там десятки сообщений и уведомлений. Их число растет на глазах. Открываю одно. Первое, что вижу, – лицо Джесс.

Зал оживает: почти все поднимают руки. Щелкают камеры.

А я читаю заголовок, и перед глазами темнеет.

«Хантер Кросс отбирает ребенка у собственной сестры».

Глава 29. Сиена

Лед внутри меня расползается по венам, замораживая все вокруг.

Передо мной отец. Я одновременно узнаю и не узнаю его, хотя он почти не изменился, разве что обзавелся парой новых морщин. Даже одет, как обычно, в светлую рубашку и джинсы.

Этой встречи я боялась последние пять лет, но будь я проклята, если покажу ему свою слабость. Выпрямляю плечи и возвращаю на лицо привычное выражение сдержанной вежливости. Даже улыбаюсь, вытянув плотно сжатые губы в тонкую линию.

– Нина, – произносит он таким знакомым голосом. – Иди сюда, малышка, я скучал.

Сердце предательски ускоряется от этих простых слов. Он делает шаг вперед и обнимает меня, не дожидаясь моей реакции. Меня окутывает запах классического одеколона Dior, такой родной. Сколько себя помню, отец пользовался им, потому что когда-то был их представителем.

Я не обнимаю его в ответ, а просто стою не двигаясь. Меня разрывают противоречивые чувства.

Часть меня верит, что это все тот же папа, который был рядом, когда я плакала из-за разбитой коленки, и дул на красные полоски ссадин. Папа, который всегда говорил: «Иди сюда, малышка», – если я вдруг начинала капризничать, и дарил самых красивых кукол каждый раз, когда возвращался домой после долгого отсутствия.

Вторая часть меня помнит, что этот человек выбрал за меня карьеру и будущего мужа, высмеяв мои мечты, заставив сомневаться в себя. Он был хозяином дома, в котором я не могла дышать.

Из-за него я ушла и стала Сиеной, оставив Нину позади.

Моргаю, прогоняя наваждение. Отстраняюсь и спокойно произношу:

– Здравствуй.

Отец тяжело вздыхает и убирает руки в карманы. На его лице появляется такое потерянное выражение, что я начинаю сомневаться, правильно ли поступаю, отталкивая его.

– У тебя есть пять минут? Давай выпьем кофе. – Он кивает в сторону столиков.

Люди проходят мимо и бросают на нас откровенно любопытные взгляды. Еще бы: Ник Монклер – живая легенда «Формулы–1»!

Отойти туда, где на нас не будут пялиться, – не такая уж плохая идея.

Киваю и иду к дальнему столику. С неприятным скрежетом отодвигаю стул и сажусь, положив руки перед собой.

Дальше – короткие осторожные фразы: о Роберте, о гонках. Темы быстро заканчиваются, и наступает молчание.

– У тебя все в порядке? – спрашивает отец. – Выглядишь уставшей.

– Все нормально, просто много дел. – Хорошее воспитание берет верх. – Как ты? Как мама?

– У нас все по-старому, я работаю с молодыми гонщиками, а мама вся в светской жизни. Недавно устроила прием, который журнал «Шик» назвал самым ярким событием сезона, – пауза, и другим, каким-то потухшим голосом отец добавляет: – Ясмин чуть не слегла после аварии Роберта. Старается почаще бывать у него, а Роб отказывается от помощи. Ну, ты его знаешь, – криво ухмыляется отец, и внутри разливается тепло.

Мы снова молчим, но сейчас мне комфортно.

– Джордж на днях заходил, спрашивал о тебе. Он думал, авария Роберта заставит тебя вернуться домой, хотя бы на время... Но он не знал, что у тебя такая работа, что не вырваться.

Первый укол вины. Впрочем, ничего неожиданного.

Отодвигаюсь от стола и скрещиваю руки на груди. Они дрожат, и я не хочу, чтобы отец это заметил. Теперь солнце светит прямо в глаза. Двигаю стул чуть вбок.

– Расскажи о своей работе. – Он оглядывает моторхоум «Меркурия». – Честно скажу, что паддок «Формулы–1» – это последнее место, где я ожидал тебя встретить.

– Я работаю не в «Меркурии», а в съемочной группе спортивной драмы «Газолин». Начинала ассистентом, а сейчас третий помощник режиссера.

Начинаю рассказывать о фильме и увлекаюсь. О работе я могу говорить бесконечно, а иногда этого совсем не стоит делать. Не с теми, кто может использовать мои слова против меня.

Будто почувствовав, что моя броня дала трещину, отец наклоняется ко мне и с улыбкой произносит:

– Я рад, что у тебя все сложилось неплохо. Хотя с помощью семьи ты могла бы добиться куда большего.

Бам! Вот оно. Обесценить из лучших побуждений. Что бы я ни делала, чем бы ни занималась, всегда закрадется какая-то ошибка, а ему всегда виднее, как правильно.

– Нина, – продолжает отец своим проникновенным тоном и дотрагивается до моей руки.

Отстраняюсь от его прикосновения – у него больше нет власти надо мной, минутная слабость прошла.

– Я много думал о том, почему ты ушла, но так и не смог понять. У тебя была стабильная, налаженная жизнь. Семья, всегда готовая поддержать, любимый жених. Зачем ты все бросила? Почему не поговорила со мной? Я бы понял.

Понял бы он, ну конечно.

Пара его фраз – и внутри снова все дрожит.

На лице – ни единой эмоции, когда я спокойно отвечаю:

– Я пыталась. Много раз говорила, что влюблена в кино, но ты меня не слышал.

Он морщится, будто почувствовал неприятный запах.

– Не преувеличивай. Я всегда был готов услышать разумные аргументы. Кино было временным увлечением. Ты бы это переросла. Поняла бы, что мой выбор лучше.

– Временным? – горько переспрашиваю я. – Я мечтала снимать фильмы с десяти лет. С десяти! Моя комната была увешана афишами Тарантино, пока однажды я не вернулась из школы и не увидела пустые стены, потому что вы решили: приличной девушке не пристало держать на стенах постеры боевиков. Слишком много крови, да?

– В десять лет дети не могут принимать решения, – твердо говорит отец. Он отодвигает руку и сжимает ее в кулак.

– Но я больше не ребенок. И мне было не десять лет, а двадцать три, когда я ушла.

– Взрослым тоже иногда нужна помощь.

– Например, ее могут оказать в рехабе, да? – Переносицу щиплет от подступающих слез.

Отец смотрит на меня серьезно.

– Ты ни с того ни с сего ушла из дома, мы подумали, что у тебя нервный срыв. На всякий случай я нашел клинику. Что еще я мог сделать?

– Дать мне свободу?! – слова срываются сами. – Еще интересно, как бы ты меня туда засунул. Я совершеннолетний дееспособный человек.

Я смотрю ему прямо в глаза. Отец выдерживает взгляд, но я вижу, что внутри него что-то ломается, и он отвечает с угрозой в голосе:

– Может, ты сама бы решила... отдохнуть? Знаешь, у меня много связей, в том числе и в кино. Я мог бы сделать так, чтобы твоя карьера пошла в гору. Или чтобы о тебе забыли навсегда и сторонились, как прокаженной.

От этой угрозы желудок делает кульбит. Я знала, что рано или поздно он вытащит эту карту. Именно поэтому поменяла имя. Жаль, не помогло.

Наше противостояние прерывает охранник: ставит на стол два одноразовых стаканчика. Когда он успел приготовить кофе?

На автомате тянусь к одному из них. Делаю глоток, но вкуса не чувствую.

– Нина, посуди сама: ты ушла из дома, и где ты сейчас? Одна, работаешь девочкой на побегушках в каком-то второсортном фильме. Зачем тебе это? У тебя было все, – он резко осекается и поправляет себя – У тебя ЕСТЬ все. Дома тебя ждет твоя идеальная жизнь. Мы поможем тебе, только вернись.

Меня будто пропускают через мясорубку. Пять лет я пахала на износ, отдавая себя целиком делу, которое люблю, а для него это «девочка на побегушках во второсортном фильме».

Он хочет сломать мою карьеру? Пусть попробует. Я справлюсь с этим, не маленькая.

– Ты прав, у меня есть дом. – От этих слов отец мгновенно расслабляется. Специально даю ему почувствовать вкус триумфа, но ненадолго, и добавляю: – Вот только мой дом не с вами.

Прятать эмоции не нужно: внутри пусто, все выжжено.

– Я выбрала свой дом сама – тот, в котором могу дышать.

Отставляю стаканчик в сторону и резко встаю из-за стола. Теплые лучи солнца скользят по моему лицу.

– И меня зовут Сиена. Не путай больше.

Глава 30. Хантер

Абу-Даби, ОАЭ

Темные очки скрывают глаза, защищая не только от слепящего солнца, но и от вспышек камер и неотступно следующих за мной чужих взглядов.

То и дело кто-то пытается прорваться ко мне. Иду вперед, не обращая внимания на происходящее вокруг. По обе стороны от меня шагают двое охранников, предоставленных «Меркурием». Их приставили не столько для охраны, сколько чтобы не спускали с меня глаз.

Когда я вхожу в комнату отдыха моторхоума, они остаются снаружи. Закрываю дверь и наконец снимаю очки.

– Ты в порядке? – без приветствия спрашивает Сиена.

Она сидит на краю дивана, будто готова вскочить в любую секунду. Лицо осунулось, под глазами темные круги. И все равно она невероятно красива.

Я заснул под утро и пропустил пару утренних мероприятий, иначе просто не выспался бы. А выходить на трассу в таком состоянии – плохая идея.

– Да, – киваю я и бросаю очки на диван.

– Просить тебя сегодня не садиться за руль – бессмысленно? – тихо спрашивает Сиена и порывисто поднимается, чтобы в следующую секунду оказаться рядом.

Естественно, почти сами собой наши пальцы переплетаются: мои горячие и ее ледяные.

– Абсолютно, – отвечаю я серьезно.

– Тогда хотя бы не рискуй лишний раз. – В ее глазах собираются слезы. Сиена смаргивает их, но слезы остаются дрожать на ресницах.

Сиена смаргивает слезы. Темные ресницы блестят от влаги и едва заметно дрожат. Словно завороженный, не могу отвести от них взгляд.

«Гонщик, который боится риска, теряет право выходить на трассу», – думаю я, но вслух этого не произношу.

Сиена привстает на цыпочки и коротко целует меня, а после шепчет прямо в губы:

– Удачи.

Глава 31. Хантер

Абу-Даби, ОАЭ

«Крошка Никки, не подведи».

Мысленно обращаюсь к болиду и дважды стучу ладонью по его боку. Поднимаюсь с колен.

Мы еще в паддоке. Вдыхаю знакомый запах: бензин, жженая резина. Предвкушение риска, опасности и почти охотничий азарт сплетаются внутри в тугой пьянящий вихрь. Тот, что сметает все на своем пути, заставляет забыть о страхе, ведет к победе.

Слышным только мне щелчком закрываю визор и опускаюсь в кокпит.

За бортом остается все: опасность, чувства, обязательства. Бесконечные встречи, разбор телеметрии, пресса, съемки, симуляторы – тяжелая, изматывающая рутина. То, без чего нельзя стать гонщиком. Шум, отвлекающий от гонок.

Но гонки – это по любви.

Выруливаю с пит-лейна на трассу и подъезжаю к стартовой решетке. Останавливаюсь на третьей позиции, точно по разметке. Джон Бромли – четвертый.

С каждой секундой ожидания вихрь внутри разрастается, поглощая меня. В конце остается только искрящий в венах адреналин.

Не отрываясь смотрю на стартовые огни над трассой.

Один за другим они вспыхивают красным. Я крепче сжимаю руль.

Три. Два. Один.

Гаснут огни.

Вдавливаю педаль газа, и Крошка Никки отзывается оглушительным ревом, который сливается с гулом других болидов.

На первом повороте, в гоночной суете, один из болидов «Красных стрел» мешкает, и я обхожу его по внешней траектории. Иду на риск, но если терять нечего, то почему бы не попытаться выиграть все?

Вихрь внутри откликается одобрительным ревом.

Я второй.

Штампую идеальные круги, один за другим. Лучшая гонка в моей карьере. Выкладываюсь без остатка.

– Гони изо всех сил, – раздается голос Эдди по радио. – Пит-стоп через три круга. Сделаем все чисто, и победа наша.

И я мчусь. Не жалея шин, топлива и себя. Каждый поворот на грани. На прямой – еще немного, и я взлечу.

– Бокс, бокс, – командует Эдди, и я сворачиваю на пит-лейн. Теперь дело за механиками. Боже, только не облажайтесь.

Жму на тормоз. Не успеваю вдохнуть и уже еду дальше. Они смогли.

В подтверждение по радио раздается голос Эдди:

– Две секунды. Пит-стоп занял две секунды. Парни, вы лучшие!

Пауза.

– Теперь делай то, что умеешь.

– Принято. Мы погнали.

Передо мной всего одна машина, и она еще не была на пит-стопе. Если я грамотно отработаю ближайшие круги, то во время ее остановки выйду в лидеры.

– Орландо Форс на пит-стопе, – сообщает Эдди. – Ты первый. За тобой Джон.

Впереди чистый воздух.

Остаток гонки – сбывшаяся мечта. Только я и болид. И никого впереди.

В зеркале заднего вида мелькает машина напарника.

– Джон пытается обогнать? – спрашиваю я Эдди.

– Сейчас проверю.

Слышу, как он сверяется с гоночным инженером Джона, и короткий ответ:

– Нет.

И в этот момент я получаю удар сзади.

Теряю управление, болид разворачивает. Время замедляется, позволяя действовать.

Не убирая ногу с педали газа, выкручиваю руль до упора. Запястье простреливает боль, но я не обращаю на нее внимания. Машина делает полный оборот на триста шестьдесят градусов.

И я снова в гонке.

Быстрый взгляд в зеркало заднего вида: второй болид «Меркурия» с разбитым боком стоит в гравии у ограждения.

Времени думать о нем нет: я на последнем круге.

– Желтые флаги, – сообщает Эдди, и я сбрасываю скорость. Это мне на руку: я пока не знаю, в каком состоянии шины после разворота. Подозреваю, что в отвратительном.

– Ты в порядке?

– В полном. Джон – мудак.

– Абсолютный.

На первом повороте понимаю: резина лысая, сцепления почти нет. Позади уже мелькают болиды соперников.

«Только бы желтые флаги продержались подольше», – молю я всех гоночных богов и заодно дирекцию гонки.

– Желтые флаги заканчиваются в пятом секторе. До финиша половина круга в гоночном режиме, – сообщает Эдди.

Его голос звучит спокойно, но я знаю: это напускное.

Твою мать!

Мы не отдадим эту победу просто так, да, Крошка Никки? Даже если это последняя гонка в моей карьере – пусть она станет победной.

Зеленые флаги.

Три поворота впереди.

Меня заносит на каждом, но я удерживаю лидерство.

Последний поворот перед финишем. «Красные стрелы» уже мелькают в зеркалах. Близко. Опасно близко.

Зад машины заносит, но я вовремя ловлю его и вдавливаю педаль газа в пол так, что уже не чувствую ее.

Клетчатый флаг.

– Хантер Кросс, – в голосе Эдди прорывается смех и что-то похожее на всхлипы, – ты победитель Гран-при Абу-Даби.

Глава 32. Сиена

– Хантер Кросс – победитель финальной гонки сезона в Абу-Даби.

Пока мы едем в больницу, я прошу Оливера включить трансляцию на телефоне. Мне нужно знать, что происходит сейчас в паддоке.

Врачи неодобрительно косятся на экран, но ничего не говорят. Оливер держит телефон так, чтобы мне было видно происходящее, вот только сфокусироваться трудно. Картинка расплывается. Голоса комментаторов то звучат совсем близко, то уплывают куда-то вдаль.

Я сдаюсь и закрываю глаза. Представляю, что сижу в комнате вместе с комментаторами, а не еду в больницу, накачанная обезболивающими, с тугой повязкой на ребрах.

Главное – с Хантером все в порядке.

Но чья это была авария?

– Кто бы мне сказал, что резервный пилот «Меркурия» выиграет две гонки в своем дебютном сезоне, я бы поднял его на смех!

– А еще обойдет по очкам своего напарника, Джона Бромли. Авария сегодня стоила ему множества упущенных очков, что дало шанс Хантеру, и парень им воспользовался.

Джон, это он разбился.

Хантер не просто доехал до финиша. Он победил.

Облегчение затапливает меня, и я продолжаю балансировать между сном и реальностью.

– У этого парня впереди большое будущее!

– Нечасто видишь такую искреннюю радость! Посмотрите: он выбрался из болида, забрался на нос машины и с триумфом вскинул руки вверх. Какие кадры! – добавляет второй комментатор. – Но почему у подиума так мало представителей команды? Сам Хантер, похоже, высматривает кого-то в толпе.

– Наверное, свою таинственную девушку, – со смешком замечает первый. – Ту, существование которой он так упорно отрицает.

– Держу пари, если Кросс действительно ее скрывает, вряд ли она будет ждать его в толпе прямо перед камерами.

«Вы даже не представляете», – едва заметно улыбаюсь я, и тепло разливается внутри при воспоминании о том, как Хантер у всех на глазах обнимал меня после победы в Спа.

Оба смеются, и первый комментатор продолжает:

– Я даже слышал фантастическую версию, будто девушка Хантера – это Нина Монклер. В подтверждение этой теории вчера в паддоке видели знаменитого Ника Монклера, отца Нины и, кстати, Роберта Монклера, попавшего в аварию в начале этого сезона.

– Слушай, я знаком с семейством Монклеров много лет и точно не видел Нину в паддоке в последнее время.

Накатывает привычное облегчение: меня не узнали. Хотя есть ли смысл продолжать скрываться? Подумаю об этом... потом.

– А может, Хантер ищет вовсе не свою девушку, а босса? Криса нигде не видно. Неужели он пропустит триумф своей команды? Победа в финальном Гран-при, второе место в Кубке конструкторов!

Ведущие умолкают. Тишина.

Или это я проваливаюсь в темноту.

– Секундочку! – резкий голос комментатора возвращает меня в реальность. – У нас срочное сообщение от коллег из паддока.

Пауза. Комментатор прокашливается, а я из последних сил пытаюсь удержаться на поверхности сознания.

– Директор команды «Меркурий» Крис Лорен задержан. Полиция и представители ФИА оцепили гараж команды и часть съемочной площадки фильма «Газолин».

Второй комментатор подхватывает:

– Беспрецедентная ситуация. Представители команды готовят срочную пресс-конференцию.

– А пока – награждение победителей.

Крис арестован. Хантер в порядке.

Не в состоянии сопротивляться, я медленно тону в забытье.

Глава 33. Хантер

Я стою на болиде. Вскидываю руки в победном жесте, и трибуны ревут, признавая меня победителем.

Запрокидываю голову в небо: надо мной взрываются фейрверки. Шлем оттягивает голову назад, настаивая смотреть внимательнее: это салют в мою честь.

Впитываю в себя каждую секунду момента, потому что это абсолютное счастье.

Эйфория несет меня вперед, и я спрыгиваю с носа болида и бегу туда, где за ограждением уже толпятся парни в форме «Меркурия». Они работали ради этой победы не меньше меня. Это и их успех тоже.

Обнимаю всех подряд, но взглядом ищу Сиену.

Ее нигде нет.

Ко мне подходит распорядитель процедуры награждения и ведет сначала к весам, а потом в сторону комнаты охлаждения. Тут обычно пилоты, занявшие первые три места, ждут процедуру награждения под прицелами камер и микрофонов. Зрителям нравится наблюдать за нами в естественной обстановке.

Я опускаюсь на диван и закрываю глаза. Победа. От одной этой мысли пульс сбивается с ритма.

В комнату входит Эдди. Странно, обычно сюда допускают только тех, кто поднимется на подиум.

Он жестом подзывает меня к себе.

– Криса арестовали.

Не могу сказать, что я удивлен. Правда, ожидал, что это произойдет после гонки.

Я киваю. Комната охлаждения, напичканная камерами и микрофонами, точно не место для таких разговоров, но Эдди продолжает:

– Он стрелял в девушку из съемочной группы «Газолина». Ее сейчас везут в больницу.

– В кого? – спрашиваю я охрипшим голосом, хотя где-то глубоко уже знаю ответ.

– В Сиену Клэр. Помощницу режиссера.

Нет. Нет. Нет.

Я замираю. В Сиену стреляли. Сейчас ее везут в больницу. Эдди смотрит на меня, и я чувствую, как время утекает сквозь пальцы.

Я должен быть там. С ней.

– Куда ее повезли? – резко спрашиваю я.

– Не знаю. – Эдди странно смотрит на меня. – Могу выяснить, если нужно. – Он кладет руку мне на плечо. – Хантер, ты в порядке?

– Нет. Мне нужно в больницу. Сейчас.

– После подиума я организую тебе... – начинает Эдди, но я перебиваю:

– Сейчас.

В комнату охлаждения входят еще два гонщика – Орландо Форс и Альберт О'Коннор, занявшие второе и третье места. Они переговариваются и смеются, радуясь подиуму.

– Сейчас! – рявкаю я еще раз, и кажется, до него доходит. Он достает телефон и начинает кому-то звонить.

Орландо и Альберт оборачиваются, удивленные моим криком.

Секунд через тридцать ко входу в комнату охлаждения подбегает наш ассистент Дерек. Раскрасневшийся, он тяжело дышит, пока Эдди отдает распоряжения:

– Отвезешь Хантера в больницу Ройал Эмирейтс. Возьмите мою машину.

Он достает ключи из заднего кармана и бросает их ассистенту. Тот машинально ловит, но не двигается.

– После подиума? – осторожно уточняет он.

Я не отвечаю. Просто вырываю ключи у него из рук и бегу к выходу. На ходу врезаюсь в каких-то представителей ФИА. Распорядитель процедуры награждения изумленно преграждает мне путь, пытаясь остановить со словами: «Что происходит?», – но вмешивается Эдди:

– Я все объясню.

Потом поворачивается ко мне:

– Красный пикап «Форд». Иди. Я все улажу.

Мне не нужно повторять дважды. Вслед доносится: «Дерек, ты за рулем!» Ассистент не отстает, пока мы мчимся к парковке.

Пробегаем мимо гаража «Меркурия». Он оцеплен желтыми лентами, внутри снуют представители ФИА и полицейские.

Огибаем его по улице моторхоумов, двигаемся против потока: им – к подиуму, нам – на паркинг.

Красный пикап ждет на парковке для персонала. Открываю водительскую дверь, но Дерек не дает сесть за руль. Удивительная решимость, но где-то в глубине души я ему благодарен.

Дорога занимает тридцать четыре минуты.

Как только вижу длинное здание с затемненными окнами, тут же отстегиваю ремень безопасности. Над входом надпись: «Больница» и что-то на арабском.

Машина останавливается, и я устремляюсь в лобби.

– Сиена Клэр. – Девушка на ресепшене вздрагивает и поднимает на меня взгляд. – Ее только что привезли. Где она?

– Минуточку, – отвечает она с легким акцентом и стучит длинными ногтями по клавиатуре. – Да, такая пациентка принята, но я не могу...

Я ударяю кулаком по стойке, но тут подбегает Дерек и, перегнувшись к девушке, начинает что-то быстро объяснять.

Она окидывает меня взглядом с головы до ног и, похоже, только сейчас замечает, как странно я выгляжу: все еще в гоночном комбинезоне.

Пару раз щелкает мышью и наконец произносит:

– Палата 424. Этот корпус, четвертый этаж. Но посещения возможны...

Не дослушиваю ее.

Подбегаю к лифту и нажимаю кнопку вызова. Еще раз, и еще. Но кабина где-то на самом верху.

К черту! По лестнице.

Почти на одном дыхании преодолеваю несколько пролетов. Четвертый этаж.

Дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, когда я выскакиваю в коридор. На светло-зеленой стене – указатель нумерации палат.

Мне направо.

Мчусь по пустому коридору. По обеим сторонам мелькают двери.

418

420

422

424

Наконец-то.

Стучу и, не дожидаясь ответа, распахиваю дверь.

Кровать смята, одеяло сброшено на пол. Повсюду следы спешки, но в палате никого. Я видел такое только в медицинских сериалах, когда пациента в последний момент увозят в реанимацию.

Внутри все обрывается. Только не это.

Глава 34. Хантер

Великобритания

Когда он станет старше и поймет, что я сделал, то возненавидит меня. Я уверен в этом.

Судья зачитывает решение, но его слова доносятся будто сквозь толщу воды. Я понимаю их смысл и должен радоваться.

Но не могу.

Вся эта борьба с Джесс измотала нас с родителями. Долгие годы мы пытаемся сделать так, чтобы у Себби было нормальное детство. Без истерик, если рядом нет кого-то из нас. Без страха перед обычным походом в магазин. Без страха, что Джесс придет и заберет его.

Я устало прикрываю глаза в попытке осознать: все худшее позади. Тревога за Себби, война с Джесс. Ее интервью одной из самых известных желтых газет страны. Проданная за деньги ложь.

Это длилось так долго, что в какой-то момент я перестал верить, что все когда-нибудь закончится.

Сиена будто слышит мои мысли и крепко берет меня за руку. Она – мой якорь. Я сжимаю ее пальцы в ответ, и от этого простого прикосновения тоска отступает. Всего на мгновение, но и этого достаточно, чтобы сделать глубокий вдох.

Пыльный жаркий воздух зала заседаний наполняет легкие, и я снова сосредотачиваюсь на голосе судьи.

– Полная опека над Себастьяном Кроссом присваивается Элизабет и Джеку Кросс, – монотонно зачитывает она.

Для судьи это одно из многих решений. Для нас – то, на что мы боялись даже надеяться. Полная опека.

– Джессике Кросс разрешаются свидания согласно расписанию, с обязательным присутствием одного из опекунов. Свидания могут начаться после прохождения курса реабилитации.

Джесс смотрит не на судью, а на меня. В ее глазах... Не знаю, что это. Ненависть? Презрение?

Стук молотка. Заседание окончено.

«Полная опека», – эхом отдается в голове.

Мы с Сиеной молча выходим из зала суда. Звук шагов тонет в толстом ковролине, покрывающем пол. Поправляю воротник рубашки, который нестерпимо давит на шею. Скорее бы убраться отсюда.

Останавливаемся у дверей и ждем задержавшихся родителей. Они разговаривают с Джесс. Мама тянет к ней руку, но та отталкивает ее со словами:

– У меня больше нет родителей, – выплевывает Джесс.

Мама отступает. Отец даже не пытается приблизиться. Просто смотрит на свою дочь грустным взглядом, полным безысходности. Потом обнимает маму за плечи, а она прижимает ладонь ко рту, пытаясь сдержать всхлип.

Но Джесс этого не замечает. Она идет к нам.

Сиена видит это и сжимает мою ладонь еще крепче.

Джесс останавливается передо мной и долго, внимательно смотрит в глаза. Я выдерживаю ее взгляд.

Она молниеносно заносит руку, и пощечина обжигает щеку. Наверное, я это заслужил.

– Гори в аду, – произносит сестра с такой ненавистью в голосе, что воздух вокруг нас будто леденеет.

И уходит навсегда из моей жизни. Вот и все.

Мы победили.

Только почему эта победа на вкус как поражение?

Глава 35. Сиена

Великобритания

Серое английское небо отражается в кубке за победу в Гран-при Абу-Даби. Он стоит на столе в переговорной главного офиса «Меркурия». За окном промозглая зимняя сырость – даже трава и вечнозеленые растения не оживляют пейзаж. Скорее напоминают декорацию к «Сумеркам».

Сегодня мы встречаемся с Олафом Дюшармом, чтобы наконец обсудить произошедшее. Давно пора. С последней гонки сезона прошел месяц – месяц, в который уместилась целая жизнь: победа Хантера, больница, суд за опеку.

Пока что мы одни в огромной переговорной, залитой тусклым естественным светом. Здесь по-офисному неуютно, из мебели – только длинный стол со стульями человек на десять, на стене широкий экран телевизора.

Без звука идет очередной повтор трансляции: подиум, где пустует первое место, а затем кадры, где полицейский ведет Криса Лорена в наручниках по пит-лейну.

Скрещиваю руки на груди и нахохливаюсь. Хантер стоит у окна. По лицу невозможно понять, о чем он думает. С тех пор, как завершился суд по опеке, я часто вижу его в таком состоянии.

После Абу-Даби мы не расставались ни на день. Хантер не отходил от меня в больнице, а когда меня выписали, мы вместе уехали в Англию пережидать бурю.

На работе мне щедро предоставили месяц отпуска по состоянию здоровья. Но почту я все равно проверяю каждый день и отвечаю на срочные письма, чтобы, когда вернусь, занять место Энн.

– У меня нет времени искать ей замену. До конца съемок осталось три месяца. Ты справишься. Тем более в основном нужно доснять твои эпизоды, – отмахнулся Даррен, когда я позвонила поблагодарить его за повышение.

Выныриваю из своих мыслей, когда дверь распахивается, и в переговорную входит Оливер. Я бросаюсь ему на шею и обнимаю так крепко, что кости хрустят.

– Сейчас твой бойфренд прожжет во мне дыру своим хмурым взглядом, – довольно мурлычет Олли и прижимает к себе еще крепче.

Я оглядываюсь и вижу, как Хантер смотрит на нас с явным неодобрением. Олли показывает ему язык, и Хантер в ответ закатывает глаза.

Наконец Олли отпускает меня:

– Как же я соскучился по своей малышке.

– Не стоило, милый. Ты мог просто позвонить.

С этими словами в переговорную входит Клавдия. Светлые волосы, как всегда, уложены безупречно. Каблуки выше неба.

Невольно перевожу взгляд на Хантера, но он, кажется, даже не замечает ее присутствия. Достает телефон, что-то быстро пролистывает, убирает в задний карман и подходит ко мне, мягко оттесняя Олли.

Я прижимаюсь к Хантеру спиной, и привычное чувство безопасности окутывает меня.

Клавдия оглядывает нас, фыркает и садится во главе стола.

В этот момент в переговорную входят Олаф Дюшарм, Даррен и незнакомый мне мужчина.

– Всем привет, – говорит Олаф, пожимая руки. – Готовы к неудобным разговорам? – невесело усмехается он и садится спиной к окну.

Даррен с кислым выражением лица опускается рядом.

Мы с Хантером и Олли занимаем места напротив.

Незнакомец не спешит садиться. Он замирает за спиной Олафа со стопкой бумаг в руках. Чем-то похож на карикатурного адвоката: темно-синий костюм с белой рубашкой и огромные синяки под глазами.

– Думаю, вы понимаете, зачем я организовал эту встречу. – Олаф переводит взгляд на каждого из нас по очереди. – Сегодня в узком кругу мы обсудим все, что произошло за последний уик-энд сезона. Я прошу вас быть максимально открытыми. Со своей стороны гарантирую то же самое.

Он указывает на незнакомца и продолжает:

– Наши юристы подготовили соглашение о конфиденциальности. Согласно ему, все, что будет сказано сегодня в этой переговорной, останется между нами. Мне нужно понимать, что происходило в команде за моей спиной. От этого зависит ее будущее.

Краем глаза вижу, как Хантер напрягается. Тяжело слушать про будущее команды, когда твой контракт истекает и ты вот-вот можешь стать ее прошлым.

Тем временем юрист обходит стол, раздавая всем скрепленные листы. Я бегло просматриваю текст соглашения – стандартный договор о неразглашении, формулировки такие, что не подкопаешься.

Беру ручку из стакана в центре стола и расписываюсь на каждой странице. На одной подписи случайно чуть смазываю чернила. Теперь кончик пальца синий.

Кладу подписанное соглашение перед собой и начинаю оттирать чернила с кожи.

Через несколько минут все готово, и юрист выходит из переговорной, аккуратно притворяя за собой дверь.

Тишина становится такой плотной, что слышно, как где-то вдалеке проезжает машина.

– Я начну, – прокашливается Олаф и облокачивается на стол. – В начале этого года я допустил ошибку и готов принять ее последствия.

В ответ на наши вопросительные взгляды он продолжает:

– Финансовые показатели команды за прошлый год были далеки от выдающихся, а прогноз на следующий выглядел пессимистично. Я решил, что команде нужна дополнительная мотивация, чтобы добиться требуемого результата. Если бы не завышенные, почти недостижимые цели, последующих событий можно было бы избежать. Моя вина в том, что я не учел, что путь к этим целям может проходить в серой зоне.

Подстроенная авария, стрельба, подделка телеметрии – серая зона? Он серьезно?

Олаф делает паузу, очевидно, чтобы мы могли проникнуться его признанием, и начинает рассказ:

– Этическая гибкость Криса и болезненная преданность команде Йена Хаммера, технического директора, сыграли с нами злую шутку. Йен, будучи гением в своем деле, разработал... назовем это «улучшениями» машины. Незарегистрированными и не протестированными ФИА, но при этом крайне эффективными. Настолько, что в первых гонках сезона обе машины «Меркурия» стабильно финишировали на подиуме. На фоне откровенно слабых результатов предсезонных тестов это привлекло внимание ФИА. Благодаря своим связям Йен узнал об этом, и они с Крисом начали заметать следы.

– Первый шаг – авария Роберта Монклера.

Олаф смотрит прямо на меня – я выдерживаю его взгляд, не показываю, насколько мне больно вспоминать аварию брата.

– Им уже предъявлены обвинения, и «Меркурий» будет сотрудничать со следствием, чтобы в полной мере доказать их вину. С учетом информации, которой вы поделились, это будет несложно.

Я киваю, хотя внутри все сжимается от ненависти. Роберт – всего лишь разменная монета в играх больших парней.

– После аварии телеметрию подправили. Модификации на машине убрали, и «Меркурий» сразу потерял в скорости. Все списали на замену пилота, и ФИА успокоилась.

Не задумываясь, под столом нахожу руку Хантера и стискиваю ее.

– То есть им все сошло бы с рук, если бы не Сиена? Все поверили, что авария произошла по вине Монклера, – холодно произносит Хантер, сжимая мою ладонь в ответ.

– Да, – признает Олаф. – Нам повезло, что Сиена оказалась рядом.

Потом он переводит взгляд на меня:

– Крис не сразу понял, что ты сестра Роберта. Только после инцидента: он увидел, что тебя пустили к нему в реанимацию, а потом ты сама призналась, когда просила отчет об аварии.

Олаф делает глубокий вдох и откидывается на спинку стула. Неосознанно копирую его движение.

– Что произошло дальше, нам известно из внутреннего расследования, поскольку на допросах Крис хранит молчание. После этапа в Нидерландах он узнал, что Сиена начала задавать неудобные вопросы: о подделке телеметрии, о машине. Даже встречалась с одним из инженеров в Амстердаме.

– Как он выяснил, что мы с Итаном встречались?

– От Йена. Они с Итаном Чэнгом старые друзья, много лет работали вместе. Итан просто не мог предположить, что Йен действует заодно с Крисом. Сложно ожидать подвоха от человека, с которым дружишь семьями.

На несколько секунд воцаряется тишина. Олаф делает глубокий вдох, словно собираясь с мыслями, и продолжает:

– Твоя активность нервировала Криса, а когда он понял, что вы с Хантером встречаетесь, решил действовать. Сначала увольнение. Не сразу, но он нашел подход к твоей начальнице, и она согласилась все устроить. Потом собирался пустить слух, будто ты сливаешь прессе информацию о Хантере, но все сложилось еще удобнее – вы расстались.

Энн. Человек, которым я восхищалась. Моя наставница. На душе становится вязко от этого предательства.

– Как он убедил Энн меня уволить? – хрипло спрашиваю я, глядя на Олафа, но отвечает Даррен.

– Сначала она отказалась, а потом у Энн начались финансовые проблемы, и она изменила решение. – Даррен не смотрит на меня, вместо этого разглядывая стол, пока говорит. – Ей были нужны деньги нового спонсора, производителя мужской ювелирки. Ты привлекла их, чтобы финансировать дополнительные эпизоды, которые, к слову, мне понравились. Поэтому я тогда и вспылил: не видел фильм без новой сюжетной линии.

Даррен поднимает взгляд и виновато улыбается.

У меня аж дыхание перехватывает: ему понравились мои эпизоды! Одергиваю себя – наверное, это стокгольмский синдром. Даррен продолжает, теперь не пряча от меня глаз:

– Ее сын по-крупному проигрался в карты. Им пришлось продать семейный дом, но денег все равно не хватило. Ему уже начали угрожать. Тогда Энн решилась: в платежной системе к реквизитам уже существующего поставщика она добавила фиктивный банковский счет. Затем провела оплату по инвойсу поставщика так, что деньги ушли к ней на счет.

Энн рассчитывала, что подрядчик не сразу заметит, что ему не поступили деньги. Но тот, как назло, тут же связался с казначейством, и они все оплатили повторно, не разбираясь. Отсюда и дыра в бюджете.

На допросе она сказала, что из-за работы почти не видела семью и поэтому не уследила за сыном. Хотя ему уже за двадцать – не представляю, как она собиралась за ним следить, – раздраженно заканчивает Даррен.

Сердце сжимается. Бедная Энн... Она ведь и правда жила работой.

Моя вина в этом тоже есть: я замечала, что с Энн что-то не так, но ни разу не спросила, как она. Близкие люди так не поступают.

Сколько раз мы с ней вместо того, чтобы разойтись по домам, оставались ночевать на офисных диванах, чтобы с утра продолжить работу! Я была уверена, общие трудности нас связали, сблизили.

Оказалось, нет.

Почему стоит человеку приблизиться ко мне, как он обязательно делает больно?

В комнате становится тихо.

Даррен берет бутылку с водой, делает глоток, ставит ее обратно и продолжает:

– Энн приняла предложение Криса. Кстати, он ей еще и заплатил. И они начали действовать. План был прост: либо довести тебя до нервного срыва, чтобы ты сама ушла, либо – если повезет – я бы тебя уволил. Сначала она связалась с твоим отцом и сообщила, где тебя можно найти, затем добавила в спонсорский договор с брендом мужской ювелирки пункты, которые мы не обсуждали и на которые ни одна нормальная компания не согласилась бы. Спонсоры, естественно, высказали недовольство, а Энн позаботилась, чтобы об этом узнали все. Потом планировала аккуратно все исправить и выставить все так, будто она спасла положение, – Даррен делает паузу и подытоживает – Отец, увольнение – и вот ты на грани. Дружеский совет залечь на дно, и она добилась бы своего.

Я откидываюсь в кресле и скрещиваю руки на груди. Вот, значит, как они собирались от меня избавиться. Таблетки – всего лишь модификация первоначального плана.

– Но ты оказалась более стойкой, чем они ожидали, – продолжает Олаф. – С Хантером вы помирились и вдвоем где-то раздобыли компромат на Криса, реальную телеметрию с аварии в Судзуке. Признаться, я был удивлен, когда увидел Роберта Монклера на пороге своего дома с папкой в руках.

– Мы решили, что так будет безопаснее, чем пытаться встретиться под носом у Криса, – отвечаю я.

– Как к вам попали эти документы?

Теперь наша с Хантером очередь изучать стол.

– Среди бумаг Криса я заметил странную телеметрию с датой аварии Монклера, – уклончиво отвечает Хантер и пересказывает сокращенную и немного отредактированную историю нашего визита в его кабинет.

Я благодарно улыбаюсь Хантеру, пока он заканчивает рассказ:

– Крису терять было нечего – ради своей цели он не остановился бы ни перед чем.

– Почему тогда ты сел в болид? – спрашивает Даррен, внимательно глядя на Хантера своим цепким взглядом. – Ты мог повторить судьбу Монклера.

У меня все переворачивается внутри. Перед глазами – Судзука. Оглушающая какофония удара, машина Роба в огне.

Моргаю, отгоняя вспышки памяти. Сколько еще они будут меня преследовать? Порой кажется, что в сам момент аварии мне было не так страшно, как когда я снова и снова прокручиваю ее в воспоминаниях. Или встречаюсь с чем-то, напоминающем о том дне.

Хантер отпускает мою ладонь и тянется к бутылке с водой. Старательно не смотрит на меня.

– Я был уверен, что доеду. – Он сжимает челюсть так, что на скулах двигаются желваки. – Процентов на девяносто.

Вопросительные взгляды обращаются к Хантеру. Даже Даррен с Олли выглядят заинтригованными. А я злюсь. Так злюсь, что готова придушить его сама.

– Я знал, что Крис сделает что-то с машиной и сможет скрыть это: отключит камеры ФИА, снимет печати закрытого парка, опыт у него был. Поэтому я и пара механиков, которым доверяю, пошли на опережение. Напичкали гараж камерами и микрофонами, пригласили понаблюдать за этим лояльного представителя ФИА, который нам сначала не поверил.

Крис и Йен пришли чуть позже полуночи. Сняли пломбы, заменили тормозные диски на изношенные – такие не протянули бы и десяти кругов. Еще поменяли пару трубок от топливного бака на более хрупкие. При аварии они бы треснули, и топливо разлилось бы, – пауза. – Огонь скрывает все следы.

– Но ты не просто финишировал – ты победил, – констатирует Олаф.

Я автоматически перевожу взгляд на кубок в конце стола.

– Победил, потому что я чертовски хороший гонщик, и мне было нечего терять. – Хантер ухмыляется своей фирменной мальчишеской улыбкой и взъерошивает волосы. – А в аварию не попал, потому что мы с механиками все исправили. Под камерами и надзором представителя ФИА, – добавляет он, будто оправдываясь.

– И как ФИА на это отреагировала? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от кубка. Мы с Хантером обсудили тот день один раз и только в общих чертах, заключив негласное соглашение оставить все в прошлом.

– ФИА провела официальное расследование в закрытом режиме, – ровным, чуть скучающим тоном сообщает Олаф. – Все манипуляции с автомобилем осуществлялись при свидетеле, под официальными камерами и подтверждены дополнительными видеоматериалами. Нарушений не выявлено. Согласно заключению ФИА, автомобиль был возвращен в первоначальное состояние. Результаты гонки пересмотру не подлежат.

«Закрытое расследование, – усмехаюсь я. – Еще бы».

Готова поспорить, ФИА не станет афишировать тот факт, что режим закрытого парка можно обойти. Слишком серьезный удар по репутации.

Хантер переводит взгляд с Олафа на кубок и добавляет:

– Только я не предусмотрел, что Крис начнет угрожать Сиене именно в тот момент, когда я не смогу ее защитить. Во время гонки.

В носу начинает щипать, и на глазах появляются слезы от осознания того, как много я значу для Хантера. Он выехал на трассу, думая, что я в безопасности, но как только узнал, что в меня стреляли, помчался в больницу, забыв о подиуме.

Подиум – это то, ради чего гонщик садится за руль: признание его мастерства, итог гонки, мгновение, к которому порой ведет вся карьера. И Хантер отказался от этого ради меня.

Мои размышления прерывает Оливер:

– С гонкой все понятно, но зачем ему было угрожать Сиене?

Теперь все смотрят на меня.

Я вытираю влажные ладони о джинсы, собираясь с мыслями.

– Пока все были заняты гонкой, – начинаю, – я решила проверить шкафчик, ключ от которого... позаимствовала из кабинета Криса.

Дальше рассказываю, что произошло в раздевалке: о тормозных дисках и инструментах в шкафчике, о телефоне, с которого звонили моему отцу, об угрозах Хантеру. Обо всем.

Оливер кивает и восторженно подхватывает:

– А теперь представьте: идем мы с Клавдией на площадку, переругиваемся. И тут слышим разговор в раздевалке: авария, таблетки, нервный срыв. Понимаем, что ситуация плохо пахнет. – Он заговорщицки наклоняется вперед, словно делится тайной. – Я сразу звоню в полицию, Клавдия – в службу безопасности. Но они будут только минут через десять. А у нас этого времени нет, судя по тому, что творится в раздевалке. Тогда мы решаем импровизировать. В конце концов, актеры мы или кто?!

Клавдия самодовольно улыбается:

– Лучшая игра в моей жизни. И не забывай, Нина, – она делает акцент на имени, – ты у меня в долгу.

Я киваю, принимая это, и тихо спрашиваю:

– Что ждет Криса?

– Тюрьма. Наши адвокаты постараются сделать так, чтобы он сел туда надолго. Неоднократное покушение на убийство. Мошенничество. Уверен, что он потянет за собой и Энн, и Йена.

Слушаю о нашей победе, но чувствую лишь усталость.

Не верю, что все позади. Будто жду, что сейчас что-нибудь еще случится. Ловлю себя на том, что сижу с идеально прямой спиной, готовая в любой момент сорваться с места.

– Что будет с «Меркурием»? – раздается голос Хантера. Акцент звучит ярче, как всегда, когда он волнуется.

– После такого скандала продать команду нереально. Со второго места нас, конечно, сняли – после пересмотра результатов первых трех гонок. Так что еще погоняем. – Он смотрит на Хантера с усмешкой. – К тому же один пилот у нас уже есть.

Хантер сидит не шелохнувшись. Смотрит на Олафа в упор до тех пор, пока тот не добавляет:

– Мои помощники свяжутся с твоим агентом, – и подмигивает.

Не могу удержаться – поворачиваюсь к Хантеру и обнимаю его изо всех сил.

Я уверена: передо мной будущий чемпион мира.

Ведь победитель – это не тот, кто в самой быстрой машине, а тот, кто отказывается проигрывать.

Хантер Кросс именно такой.

За окном все тот же холодный зимний пейзаж, но впервые за неделю он не кажется мне таким серым.

Эпилог. Хантер

Два года спустя

– Неужели есть что-то, чего ты не умеешь? – спрашивает Сиена с лукавой улыбкой и скользит по льду спиной вперед. – Позор для чемпиона мира!

Она смеется и продолжает ехать, глядя на меня.

Как вообще можно кататься спиной вперед? Это же опасно!

Начинаю сомневаться, что прийти сюда было хорошей идеей. Ладно, по крайней мере, никто не увидит моего позора. Я снял каток целиком – только для нас двоих.

В обычные дни здесь тренируется местная хоккейная команда, дошкольники делают первые шаги на льду, а по вечерам его открывают для всех желающих. Это большой крытый каток с высокими бортами, стеклами выше человеческого роста и трибунами в несколько рядов. Под сводчатым потолком пространство кажется почти бесконечным, но сейчас, когда мы здесь одни, эта огромная ледяная арена вдруг становится удивительно камерной.

Сиренево-бирюзовая подсветка превращает лед в дискотеку из нулевых. Музыка оттуда же. Верхний свет приглушен, и по катку скользят прожекторы, мягко заливая пространство цветом: то вспыхивают сиреневым, то уходят в бирюзу, то соединяются, рождая новые, не менее эффектные оттенки.

Сиена в короткой розовой юбке и черном боди с длинными рукавами кружится на льду, словно балерина. Белые коньки с розовыми шнурками делают ее ноги бесконечными.

«Ладно, это почти ролики», – уговариваю я себя и осторожно ставлю одну ногу на лед. Она тут же уезжает в сторону, и я резко хватаюсь за бортик.

Матерь божья!

– Надо же, еще помню! – Сиена резко тормозит, пуская коньки боком и обдавая меня ледяной крошкой. – Столько лет не каталась.

Наконец я ставлю на лед обе ноги, но все равно держусь за бортик. Скорость катания – километров пять в час. Мой рекорд на болиде – триста шестьдесят пять. Как-нибудь переживу, если упаду.

Правда, шлем бы не помешал.

– Поехали. – Сиена берет меня за руку, и я отталкиваюсь одной ногой, чуть продвигаюсь вперед. Ощущение такое, будто лед плавится под лезвиями коньков, и я скольжу не только прямо, но и в сторону. Как это вообще возможно?

Отталкиваюсь второй ногой и теряю равновесие. В последний момент хватаюсь за бортик, резко отпустив руку Сиены, чтобы не потянуть ее за собой.

Какого хрена я не потренировался заранее?!

Первый круг. Я цепляюсь за бортик, а Сиена снова держит меня за руку, направляя и помогая удержать равновесие. Многозначительно кивает в сторону пластикового полярного медведя в углу катка – с такими дети учатся кататься, только этот повыше.

Закатываю глаза. Еще чего. Никаких медведей.

На втором круге уже отпускаю бортик.

К пятому понимаю механику, и тело слушается. Хвала небесам за постоянные тренировки в зале.

Наконец я чувствую уверенность (относительную, но все же), и мы с Сиеной летим вперед. А ведь в этом что-то есть. Скорость – она и есть скорость.

Мы проезжаем мимо будки диджея, и я подаю ему условный знак. Следующей он ставит любимую песню Сиены – ту самую, что когда-то стояла у нее отдельным рингтоном на мой номер. Мне пришлось хорошенько поискать, в каком фильме она использовалась. Оказалось, что это ромком про фигурное катание. Жалко, что не о пляжном отдыхе.

– Божечки, это же Kiss Me! Хантер, я просто обожаю ее! – визжит Сиена и отъезжает вперед. На ее лице неподдельный восторг, а от катания ее обычно светлая кожа покрылась румянцем – почти как после...

Конек запинается, и мне приходится выставить вторую ногу вперед. Сиена мигом оказывается рядом.

Так. Сосредоточиться.

Убедившись, что со мной все в порядке, Сиена отпускает мою руку. Теперь она кружится рядом, подпевая и покачиваясь в такт. Делает это так самозабвенно, что я не могу насмотреться на нее.

Видимо, почувствовав мой взгляд, она поворачивается и смотрит прямо в глаза. Мы едем дальше, не отрываясь друг от друга.

Из-за этого она слишком поздно замечает бортик и едва не врезается в него. Я успеваю затормозить, и Сиена хватается за меня, замедляясь следом. Подъезжаю почти вплотную и упираюсь руками в ограждение позади нее.

Мы смеемся.

И я вдруг понимаю: сейчас.

Лучшего момента не будет.

– Ну, раз уж такая песня, – усмехаюсь я и целую ее, потом отталкиваюсь и скольжу назад, на полметра, не больше.

И опускаюсь на одно колено, молясь всем богам, только бы не завалиться набок.

– Сиена Кросс... – Черт. Исправляюсь: – Клэр. Готова ли ты стать моей женой?

Достаю из заднего кармана кольцо. Розовый бриллиант в форме сердца. Винтажный. Потому что она любит особенные украшения.

Сиена прижимает ладони ко рту. На ее лице неприкрытое удивление. Справившись с эмоциями, она спрашивает с неверящей улыбкой:

– Хантер Кросс, неужели ты веришь в «долго и счастливо»?

– Принцесса, с тобой я верю в «навсегда».