Дана Свифт

Когда имеешь дело с драконами

Copyright © 2026 by DANA SWIFT

All rights reserved.

© ООО «РОСМЭН», 2026

Глава 1. Когда спасаешь от верной смерти парня, которого ненавидишь

ФАРРЕН

Спасение жизни – не моя стихия, а уж ответственность за всадников и подавно. Мне куда милее возиться с драконами, чем наблюдать за этими безумными гонками. Но, как говорится, судьба – злодейка, и вот я здесь, готовлюсь к очередному бесконечному дню на трассах Мёрфи.

Лето обрушилось на нас неистовой жарой, но даже изнуряющий зной не стал препятствием для зрителей. Пока я суетливо бегу от гримерки к оценочной станции, чтобы помочь отцу, толпы людей движутся в противоположном направлении – к своим местам на трибунах. Пятнадцатиметровые каменные колонны-трибуны, окружающие безмятежное озеро, стремительно заполняются зрителями.

Как правило, жители Форсена не стремятся следовать моде, но в день гонок город оживает. Тысячи людей – почти половина населения города – устремляются к окраине, чтобы принять участие в этом значимом событии. Каждый украшает себя сверкающими металлическими аксессуарами: это и заколки в волосах, и пряжки на ремнях, отбрасывающие блики, и массивные, давящие на грудь ожерелья. Яркие ткани, развевающиеся на ветру, и блестящие детали делают толпу похожей на живое отражение чешуи их любимых спринтеров.

Внезапно кто-то толкает меня так сильно, что мои очки соскакивают на самый кончик носа.

– Эй! – возмущаюсь я, но виновника уже и след простыл.

Какое облегчение, что это не один из моих одноклассников, пришедших на финальную гонку сезона. Ведь они появляются здесь не ради самих соревнований, а чтобы поглазеть на избранных всадников, которые претендуют на чемпионское звание. Пока поблизости нет драконов, ничто не выдает во мне чудаковатую деревенскую девчонку из заповедника. Я могу оставаться в тени, делать вид, что такая же, как все. Притворяться той, кем не являюсь.

Внезапно толпа расступается, и я, поддавшись всеобщему возбуждению и не задаваясь вопросами, вновь бросаюсь бежать. Только спустя мгновение я понимаю, что же вызвало такое оживление.

В нашу сторону направляются Джеймс Мёрфи и Колм Диттерс. На первый взгляд кажется, что именно Колм пользуется наибольшей популярностью. Этот высокий блондин с яркими голубыми глазами производит впечатление лидера. Но стоит присмотреться – и становится ясно, что все вращается вокруг Мёрфи. Все взгляды устремлены на него, а комплименты сыплются, словно лепестки роз.

Джеймс широкоплечий и коренастый. Его тело будто создано для драконьих гонок. Многие мои сверстницы находят его воплощением красоты, но я не замечаю в нем ничего притягательного. Этот тип уродлив внутри, что имеет для меня решающее значение, превосходящее все остальное.

Я определенно не вхожу в число его поклонниц.

Меня вдруг охватывает острое желание затеряться в толпе, которая послушно расступается перед парнями, словно перед королевскими особами. Однако они уже заметили меня – Колм Диттерс кивает в знак приветствия:

– Привет, Фаррен, уши не горят? Мы как раз тебя обсуждаем.

Комментарий, без сомнения, неприятный. По правде говоря, лучше бы я этого вообще не слышала, но червячок любопытства не дает мне покоя.

– Вот это сюрприз, – откликаюсь я, бросая взгляд на Джеймса. – Что, Мёрфи теперь жить без меня не может?

Колм смеется и толкает друга, будто я сказала что-то уморительное. Обычно Джеймс обращается ко мне только для того, чтобы раскритиковать мои изделия, но это касается исключительно школы. На турнирах он меня полностью игнорирует, не удостаивая даже взглядом. Однако сейчас его темно-карие глаза прикованы ко мне, и, несмотря на непроницаемое выражение лица, я чувствую его недовольство моей шуткой.

– Мы делаем ставки на то, кому из вас достанется полная стипендия «Ривира». Хочешь вписаться? – Колм ухмыляется, и я понимаю, что следующий его комментарий будет еще более колким. – Если поставишь на Джеймса, хотя бы отыграешь часть денег на оплату обучения.

«Черт, а вот это было обидно».

К тому же это полнейшая чушь. Никто не станет на меня ставить. Все прекрасно знают, что я – медный мастер, а Мёрфи – серебряный. Когда победитель очевиден, сама идея ставок теряет смысл, а вместе с ней и возможность выигрыша.

Джеймс, похоже, тоже осознает абсурдность ситуации, потому что говорит:

– Кто-то же должен верить в ее победу, чтобы это сработало. – Через мгновение он вздрагивает, будто испугавшись собственных слов. – Я имею в виду...

– Все и так понимают, что ты имеешь в виду. – Я протискиваюсь мимо них, но тут же замираю и оборачиваюсь. – Не нужны мне ваши деньги.

Смелое заявление, учитывая, что оно звучит прямо посреди великолепия, демонстрирующего богатство Мёрфи. Куда ни плюнь, повсюду признаки их баснословного состояния: драконьи стойла, тренировочные поля, а дальше, на холме, возвышается их серебряный особняк. И все же я не могла уйти, не сказав этого.

Взгляд Джеймса скользит по моему кожаному коричневому костюму для верховых полетов и останавливается на медной нагрудной пластине, безмолвно напоминающей о том, что сегодня я – сотрудник Мёрфи. Сотрудник, который не станет отказываться от вознаграждения в конце рабочего дня. Вся моя гордость мгновенно испаряется. Какая же я дура.

Завершив свою молчаливую оценку, Джеймс отворачивается и снова делает вид, что меня не существует. Его реакция вызывает смех Колма, эхом разносящийся вокруг.

– Отличный способ разозлить одного из наблюдателей. Держись подальше от ее поста, а то она даст тебе утонуть, – поддразнивает он друга. – Слушай, тебя правда совсем не волнует, что за гонками будет следить представитель «Ривира»? Неужели стипендия за хорошие оценки для тебя важнее, чем шанс попасть в летную команду? Честно говоря, иногда я тебя совершенно не понимаю.

Я замедляю ход, чтобы услышать, что на это скажет Джеймс. Меня снедает любопытство.

– Это хорошая возможность, – говорит он, сохраняя свое обычное хладнокровие.

Тот же ответ, который этот невыносимый тип дал два года назад, когда я сама задала ему аналогичные вопросы. Тогда я подбежала к нему в школе и – о, как же это было неловко! – чуть не разревелась. Как только слухи о его заявке подтвердились, я поняла: мои шансы резко рухнули. Так же, как и мое сердце сейчас. Чтобы получить полную стипендию, нужно преуспевать во всех четырех областях драконьего образования: магическом ремесле, верховых полетах, дрессировке и медицине. Но наше общество ставит ремесленные способности превыше всего. И это неудивительно, ведь драконий металл и искусство его обработки проникли во все сферы жизни, включая строительство, медицину и изготовление одежды.

Раньше я просто не переносила драконьих всадников, включая Джеймса как их бесспорного лидера. Теперь же моя ненависть направлена исключительно на него. «Кто-то же должен верить в ее победу». В нем есть нечто большее, чем просто самоуверенность или заносчивость, – он источает отвратительное сочетание этих качеств.

Пробираясь сквозь пыль тренировочных полей и толпу зевак, я нахожу отца, осматривающего бронзового спринтера. Металлические чешуйки дракона ослепительно переливаются в лучах летнего солнца.

– Что случилось? – спрашивает папа, переводя на меня взгляд.

Я поправляю медный нагрудник, словно, затягивая металл вокруг торса, могу скрыть все свои комплексы.

– Ничего.

– Хочешь помочь мне с оценкой прибывающих? Мне бы пригодился мой лучший ассистент, – ухмыляется папа.

– Я уже говорила тебе: эта шутка устарела.

Его ухмылка становится шире.

– Лучший и единственный не всегда одно и то же...

– Но в моем случае это именно так, – заканчиваю я за него.

Папа невероятно сентиментален, и я безмерно люблю его за это. На ближайший час мир возвращается на круги своя. Мой отец, величайший драконий ветеринар во всем Форсене, и я, его единственная помощница, вместе заботимся об этих великолепных животных. Запах сена, дыхание ящеров – все кажется таким привычным и родным.

Разумеется, Джеймс оказывается тут как тут, сопровождаемый другими всадниками и спринтером по имени Хорт. По своему обыкновению, Мёрфи смотрит на меня так, будто с трудом сдерживает поток обидных слов. Я же, подавляя собственные колкости, нарочито обращаю внимание лишь на его дракона. Хорт разглядывает меня своими крокодильими глазами и, словно ребенок, возбужденно переступает с лапы на лапу. Меня забавляет этот контраст между всадником и драконом: то, что существо весом в тонну проявляет гораздо больше дружелюбия, говорит о явных проблемах у его хозяина.

Мы с папой приступаем к стандартным процедурам: проводим измерения, осматриваем крылья, суставы и зубы. Я также тщательно проверяю пряжки седла, чтобы убедиться, что кожаные ремни надежно закреплены, но при этом не стесняют движения дракона.

– Он просто великолепен, Джеймс. Выглядит как настоящий победитель. Нам остается проверить только его металл, – говорит папа.

Джеймс пронзительно свистит.

– Хорт. Щит.

Преображение дракона – зрелище, от которого захватывает дух. Стоит моргнуть – и момент упущен. Серебристый металл вырывается наружу, облекая каждую чешуйку Хорта в непробиваемую броню. Некогда оранжевый чешуйчатый зверь предстает перед нами огромным слитком прочного металла. Ничто не может пробить эту броню, кроме другого драконьего серебра. И только серебряный мастер способен остановить его в этой форме.

Каждый дракон может укрепляться в металле. Но исключительность Хорта – в его совершенном послушании, что встречается крайне редко. Мёрфи проявил удивительное благородство, обучив столь покорного дракона. Хорт испытывает искреннюю привязанность к Джеймсу, потому что их совместные тренировки проходят в атмосфере любви и поддержки, а не принуждения. Этот метод отличается от типичной подготовки спринтеров, где для достижения результатов часто используют страх и давление.

Пока папа осматривает крылья Хорта, я поглаживаю дракона по шее, после чего плавно спускаюсь по его боку, ощупывая каждый сустав.

Мне приходится встать на четвереньки, чтобы проверить его когти и нижнюю часть лап. Неправильно растущая чешуйка, особенно металлическая, способна причинять мучительную боль. Так я оказываюсь враскорячку прямо перед Джеймсом Мёрфи. Обычно всадники держатся на расстоянии, давая мне свободу действий, но только не этот прилипала.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на него, мечтая, чтобы он просто исчез.

– Прошу прощения, – бурчу я.

Вместо того чтобы уйти, он еще и присаживается рядом. Будь это кто-то другой, я бы, наверное, подумала, что его волнует дракон. Но это же сын Джона Мёрфи. С большой долей вероятности он просто сомневается в моей компетентности.

Однако, услышав их с Колмом мнение обо мне и стипендии, я начинаю сомневаться, что дело только в этом. Не сомневаюсь, что он, как и многие другие, поощряет классовое неравенство. Общество настойчиво навязывает нам идею социальной иерархии. Но ведь истинная порядочность проявляется в уважении к каждому! Нельзя судить о человеке по его происхождению. Все мастера равны, независимо от материала, с которым они работают: будь то железо, олово или медь. И все же те, кто достиг вершин в работе с серебром, часто смотрят свысока на тех, кого считают ниже себя. Колм Диттерс, вероятно, попал в их число лишь потому, что его семья находится на пути к социальному подъему – от бронзы к серебру.

Я не понаслышке знаю, что Джеймс искренне считает себя лучше всех, особенно лучше меня. Моя давняя подруга, Кара Мур, однажды слышала, как он в разговоре с Колмом и другими гонщиками назвал меня никчемной всезнайкой и посредственным мастером по меди. И если кто-то считает меня привлекательной, ему, вероятно, следует проверить свое зрение. Так что да, он – предвзятый и самовлюбленный придурок.

– Чем могу помочь? – спрашиваю я, все еще немного ошеломленная его присутствием рядом со мной.

– Просто наблюдаю за процессом, – отвечает он.

Я осматриваю последнюю лапу Хорта, а затем, поскольку слова Джеймса, сказанные ранее, все еще не дают мне покоя, шепчу:

– Не воображай, что сможешь переплюнуть меня в медицине, просто наблюдая.

– Понимаю, – отвечает он.

Ах, понимает!

«Может ли он быть еще более невыносимым?»

В такие моменты я снова и снова задаюсь вопросом: зачем? Ответ «хорошая возможность» по-прежнему не имеет для меня смысла. Это же... очевидно. Полная стипендия в одном из немногих высших учебных заведений Тулина, где учат профессиям, связанным с драконами, – кто бы не счел это хорошей возможностью? Но зачем ему это? По какой причине Джеймс претендует на то, что мне так необходимо и желанно, когда его родители без проблем могут оплатить его обучение, даже если оно стоило бы втрое дороже? К тому же его с большой вероятностью скоро пригласят в гоночную команду, что обеспечит ему бесплатное обучение. Наверняка представитель команды уже сидит в одной из смотровых башен, готовый внести его имя в список счастливчиков. Хотя... кого я обманываю? Им даже не нужно ничего вносить. У них, поди, уже все готово для его зачисления, а у нас, как назло, впереди еще целый год учебы.

– Зач... – начинаю я, но меня опережает суровый голос:

– Что-то не так?

Я вздрагиваю от неожиданности. К моему удивлению, Джеймс тоже. Перед нами стоит мистер Джон Мёрфи, его отец и, похоже, истинный хозяин этого города. Человек он невысокий, зато чертовски влиятельный.

– Нет, все хорошо, Хорт готов, – объявляю я, поглядывая на папу, чтобы убедиться, что голова и крылья получили его одобрение.

– Он растет, что видно невооруженным глазом.

В голосе папы слышится скрытый подтекст, и я пытаюсь его уловить. Хорт действительно активно растет, но ему всего три года, и он пока что не превышает размеры гоночных спринтеров. В холке он достигает восемнадцати с половиной ладоней, а размах крыльев, согласно моим свежим записям, составляет двадцать. Хорт просто расцветает от внимания. Стоит нам только посмотреть на него, как он тут же вытягивает шею еще выше. Милый маленький выпендрежник. Вероятно, научился этому у своего хозяина. Разумеется, выпендрежной части, а не милой.

Слова моего отца заставляют Джеймса напрячься.

– Если все готово, давайте уже начинать! – рявкает мистер Мёрфи.

Джеймс тянется к уздечке Хорта, но внезапно замирает, закрыв глаза.

– Рука болит? – спрашивает папа, склонив голову.

Мой взгляд падает на руки Джеймса. Папа прав, одна из них напряжена. Он сжимает кулак, что может указывать как на сдерживаемый гнев, так и на боль.

– Доктор Бёрк должен быть в своей палатке, – продолжает папа. – Не только драконам время от времени нужен медицинский осмотр.

– Я...

– У него все в порядке, – отрезает мистер Мёрфи.

Почему это звучит как угроза? Словно он предупреждает: «Не вмешивайтесь, а иначе...»

Мой папа обладает множеством достоинств. Он дружелюбный, отзывчивый и, пожалуй, порой слишком уступчивый. Но при этом всегда понимает намеки.

– Рад слышать. Удачи, Джеймс, – тепло говорит папа, словно искренне болеет за гонки.

Как только оба Мёрфи оказываются вне зоны слышимости, он подзывает меня к себе:

– Фаррен, присмотри за Джеймсом и его спринтером.

– Но ведь мы здесь только ради Хорта. Верно? С ним что-то не так?

Я вспоминаю текстуру его чешуи, состояние костей и суставов. Все идеально, а броня безупречна.

– У меня что-то вроде предчувствия. Просто... не спускай с них глаз.

* * *

Двенадцать спринтеров замирают над зеркальной гладью озера, предвкушая старт. Поначалу каждый дракон демонстрирует свою природную чешую, переливающуюся на солнце радужным сиянием. Но с моей позиции я различаю лишь их брюшки. Оранжевый дракон, который разместился на дальнем краю, невольно завладевает моим вниманием, и я с досадой мотаю головой, сильнее натягивая поводья Дафин. Как официальный наблюдатель, я должна следить за всеми, а не только за Джеймсом Мёрфи.

Дафин поворачивает ко мне изящную голубую голову, словно читая мои мысли. Ее взгляд выражает неодобрение.

– Не смотри на меня так, – фыркаю я. – Я просто делаю свою работу.

Звенит колокол, и толпа ликует, когда дюжина драконов взмывает в небо. Их крылья рассекают воздух, а после выравниваются перед первым поворотом. Именно здесь проявляется истинное мастерство. Джеймс держится в лидирующей группе, но приберегает свой решающий маневр для финишной прямой. Черт, я даже знаю его стратегию. Слова папы прочно засели в голове, и теперь все мои мысли сосредоточены исключительно на Мёрфи.

Но я заставляю себя сфокусироваться и на других драконах. Кара отстает, изо всех сил стараясь избежать столкновения. Некоторые всадники ныряют под основную группу, пытаясь вырваться вперед, и Колм среди них. Он стремительно проносится по следующему прямому участку.

В душе я тоже жажду взлететь, чтобы парить рядом с этими двенадцатью всадниками. Но гонки – это не просто развлечение. Хотя, конечно, и это тоже. Развевающиеся флаги над переполненной ареной и крики тысяч фанатов – тому подтверждение. Однако за этим зрелищем скрывается хитрая экономическая схема, нацеленная на добычу металла. Драконов намеренно пугают, чтобы они активнее задействовали и сбрасывали ценный материал. Отсюда и преднамеренная жестокость некоторых всадников.

С моего наблюдательного пункта у третьего поворота видно, что два дракона находятся в опасной близости. Металлическая броня начинает поблескивать от трения. Внезапно серебристый хвост первого дракона обрушивается на второго, и тот, взвыв, теряет скорость. Я невольно вздрагиваю, беспокоясь о его челюсти. Слава небесам, драконы не изрыгают пламя, как в мифах, иначе мы бы столкнулись с куда более серьезными последствиями, чем просто переломы.

Один за другим участники появляются в моем поле зрения, и я ощущаю нарастающее напряжение. Патрульный – еще один вид наблюдателя, держится на расстоянии, ниже траектории полета, страхуя драконов. Я вижу, что все остальные смотрят туда, и мой взгляд тоже устремляется в ту сторону. Но папина просьба возвращает меня к мыслям о Джеймсе.

Именно поэтому я замечаю неустойчивость их полета. Когда Хорт теряет равновесие, я мгновенно настораживаюсь. Спазм крыла? Джеймс способен с этим справиться. Он может отстать от лидирующей группы, но при этом упростить схему полета Хорта и...

Прежде чем я успеваю додумать эту мысль, Хорт срывается вниз. Прямо передо мной.

Не каждый день можно увидеть, как парень, которого ты ненавидишь, стремительно падает с неба вместе со своим драконом. Все мои эмоции сплетаются в тугой узел, когда Джеймс Мёрфи продолжает свой полет вниз. Серебристый блеск металла на каждой чешуйке Хорта – немой свидетель ужаса.

Толпа ревет. Все взоры прикованы к фавориту турнира, падающему без видимой причины.

Мое тело натягивается как струна. Дафин подо мной кряхтит.

– Давай же, – шепчу я.

«Он выправится. Вернет себе контроль».

Роль наблюдателя состоит в том, чтобы уловить тот самый момент, когда вмешательство станет единственным выходом. Я не могу действовать, пока...

Джеймс и Хорт стремительно проносятся мимо меня, устремляясь к озеру. Этот паршивец не собирается выправляться. И не спрыгивает с дракона. Он летит вниз!

Я кричу, сама не понимая, приказ это или просто реакция на шок. Но Дафин все понимает и бросается вниз с наблюдательной вышки. Ее крылья складываются для пикирования, а медные наросты мгновенно покрывают чешую, готовясь к столкновению. Ветер бьет в лицо, солнце нещадно палит, но это ничто по сравнению с пульсирующим во мне страхом.

«Слишком поздно! – кричит он. – Слишком поздно!»

Джеймс врезается в озеро, раздаются шквальные хлопки крыльев по воде, и я погружаюсь следом.

Глава 2. Когда принимаешь решение о будущем

ДЖЕЙМС

Я помню почти все о своем падении. За исключением тех пятнадцати минут, когда Фаррен Уолш, судя по всему, вытащила меня из воды и сделала искусственное дыхание. Эта часть истории не дает мне покоя, поэтому я снова и снова прокручиваю ее в голове. Фаррен Уолш. Угораздило же меня упасть прямо возле ее наблюдательного пункта. И вдобавок ко всему упустить все самое важное. Я зарываюсь лицом в подушку. Ну что за невезение. Я не был уверен, что выживу, а теперь, будучи спасенным, не думаю, что смогу вынести этот позор.

Боль в руке возвращает меня в настоящее, к куда более важной проблеме. Гонка была только вчера, но перевернула все с ног на голову.

Сумерки сгущаются, и дом окутывает непривычная тишина. Дверь тихо скрипит, когда заходит мама. Мгновение мы смотрим друг на друга, словно незнакомцы. Тени скрывают огненный оттенок ее рыжих волос и россыпь веснушек на переносице и щеках.

– Ты спал?

– Нет, просто... – Не могу же я сказать ей, что мучительно пытаюсь вспомнить те несчастные пятнадцать минут. – Размышлял.

– Я принесла тебе настой.

– О. – Это неожиданно, ведь я сам завариваю себе серебряный настой с тринадцати лет. «Не рассчитывай, что кто-то будет делать это за тебя», – всегда говорит отец, обычно сразу после того, как мама или я подаем ему кружку. – Спасибо.

Она протягивает мне полную чашку с теплой жидкостью. В ней плавают хлопья серебристого драконьего металла, призванные ускорить заживление моей сломанной руки. Одним глотком я выпиваю содержимое. Сегодня мне пришлось столько раз пить эту гадость, что во рту ощущается стойкий металлический привкус.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает мама.

Я поправляю перевязь.

– Все в порядке.

Она колеблется, прежде чем обнять меня.

– Джеймс, я...

Мое сердце колотится в груди. Мы переходим от неожиданного к чему-то по-настоящему редкому. Неужели она собирается извиниться? Признать, что...

– Давай поговорим начистоту, – тихо говорит она.

Я неловко прижимаюсь к ее плечу, не привыкший к объятиям. Серебряные нити ее платья покалывают кожу, в отличие от мягкой подушки. Слова «Ты первая» уже готовы слететь с языка, но мама продолжает:

– Мне так страшно, – признается она и тут же отстраняется, словно начав открывать правду, боится потерять время на что-либо другое. – Я говорила с тетей Рошин из Хардсилла. Она согласна взять тебя на лето. А после...

– Нет, – вырывается у меня. Это происходит непроизвольно. Паника обнажает мои истинные намерения. Хардсилл – город маминого детства, один из самых северных и знаменитых в Тулине. Я предполагал, что она попытается отправить меня подальше, поэтому заранее подготовил аргумент и возможное решение. – Я не хочу далеко уезжать от Форсена. Мне нужно быть рядом с Хортом.

– Джеймс, – вздыхает она. – Этот дракон не важнее твоей жизни.

Моей жизни? Словно мое пребывание здесь равносильно ее утрате. Вот что так сильно пугает маму. По телу пробегает холодок, рука снова пульсирует. Есть другие пятнадцать минут, которые я предпочел бы стереть из памяти.

– Хорта лечат в заповеднике Уолшей. Что, если я побуду там, с ними?

Озвучить это – словно бросить спичку в порох. Напряжение в груди отсчитывает секунды до взрыва. Я всматриваюсь ей в глаза, пытаясь уловить реакцию, пока она не успела ее скрыть.

– С Уолшами?

Выражение ее лица меняется. Кажется, мама мысленно прикидывает часовую дорогу из города в сельский заповедник. Очевидно, что это гораздо дольше, чем минута, которую мой отец тратит на путь по коридору.

– Папа все равно будет заставлять меня каждую неделю проверять Хорта. Лучше я останусь там и буду работать на них. Слышал, доктор Уолш ищет помощника на лето. Мы можем сказать всем, что это стажировка.

– Меня не волнует, что подумают люди. – Вот это да. Должно быть, впервые в жизни. – Почему ты вообще хочешь работать? – Несколько рыжих прядей выбиваются из пучка, когда мама встряхивает головой, словно осознав что-то. – Из-за полной стипендии? Ты все еще зациклен на этом, даже после...

Я замираю. Ее взгляд прикован к моей руке. Это не первая моя перевязка или гипс, но по ее реакции кажется, что это так.

– Я же говорил тебе, что подал заявление.

– Знаю, – отвечает она. – Но я бы хотела, чтобы ты...

– Ты сама сказала, что это лучше, чем гонки.

– Да. – В ее голосе слышится поражение. – Это лучше, чем гонки.

Хорошо помню, как мама впервые признала это здесь, в тишине моей комнаты. Те ее слова, два года назад, до сих пор звучат в моей памяти. Они стали для меня маяком – надеждой на иное будущее и другой путь.

Я чувствую, что она согласна со мной. Поэтому остается лишь одна часть головоломки, которую я не могу решить в одиночку.

– Мне нужна помощь, чтобы убедить Уолшей дать мне работу и принять меня на все лето.

Мама хмурится:

– Уолши работают на нас уже много лет.

«С» нами, а не «на» нас. Доктор Уолш – ветеринар, которого мы нанимаем, а не тот, кем мой отец может командовать и манипулировать с помощью денег. Это принципиальное отличие. Их не подкупить, потому что настоящий талант не продается.

– Мы их убедим. – В ее голосе нет ни капли сомнения, лишь сталь, выкованная суровым воспитанием в Хардсилле. – Я не вижу никаких препятствий для этого. Мы просто не позволим им нам отказать.

Глава 3. Когда парень, которого ты ненавидишь, переезжает жить к тебе

ФАРРЕН

Уж не знаю, как это происходит и почему, но с тех пор, как я спасла Джеймса Мёрфи, я очень остро чувствую на себе его взгляды. Может, потому, что он особо и не скрывается.

Даже здесь, в пятнадцати километрах от города, на просторах семейного заповедника драконов, я не могу избавиться от этого навязчивого ощущения. Когда я парю в нескольких метрах над землей на спине Хорта, меня внезапно охватывает жуткое чувство, будто меня пристально изучают. По коже бегут мурашки, и я ерзаю в седле, ругая себя.

«Джеймс Мёрфи не проделал такой долгий путь и не стоит за твоей спиной, придираясь к твоей технике полета на его драконе».

Но внутренний порыв берет верх. Я оборачиваюсь. И, представьте себе, он действительно стоит там – как всегда, с идеальной осанкой, золотисто-каштановыми волосами, растрепанными ветром, и россыпью веснушек на лице. Разумеется, с этой его фирменной самодовольной ухмылкой с плотно сжатыми губами, без которой он, кажется, и шагу ступить не может.

Я не склонна драматизировать, но в данный момент меня охватывает дрожь. Страх, густо замешанный на адреналине, заставляет кожу покалывать.

Хорт тут же покрывается серебром, а после резко разворачивается, готовый встретиться с любой угрозой, что так меня напугала. Но как только он видит Джеймса, то приходит в неистовое движение. Зверь весом в тонну узнает своего всадника. Серебро исчезает так же быстро, как появилось, обнажая его естественную ярко-оранжевую чешую.

У меня остается всего пара секунд на панику, прежде чем Хорт, охваченный восторгом неожиданной встречи, сбрасывает меня со спины. Плечо пронзает боль, но инстинкты берут верх, и я делаю кувырок. Поднимаясь в приседе, я ощущаю лишь уязвленное самолюбие и смущение. Очки потеряны, и все, что находится дальше трех метров, превращается в расплывчатое пятно. Увы, в двух с половиной метрах я все еще различаю Джеймса. Его самодовольная ухмылка сменяется недовольной гримасой.

Желудок сжимается. Нет сомнений – Мёрфи точно здесь, и он все видел. Мы не отрываем взгляда друг от друга, и я слегка хмурюсь, пока Хорт прыгает вокруг Джеймса, словно щенок размером с лошадь. Он обнюхивает хозяина и даже мило взмахивает крыльями.

Джеймс гладит Хорта по голове, и чешуя дракона приподнимается, демонстрируя неприкрытое удовольствие. На оранжевой шкуре все еще мерцают серебристые отблески – явный признак того, что этот непоседа по-настоящему испугался, когда я вздрогнула. Постоянно забываю, насколько чувствительны гоночные драконы, пока не сталкиваюсь с тем, как они шарахаются собственной тени и покрываются металлом от любого неосторожного прикосновения. Сердце сжимается от грусти, стоит мне вспомнить то мучительное чувство собственного отчаяния, когда Хорт, весь покрытый серебром, падал с неба две недели назад.

– Привет, приятель. Как ты? – спрашивает Джеймс.

Я вскакиваю на ноги, вдруг осознав, что эти неистовые взмахи крыльями могут повредить швы, над которыми мы с отцом так долго корпели.

– Будет хуже, если мы не успокоим его.

Джеймс издает пронзительный высокий свист. Едва заставив дракона обратить на себя внимание, он произносит всего два слова:

– Хорт. Спокойно.

Пышущий энергией зверь мгновенно застывает на месте.

Признаюсь, это чертовски впечатляет.

– Что ты здесь забыл? – вырывается у меня.

Не могу поверить, что Джеймс проехал целый час, чтобы добраться до самой окраины цивилизации. Между единственными двумя зданиями в поле зрения – моим домом и амбаром – простираются бескрайние пастбища. А за ними слышен шум океана: он обрушивается на черные камни, громоздящиеся друг на друге, и топит их в бушующих волнах. Неудивительно, что это место называют «скалами уединения».

– Меня отправили за тобой.

– Кто?

Он игнорирует мой вопрос, но я и без него понимаю: это могли быть только мои родители. Мёрфи здесь, чтобы осмотреть Хорта, оценить его самочувствие, а после отчитаться перед своим суровым отцом. Лето в самом разгаре, и что-то мне подсказывает, что это не первая и не последняя такая проверка. От одной мысли об этом мне становится не по себе.

Его взгляд скользит по грязи на моей одежде.

– Странный способ слезать с дракона. Ты в порядке, спасительница?

Разумеется, его забота о моем самочувствии звучит так, будто ему абсолютно наплевать. И конечно же, этот гад все еще использует дурацкое прозвище, которое дал мне две недели назад.

Я стряхиваю грязь и траву со своих бриджей и раздраженно затягиваю ремни кожаного нагрудника.

– Если бы ты помог мне подняться, я бы, может, даже поверила, что тебе не все равно.

Джеймс вдруг делает резкий шаг вперед, словно пытаясь исправить свою оплошность. В тот же миг раздается хруст стекла. Мы оба замираем, устремив взгляды вниз, на мои очки, раздавленные его ботинком. Время словно останавливается. Я не могу поверить в произошедшее, и Мёрфи, кажется, тоже. Он медленно поднимает ногу, будто это может что-то изменить.

Наши взгляды встречаются.

– Ты серьезно только что...

– Я... я их просто не заметил.

– Говорит человек с идеальным зрением.

– Я же не нарочно, Уолш.

Когда он тянется за обломками, мое тело невольно содрогается: я не хочу, чтобы он прикасался к моей вещи. Но Джеймс опережает меня, и мы оба оказываемся на коленях в траве, как два ребенка, увлеченно копающиеся в земле.

Мёрфи протягивает мне черную оправу, ту самую, что я ношу с девятого класса. Я вложила в нее немало труда, кропотливо вплетая медь на случай таких вот непредвиденных ситуаций. И Джеймс, как истинный серебряных дел мастер, тут же замечает вкрапления, ведь он способен увидеть разницу между благородными металлами и более простыми.

– Это медь? Я могу...

Не договорив, он сразу приступает к делу. Медь, словно живая, легко отзывается на прикосновение, обвиваясь вокруг сломанного мостика и соединяясь с другой частью. Получается бесшовно. Идеально.

– Вот. Починил.

Обычная самодовольная гордость Джеймса Мёрфи сияет во всей красе. Невыносимый тип.

– Я и сама могла бы это сделать, – выдыхаю я, выхватывая у него очки.

Ремонт оправы идеален, однако мне тут же хочется сломать ее пополам назло ему.

– Да. Но...

Он убежден, что в любом случае справился бы лучше, поскольку превосходит меня по классу металла. Нет нужды напоминать об этом. К тому же дело не в ремонте металла. Даже Джеймс в итоге понимает, в чем главная сложность: левая линза безнадежно треснула. А следовательно?.. Ничего ты не починил, умник.

– Я куплю тебе новую линзу, – предлагает он.

Ведь Джеймс Мёрфи может откупиться от чего угодно, даже от извинений. Которых он, кстати, еще не принес.

– Не нужны мне твои деньги.

– Где-то я это уже слышал, – говорит он, выдыхая и фыркая одновременно.

Хорт толкает Джеймса в плечо, демонстрируя свое недовольство. Ему не нравится, что он больше не в центре внимания. А может, дракон каким-то образом почувствовал, что последняя реплика Джеймса напрямую касается его. Семейка Мёрфи давно лелеет планы выкупить наш заповедник для спасенных драконов и превратить его в прибыльный центр их разведения и дрессировки. Логика сильных мира сего проста: воровать металл с драконьей чешуи и запугивать драконов для ускорения его добычи выгоднее, чем ждать естественного сбора. Но, несмотря на их подлые намерения и наше нежелание иметь с ними дело, восстановление Хорта обеспечит финансирование заповедника на полгода вперед.

Неугомонный дракон снова толкается, и Джеймс теряет равновесие, заваливаясь вперед. Я хватаю его за плечи, пытаясь удержать, и цепляюсь левой рукой за ремешок его перевязи. Гипс, покрытый надписями и сердечками, даже с отсутствием моей на нем подписи явно говорит о его популярности. С тех пор как я спасла Мёрфи на прошлых гонках, мы не находились так близко друг к другу. Между нами почти не остается пространства, а его губы оказываются в опасной близости от моих.

Брови Джеймса удивленно ползут вверх.

– Ты что, снова пытаешься меня поцеловать, спасительница?

В тот же миг на меня накатывает воспоминание, оставившее неизгладимый след в моей душе: парализующий страх, тщетные попытки реанимации и привкус соленой воды на его губах, когда я почувствовала, что все потеряно.

Ни за что на свете я не хочу считать это своим первым поцелуем. Это вообще не было поцелуем. Я спасала его чертову жизнь.

И все же это было соприкосновение губ...

Я отшатываюсь от него всем своим существом. Не позволю этому типу меня провоцировать!

– Довольно печально, что ты принял это за настоящий поцелуй, Мёрфи. – Я поднимаюсь, ощущая, как сломанные очки впиваются в ладонь. – Ты был таким тихим до того, как я спасла твою жизнь. Давай вернемся к тем прекрасным временам, когда ты со мной не разговаривал.

Джеймс тоже поднимается с травы, и его усмешка становится еще выразительнее.

– Не думаю, что это будет возможно начиная с сегодняшнего дня.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты еще не знаешь... – произносит он удивленно, не отрывая от меня взгляда.

На его лице проскальзывает тень беспокойства.

– Не знаю чего?

С крыльца доносится оклик папы. Его голос, хоть и громкий, приглушается расстоянием.

Я оборачиваюсь на зов, но тут же снова переключаю внимание на Джеймса.

– Что происходит?

– Эм... думаю, твой отец должен тебе все объяснить.

Его колебания повергают меня в ужас.

Могли ли уговоры Мёрфи или их щедрые финансовые предложения изменить мнение папы, особенно с учетом нашей текущей ситуации? Ведь он всегда ставил на первое место спасение драконов. Неужели он пожертвует этой миссией ради расширения гоночных трасс, которые, по сути, являются главной причиной их страданий и сокращают им жизнь вдвое.

Я быстро привязываю Хорта к специальному посеребренному столбу, и он тут же принимается грызть металл, словно совсем юный дракончик. Не говоря больше ни слова, я прячу очки в задний карман и бегу.

Приближаясь к дому, замечаю припаркованный на гравийной дорожке серебристый автомобиль Мёрфи. Он сверкает на солнце, как яркий символ их статуса, и совершенно не вписывается в картину нашего старого домика с облупившейся краской и облезшей штукатуркой на крыльце. Мы, Уолши, никогда не гнались за дорогими машинами и даже незнакомы с теми, у кого они есть. Ну разве что с Мёрфи. Но они были у нас всего один раз.

В животе нарастает тревога.

Я задерживаюсь на крыльце, чтобы снять нагрудник и стянуть грязные ботинки с пяток, не тратя время на развязывание шнурков. Кожа и металлические застежки глухо стучат о деревянную поверхность. Едва я открываю сетчатую дверь, как Джеймс вваливается внутрь, словно он здесь хозяин. Типичная манера поведения богатого наследника, от которой меня мутит.

Отстав от него на три шага, я вбегаю в гостиную, стремясь скорее увидеть родителей, и мой взгляд сразу же падает на маму. Она само воплощение любезности. Ее теплая, медовая улыбка озаряет всех присутствующих. Рядом с ней сидит Джеффри, главный помощник папы и тренер драконов, с неизменной шляпой в руке. Сам папа увлеченно беседует с четой Мёрфи, чье сияющее великолепие почти затмевает блеск их роскошной машины.

Я улыбаюсь, когда облегчение вытесняет тревогу. Всеобщее оживление намекает на хорошие новости, завернутые в серебристую обертку. Похоже, я действительно чересчур цинична, как часто говорит мама. Она первой замечает меня, окидывая взглядом пятна травы и грязи на моей некогда безупречной белой блузке. Я выгляжу так, будто меня переехал грузовик. Смущение возвращается. Давненько меня не сбрасывал дракон. А ведь мне нужно доказать свои навыки, если я хочу продолжать заботиться о Хорте.

– Прекрасно. Джеймсу удалось уговорить тебя слезть с этого дракона. Иди сюда.

Папа указывает рукой на маленький диванчик, где осталось единственное свободное место. Но я категорически отказываюсь втискиваться туда рядом с Джеймсом. К тому же мама убьет меня за испорченную обивку. Не могу понять: папа не замечает проблемы из-за суеты с гостями или просто уже привык к тому, что я – ходячая катастрофа? Впрочем, как только мы появляемся, все сразу встают, так что кризис миновал.

– Простите, я немного в грязи...

Не успевает моя мама согласиться с этим и отправить свою неряшливую дочь переодеваться, как мама Джеймса крепко обнимает меня, совершенно не заботясь о том, что ее развевающиеся юбки цвета перепелиного яйца, расшитые серебром, тоже могут испачкаться.

– Вы, конечно, помните нашу дочь Фаррен, – говорит папа, столь же невозмутимый по поводу того, что я могла испортить одежду, стоящую дороже изготовленного на заказ драконьего седла.

Мама, кажется, уже готова извиниться за пятно, которое я оставила, но миссис Мёрфи демонстрирует такое полное безразличие к этой незначительной проблеме, что ситуация превращается в своеобразную игру: кто первым обратит на него внимание, тот проиграл.

– Как я могла забыть девушку, которая спасла жизнь моему сыну?

Она снова тянется ко мне и сжимает в объятиях.

Не хочу показаться предвзятой, но Онья Мёрфи всегда казалась мне холодной и отстраненной – типичной представительницей богатой элиты Хардсилла. Ее безупречный стиль и презрительный взгляд говорили сами за себя. Однако, похоже, даже в этом ледяном сердце есть место для благодарности, когда дело касается ее сына. Еще одно неожиданное последствие спасения жизни соперника. Исполняя свою роль наблюдателя, я в одиночку сумела перевести отношения между нашими семьями из рабочих в статус... просто знакомых.

Взглянув через плечо матери Джеймса, я замечаю хмурое лицо его отца. На нем то же болезненное презрение, как у его наследника. Но если Джеймс демонстрирует скорее отстраненность, то его отец буквально излучает жестокость. Сын вызывает у меня раздражение, а его родитель внушает настоящий страх.

Миссис Мёрфи наконец отстраняется и берет меня за плечи.

– Я знаю, вы с Джеймсом поладите, – шепчет она. – Это будет замечательно. Просто замечательно.

– Что?..

Я теряюсь, не зная, какой вопрос задать первым. «Что вы здесь делаете?» кажется не совсем уместным. И все же я почти решаюсь спросить об этом, когда папа неожиданно заявляет:

– Джеймс Мёрфи будет нашим стажером.

Это заявление режет слух и заставляет меня содрогнуться.

– Стажером?

Если бы существовала такая вакансия, я бы о ней знала. Ведь я его дочь и единственный стажер, который когда-либо у нас был. Может, он имеет в виду место летнего помощника? Мы разместили объявления о поиске по всему городу. Я даже повесила листовку в школе, потому что мечтала найти друга и единомышленника. И вот когда это наконец происходит, мне достается... Мёрфи. Я снова чувствую, как Джеймс смотрит на меня, ожидая моей реакции. Вот почему он сказал, что мне придется привыкнуть к общению с ним...

Боже, неужели это моя вина? Он узнал об этой работе только из-за моего одиночества?

Не может быть! Зачем ему это? Ему же не нужны деньги, а его слава всадника только растет. Более того, с каждым семестром шансы Джеймса получить полную стипендию академии «Ривир» только увеличиваются, как бесцеремонно заметил Колм.

Стоп. В этот момент я вдруг вспоминаю свои слова: «Не воображай, что сможешь переплюнуть меня в медицине, просто наблюдая». А Джеймс как ни в чем не бывало ответил, что знает. И ведь правда знал! Через несколько месяцев наше соперничество за стипендию академии «Ривир» достигнет апогея. Осенью мы будем выступать перед мистером Муром – главным преподавателем по магическому ремеслу, и скаутами. И я вдруг осознаю, что это всего лишь уловка, чтобы вырваться вперед и победить.

Я редко чего-то боюсь, но эта ситуация внезапно оживляет все мои самые потаенные страхи.

– Да, стажером. Нам нужна помощь, – говорит папа и бросает взгляд на амбар, а потом снова переводит его на Мёрфи.

– Джеймс с нетерпением ждет этого, – откликается его мама и слегка подталкивает сына, ожидая его реакции.

Удачи ей с этим. Нам было по двенадцать, когда мы впервые встретились с Джеймсом. Это случилось, когда спринтер сломал ногу на трассах его отца. В то время как я бросилась помогать, Мёрфи просто стоял рядом, с абсолютно невозмутимым выражением лица. Я почти уверена, что он психопат.

– Мы тоже. У нас тут много пород, с которыми бывает непросто справиться.

Папа смеется с легким, почти наивным оптимизмом. Словно эти драконы неспособны прикончить неопытного дилетанта на раз-два.

– И все они с медным, оловянным и железным покрытием, – бормочет отец Джеймса с явным пренебрежением.

Все замолкают. Хотя в наших владениях действительно нет драконов с ценными металлами, в его словах чувствуется неуместная снисходительность. В то время как бо́льшая часть окружающего нас мира построена из железа, олова и меди, лишь бронза и серебро доказали свою истинную ценность для здоровья. Иными словами, он хочет сказать: зачем оберегать то, что не ценится на рынке?

Тогда у меня к нему встречный вопрос: зачем доверять нам заботу о Хорте и доступ к его серебру, если мы всего лишь «бесполезные» медники, тратящие свое время на спасение ничтожных драконов? В комнате повисает напряжение. Вот она – главная причина моего презрения к Мёрфи. Они неустанно следят за тем, чтобы мы помнили свое место: на две ступени ниже их.

Еще один кусочек головоломки встает на место. У мамы с папой нет другого выхода. Это не банальная забывчивость, вроде «ой, мы просто упустили это из виду, Фаррен». Мой взгляд устремляется к Мёрфи. Серебряных дел мастера просто отдали приказ тем, кто ниже их по статусу. Невысказанное звучит громко и отчетливо: «Радуйтесь, что мы вообще работаем с вами. А для нашего спокойствия Джеймс будет каждый день ходить по вашей территории и следить, чтобы вы не делали ничего противозаконного: не трогали нашего дракона, не претендовали на наше серебро и не пытались подняться до нашего уровня».

Моя кровь закипает, и я в миллионный раз ощущаю сильнейшее желание выкрикнуть правду.

– Все верно, – подтверждает мама. – Только медь, олово и железо. И все равно их выслеживают ради забавы и лишают металла.

Я оборачиваюсь к ней, потрясенная ее резким тоном. Она замечает мой взгляд и демонстративно вытирает руки о тряпку, которая всегда висит у нее на поясе. Кажется, ей очень хочется бросить ее в меня. Мёрфи в очередной раз дают понять, что мы ниже их, а я стою тут вся в грязи, словно подтверждая их правоту.

«Черт возьми».

– С удовольствием проведу для вас экскурсию снова, – говорит папа с легкой непринужденностью. – Прошло уже довольно много времени с вашего последнего визита.

Да, прошло немало времени с тех пор, как мистер Мёрфи вместе с оравой тренеров и оценщиков обошли нашу территорию, подсчитывая стоимость каждой сотки и озвучивая свои предложения. Я до сих пор помню, как разочарование волной прокатилось по их лицам, когда мои родители ответили отказом.

– В другой раз, – бурчит мистер Мёрфи.

Мамин намек на то, что его бизнес – это, по сути, браконьерство, объясняет, почему он так внезапно захотел поскорее отсюда убраться. Я совершенно не удивлена.

– Если все решено, нам пора идти. Онья. – Он тянет жену к двери. – Джеймс, иди забери свои вещи.

Я наблюдаю за их уходом, ощущая, как моя голова распухает от новой информации, словно шарик, наполненный воздухом. Все решено? Вещи? Я поворачиваюсь к родителям, пользуясь отсутствием Мёрфи, чтобы докопаться до сути.

– Скажите мне, что это шутка! – восклицаю я.

Веселый настрой папы тут же испаряется без следа.

– Мы знали, что, приютив Хорта, привлечем внимание семьи Мёрфи. Они считают, что Джеймсу лучше оставаться с нами, пока его дракон поправляется. Поэтому попросили, чтобы их сын провел у нас все лето в качестве стажера.

– И под «попросили» ты имеешь в виду, что Онья вскользь упомянула об этом на прошлой неделе, а сегодня они просто нагрянули без предупреждения, – добавляет мама с легкой горечью.

Что довольно странно, поскольку она часто говорит, что ей чужды такие эмоции. Возможно, это что-то очень похожее, потому что в ее голосе определенно проскальзывает, пусть и завуалированная, но язвительность.

Я была права. Они вынудили нас. Слова папы эхом отдаются в голове, и я цепляюсь за другую его фразу.

– Оставаться с нами? – вырывается у меня. Этого не было в описании вакансии! – А где он будет жить?

Во время разговора мы выходим на улицу, чтобы проводить гостей. И когда оказываемся на крыльце, папа указывает большим пальцем в сторону амбара.

– На чердаке.

Время словно растворяется. Вся привычная реальность рушится.

На. Чердаке. Я щиплю себя за руку и с сожалением понимаю, что не сплю.

Это мое любимое место. Над амбаром расположены уютные комнаты в деревенском стиле, где живет Джеффри. Я даже вижу их отсюда. Они так близко. Получается, в каком-то смысле мне придется жить вместе с Джеймсом Мёрфи. Не дни, не недели, а месяцы.

«Три месяца».

Это худший из возможных сценариев.

Краем глаза я наблюдаю, как Джеймс, неловко орудуя одной рукой, достает из багажника серебристого авто чемодан теплого коричневого цвета. Никто бы не стал так стараться ради шутки. Да и Мёрфи не из тех, кто шутит. Его улыбки излучают лишь высокомерие. Я даже не могу представить его смех, ведь за пять лет знакомства ни разу его не слышала.

Он действительно решил пожертвовать своим летом, чтобы жить здесь и одержать надо мной победу. Моя неприязнь перерастает в ненависть.

– А как же Джеффри? – Я так энергично машу рукой в его сторону, что чуть не забрызгиваю грязью самого «виновника», который что-то слишком уж спокойно реагирует на свое выселение. – Ты выгоняешь его, после всех этих двенадцати лет?

Джеффри, лучший тренер драконов, о котором только может мечтать девушка, смеется, и в этом веселье определенно скрыта какая-то тайна.

– Меня не выгоняют, Фаррен, – говорит он, и в его глазах пляшут искорки. – Шелли сказала «да».

Мой разум замирает.

– Ты имеешь в виду?..

– Мы женимся. И вместе переезжаем вверх по дороге, в старый дом мистера Флинна.

В этот миг все остальное перестает иметь значение. Заветная мечта – видеть Джеффри и Шелли вместе – жила во мне с момента их знакомства в нашем заповеднике. Переполняющая меня радость вырывается наружу, и я, вскрикнув, бросаюсь на шею Джеффри. Он, предвидя это, ловит меня, кружит и опускает на землю. Что очень кстати, поскольку неподалеку стоят родители Джеймса, ставшие невольными свидетелями моего детского ликования.

Ну прекрасно. Теперь Мёрфи смотрят на меня так, словно я не в себе. Впрочем, ничего нового.

– Расскажешь мне все подробности позже! – требую я от Джеффри.

– Непременно, – обещает он с теплой улыбкой.

Я поворачиваюсь к родителям.

– И все же... Что насчет Нити? – шепчу я, взволнованно наблюдая, как мать Джеймса разговаривает с ним у багажника их машины.

Мама вздыхает и смотрит на папу. Кажется, они еще не успели это обсудить. Не было предупреждения, а значит, и времени на подготовку. Они так же сбиты с толку, как и я. Просто гораздо лучше это скрывают.

– Джеймс не должен узнать. Это останется нашей тайной, – уверяет мама.

Страх пронзает меня.

– Но как мы можем быть в этом уверены? Как...

– Фаррен. Мы обсудим это позже. – На мамином лице мелькает отчаяние, но тут же исчезает, будто его и не было, когда она встречается взглядом с миссис Мёрфи поверх моего плеча. – Простите, что вы сказали, Онья? – спрашивает мама, когда та приближается.

Я не слышу самого вопроса, но ответ звучит с горькой ясностью:

– Да, конечно, у нас есть телефон.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы не выйти из себя. Мы все вынуждены притворяться. Папа встречает пренебрежение с улыбкой, словно ничего не замечая, а мама играет роль простой домохозяйки, хотя она гораздо больше: бухгалтер, драконий всадник и искусный мастер по металлу. Учитывая статус папы как известного ветеринара, можно подумать, что он глава семьи. Но на самом деле именно мама держит заповедник под своим контролем. Мы все привыкли умалять себя. Но никогда прежде нам не приходилось делать это в собственном доме.

Папа обнимает меня за плечи.

– Знаю, это трудно принять, но я верю, что все наладится. Почему бы тебе не показать Джеймсу территорию? – предлагает он с энтузиазмом, будто только что нашел ключ к решению проблемы.

В этом и заключается вся сложность ситуации: я как-то не привыкла выкладывать за ужином свое мнение о сверстниках. Родители пребывают в иллюзии, что моя вежливость и дружелюбие свидетельствуют о прекрасных отношениях со всеми. Но их мир грез вот-вот взлетит на воздух. Мёрфи станет той искрой, что зажжет фитиль.

Мысленно фиксирую дату. Поскольку именно с этого момента все поменяется: родители узнают, что моя неприязнь к некоторым людям гораздо глубже. И у меня даже есть заклятый враг. Враг, который имеет все карты на руках и без зазрения совести использует их для грязной игры.

Две недели назад я спасла Джеймсу Мёрфи жизнь, а он в ответ намерен разрушить мою.

Обнимая меня, папа наконец замечает, что я вся в грязи.

– Тебе, пожалуй, не помешает привести себя в порядок после того, как ты покажешь ему все. Сначала займись Хортом, а потом собой.

Вот так все и возвращается на круги своя: привычный ритм жизни, где правят расписание и обязанности. Чтобы сохранить секрет, мы обязаны вести себя как обычно, демонстрируя полную нормальность. Подчинение серебряным мастерам – теперь неотъемлемая часть этой игры, как и совместное проживание с Джеймсом Мёрфи.

Разрушитель моей жизни приближается, уверенно шагая по гравию с чемоданом в руке. Он даже не оглядывается на своих родителей.

– Так быстро, – говорит мама, и в ее голосе слышится легкая грусть.

Ее сочувствующей натуре трудно смириться с тем, что не все умеют растягивать прощания подобно неспешному обеду из семи блюд.

Родители Джеймса продолжают стоять у машины.

– Есть еще кое-что, – заявляет мистер Мёрфи, и его голос не терпит возражений.

– Да? – спрашивает папа, как всегда, полный оптимизма.

Он – непревзойденный мастер притворства.

Мистер Мёрфи вдруг мнется, и слово берет его жена:

– Мы хотим прояснить одно правило. Джеймс и ваша девочка могут быть... – она подбирает слова, явно испытывая затруднение, – исключительно друзьями.

Я почти выкрикиваю возражение, что никогда не буду дружить с Джеймсом Мёрфи. Но затем истинный смысл слов его матери проникает до самых костей. Она намекает на отсутствие близости. Она намекает...

Мистер Мёрфи наконец вклинивается в разговор, ворчливо добавляя:

– Мы не допустим ничего неуместного. Металлы не должны смешиваться.

Стоп. Они оба говорят о... Мои щеки заливает румянец, который поднимается до самых корней волос, словно от обморожения.

– Вам не нужно... – заикаюсь я.

«Беспокоиться», – хотела сказать я, но Джеймс опережает меня. Он смотрит мне в глаза и улыбается. Это так необычно. Настолько, что мне требуется секунда, чтобы привыкнуть к его чертам, которые теперь выглядят искренне дружелюбными. У него даже появляются ямочки, о существовании которых я и не подозревала. Что-то меня настораживает, и через мгновение я понимаю, что именно. Эта улыбка может означать только одно.

– Обещаю. Это не будет проблемой.

Мёрфи усмехается, наглядно демонстрируя, что это сущий пустяк.

Мне бы следовало оскорбиться. И я действительно оскорблена. Несмотря на то что это те личные границы, которые я сама всегда с упорством отстаиваю, мое сердце бьется, словно пойманный дракон. Причина в том, что...

Улыбка Джеймса, уверенная, даже игривая, не сходит с его лица. Тогда до меня доходит: ему действительно не составит труда выполнить это условие. Не встречаться со мной и не испытывать ко мне никаких чувств – проще простого.

Это означает, что я безнадежно застряла с ним.

Глава 4. Когда девушка твоей мечты ненавидит тебя

ДЖЕЙМС

Я только что дал самое трудное обещание в своей жизни. Следующие три месяца я проведу в ближайшем соседстве с Фаррен Уолш, притворяясь, что не одержим ею.

Изначально эта идея была моей, и мама поддержала ее, но сейчас она кажется мне до ужаса глупой. О чем я только думал? Ведь с самого начала было ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет. «Серебро к серебру», «где родился, там и пригодился» – эти слова, точно мантру, вбивали в мою голову с тех пор, как я впервые прикоснулся к металлу в четыре года.

Слова отца, сказанные ранее, стали для меня приговором, окончательно похоронив мою надежду. Я чуть не прыснул со смеху, когда лгал им, уверяя, что это не проблема, хотя, думаю, моя ухмылка неплохо скрыла истину. Возможно, мне действительно стоит посмеяться над собой, ведь моя невезучесть просто абсурдна. Наконец-то я нашел в себе силы приблизиться к Фаррен. Две недели я тщательно продумывал этот план, использовав Хорта как предлог. И вот когда счастье было так близко, все снова оказалось под угрозой. Но я не могу допустить, чтобы все мои усилия пропали даром.

Неожиданно для себя я понял, что ненависть Фаррен Уолш ко мне, пожалуй, даже к лучшему. Ее присутствие неизменно выводит меня из равновесия, заставляя говорить невпопад. А тот факт, что я стал ее главным соперником в борьбе за полную стипендию академии «Ривир», лишь усилил ее враждебность. Казалось бы, куда хуже, но мой приезд сюда усугубил ситуацию еще больше, судя по тому, как она на меня смотрит. И как же горько осознавать, что единственный раз, когда мы оказались с ней лицом к лицу, я был в бессознательном состоянии, балансируя на грани жизни и смерти.

Но я должен был оказаться здесь, чтобы мои мечты осуществились. Если я всерьез намерен стать драконьим ветеринаром, то освоение необходимых навыков напрямую зависит от стажировки у доктора Уолша и получения медицинской степени в «Ривире».

Родители срываются с гравийной дорожки, даже не помахав на прощание. Уже представляю, как отец своим резким голосом спрашивает маму, действительно ли все это необходимо. Я машинально тянусь к повязке. Сломанная рука – единственная причина, по которой мне удалось избежать летних тренировок с ним.

– Фаррен с радостью покажет тебе все, – говорит доктор Уолш.

В ответ его дочь молча отворачивается и бредет обратно к Хорту, буквально излучая несчастье.

Миссис Уолш открывает рот, явно собираясь отчитать ее.

– Все в порядке, – перебиваю я ее порыв, сжимая потертую ручку своего чемодана. – Спасибо вам, что приняли меня. Я очень это ценю.

– Ах, ну что ты, мы только рады, – отвечает миссис Уолш, и на ее лице читается удивление, словно она не ожидала от меня подобной вежливости.

Я спешу догнать Фаррен, пока она не скрылась из виду. Каждый ее шаг выдает недовольство сложившейся ситуацией. Все произошло очень стремительно, но это было необходимо. При этом, похоже, Уолши совершенно не догадываются о ее неприязни ко мне. Вероятно, дома она не позволяет себе говорить обо мне плохо. Это ведь хорошая новость, не так ли?

«Стоп», – одергиваю я себя.

Это не имеет значения. Бессмысленно ожидать от нее даже простого приветствия, не говоря уже о том, чтобы ей понравиться. Потому что «нас» нет и никогда не будет. Это невозможно.

Хорт взмахивает крыльями, заметив мое приближение.

– Спокойно, дружище, – командую я, издавая тихий свист, чтобы он понял серьезность моих слов.

Но он продолжает вилять хвостом, и это так трогательно. Мой замечательный дракон. Первый, кого я тренировал с самого рождения, и тот, кто принес мне столько побед. Чувство вины пронзает меня, когда я вижу бинт, обернутый вокруг его крыла. Эти последние недели – самые долгие, что мы провели в разлуке. И все же как приятно видеть Хорта, резвящегося на пастбище под открытым небом. Здесь он может в полной мере расправить свои крылья.

Это место просто великолепно. Солнце заливает все вокруг, а зеленые просторы тянутся до самого горизонта. Я впервые оказался в заповеднике и поражен увиденным. Мой отец уверен, что этим обширным прибрежным землям нужна его помощь и финансовая поддержка, полагая, что Уолши в конечном итоге уступят и продадут все. Однако, зная, что они могут позволить себе содержать порядка дюжины драконов и обслуживать всю эту территорию, я очень сомневаюсь в их отчаянном положении.

Металлический отблеск в траве притягивает мой взгляд, и я приседаю, чтобы поднять одну из чешуек Хорта. Перевернув ее, я замечаю крошечный кусочек серебра – мимолетное проявление его инстинктивного страха. Мой отец, не задумываясь, назвал бы это пустяком, ведь серебро не покрывает чешуйку целиком. Но я давно не видел, чтобы Хорт линял сам, и успел забыть, что драконы делают это естественным образом.

– О, кажется, нам придется их собирать...

Я вздрагиваю, пораженный задумчивым тоном Фаррен.

– А обычно не собираете?

– Ну, иногда, но... – Она пожимает плечами. – Сам понимаешь. – Должно быть, мое недоумение очевидно, потому что Фаррен продолжает: – Бо́льшая часть чешуек все равно не содержит достаточного количества металла для обработки.

Эта мысль глубоко трогает меня. Местные драконы счастливы. Им нет нужды защищаться, облачаясь в броню, как драконам, принадлежащим моей семье. Внезапно чешуйка Хорта кажется мне раскаленным углем в руках. Я чувствую себя одним из скалеров, срывающих ее с него, пока он ревет от боли.

– Вот. – Я протягиваю чешуйку Фаррен. – Возьми.

– Но ведь там есть серебро.

У меня возникает идея.

– Ты могла бы потренироваться с ее помощью, – бурчу я.

«Боже, что со мной не так? Почему я никогда не могу вести себя нормально рядом с ней?»

Фаррен всматривается в чешуйку, ее взгляд выражает смесь замешательства и любопытства.

– И тебя это устроит?

Мне так и хочется ответить: «Конечно!» Я искренне верю, что Фаррен могла бы стать выдающимся серебряным мастером. Мы появляемся на свет с врожденной предрасположенностью к работе с определенными металлами, унаследованной от родителей, чаще всего от матерей. Но, как и любой талант, эта склонность не ограничивает наши возможности. Фаррен нужно лишь найти общий язык с серебряными драконами и начать оттачивать свои навыки в работе с их металлом. Я бы с радостью обучил ее, но могу только представить силу гнева отца. Передавая эту чешуйку, я фактически позволяю ей взять то, что он считает своей собственностью. И хотя эти правила загоняют людей в ловушку несправедливой системы, он без колебаний возлагает вину на них самих, потому что искренне убежден: бедность и отсутствие нужных связей – это исключительно их собственные промахи.

– Вполне, – стараясь выглядеть невозмутимым, будто речь идет о пустяках, отвечаю я.

Словно меня не ждало бы суровое наказание за одно лишь подобное предложение.

Фаррен прижимает мою протянутую руку к гипсу.

– Не стоит так нервничать, Мёрфи. Я прекрасно знаю свое место.

– Но...

Фаррен переводит разговор:

– Мне нужно привести Хорта в порядок, а после заняться Дафин.

Я кладу чешуйку Хорта в карман, чувствуя невольное облегчение от ее отказа. И тут же презираю себя за это.

– Я могу его помыть.

Взметнувшаяся вверх бровь заставляет мое сердце замереть. Черт, я просто обожаю, когда она так делает. Ее темные брови, ярко контрастирующие со светлыми волосами, двигаются с невероятной выразительностью. Без очков этот контраст становится еще сильнее.

– Одной рукой? – спрашивает она.

– Я справлюсь.

Фаррен недоверчиво фыркает, но все же отпускает Хорта. К моему полному изумлению, он не устремляется ко мне, а вместо этого нежно прижимается к ее шее. Я застываю в недоумении, не в силах осознать происходящее.

– Ты ему нравишься? – вырывается у меня, и я сам удивляюсь собственной резкости.

Хорт – самый ласковый дракон, на котором мне когда-либо доводилось летать, но его привязанности всегда были очень избирательны. По правде говоря, он не испытывает симпатии ни к кому, кроме серебряных мастеров, и даже к ним относится с большой осторожностью. Когда сегодня утром Хорт сбросил Фаррен, я решил, что она испытывает с ним трудности и ей потребуется моя помощь. Это, кстати, было одной из главных причин, по которой я так настойчиво просил родителей позволить мне остаться здесь на лето.

Но все обернулось совершенно иначе, отчего я чувствую себя лишним.

Фаррен поднимает на меня взгляд.

– Почему ты так удивлен? Из-за того, что Хорт учудил ранее?

Я молчу, не зная, что ответить.

– Сегодня утром это произошло из-за тебя, – продолжает она. – Нельзя же так подкрадываться.

– Я не подкрадывался.

Просто не стал окликать ее по имени. Это ошибка, когда имеешь дело с драконами. Они ценят спокойствие и тишину так же, как и я.

Фаррен следует за Хортом, направляясь к амбару.

– Как же тебе удалось уговорить моего папу? – тихо бормочет она себе под нос.

Я ускоряю шаг, чтобы не отставать, и глажу Хорта по голове, когда он поворачивается ко мне.

– Что тут скажешь, я умею располагать к себе. Кажется, всех, кроме тебя.

Она вздрагивает, явно не ожидая, что я ее услышу.

– Так ты знаешь?

– О том, что ты меня ненавидишь? – Я изо всех сил стараюсь не выдать, как сильно меня это задевает. К счастью, я в этом мастер. Ни одна эмоция не проскальзывает на моем лице. Жизнь с отцом отточила этот навык. – Да. Знаю.

– Тогда зачем ты здесь? Почему не нашел другого ветеринара, у которого мог бы учиться?

– Уверен, твоя ненависть ко мне не настолько сильна, чтобы ты захотела меня убить, спасительница. В отличие от некоторых.

Произнеся эти слова, я внезапно осознаю, что, несмотря на их кажущуюся простоту, они раскрывают гораздо больше правды, чем я хотел. Фаррен чувствует неладное и останавливается. Хорт замирает вслед за ней.

Я привычно поправляю руку, зафиксированную в перевязи. Этот нервный жест стал моим постоянным спутником за последние недели. По натуре я всегда был тихим. В детстве моя сдержанность воспринималась как милая застенчивость, но в подростковом возрасте она стала проблемой, ассоциируясь с холодностью. Я мог открыться лишь немногим. И даже в самых смелых фантазиях не представлял, что смогу настолько выйти за рамки своей интровертной натуры, чтобы свободно общаться с Фаррен, да еще и в такой непринужденной манере: обмениваясь шутками и колкостями. Это словно пробуждение моей истинной сущности. В школе я много раз безуспешно пытался завязать с ней разговор, но теперь часть этого страха ушла. Почти умереть на глазах у девушки, которая тебе нравится, – это, пожалуй, самая неловкая ситуация, которую только можно представить. Последние две недели я пытался придумать что-то еще более ужасное, но безуспешно.

Наконец она отвечает:

– Раз уж нам придется жить вместе, перестань называть меня спасительницей.

– Без проблем, – соглашаюсь я.

Похоже, я не очень хорош в придумывании прозвищ, даже если они звучат как комплименты. Впрочем, это не удивительно.

Но когда она высказывает свое недовольство, я вдруг осознаю нечто важное. Весь этот день я вижу ту Фаррен, которую знал раньше, – ту, что всегда говорит, что думает. Ту, что с готовностью поднимает руку, чтобы ответить на любой вопрос о драконах, а затем добавляет еще несколько интересных фактов. Я всегда подозревал, что ее безразличие в последний год было лишь маской. Невозможно, чтобы такая открытая личность вдруг стала той незаметной мышкой, какой она сейчас притворяется в школе. Все это время я внимательно наблюдал за ней, пытаясь уловить хотя бы малейший проблеск ее истинного характера. Но, как оказалось, чтобы увидеть настоящую Фаррен, мне просто нужно было оказаться в заповеднике.

– Ты, кажется, злишься на себя, – с улыбкой замечаю я, желая еще немного ее поддразнить. – Жалеешь, что не позволила мне умереть, когда у тебя была такая возможность?

Ее брови вновь поднимаются, но Фаррен быстро берет себя в руки, нежно поглаживая Хорта.

– Моей главной целью было спасти этого парня. А тебе просто повезло, – заявляет она.

Повернувшись к амбару, она снова решительно направляется вперед, и ее короткие светлые волосы развеваются, касаясь плеч. Ее ложь вызывает у меня невольную улыбку. Ведь если я что-то и знаю о Фаррен Уолш, так это то, что она безгранично добра. Она одинаково трепетно относится и к драконам, и к людям. Здесь я чувствую себя в полной безопасности, как никогда раньше.

А что будет с моим сердцем – только время покажет.

Глава 5. Когда спотыкаешься на ровном месте

ФАРРЕН

Мне и без того непросто дается роль экскурсовода, а тут еще и Мёрфи, как назло, молчит и не задает ни единого вопроса.

Мы приближаемся к амбару, пересекая луг, где часто пасутся райнериджи. Я сразу замечаю троих: их колючие шипы проглядывают сквозь кусты. Но Джеймс смотрит в их сторону совершенно безучастно. А мне так хочется рассказать ему, что у нас есть еще один лишенный крыльев, который любит притаиться в траве, сливаясь с ней.

Будь Мёрфи обычным стажером, я бы непременно упомянула, что сегодня у нас проживает четырнадцать драконов, и эти четверо райнериджей – в их числе. Есть также пара пожилых медных спринтеров – первых драконов моих родителей, благодаря которым они и познакомились. Моя любимица – водный дракон Дафин, чьи габариты втрое превышают размеры спринтера. И, наконец, семь скиддеров. По сути, они виверны, а не драконы, но у них тоже есть металл. Им все еще требуется помощь, ведь всю стаю обнаружили лишенной чешуи и брошенной умирать недалеко от Хардсилла, примерно в пятистах километрах к северу отсюда.

Помимо спасенных драконов, наши земли изобилуют пещерами с фейлингами. Эти очаровательные создания размером с летучую мышь по ночам охотятся на насекомых, используя свое мерцающее свечение, чтобы привлечь добычу. Здесь же обитает стая диких водных драконов, с которыми иногда плавает Дафин. А в глубине лесов прячется исполинский древесный слинджер – достаточно сообразительный, чтобы оставаться в пределах наших земель.

Но Джеймс упорно молчит. Как ему удается быть таким невыносимым? Кажется, он открывает рот, только чтобы вывести меня из себя. А когда мне действительно хочется поговорить, он словно воды в рот набрал.

Открывая двери амбара, я уже успеваю примириться с его безмолвием. Впрочем, здесь уже нечего обсуждать: думаю, это место ничем не отличается от построек на трассах Мёрфи. Стены из грубого темного камня навевают мысли о древних пещерах, где когда-то гнездились драконы, – задолго до того, как люди научились использовать металл, покрывающий их чешую. Чтобы создать максимально комфортные и естественные условия для наших подопечных, папа вырубил в стенах специальные ниши. Ну а пол, покрытый металлическими плитами, усеян сеном и явно требует уборки.

– Как пусто, – внезапно нарушает тишину Джеймс.

– Но ведь день в самом разгаре, – отвечаю я.

– А где все драконы?

Меня охватывает недоумение. Зачем драконам сидеть внутри, когда они могут наслаждаться солнцем и летать?

– Что ты имеешь в виду? Сейчас полдень, и у нас нет ночных пород. А все фейлинги дикие.

Джеймс открывает рот, но тут же осекается, словно передумав.

– Забудь.

Мы проходим мимо ряда загонов и оказываемся в просторной, залитой светом нише, которую папа приготовил для Хорта. Я подталкиваю дракона к блестящим серебряным перилам – его любимому лакомству.

В тот момент, когда я собираюсь закрыть полудверцу, Джеймс окликает меня:

– Постой.

Он бросает чемодан и входит в загон, осматривая его так внимательно, словно следователь на месте преступления.

– Что ты ищешь?

Но Мёрфи, как всегда, не удостаивает меня ответом.

– Хорт. Растянись.

Дракон с шипением расправляет крылья, задирает голову и принимает угрожающий вид. Джеймс обходит его вокруг.

– Здесь очень просторно.

Мне не нравится, насколько удивленным звучит его голос.

– Ты правда думал, что мы посадим его в крошечный загон? – Я выхватываю форель из ближайшего ведра, подхожу к Джеймсу и встаю между ним и Хортом. – На, лови.

Я бросаю рыбу прямо в драконью пасть, и Хорт расслабляется, с явным удовольствием принимая угощение.

– Мне просто нужно было убедиться.

Да какая разница! Одна лишь мысль о том, что мы могли содержать это прекрасное создание в ужасных условиях, вызывает во мне такое сильное негодование, что я невольно сжимаю челюсти.

Когда я наконец выпроваживаю Джеймса и прикрываю полудверцу, он замечает:

– У вас нигде нет решеток.

Ладно, возможно, я ошибалась и наш амбар совсем не похож на помещения Мёрфи.

– Ты намекаешь на... клетки? – Я стараюсь не звучать возмущенно, но это выходит само собой. – Зачем они вам?

– Потому что это драконы, – медленно говорит Джеймс.

– Ну а у нас так не принято. – У меня нет желания углубляться в причины, по которым Джеймс считает клетки необходимыми, поэтому я перевожу тему: – Вход на чердак находится в глубине амбара.

Сказав это, я уверенно шагаю к лестнице с металлическими ступенями. Лишь звук шагов Джеймса и поскрипывание его чемодана говорят о том, что он следует за мной.

Мое поведение, пожалуй, оставляет желать лучшего. Несмотря на всю мою неприязнь, я не предлагаю ему помощь с багажом, даже зная о его сломанной руке. Пересилив себя, я поворачиваюсь, чтобы, пусть и неохотно, предложить помощь. Но в тот же миг спотыкаюсь, теряю равновесие и начинаю падать лицом вперед. Джеймс хватает меня за талию и останавливает.

Задыхаясь, я пытаюсь осознать произошедшее. Мёрфи спас меня. Ну или, по крайней мере, не дал мне упасть. Ведь я не собиралась погибнуть во цвете лет, в отличие от него. Но гораздо сильнее меня волнует то, что он прижимается ко мне.

Его гипс касается моего живота, а дыхание щекочет ухо, когда он спрашивает:

– Ты в порядке?

Я скольжу взглядом с его плеча к глазам и, к своему удивлению, не вижу в них ни тени гнева или раздражения. Вопрос «ты в порядке?» на этот раз звучит искренне.

Как только он меня отпускает, я тут же отскакиваю от него и несусь вверх по лестнице, лишь бы оказаться подальше.

– Да, спасибо. Очки не для красоты, знаешь ли, – оправдываюсь я.

– Понятно. – Он прокашливается. – Рад, что это было не намеренно.

– С какой стати мне спотыкаться намеренно?

– Чтобы найти предлог приблизиться ко мне, – поясняет Джеймс.

Гнев обрушивается на меня, обжигая изнутри.

– Мне казалось, ты понимаешь, что я тебя ненавижу?

Я уже второй раз говорю это вслух, и мне совершенно не стыдно. С кем-либо другим меня бы уже совесть замучила. Но с Мёрфи нет нужды в вежливости. Я могу быть собой, со всей своей прямолинейной грубостью.

Он пожимает плечами:

– Некоторые люди очень странно флиртуют.

Его непоколебимая уверенность и глубоко укоренившееся высокомерие просто выводят меня из себя. Всего пятью словами он умудряется намекнуть, что я к нему неравнодушна, выставив все так, будто я специально спотыкаюсь и падаю ему в объятия. Да я вообще никогда и ни к кому не испытывала симпатии! Однако я бы скорее умерла, чем призналась ему в этом.

Неужели все это действительно выглядит как флирт? Неужели существует такая нелепая возможность?

«Нет. Категорически нет».

От этих мыслей я краснею как рак, но тут же в голове вспыхивает идея. Я в два счета могу выставить Мёрфи из нашего заповедника! При условии, что существует только одно правило, которое он обязан соблюдать, что, если я подтолкну Джеймса к его нарушению?

Пока мы поднимаемся по лестнице, я собираюсь с духом, чтобы высказаться.

– Давай покончим с этим.

– Покончим с чем?

– Ты можешь учиться у любого другого ветеринара в городе. Зачем тебе эта глушь? Да и я совсем не хочу, чтобы ты был здесь.

– Ого, неужели ты уже придумала, как от меня избавиться? – Мы замираем на лестнице между этажами, и Джеймс опирается на перила. – Быстрее, чем я предполагал.

Я делаю шаг вниз, приближаясь к нему.

– Это проще, чем ты думаешь.

– Ну-ка, расскажи.

– Я могу заставить тебя влюбиться в меня и пойти против воли твоих родителей.

Слова срываются с языка без колебаний. Сама не понимаю, откуда взялась эта уверенность. Мой голос даже не дрогнул. Видимо, в глубине души я всегда мечтала о том, чтобы бросить ему вызов.

«Посмотри мне в глаза и скажи, что я непривлекательна. Осмелься на это».

Джеймс открывает рот от удивления. А когда приходит в себя, то вторгается в мое личное пространство, оказываясь чересчур близко.

– Ты кое в чем ошибаешься. Я хочу быть здесь больше, чем ты можешь себе представить. И не собираюсь никуда уезжать в ближайшее время. – Он хмыкает, и это самый близкий к смеху звук, который я когда-либо от него слышала. – Поэтому попробуй сделать все, что в твоих силах, Уолш. Все. Что. В. Твоих. Силах.

* * *

После этих провокационных слов я усмехаюсь в ответ и бросаюсь домой.

Дверь захлопывается за мной с громким стуком. Сделав несколько шагов, я прислоняюсь к кухонным шкафам и опускаюсь на пол, закрыв глаза. А когда снова открываю их, то вижу стоящих надо мной родителей.

– Что случилось? – обеспокоенно спрашивает мама.

Но я не могу сказать ей. Не могу признаться в том, что намеренно выводила Джеймса Мёрфи из себя и подначивала его, а он, вопреки своей обычной отстраненности, не остался равнодушным. Кажется, впервые в жизни мое лицо краснеет не от стыда. Это что-то совершенно иное.

– Умоляю, скажите, что это не конец света.

– Ты немного драматизируешь! – смеется папа.

Но мне хочется драматизировать. Ведь наше положение действительно катастрофично. Вся эта ситуация напоминает трагическую пьесу, где каждый акт наполнен напряжением.

Папа протягивает мне ладонь.

– Пойдем обсудим, – предлагает он.

Я принимаю его руку и поднимаюсь.

– Разве тут есть что обсуждать? Скажите прямо. Хорт нужен нам, чтобы дотянуть до конца года?

– Это действительно поможет. – Мама поднимает руки, словно признавая поражение. – Очень. К тому же они готовы платить тысячу фунтов за проживание Джеймса, что позволит нам сохранить зарплату для Шелли. Онья сделала предложение, от которого просто невозможно отказаться.

Черт возьми, целая куча денег, и отличная новость для моей дорогой подруги.

Мама держит это место на плаву и ведет бухгалтерию так, как никто другой просто не смог бы. Именно поэтому мы являемся единственным драконьим заповедником в Форсене. Дело не в отсутствии желания у других, а в нехватке средств. Поэтому, когда мама говорит, что нам нужны деньги, это не прихоть, а реальная необходимость.

– Значит, выбора у нас нет, – резюмирую я.

Папа едва заметно улыбается.

– Я понимаю твои переживания. И тоже волнуюсь. Но... – Всегда есть «но». Несмотря ни на что, искра надежды есть даже в самой кромешной тьме. Вот почему он такой замечательный ветеринар. Папа спасает животных, которых другие считают обреченными. И кажется, искренне верит, что присутствие Мёрфи не усугубит наши проблемы. – Но, – продолжает он, – я убежден, что Джеймс может оказать нам неоценимую помощь. Не только с Хортом, но и с другими драконами. Ты не хуже меня знаешь, что некоторые наши клиенты предпочитают присутствие серебряного мастера во время осмотров.

Моя челюсть отвисает.

– Хочешь сказать, что мы позволим Джеймсу Мёрфи держать скальпель и принимать похвалы?

– Я ведь позволил это тебе. И мог бы научить его. Мы могли бы.

Зависть бурлит под кожей, готовая вырваться наружу при малейшем неверном движении. Джеймс превосходит меня во всем: его оценки выше, он виртуозно держится в седле, и его мастерство в работе с металлом неоспоримо. Моим единственным козырем были уроки отца, но теперь, кажется, он собирается лишить меня и этого. Папа ни разу не дал мне понять, что ему нужен кто-то другой вместо меня. Сколько я себя помню, он всегда приговаривал: «Лучший и единственный не всегда одно и то же, но в твоем случае это именно так». Почему же сейчас мне кажется, что он с радостью принимает идею о моей замене? Я чувствую, что вот-вот заплачу.

– Но как мы сможем скрываться от него? – настаиваю я.

– Как обычно, милая. Будем осторожны.

Нет. Джеймс слишком наблюдателен. Я отчетливо представляю его проницательный взгляд, которым он так часто одаривает меня в последние две недели. Каждый раз мое сердце сжимается от страха, что Мёрфи что-то заметит и разоблачит меня.

– Ему нельзя доверять! – восклицаю я. – Что, если он здесь из-за Нити?

– Ты думаешь, он шпион? – спрашивает мама, прикусывая губу от волнения.

Я киваю. Моя подруга Кара именно так и называет его: «шпион Джона Мёрфи», подсылаемый следить за каждым драконом, попадающим в аукционный дом, которым заведует ее мама.

– Даже если это так, Джеймс имеет полное право находиться здесь, чтобы заботиться о Хорте, – вздыхает папа. – К тому же миссис Мёрфи сказала, что он сам попросился сюда. Им вдвоем пришлось уговаривать Джона, поэтому я уверен, что старший Мёрфи ничего не знает. Нам просто нужно убедиться, чтобы все так и оставалось.

Вот он, момент истины. Мне наконец нужно рассказать им, что Джеймс, скорее всего, уже в курсе насчет Нити. И это не результат происков его родителей. Он узнал это благодаря мне, после того как две недели назад оказался на грани жизни и смерти, и я была уверена, что держу в руках его бездыханное тело.

Мама прерывает мои размышления вопросом:

– Что он за мальчик?

– Эм...

Мне бы хотелось все объяснить им и поставить точку в этой неразберихе, но слова ускользают, не желая складываться в нужную форму. Его поведение на трассах и в школе говорят сами за себя. Очевидно, что Джеймса готовят стать точной копией его отца.

– Он достойный юноша. Тихий. Одинокий, – опережает меня папа.

– Одинокий? – вырывается у меня. – Да его просто обожают в школе и на гоночных трассах! Ты бы видел, как все расступаются перед ним, словно он особа королевской крови.

Папа хмурится:

– Фанаты и другие гонщики, безусловно, проявляют к нему интерес. Но я не замечал, чтобы Джеймс завел с кем-либо из них настоящую дружбу.

– Ну, да, но...

Как мне донести до них, что вся школьная социальная иерархия выстроена вокруг Джеймса? Он – несомненный лидер, возведенный на пьедестал. Его превосходство проявляется во всем: лучшие оценки, успехи в спорте, мастерство в работе с металлом. Все эти выдающиеся качества вызывают всеобщее восхищение.

Однако меня вдруг одолевают сомнения. Кажется, Джеймс действительно ни с кем не поддерживает близких отношений. Печально быть в центре внимания, но при этом оставаться без настоящих друзей. Раньше я думала, что это просто часть игры, какой-то хитрый ход, но сейчас уже не так уверена.

Впрочем, я стараюсь быстро отогнать эти мысли. Если я позволю себе и дальше думать об этом, то рискую проникнуться к нему сочувствием. А буквально десять минут назад, когда я сделала это, то оступилась и рухнула прямо в его объятия...

Мама прерывает нас обоих:

– Мне нужно знать, есть ли в Джеймсе что-то от его отца.

– Нет, – отвечает папа. – Он – жертва гнева Джона Мёрфи. Но я не вижу этого в нем самом.

«Жертва?»

Родители обмениваются своими фирменными молчаливыми взглядами, и я больше не стараюсь разобраться в ситуации. Они всегда так делают. Думаю, что мое появление в их жизни после неудачных попыток стать родителями сделало их настоящей командой, этакой непробиваемой стеной. «Ты пропустила все трудности», – часто повторяет мама, обнимая меня. Но я не думаю, что это так. Просто они мастерски скрывают свои переживания глубоко внутри и передали этот навык мне.

– Фаррен, а ты что думаешь?

Как же я люблю маму за то, что она интересуется моим мнением. Но какое оно? И смогу ли я его высказать? После всего, что произошло в нашей семье за последний год, я стала еще глубже прятать весь негатив. Научилась искусно притворяться. Я могла бы рассказать им о нашем соперничестве, о попытках Джеймса отобрать мою стипендию или даже о том, как его слова «никчемная» и «посредственная» продолжают причинять мне боль, когда я снова и снова прокручиваю их в голове.

«Жертва гнева Джона Мёрфи...»

– Честно говоря... я не знаю, – отвечаю я.

Мама понимающе кивает:

– Главное, чтобы он ничего не заподозрил и не заметил нас на скалах. Придется вставать ни свет ни заря.

– Ночью. Джеймс тоже встает рано.

– Раньше нас? – Мама удивленно поднимает брови.

– Да, – со вздохом подтверждаю я.

Мои родители понятия не имеют, кого пригласили жить к нам. Джеймс – это не просто подросток, а настоящий мутант, которому, похоже, вообще не требуется сон. В школе он известен тем, что всегда приходит первым и до начала уроков посвящает время совершенствованию своего магического ремесла. Я пытаюсь следовать его примеру, но он неизменно оказывается впереди. Однажды я пришла за два часа до занятий, а Мёрфи уже был там – одинокий силуэт, сосредоточенно вытачивающий металлические полоски и методично стреляющий ими по мишеням.

– Прежде всего нам нужно установить ряд правил. – Папа задумчиво поглаживает свою бороду. – И ключевое из них: Джеймсу строго запрещено приближаться к скалам.

Мама выпрямляется.

– Значит, кто-то должен пойти к нему и объяснить это, не вызывая подозрений или, что еще хуже, любопытства.

– Только не я! – вырывается у меня, потому что одна лишь мысль о предстоящей встрече с ним вызывает у меня приступ паники.

Может, мне удастся избегать его в течение всех трех месяцев? Вдруг это сработает?

– Пойду поговорю с ним, – заявляет папа, направляясь к двери, но внезапно останавливается и оборачивается ко мне. – Фаррен, Джеймс – всего лишь твой сверстник. Он не страшнее любого дракона, о котором ты когда-либо заботилась.

Я молчу, потому что в глубине души чувствую, что папа ошибается. Отныне Джеймс – самое пугающее существо в нашем заповеднике.

Глава 6. Когда тебя приветствуют и предупреждают

ДЖЕЙМС

После нашей перепалки на лестнице мне нужно собраться с мыслями. К счастью, Фаррен лишь усмехается в ответ на мое дерзкое заявление и оставляет меня одного у двери чердака. Ее угроза заставить меня влюбиться в нее поначалу кажется мне несерьезной. Но что, если бы она приняла вызов и ответила взаимностью на мой флирт? Я уверен, что не смог бы устоять, и не знаю, выдержало ли бы мое сердце такое испытание. Возможно, мне стоит быть благодарным, что она ясно обозначила свои намерения изгнать меня, прежде чем я окончательно потерял бы от нее голову. Потому что я бы без колебаний сдался. Сначала я, возможно, сомневался бы, но после надежда взяла бы верх. Даже сейчас, когда я пытаюсь представить различные варианты развития событий, мне становится не по себе.

Я сосредоточиваюсь на том, что меня окружает. Это место не просто красиво – оно ощущается как дом. Не тот, в котором прошло мое детство, а, скорее, такой, каким он должен быть: теплым и уютным. Открытые деревянные балки на потолке придают ему особый шарм. В моем распоряжении собственная мини-кухня, ванная комната и даже гостиная. Это настоящая квартира, и именно таким я представляю свое будущее место в общежитии академии «Ривир». В воздухе витает насыщенный аромат драконов и свежескошенного сена.

Опустившись на пол, я открываю чемодан, предвкушая разбор вещей. Мне не верится, что все это происходит на самом деле. Я буду жить здесь несколько месяцев, вдали от родителей и их постоянных конфликтов.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть, и я глубоко вздыхаю, готовясь к новой встрече с Фаррен и ее попытками вывести меня из равновесия. Однако вместо нее появляется ее отец с приветливой улыбкой.

– Как ты? Обустраиваешься? – спрашивает он.

Я тут же вскакиваю, чтобы поприветствовать его, но доктор Уолш машет рукой:

– Продолжай, не обращай на меня внимания.

Я достаю рубашку и кладу ее на кровать, но чувствую себя неловко, распаковывая вещи при докторе. Поэтому украдкой поглядываю на него, если ему все-таки что-то понадобится.

Это худощавый мужчина, совсем непохожий на моего отца. Даже его осанка и легкая походка свидетельствуют о совершенно ином образе жизни: тихом, скромном и умиротворенном. Ему, кажется, лет на пятнадцать больше, чем моим родителям, которым едва перевалило за сорок, но выглядят они еще моложе. У мамы по-прежнему огненно-рыжие волосы. Она каждый раз расцветает улыбкой, когда кто-то настаивает, что я никак не могу быть ее сыном. «Наверняка вы его старшая сестра!» – восклицают другие женщины. Родители Фаррен, напротив, принимают течение времени с невозмутимым спокойствием. Словно возраст для них вовсе не повод для беспокойства.

Внезапно доктор Уолш говорит:

– Я понимаю, что здесь довольно пустовато и это не совсем соответствует твоим ожиданиям, но...

Мои руки замирают над вещами.

– Это гораздо больше, – возражаю я и тут же сожалею о своей несдержанной реакции. Ведь я так хотел этого и даже умолял. – Я имею в виду... Спасибо вам, сэр. За все.

– Что я говорил тебе насчет «сэра»? – поднимает он бровь.

– Не обращаться к вам так. – Черт. – Извините, доктор Уолш.

Он поглаживает свою светлую бороду.

– Честно говоря, «доктор Уолш» тоже не самый подходящий вариант.

Я замолкаю, как всегда, когда не знаю, что сказать.

– Как насчет Патрика? Это не будет слишком странно?

Лучший ветеринар драконов во всем Тулине только что предложил мне называть его Патриком?

– Если вам так будет удобнее...

Я прикусываю язык, чтобы не добавить еще одно «сэр».

– Вот и прекрасно. – Мы оба замираем, услышав вдалеке рев дракона. – Ах да, – произносит он, – кажется, это идеальный момент, чтобы обсудить еще кое-что.

В голове тут же всплывает наставление моих родителей держаться подальше от Фаррен. Не представляю, как можно сделать это предупреждение еще более очевидным.

Доктор Уолш тоже опускается на пол и с большей аккуратностью, чем я смог бы сделать одной рукой, расправляет мои брюки.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать его действия. Эта забота одновременно удивляет и успокаивает меня.

– Вам не...

– У тебя же гипс, Джеймс.

– Ладно. Спасибо.

Я беру другую рубашку, испытывая неловкость. Не припомню, чтобы когда-либо прежде я оказывался на полу в компании взрослого мужчины и уж тем более разбирал вместе с кем-то вещи.

– А теперь давай проясним один вопрос. На наших землях обитают разнообразные виды драконов. Некоторые из них могут быть тебе совершенно незнакомы, поэтому ты не сможешь тренировать и лечить их. Никаких встреч с ними без меня, Эрин, Джеффри или Фаррен.

Он аккуратно раскладывает на покрывале мою рубашку на пуговицах.

– Фаррен?

А я думал, что буду находиться под присмотром взрослых.

Улыбка доктора Уолша полна гордости.

– Она знает свое дело. Мне бы хотелось, чтобы в будущем вы оба смогли действовать самостоятельно.

– Понял.

Значит, у нее будет достаточно возможностей осуществить свои планы по моему устранению, а у меня – шансов ошибиться. Замечательно...

– Что еще важнее, и я хочу, чтобы ты это усвоил: держись подальше от скал. Даже когда полностью восстановишься. Ты меня понял?

Я хмурюсь, не улавливая сути, пока взгляд доктора Уолша не останавливается на моем гипсе.

– Мы же не хотим, чтобы ты снова пострадал.

Жар разливается по шее, заставляя меня покраснеть. Я миную стадию неловкости и погружаюсь в стыд.

«Он знает», – пульсирует в глубине моего сознания.

– Доктор Уолш... то есть... Это был несчастный случай. Я бы никогда...

«Я не пытался убить себя!» – хочется закричать мне, но слова застревают в горле.

– Несчастный случай, значит? Как в прошлом месяце, когда ты говорил, что Хорт сбросил тебя и поэтому у тебя ссадина на щеке?

Пульс стучит в ушах.

– Просто пообещай мне держаться подальше от скал.

– Обещаю.

Я уверен, что смогу сдержать свое слово.

– Хорошо. – Доктор Уолш делает паузу. – Ты поступил правильно, что приехал сюда. С Хортом тоже все будет в порядке.

– Пока мой отец снова не затащит его на гонки. Или, что еще хуже, в клетку, где он спит.

По закону Хорт принадлежит отцу, и мне часто кажется, что моя жизнь тоже под его каблуком.

За месяц до нашего падения доктор Уолш отвел меня в сторону и сообщил, что у Хорта начали проявляться признаки неправильного роста крыльев. Это распространенная проблема для спринтеров, эффективность которых зависит от их компактности и аэродинамичности. Хорт – идеальный представитель своего вида, но генетические процессы не всегда предсказуемы. Он стал слишком большим для гонок и клеток на трассах отца, что привело к недостатку места для нормального развития его крыльев. Если бы отец узнал об этом, он бы не колеблясь распрощался с Хортом, используя его чемпионский статус как главный козырь на аукционе.

«В долгосрочной перспективе он может утратить способность летать, если останется в таких условиях», – сказал тогда доктор Уолш. Его слова поразили меня в самое сердце, и это ощущение не покидает меня до сих пор.

– Мы разберемся с этим по мере необходимости, – говорит доктор, успокаивая меня. – Сейчас вы оба в безопасности. Это уже победа, Джеймс.

Да, это действительно победа. Как будто я выиграл в лотерею. Но я не могу избавиться от чувства, что падаю в бездну. И не уверен, что Фаррен снова окажется рядом, чтобы поймать меня.

Снаружи доносится радостный визг, и мы с доктором Уолшем одновременно подходим к окну. Открывшийся вид захватывает дух и простирается до самых скал – тех, к которым мне только что запретили приближаться. Внизу, на поле, Фаррен моет Дафин – драконицу, которая помогла мне спастись. С этого ракурса становится очевидной причина, по которой Дафин живет в заповеднике Уолшей. Ее голубая чешуя испещрена десятками шрамов – следами от рыболовных сетей.

Дафин брызгает на Фаррен водой, и та, промокшая до нитки, заливается смехом. Я отворачиваюсь, чувствуя себя незваным зрителем, а доктор Уолш качает головой, но без тени раздражения.

– Эта девчонка...

Да, эта девчонка. Та, от которой мне нужно держаться подальше, и в первую очередь потому, что она намерена избавиться от меня.

Хотя этот чердак кажется мне убежищем, я не могу позволить себе оступиться. Я буду бороться за свое место здесь и за достойное будущее. Будущее, из которого мне придется вычеркнуть Фаррен Уолш, если я хочу выжить.

Глава 7. Когда твое утро омрачается назойливым вмешательством и запретным металлом

ФАРРЕН

Мне предстоит привыкнуть к новой реальности, в которой Джеймс Мёрфи вторгается на нашу кухню с первыми рассветными лучами. Утро в семье Уолш идет своим чередом. Я, как обычно, занимаюсь приготовлением яичницы – это наш летний понедельничный ритуал. Мама сидит за обеденным столом и сосредоточенно составляет расписание на неделю. А папа, чей голос всегда остается спокойным, независимо от темы – будь это серьезное заболевание или просьба принести сэндвич с ветчиной, – разговаривает по телефону в соседней комнате.

И вот появляется Мёрфи, с этой неизменной серьезной миной на лице. Полагаю, именно его «загадочность» и притягивает девчонок, словно магнит. Но как по мне, так это полная чушь.

Он выглядит на удивление небрежно. Я никогда не видела его в чем-то, кроме школьной формы или летного снаряжения. Сегодня на нем лишь белая рубашка и бриджи с подтяжками, а волосы влажные. Этот образ мгновенно возвращает меня к тому дню, когда я вытащила его из воды. Мы оба были промокшими до нитки, и я крепко прижимала его к себе, пока Дафин несла нас к медицинскому шатру.

Я возвращаюсь к яичнице, соскребая ее со сковороды.

– Ну, доброе утро, Джеймс. Фаррен не шутила. Похоже, у нас появилась еще одна ранняя пташка, – смеется мама, потягивая кофе. – Признаюсь, я думала, что большинство подростков спят до обеда.

Услышав это, я невольно фыркаю. Мне бы и в голову не пришло шутить о странностях Джеймса Мёрфи, особенно когда это может повлиять на все. Я знала, что он будет бодрствовать. Но его присутствие на нашей кухне все равно вызывает шок и ощущение чего-то неправильного.

– Я заметил свет, – объясняет Джеймс.

– Пожалуйста, присоединяйся к нам, – предлагает мама и переключает внимание на меня. – Фаррен, приготовь завтрак и для Джеймса, пожалуйста.

За все эти годы я жарила яичницу для Джеффри и Шелли бесчисленное множество раз, но сейчас мне ужасно хочется сказать «нет».

– О, не стоит, – пытается возразить Джеймс, но его взгляд, скользящий по выцветшим обоям кухни, выдает обреченность.

На его неловкость больно смотреть.

– В каком виде ты их предпочитаешь? – спрашиваю я, не поднимая глаз.

Меня охватывает странное, почти абсурдное предвкушение: я вот-вот узнаю, как Джеймс Мёрфи ест яйца. Эта мысль кажется до смешного нелепой.

– Что бы ты ни приготовила, все подойдет, – отвечает он, немного помолчав, и занимает место, где обычно сидит Джеффри. – Яичница-болтунья – отличный вариант.

Бросив на него мимолетный взгляд, я замечаю, что он вертит в руках перечницу.

Я взбиваю еще яиц и приступаю к приготовлению завтрака для своего врага, пытаясь игнорировать его присутствие. Тем временем Джеймс прислушивается к разговору папы в соседней комнате. Его ровный голос доносится через дверь: «Вы видите кость?»

– Патрик, должно быть, говорит о чем-то ужасном, – замечает мама. – Ты привыкнешь к его неизменному спокойствию, даже когда он обсуждает самые мрачные вещи. Это напомнило мне кое о чем. Твоя мама хотела убедиться, что ты знаешь, где телефон, и можешь им воспользоваться в любой момент. – Она поджимает губы. – Надеюсь, ты не будешь слишком скучать по дому.

– Не буду.

Раскладывая яйца по тарелкам, я осторожно подслушиваю их беседу. Мама не воспринимает короткие ответы Джеймса как сигнал прекратить расспросы и продолжает:

– Но ведь ты не увидишь своих друзей все лето, и... О! А как же твоя девушка? У такого красавца, как ты, наверняка должна быть девушка.

Перечница с грохотом падает на стол, и я резко оборачиваюсь с тарелками в руках.

Джеймс, пытаясь разобраться с беспорядком, отвечает:

– Нет. – Его взгляд устремляется ко мне. – У меня ее нет.

Я ставлю перед ним завтрак и невольно хмурюсь. Мне хочется крикнуть: «Не смотри на меня, когда говоришь такое!» Мама может решить, что я завела тайного парня. А я бы точно не стала скрывать подобное. Что касается Джеймса, его имя так часто мелькает в школьных списках потенциальных бойфрендов, что я сама начала верить слухам о его романах с тремя девушками одновременно.

Мама невозмутимо прихлебывает кофе, совершенно не замечая, как неловко она заставляет всех себя чувствовать, и в первую очередь меня.

– Что ж, может, это и к лучшему. До города далеко, а отношения на расстоянии могут быть непростыми.

Как же мне хочется, чтобы этот разговор поскорее закончился! Однако мама продолжает изливать свои неловкие размышления о делах любовных, совершенно не замечая, что Джеймс полностью поглощен яичницей и словно не воспринимает ничего вокруг. Но она не умолкает.

– Фаррен таким не интересуется, – говорит мама деловито и с оттенком гордости.

Словно моя странность – это некий редкий дар, который нужно заслужить. В то время как те запутанные чувства, которые я испытываю, вовсе не кажутся мне достойными зависти.

Боже, какой стыд. Не сомневаюсь, что любая другая девушка интересовалась бы «таким», но только не я. Раньше я списывала это на свою необщительность, однако это не так. Мне нравится знакомиться и сближаться с людьми, и сама идея романтики меня совсем не пугает. В последние недели, во время тренировок с Джеффри, я была одержима его рассказами о том, как он готовился сделать предложение Шелли. По сути, я проживаю чужую историю любви на протяжении многих лет. А в глубине души лелею мечту о семейном счастье, детях и... близости.

Это будущее манит меня, но кажется недостижимым. Одна из главных причин – моя неуверенность в том, как пробудить в себе женственность. Я могу оценить чью-то привлекательность, но влечение остается для меня загадкой. Экстраверт, жаждущий романтики, но ни разу не познавший трепет влюбленности. Парадокс.

Папа врывается в комнату и бросает куртку на стул.

– Фаррен, у нас шесть-один-два на трассах Мёрфи. Выезжаем сразу после завтрака.

Я киваю, испытывая благодарность за то, что он прервал эту пытку.

Он подхватывает свою тарелку и спрашивает:

– Ну что, какая тема сегодня на повестке дня?

– Джеймс делится подробностями своей личной жизни, – улыбается мама.

Глаза папы загораются игривым огоньком.

– О? – с любопытством говорит он.

В этот момент Джеймс давится яйцами. Следующие тридцать секунд его тело сотрясается от приступа кашля, и папа хлопает его по спине. Я спешу подать ему стакан воды, Мёрфи делает глоток, но кашель никак не утихает.

– Ты в порядке? – хором спрашивают мои родители.

– Да, – хрипит Джеймс, явно не «в порядке», но, по крайней мере, снова обретая возможность говорить.

– Отлично. Мы же не хотим прослыть семьей, которая сначала спасла тебе жизнь, а через пару недель отправила на тот свет, – смеется папа, и мама вторит ему.

Они ужасны.

Мама обожает болтать со мной и Шелли о всяких девчачьих штучках. Но я никак не ожидала, что она полезет с подобными разговорами к Джеймсу Мёрфи. Это уже слишком.

– Кстати, – папа вдруг становится серьезнее, – твои родители очень настаивали на том, чтобы ты регулярно принимал свою серебряную воду.

– У меня уже готов кипяток для тебя, – добавляет мама.

А я-то думала, почему чайник мешает мне готовить понедельничные яйца... Ведь мы не самые большие любители утреннего чая.

– Я... эм... – Джеймс поднимает свою гипсованную руку. – На самом деле в этом нет необходимости. Все быстро заживает. Даже слишком быстро, как говорит наш врач.

Прислушиваясь, я усердно уплетаю яйца, стараясь ни на кого не смотреть. Именно в этом и кроется моя сокровенная тайна. Мама с папой и тем более Джеймс ни при каких обстоятельствах не должны узнать о том, что я сделала.

– Твои родители очень просили, чтобы ты не пропускал ни дня. Им важно, чтобы гипс был снят как можно скорее, – не сдается папа.

Я поднимаю взгляд на Джеймса, и мне кажется, что он совсем не в восторге от этой идеи. Хотя, может, это просто мое разыгравшееся воображение.

– Фаррен, принеси Джеймсу горячей воды, – обращается ко мне мама.

Я тут же встаю, привыкшая помогать им, но в то же время не испытывая желания становиться личной служанкой Мёрфи.

– Нет-нет, не беспокойся, я сам, – торопливо говорит Джеймс, вскакивая из-за стола.

Поскольку я сижу ближе к плите, то первой оказываюсь у чайника. Но не успеваю взяться за ручку, как Джеймс опережает меня.

Я отступаю, скрестив руки на груди, и жду. Интересно, догадается ли он спросить меня? Будь мы одни, Мёрфи наверняка отпустил бы какую-нибудь колкость и просто потребовал сказать, где кружки. Но сейчас он снова тот Джеймс, которого я знала до его спасения. Тот, кто не смел вторгаться в мое личное пространство и провоцировать меня на попытку сделать все, что в моих силах. Мне трудно понять, как в нем уживаются эти две крайности: сдержанность и высокомерие.

– Кружки в шкафу справа от тебя, – говорю я, уступая.

Он выдыхает с облегчением, берет одну из них и наливает горячей воды. Затем, словно это что-то запретное, а не лекарство, Мёрфи высыпает в воду серебристый порошок из маленького флакона. С тихим шипением металл оседает на дно. Пальцы Джеймса слегка дрожат над клубами пара, пока он размешивает серебро, стремясь полностью его растворить. Одна такая порция, требующая целой измельченной чешуйки, могла бы стать панацеей от гриппа, помочь заживлению синяка или облегчить боль в спине. На дне кружки – недельный заработок папы, вложенный в лечение руки, которая и так прекрасно восстанавливается.

Я неосознанно наклоняюсь вперед, пока Джеймс не замечает это и не меняет свое положение.

– Проверяешь, как я справляюсь?

– Нет, – отшатываюсь я. – Конечно нет.

– Уверена?

Как бы мне хотелось пройти настоящий курс по приготовлению настоев! Я люблю свою школу, но нас держат в рамках строгой ремесленной иерархии. Медь, в отличие от бронзы и серебра, не обладает необходимыми целебными свойствами, поэтому зельеварение исключено из нашего учебного плана. Но хуже всего, что эти знания охраняются как самый строгий секрет. Существует древнее поверье, что употребление металла, превосходящего твой класс, может привести к ужасным последствиям: от различных уродств и хронических болезней до смерти. Список возможных бедствий бесконечен, а потому все убеждены: металлы несовместимы, ведь наш организм с трудом справляется даже с настоем. Всего двадцать лет назад браки между представителями разных классов были запрещены законом. Однако я ни на йоту не верю в эту очередную ложь, которую распространяют серебряных дел мастера, чтобы сохранить свой драгоценный металл исключительно для себя.

Джеймс смотрит на кружку, а затем на меня.

– Хочешь попробовать? – неожиданно спрашивает он.

Я замираю, уставившись на него. Серебряный настой – табу без рецепта врача. Что произойдет, если кто-то узнает, что он дал его мне? Ремесленников осуждали и за менее серьезные проступки. Похоже, это очередная проверка, как вчерашний осмотр загона Хорта.

– Конечно нет.

Он тяжело вздыхает, наклоняет кружку и выпивает все одним глотком.

– Просто хотел отплатить услугой за услугу.

У меня кровь стынет в жилах. Он не может знать. Никак. Тем не менее, пытаясь расшифровать его намек, я прихожу к самым тревожным выводам: Мёрфи в курсе, и я уже раскрыла семейную тайну.

– Ты только что...

– Фаррен, – зовет папа, – пойдем.

Я тут же выныриваю из своих мыслей. Нужно постараться просто игнорировать ситуацию. Притворное неведение и уклонение – самые эффективные стратегии маскировки.

– Да, я готова.

Джеймс делает шаг вперед, собираясь присоединиться к нам, но папа, заметив его намерение, останавливает его:

– На этот раз ты, пожалуй, останешься, Джеймс. Это Хендрикс. Полчаса назад он сломал крыло, и ситуация очень серьезная. Твой отец тоже будет там, – добавляет папа после небольшой паузы.

Хендрикс и Хорт – близнецы. Их окрас идентичен: ярко-оранжевый с черными отметинами. Хендрикс не такой ласковый, как его брат, но все равно очень тяжело смотреть на страдающего дракона, который так напоминает твоего.

– Я бы хотел пойти, сэ... – Джеймс осекается, но быстро добавляет: – Я очень хочу пойти.

Наступает момент молчаливого напряжения, прежде чем папа все же соглашается:

– Хорошо. Тогда вам с Фаррен придется решить, кто займет место посередине.

Глава 8. Когда пытаешься спасти девушку, но она спасает себя сама

ДЖЕЙМС

Я совершенно не представлял, что означает «место посередине», но вскоре все прояснилось. Доктор Уолш управляет блестящим медным грузовиком с прицепом, способным вместить спринтера. А в его кабине, как оказалось, предусмотрено всего два места: одно для водителя, другое для пассажира.

Неважно, что я не сопротивлялся и Фаррен сначала выиграла, но после вынужденно уступила мне, когда ее отец вспомнил про мой гипс. Главное, что мы оказываемся плотно прижатыми друг к другу, от плеча до самого колена.

Впереди меня ждет целый час страданий.

Мы подпрыгиваем на ухабах, проезжая мимо старой медной таблички с надписью «Заповедник Уолшей». Каждый раз, когда моя левая рука касается правой руки Фаррен, мы невольно отшатываемся, увеличивая дистанцию между нами. Это настоящая пытка, и я уже предчувствую, как к концу пути моя спина будет ныть от напряжения.

Мне нужно отвлечься. Бескрайние поля, мелькающие за окном, прекрасны и спокойны, но их безмятежность не приносит мне умиротворения.

Я собираюсь с мыслями и спрашиваю:

– Что такое «шесть-один-два»?

– Ах да, – улыбается доктор Уолш. – Вот тебе первый урок семейного бизнеса: мы используем сокращения для наших пациентов, чтобы иметь возможность обсуждать их травмы, когда рядом находятся посторонние. Первая цифра показывает, насколько серьезным, по нашей оценке, выглядит случай для дракона, по шкале от одного до девяти. Вторая отражает, насколько серьезным этот случай считает сам клиент по этой же шкале. А третья цифра указывает на класс металла дракона, где шесть – это железо, пять – олово, четыре – медь, три – бронза и два – серебро.

– О. – Что-то здесь не так. – Почему серебро – два? Разве оно не должно быть первым?

Сидящая рядом со мной Фаррен напрягается.

– Это из области мечтаний, но я очень хочу верить, что золотые драконы не вымерли, – отвечает доктор Уолш.

Его голос полон надежды, словно не люди стали виновниками уничтожения этих самых драконов. Период, получивший название «Золотая бойня», до сих пор считается крупнейшей ошибкой в истории. Около восьмисот лет назад охота на драконов стала престижной профессией. В погоне за ценными и крупными золотыми римбеками люди безжалостно разоряли драконьи гнезда. Они и не догадывались, что через двести лет человечество освоит искусство обработки этих металлов и раскроет их удивительные лечебные свойства, что навсегда изменит наш мир. Но к тому времени ущерб был непоправим. Слишком много золотых драконов погибло, их гнезда опустели, а детеныши умирали, лишенные родительской чешуи, служившей им пропитанием. Теперь мы можем лишь предполагать, какие недуги могли бы исцелять золотые чаи.

Доктор Уолш крепче сжимает руль.

– Даже если золотые драконы больше не существуют, я твердо намерен оставить эту цифру свободной. Как дань памяти произошедшей трагедии и напоминание о причинах, которые к ней привели.

Миссис Уолш оказалась права: его непоколебимый оптимизм не поддается сомнению, а голос звучит ровно.

Следующий час я только и делаю, что киваю, слушая, как доктор Уолш говорит о своем бизнесе и перечисляет клиентов. Среди них соседи, разводящие скот; всадники с личными ящерами и горожане, посвятившие себя тренировкам, разведению или гонкам драконов. Некоторые, как мой отец или семья Мур с их аукционным домом, успешно совмещают все три направления. Фаррен время от времени вносит уточнения или добавляет интересные факты. При этом она совершенно не проявляет своей обычной враждебности. Я же просто сижу, стараясь не прикасаться к ней, и впитываю каждое слово.

За окном зелень постепенно уступает место металлу. Поначалу это едва уловимо: каменные стены домов, ворота и уличные знаки содержат железо и олово, украшающие каждый уголок.

Далее перед нами предстает стена – монументальное укрепленное металлом каменное сооружение, которое некогда служило щитом старому центру Форсена. Возведенная для защиты от драконов и прочих угроз до того, как наши предки освоили ремесло, она ознаменовала переход человечества от роли жертвы к роли охотника. Спустя века мы научились использовать спринтеров и другие виды для передвижения, досуга и даже лечения. Сегодня эта стена представляет собой лишь пережиток прошлого, грань, разделяющую старинный деревянный центр города от раскинувшихся по всей холмистой долине металлических построек. «Металлических» – потому что, несмотря на деревянную или каменную основу, каждый дом теперь облачен в металл, цвет которого соответствует социальному статусу его обитателей. Иначе как еще продемонстрировать свою идентичность, не прибегая к откровенному хвастовству?

Тренировочный центр моего отца сверкает на окраине города. Серебристые постройки, среди которых особняк на вершине холма и стойла для драконов, располагаются вдоль огромного искусственного озера, предназначенного для гонок. Вода призвана смягчить возможные последствия падений. С двенадцати лет это место служило мне тренировочной площадкой. Именно там две недели назад я рухнул с неба вместе с Хортом. Я провел здесь всю свою жизнь, но теперь, ощутив настоящую близость к природе у берегов заповедника Уолш, я вижу, насколько фальшивым и вычурным кажется все, что я знал ранее.

Озеро обрамлено величественными каменными колоннами высотой в пятнадцать метров. Сиденья, высеченные прямо в камне, украшены яркими подушками и готовы принять зрителей. Воздух здесь плотный и спертый, лишенный освежающего морского бриза, который мог бы разогнать эту удушающую духоту.

Внезапно где-то вдалеке раздается рев дракона – звук, одновременно завораживающий и пугающий, из-за чего я толкаю Фаррен, сам не осознавая, насколько сильно вздрагиваю. Когда я вновь выпрямляюсь, она поворачивается, чтобы взглянуть на меня.

– Не ожидал, что так скоро вернешься домой, да?

– Ага... Дом, милый дом.

* * *

Наш путь ведет туда, что в моем окружении называют стойлами, но теперь, увидев амбар Уолшей, я понимаю: это самые настоящие клетки. Перед нами простирается огромная площадка, предназначенная для приземления драконов. Машина вдруг тормозит, и Фаррен врезается в меня. Но мы оба не обращаем на это внимания, потому что наши взгляды прикованы к оранжевому спринтеру, лежащему на земле. Его спина неестественно выгнута, а крылья безжизненно раскинуты по сторонам.

– О нет, – выдыхает доктор Уолш, со скрипом открывая дверь.

Фаррен вылетает из машины, и в ее голосе звенит паника:

– Я думала, это всего лишь сломанное крыло!

Я вываливаюсь из грузовика на дрожащих ногах.

«Это не Хорт, – твержу я себе. Хорт в безопасности». А вот его брат, Хендрикс, лежит разбитый так, каким я его еще не видел.

Когда драконы испытывают страх или боль, их тела покрываются металлической оболочкой, чтобы защитить уязвимые места. Исходя из этого, можно было бы ожидать наличие серебряной дуги, покрывающей его спину. Но вместо этого металл покрывает лишь участок от носа до шеи. И он... я никогда не видел ничего подобного... мерцает. Словно в приступе, серебряная пластина то нарастает, то отступает, будто он пытается активировать себя.

В углу раздается рев другого дракона – это Бекс, мать Хендрикса. Она – спринтер на пенсии, выведенная для самых быстрых гонок. Сейчас вся ее чешуя покрыта серебром. Но Бекс испугана не за себя, а за свое дитя. Тренеры Рохан и Талия удерживают ее за уздечку, пытаясь увести от места. Рев драконицы эхом разносится по арене, заставляя дрожать даже спокойную гладь озера. Я и прежде бывал свидетелем ее раздражения, но никогда не слышал такого пронзительного страдания.

В плену этой мучительной агонии я не замечаю приближения Колма Диттерса, пока он не заслоняет собой Фаррен. Он мокрый, без рубашки и единой царапины. Это Колм управлял Хендриксом, а потому я не удивлен, что все произошло по его вине, ведь Диттерс – посредственный всадник, который возомнил себя равным мне. Это может показаться высокомерным, но факты говорят сами за себя: дракон пострадал из-за его некомпетентности.

Однако Диттерс обладает неоспоримыми достоинствами, которых так недостает мне: он высокий, стройный и харизматичный. А еще без малейших колебаний подкатывает к Фаррен, даже в такой неподходящий момент.

– Привет. Без очков ты выглядишь просто потрясающе.

Она скрещивает руки на груди:

– А ты выглядишь... невредимым.

Колм ухмыляется, воспринимая это как комплимент.

– Я умею спрыгивать, в отличие от этого парня, – кивает он в мою сторону.

– Рада за тебя, – бросает Фаррен, проходя мимо него.

– Но ты все еще можешь сделать мне искусственное дыхание! – кричит ей вслед этот придурок.

Она бросает на него презрительный взгляд и направляется к Хендриксу, а я невольно задаюсь вопросом, не испытывала ли она такое же отвращение во время моего спасения.

Как правило, я стараюсь избегать Колма. Не люблю пустую болтовню, а потому всегда пытаюсь его игнорировать. Однако, как это обычно бывает, он и в этот раз сам инициирует разговор.

– Мне же не показалось? Ты только что вылез из грузовика Уолшей? – усмехается он. – Не знал, что перелом руки означает необходимость якшаться с низами пищевой цепи.

Внутри меня поднимается желание ударить его и во всеуслышание заявить о том, что Уолши – замечательные люди, превосходящие многих других. Однако я удерживаю себя, понимая, что это лишь раздует спор о социальном положении. Диттерс тут же начнет намекать, что, если бы их основным занятием было ремесло, такое близкое общение могло бы бросить тень на мою семью. Более того, он, несомненно, будет настаивать на том, что Фаррен Уолш ниже меня по статусу, хотя на деле она превосходит нас обоих своей добротой и заботой, в то время как он демонстрирует лишь самовлюбленность и черствость.

– На твоем месте я бы больше беспокоился о себе.

Колм бросает взгляд на Хендрикса:

– Да, отстой. Я тренировался с ним на резких поворотах, и у него отказало крыло. К счастью, я успел спрыгнуть, иначе сразу два лучших всадника выбыли бы на весь сезон.

Я лишь злобно смотрю на него и толкаю в плечо, проходя мимо. Он спятил, если считает себя хотя бы вторым.

Приближаясь к Хендриксу, я осознаю, что мне следовало подготовиться к этому моменту еще в машине. Доктор Уолш и Фаррен действуют как единое целое. Фаррен озвучивает пульс и реакцию зрачков Хендрикса, пока ее отец внимательно изучает странный изгиб лопаток дракона. Любая моя попытка вмешаться или предложить помощь будет неуместной, поэтому я просто наблюдаю со стороны.

Я не жду от отца бурной радости или теплых объятий после моего внезапного возвращения, но его вопрос: «Зачем ты приехал?» – все равно ранит. Ему даже не требуется ответ. Он отворачивается и тут же забывает о моем существовании. В этом и заключается огромное преимущество сломанной руки. Ведь если я не могу участвовать в гонках и не тренируюсь к ним, то для своего отца я просто пустое место.

Доктор Уолш пристально наблюдает за мерцанием металла и изгибом спины Хендрикса. Он методично обводит его тело медным лезвием, осматривая ноги, крылья и грудь. Реакции нет.

– Что произошло? – спрашивает доктор своим мягким голосом. – Мне сказали, что у него сломано крыло.

Вперед выступает мистер Диттерс – отец Колма. Это мужчина с неизменно хмурым выражением лица, обладающий достаточным тактом и здравым смыслом, чтобы наполнить чайную ложку.

– Мы так полагаем.

Доктор Уолш вздрагивает, как от удара.

– У него сломан позвоночник, мистер Диттерс.

Отец Колма осмеливается изобразить потрясение.

– В конечном итоге это ведь почти одно и то же, не так ли?

Лоб доктора Уолша прорезает глубокая морщина. За нами раздается отчаянный рев Бекс, и меня сковывает леденящий ужас. Это не шесть-один-два, это девять-один-два.

– Каков вердикт, Патрик? – спрашивает мой отец. – Его можно спасти?

Доктор Уолш устало проводит ладонью по лицу:

– Мне жаль, Джон. Он парализован ниже шеи. Этот дракон больше никогда не сможет летать.

Отец молчит, и кажется, что все вокруг задержали дыхание. Или это лишь мое восприятие, исходя из того, что его дальнейшие слова должны определить участь Хендрикса.

– Тогда смерть.

– Мне жаль. Это...

Но отец прерывает доктора Уолша взмахом руки.

– Скалеров сюда, живо! – кричит он. – Подготовьте этого зверя.

Меня пробирает дрожь. «Скалеры» – отвратительное название для ужасных людей на службе у моего отца. Они снимают металлические пластины с чешуи дракона, живого или мертвого. Но мне стоило сразу догадаться об этом. Я наблюдаю за Фаррен, которая ласково гладит Хендрикса по голове. С каждым ее мягким и успокаивающим прикосновением серебро Хендрикса отступает, возвращая его некогда ярко-оранжевый цвет. Мой отец, однако, прикажет скалерам повернуть этот процесс вспять. Осознание всего ужаса происходящего отдается пульсацией в висках. Хендрикс познает лишь страдания в последние мгновения своей жизни.

– Ты, – резко говорит мой отец Фаррен. – Прекрати! Я не позволю этому дракону умереть напрасно.

Осознание приходит к Фаррен мгновение спустя.

– Нет. Пожалуйста. Он и так напуган и испытывает невыносимую боль. Серебра достаточно. Не мучьте его ради нескольких лишних килограммов.

Отец выглядит совершенно сбитым с толку. Несколько килограммов серебра – это годовой бюджет для семьи из четырех человек. Он не понимает ни ее, ни ее непоколебимой решимости.

– Ты ничего не смыслишь в бизнесе, девочка.

Фаррен поднимается, расправляя плечи и излучая уверенность.

– А вы – ничего в сострадании.

Я уже готовлюсь броситься вперед, чтобы принять на себя удар, который неминуемо последовал бы, если бы я осмелился сказать хоть что-то столь же дерзкое и правдивое.

Он делает шаг вперед, и я инстинктивно повторяю его движение. Но мистер Диттерс, не улавливая нарастающей напряженности, суетливо вклинивается между нами. Ну мы же помним про чайную ложку, да?

– Джон, я ожидаю, что это будет оформлено как несчастный случай и Колм получит еще одного серебряного спринтера к предстоящему сезону.

На лице моего отца читается явное отвращение.

– Диттерс, если мне не изменяет память, в контракте, который мы подписали, упоминалась аренда исключительно Хендрикса... – Его взгляд скользит к Колму. – По настоятельной просьбе твоего сына.

Мистер Диттерс раздувается, словно индюк:

– За весьма существенную сумму, я бы сказал. Плюс страховка, по которой я всегда своевременно производил платежи. Кроме того, мы обсуждали гарантии призовых мест на уровне чемпионата.

Диттерсы – печально известная бронзовая семья, отчаянно пробивающая себе путь к серебру. Их навязчивая идея повторить успех Муров, сумевших перейти из бронзы в высшую лигу, вызывает неловкость. Чемпионский титул Колма – это их единственный шанс попасть на пиршество избранных, где они наконец смогут насытиться вкусом настоящего триумфа.

– Твоему сыну очень повезет, если он не лишится своей летной лицензии, Диттерс. Больше никакой благотворительности с моей стороны не ждите. – Отец разворачивается. – Где мои скалеры? Немедленно приведите сюда Арта Уимбли! – кричит он.

Фаррен бросается к своему отцу со слезами на глазах:

– Ты должен переубедить его! Хендрикс еще ребенок.

Доктор Уолш кивает, сжимая ее плечи:

– Я постараюсь, милая. Я постараюсь.

Когда трое столь непохожих друг на друга мужчин направляются в тренировочный центр, мое внимание снова приковывает Фаррен. Она садится обратно на землю рядом с Хендриксом, и тот с воплем боли кладет голову ей на колени. Я стою в оцепенении, стараясь не плакать и не смотреть на то, как брат Хорта борется за каждый вздох, но не могу отвести взгляд.

Эта сцена до боли напоминает мне нашу первую встречу с Фаррен. Нам обоим было по двенадцать. Она с поразительным хладнокровием успокаивала дракона, пока ее отец накладывал шину на его сломанную лапу. Я же, застыв рядом, был охвачен смесью страха и восхищения, очарованный как процессом лечения, так и своей зарождающейся влюбленностью.

Помню, как я все же подошел к ней и спросил, как им это удалось.

«Что удалось?» – уточнила она.

Мне хотелось узнать, как они смогли преодолеть страх или вовсе его не испытывать, но у меня не получилось выразить свои мысли.

«Лапа...» – только и смог пробормотать я.

«Ну мы же не могли просто наблюдать за тем, как он мучается, правда? Нельзя просто смотреть».

Она понимала это даже в свои двенадцать лет, в то время как я лишь бездействовал. Вот только мне уже не двенадцать. Больше нет оправданий для страха и отстраненности. Пришло время помочь ей.

Но едва я делаю шаг вперед, как что-то серебристое проносится на краю моего зрения. Бекс больше ничто не сдерживает: тренер Рохан выронил уздечку. С мощным размахом крыльев Бекс взмывает в небо. В ее глазах полыхает чистая ярость, когда она направляется к своему сыну. А значит, и к Фаррен.

– Фаррен! – вырывается из меня крик.

Нет, скорее вопль.

Я поднимаю руку, пытаясь сосредоточиться на каждой металлической чешуйке Бекс, но, кажется, тщетно. Сомневаюсь, что даже самые искусные серебряные мастера смогли бы справиться с такой стремительностью и мощью.

Мой окрик заставляет Фаррен вздрогнуть, и она инстинктивно поднимает руки для самозащиты. Тренеры выкрикивают команды, но это не помогает. Бекс – воплощение страха и отчаяния. Каждая чешуйка на ее теле встает дыбом. Для нее Фаррен – прямая угроза ее ребенку. Угроза, которую она намерена устранить.

Управление металлом всегда казалось мне противостоянием незримой силе тяжести. А попытка остановить Бекс сродни желанию удержать две тонны живого веса. Когда я отшатываюсь назад и слышу треск своего гипса, это становится неоспоримым доказательством. Я понимаю, почему терплю неудачу, но тем не менее вкладываю в сопротивление каждую каплю своей силы и энергии. Бекс неумолимо движется вперед с распахнутой пастью и обнаженными зубами.

Мое сердце бьется как сумасшедшее, а руки дрожат от напряжения. Этот миг может стать для нас последним. Я судорожно ищу в кармане серебряную монету, превращая ее в острый, смертоносный осколок. Я не желаю этой драконице смерти, но она не должна навредить Фаррен.

Уже готовясь метнуть его, я отчаянно борюсь с отбрасывающим меня назад откатом собственной магии.

Бекс внезапно застывает в воздухе, будто прикованная к месту невидимыми путами. Она хлопает крыльями и напрягает шею, но не может сдвинуться. Что странно, поскольку моих усилий явно недостаточно для такого контроля.

– Продолжай удерживать ее, Джеймс! – кричит тренер.

Я не слышу, кто именно, потому что все мое внимание сосредоточено на другом. И это не попытка удержать серебряного спринтера подальше от Фаррен, как я намеревался. От меня ничего не зависит.

Она справляется сама.

Глава 9. Когда приходится изображать беспомощность

ФАРРЕН

«Что я наделала?»

Бекс надрывается, тренеры вторят ей криками, создавая невыносимую какофонию. Шум нарастает, пока один из сотрудников не вводит серебряную иглу в шею драконицы. В этот момент напряжение внутри меня ослабевает, словно я сбрасываю тяжелое бремя, и приходит облегчение. Я расслабляю руки, стараясь выглядеть просто испуганной девочкой, прикрывающей голову. Сила пульсирует во мне, жаждая вновь испытать напряжение, – как мышца, требующая растяжки.

Я просто... не могу поверить, что позволила себе растянуть ее на людях.

Покалывание в затылке заставляет меня резко обернуться. Джеймс Мёрфи смотрит прямо на меня. Как только наши взгляды пересекаются, я понимаю, что шок на его лице – это реакция на мои действия.

«Он знает».

Один из мужчин хлопает Мёрфи по спине, выражая свое одобрение. Колм, охваченный трепетом от его подвига, тоже бросается к нему. Но я не слышу, что он говорит, потому что Джеймс продолжает пристально смотреть на меня, даже не моргая.

Меня подхватывают знакомые руки: это папа. Он тихо шепчет что-то на ухо, спрашивая о моем состоянии. Я лишь киваю, не смея отвести взгляд от Джеймса. Стоит мне отвлечься, и это будет равносильно признанию в том, что я удерживала Бекс и контролировала ее тело с такой легкостью, будто это пустяк.

– Фаррен, скажи что-нибудь, – просит папа, сжимая мои плечи. – Ты в порядке?

Мир вокруг начинает обретать четкость. Папин взгляд полон тревоги. Тишина, наступившая после криков Бекс, кажется неестественно глухой.

– Да. Я в полном порядке, – говорю я.

И это правда, не считая того, что я, кажется, раскрыла свой секрет.

Хендрикс издает стон, и его боль снова выходит на первый план. Я впиваюсь пальцами в куртку папы, надеясь на хорошие новости.

– Ты смог убедить мистера Мёрфи?

– Я сказал им, что парализованный Хендрикс не даст нужного количества серебра. Но... они собираются попробовать.

Тоска, граничащая с отчаянием, сдавливает мою грудь.

– Нет...

– Дракон принадлежит ему. По закону выбор остается за ним. – Папа крепче обнимает меня. – Я сделаю все, чтобы Хендрикс пережил это с наименьшей болью. Тебе необходимо уйти отсюда как можно дальше...

Туда, где я не услышу, как с Хендрикса сдирают чешую.

– Я знаю такое место, – заявляет Джеймс, неожиданно появляясь перед нами. – И отведу ее туда.

– Пожалуйста.

Не знаю, обращается ли папа к Джеймсу или умоляет меня послушаться, но я в любом случае соглашаюсь. Если мне не дано предотвратить происходящее, я отказываюсь быть свидетелем.

Я в последний раз приседаю перед Хендриксом, проводя ладонями по его чешуе. Серебро отступает под моими пальцами. Вот в чем проявляется настоящая сила.

– Прости. Скоро все закончится.

Как только трое скалеров появляются на арене, Джеймс уводит меня к стойлам. До моих ушей доносится перезвон металла и инструментов, прикрепленных к их поясам. Я замечаю несколько обсидиановых кинжалов – острых лезвий из вулканического стекла. Они способны пронзать плоть как дракона, лишенного чешуи, так и людей, ведь мастера не могут защитить себя металлом. Эта мысль вызывает у меня ужас.

В тот самый момент, когда мы проходим мимо, один из них – худощавый мужчина с копной светлых волос – кивает Джеймсу.

– Юный Мёрфи. Не останешься на представление? – усмехается он, перебрасывая плоский серебряный инструмент между пальцами.

Джеймс рядом со мной мгновенно напрягается, словно превращаясь в камень. Он не отвечает и лишь ускоряет шаг. В том, что этот скалер воспринимает происходящее как «представление», и заключается вся циничность драконьей индустрии. В чем я убеждаюсь еще больше, когда этот негодяй торжественно вскидывает руки, заметив Хендрикса.

– Похоже, этого нам успокаивать не придется. Какой удачный день!

Желудок скручивает от подступившей тошноты.

– Не оборачивайся, – доносится шепот Джеймса.

Мой взгляд устремлен вперед, когда мы ступаем в стойла.

Свет меркнет, словно мы углубляемся в пещеру. Воздух пропитан ароматом прелого сена. Это напоминает мне о доме, но ровно до тех пор, пока мы не подходим к клеткам. Вырубленные в скале ниши напоминают наш амбар, вот только с решетками, как в тюрьме. Справа от меня мелькают бронзовые отблески ближайшего спринтера. Его так напугал шум или он постоянно живет в страхе? Из другой клетки доносится глухое, злобное рычание, и по моей спине пробегает холодок. Вчерашнее недоумение Джеймса обретает ясность: «Потому что это драконы».

Мы продолжаем продвигаться вперед, но когда клетки сменяются необитаемыми каменными загонами, я подаю голос:

– Джеймс, подожди.

Он сразу поворачивается, сохраняя привычное серьезное и непроницаемое выражение лица. Как ему удается не проявлять эмоций? Особенно в этот критический момент. Джеймс находился неподалеку от Хендрикса. Если бы Бекс прорвалась через меня, он стал бы ее следующей жертвой. Мы оба едва избежали гибели, а он ведет себя так, будто ничего не произошло, – полная противоположность моим тревожным мыслям.

– Я хотела сказать спасибо.

Мой голос предательски дрожит.

– Не стоит.

Я замираю. Неужели Мёрфи настолько самовлюблен, что даже не понял, что вовсе не он держал Бекс под контролем?

– Что ж... ладно. В любом случае я ценю это.

После чего я уверенно двигаюсь вперед, будто знаю, куда идти. Лучше не углубляться в детали и не давать Джеймсу повод анализировать свои эмоции. Впервые в жизни я готова признать его заслугу. И, честно говоря, сейчас даже рада его раздутому эго.

– Не стоит благодарить меня, ведь мы оба понимаем, что я ничего не сделал, – бросает он мне вслед.

Его слова накрывают меня, словно волна, погружая в пучину. Я чувствую холод, нехватку воздуха, ощущение того, что тону. Медленно оборачиваюсь и с тревогой ожидаю каждой секунды, чтобы снова встретиться с его взглядом и своей неуклюжей ложью.

– Что ты имеешь в виду? Ты меня спас.

– Фаррен.

– Да?

– Я этого не делал.

Молюсь про себя, чтобы моя хмурость казалась неподдельной, а приоткрытый рот выражал искреннее потрясение.

– Хочешь сказать, что мне следует поблагодарить Диттерса?

Джеймс нервно переступает с ноги на ногу.

– Сделай это, и у нас с тобой будут настоящие проблемы.

Мое замешательство вырывается смехом. Я и не подозревала, что Джеймс не любит его так же, как я.

– Тогда не буду. Похоже, это были усилия всех тренеров сразу. Мне просто повезло.

В три шага Джеймс оказывается передо мной, и я инстинктивно отступаю от его внезапного приближения. Его взгляд настойчиво ищет мой.

– Не понимаю. Почему это нужно скрывать? Ты серебряный мастер...

– Это не так.

Кажется, у меня получается произвести нужное впечатление непоколебимой уверенности.

Мёрфи подходит слишком близко. Как вчера, на лестнице, ведущей на чердак. Я снова ощущаю это неодолимое притяжение и обжигающий жар.

– Скажи мне, почему это секрет, и я никогда больше не упомяну об этом.

– Н-не могу. Потому что я... – Мой взгляд мечется по сторонам. – Не серебряный мастер.

Я пытаюсь произнести это твердо, но, черт возьми, мой голос звучит слишком неуверенно.

– Как убедительно, – язвит он.

– Но я говорю правду. Если ты мне не веришь, то это твои проблемы.

Джеймс кивает, и на мгновение мне кажется, что он готов отступить.

– Тогда, полагаю, я сообщу всем, что Бекс сдержала ты. Мы могли бы зарегистрировать тебя, пока находимся в городе. Думаю, прохождение теста не составит для тебя труда.

Сказав это, он отворачивается.

«Нет! Нет. Я не могу позволить Джеймсу Мёрфи все испортить».

Эта мысль заставляет меня действовать. Медный осколок вырывается из-за моего пояса, мгновенно оплетая его незащищенное запястье. Джеймс пытается вырваться, и это заставляет его слегка пошатнуться.

Его лицо выражает удивление при виде металлической связки между нами. Но, сжав кулак, он с легкостью разрывает медь и повторяет мой жест. Холодный металл браслета обвивает мое запястье. Я тянусь, чтобы сорвать его, но застываю, пораженная цветом. Даже в полумраке он сияет чистым серебром.

Я снова обращаю внимание на Джеймса и замечаю, куда ведет другой конец металла. Он не в его руке, а обхватывает его запястье. Мёрфи... сковал нас вместе.

– Что ты творишь?

Он пожимает плечами:

– Ты это начала.

Хорошо хоть, что он не спешит выкладывать свои догадки остальным. Я явно не до конца продумала последствия.

– Отпусти меня.

– Расколдуй серебро сама.

– Я уже говорила тебе: это невозможно. Если ты считаешь, что не справился с Бекс в одиночку, значит, тебе помогли тренеры.

– Нет. – Он делает шаг вперед. – И знаешь, откуда мне это известно? Рохан – бронзовый мастер, а Талия – медный. Вот почему им было так трудно с ней. – Он бросает взгляд на браслет, а затем снова на меня. – Так что перестань лгать, Уолш.

Я кусаю губу. Это плохо, очень плохо. Но я должна взять себя в руки. Мне нужно убедить его, что он не желает быть втянутым в эту тайну вместе со мной. Одним резким движением я сажусь, потянув Джеймса вниз.

Он поддается и опускается рядом со мной.

– Ну и какой у тебя план? Будем просто сидеть здесь?

– Уж лучше, чем твой. Ты всерьез полагаешь, что сможешь убедить своего отца, что я серебряных дел мастер?

Его темные глаза впиваются в мои, оценивая мою решимость.

– Ты не просто серебряных дел мастер...

У меня перехватывает дыхание.

– А лучший серебряных дел мастер, которого я когда-либо видел, – завершает он.

– У тебя нет доказательств, – с облегчением смеюсь я.

Когда его взгляд падает на руку, я вижу, что гипс, испещренный пожеланиями выздоровления, треснул посередине. Джеймс действительно старался защитить меня от Бекс. Его предупреждающий крик помог, но и сам он приложил немало усилий. И вот что я только сейчас поняла: он пытался сделать это, не причиняя ей вреда.

Джеймс разочарованно вздыхает:

– Уолш, тебе ведь известно, какую пользу это может принести твоей семье и заповеднику. С твоим мастерством ты могла бы выбрать любую карьеру. Академия «Ривир» с радостью примет тебя. Перед тобой открыты все двери.

Он витает в облаках, в то время как я твердо стою на земле. На земле, где защита других важнее моих собственных амбиций.

– Почему это так важно для тебя? Еще одна семья серебряных мастеров – это конкуренция.

– Это гораздо больше, чем просто конкуренция.

В его глазах я замечаю нечто особенное, когда он смотрит на меня. Я ожидала увидеть замешательство, но вместо этого нахожу решимость и... тоску? Откуда взялось это чувство и как его суровые черты обрели эту новую форму, мне неведомо. Но я впервые наблюдаю, как выражение лица Джеймса Мёрфи смягчается.

Когда он склоняется ко мне, мои губы невольно приоткрываются в немом изумлении. Эта близость воскрешает в памяти его утопление – тот момент, когда я дышала за него и наши губы соприкасались. На миг мне чудится, что он собирается повторить это. И я замираю, не в силах отстраниться.

Внезапно его глаза распахиваются.

– Мы опоздали. Закрой уши.

Земля дрожит от низкого, нарастающего гула. Я совсем забыла о Хендриксе и причине нашего бегства. Но теперь уже не могу игнорировать этот душераздирающий звук – смесь боли и агонии.

Джеймс срывает браслет с наших запястий, сминая металл, словно бумагу. Серебро с лязгом летит на пол, и он резко притягивает меня к себе, прижимая одно ухо к своей груди, а другое закрывая рукой.

– Считай, – говорит он. – Просто думай о чем-то другом.

Я зажмуриваюсь, не заботясь о том, что это Джеймс Мёрфи и что я прижата к нему. Потому что крики Хендрикса становятся все более невыносимыми. Спустя мгновение до меня доходит, что он не закрыл свои уши и... все слышит. Поэтому я поднимаю руку и нащупываю его голову, стремясь тоже защитить его от ужаса, который сотрясает камни вокруг нас. Джеймс слегка вздрагивает, а затем наклоняется ко мне, позволяя помочь заглушить эту пытку.

Мы замираем в этом положении. Я считаю быстрые удары его сердца, и это кажется вечностью.

Глава 10. Когда у тебя появляются подозрения

ДЖЕЙМС

Мы сидим на полу драконьих стойл, сплетенные в клубок из конечностей. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Никогда раньше я не был так близок с кем-либо, и первым человеком стала именно Фаррен Уолш. Я обнимаю ее, пытаясь не слышать звуки, которые сопровождают большинство, если не все мои кошмары.

Раньше никто, кроме меня самого, не закрывал мне уши. Более того, прежде у меня не было нужды сосредоточиваться ни на одном другом чувстве, кроме слуха. Вдыхать цветочный аромат? Невозможно. Ощущать теплое и утешающее прикосновение? Невообразимо. И уж точно мне не приходилось бесконечно считать, чтобы отвлечься от происходящего.

Кроме того, я до сих пор поглощен новым знанием.

В один момент я чувствую себя самым счастливым существом на свете: Фаррен – серебряный мастер! Более того, продвинутый серебряный мастер, способный управлять спринтером в воздухе. А это значит, что мне не придется исключать ее из своей жизни из-за общественного мнения или опасений за наше с Хортом будущее. Напротив, наши отношения более чем допустимы. Раньше союз между нами, представителями разных металлов, был под запретом, но теперь, если бы Фаррен открыто заявила о своем ремесле, это было бы даже ожидаемо. В наше время влиятельные серебряные семьи все еще практикуют браки по договоренности.

Но затем, всего через мгновение после того, как я узнал самую радостную новость в своей жизни, она лжет мне, пытаясь заставить усомниться в собственных чувствах. А я в ответ приковываю нас друг к другу, словно это может что-то изменить. Я просто... не могу ее понять. Все это совершенно не укладывается в голове.

Проходит двадцать минут, прежде чем Хендрикс замолкает. Я медленно высвобождаюсь из объятий Фаррен, и она следует моему примеру. После чего я отстраняюсь, давая воздуху снова наполнить пространство между нами.

Фаррен делает глубокий вдох.

– Это было даже хуже, чем я себе представляла.

– Всегда так, – отвечаю я едва слышно.

Она вздрагивает, уловив скрытый смысл этих слов. Почему я знаю, где здесь самое тихое место? Потому что вся моя жизнь была посвящена его поиску. Внезапно, как вспышка, в сознании возникает недавнее прошлое: отец, решивший, что Хорту пора впервые сбросить чешую, и его маниакальная настойчивость в моем обучении у такого мастера своего дела, как Арт Уимбли.

Я отчаянно пытаюсь подавить эти гнетущие образы.

– Прости, мне стоило найти место получше, – бормочу я, опуская взгляд на колени.

– Или ты просто искал повод, чтобы обнять меня? – спрашивает она.

– Что? – Я смотрю на нее с недоумением.

– Ну, знаешь, некоторые люди очень странно флиртуют, – повторяет она мои же собственные слова, но ее дразнящий тон и улыбка мгновенно развеют любое напряжение.

Не буду скрывать, мне было невероятно приятно обнимать ее, отвлекаясь от гнетущих мыслей о последних мгновениях Хендрикса. Видимо, поэтому я неожиданно для себя отвечаю:

– Да, похоже, я действительно хотел тебя обнять.

– Что, прости?

Ее брови взлетают вверх. Она явно не ожидала такого поворота.

Я встаю и пожимаю плечами:

– Может, я и правда странно флиртую.

По выражению ее лица я понимаю, что у меня получилось: я перевернул ход игры и лишил Фаррен Уолш дара речи. Теперь мне нужно срочно исчезнуть с лица земли, ведь я только что, по сути, признался ей в своей симпатии. Хуже того, она может догадаться о моих предыдущих неудачных попытках, что сделает ситуацию еще более неловкой.

Я держусь за свой треснувший гипс.

– Надо бы это исправить, пока я здесь. Передай отцу, что вам не нужно меня ждать. Я сам доберусь до заповедника вечером.

Она вскакивает:

– Постой...

Я разворачиваюсь и иду спиной вперед.

– Никто ничего не узнает, – перебиваю я. – Поэтому... Не за что.

– Мёрфи, пожалуйста. Я не...

– Я ведь спас тебе жизнь, верно? Не стоит благодарности. – На моих губах появляется улыбка. – Можешь даже называть меня спасителем, если хочешь. Чтобы это звучало правдоподобно.

Ее лицо искажается от этой мысли.

– Это полная противоположность правдоподобию.

Когда я не отвечаю, она восклицает:

– Я не стану этого делать!

* * *

Холодная плитка под ногами подчеркивает общую прохладу этого искусственного серебряного особняка. Несмотря на попытки мамы смягчить интерьер теплыми желтыми акцентами, в воздухе сохраняется неуловимое чувство пустоты, словно здесь не хватает чего-то важного. В памяти всплывают медные сковородки Уолшей, украшающие кухонные стены, обои с полевыми цветами и каждая потертая подушка на стуле. Их дом дышит жизнью и наполнен воспоминаниями, а не просто выставлен напоказ.

Над камином красуется одно из самых знаменитых полотен в истории – сцена первого полета на драконе. Перед нами предстает огромный римбек, покрытый золотой чешуей. Это самый крупный из известных видов драконов, чья высота сравнима с ростом четырех взрослых мужчин. Его грудь выпячена, а тело усеяно острыми шипами. На его спине восседает закованный в доспехи рыцарь. Согласно преданиям, первый полет был совершен на железном спринтере, что символизировало медленный прогресс человечества в освоении различных металлов. Однако люди всегда тянутся к красивым историям, и этот золотой дракон служит не только эффектным украшением, но и значительно увеличивает художественную ценность картины.

Сегодня в машине доктор Уолш выразил надежду на то, что римбеки не вымерли. Забавно, что они с моим отцом схожи в этом единственном отношении. Отец всегда был одержим этой идеей. Ему не давали покоя мысли о том, почему человечество так поздно постигло магию и как потеря золотой чешуи могла поставить под угрозу выживание драконьих детенышей, а значит, и всего их вида. Или, быть может, люди знали об этом и сознательно истребляли каждого встреченного дракона, охваченные страхом перед тем, что им неподвластно.

В детстве я был очарован энтузиазмом отца и его всепоглощающим пристрастием к драконам. Он часто сажал меня к себе на плечи, побуждая прикоснуться к шершавой, густой краске репродукции.

«Однажды мы найдем золотого дракона и сделаем его своим», – говорил он, подбрасывая меня. А я смеялся и радовался. Потому что «мы». Мы, вместе.

Но когда мне исполнилось двенадцать, отец отыскал оригинал картины. С этого момента золотой дракон стал для меня недосягаем. Я до сих пор помню свой первый порыв протянуть к нему руку и то, как отец ударил меня. Тогда я задумался: чего же я, собственно, ожидал? Ведь любой истинный золотой дракон был бы прикован к столбу и лишен чешуи, подобно тому, как это случилось с Хендриксом...

Я отворачиваюсь с гримасой на лице.

«Мы»... Мы вместе мучаем этих существ.

Мама появляется из-за угла и замирает, увидев меня. В ее глазах мелькает испуг.

– Джеймс, что ты здесь делаешь?

– У доктора Уолша был экстренный вызов. – Я собираюсь с мыслями, прежде чем продолжить: – Хендрикса пришлось усыпить. Его больше нет. – Я сам едва не погиб, но об этом, пожалуй, промолчу. – Мне пришлось немного прибегнуть к магии.

Я демонстрирую ей свой гипс, который уже наполовину сполз с руки.

– Сейчас же позвоню доктору Бёрку.

Меня не удивляет ее моментальная реакция и отсутствие вопросов. Однако я поражен, когда мама возвращается в гостиную, подтвердив, что доктор Бёрк появится через несколько минут. Будто он сидит на телефоне, как верный страж, ожидая именно ее звонка. Я почти готов спросить, какую сумму ей пришлось пообещать ему, чтобы он так оперативно отреагировал.

– Доктор Уолш заставил тебя присоединиться к нему? Мне придется поговорить с ним насчет вызовов, связанных с твоим отцом, и дать понять, что тебе не следует...

– Я сам этого захотел.

Даже умолял, если быть честным.

Страх снова искажает ее лицо.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что я хочу учиться у него.

Растерянность сменяется тревогой. Мама считает, что у нас одинаковые мотивы для моего внезапного отъезда из дома. И отчасти это так. Просто у меня есть еще одна скрытая цель. Такая крошечная и хрупкая, что зовется «моими мечтами». Мама предпочла бы, чтобы мы с ней переехали на север, в Хардсилл, и я больше никогда не связывался с драконами. Но я бы не вынес такой жизни.

– Это снова из-за «Ривира»? Тебе не стоит так нервничать насчет поступления. Да, им действительно нужны разносторонние кандидаты, но я говорила со скаутом. Выдающимся абитуриентам даже не нужно проходить тестирование по дрессировке драконов или медицинским знаниям. Одного твоего магического ремесла будет достаточно.

– Мне необходимо пройти тестирование по всем направлениям.

Мама скрещивает руки на груди:

– Я по-прежнему не вижу смысла в этом. Столько усилий, когда тебе, по сути, уже гарантировано место.

– Хочу иметь возможность выбирать из различных вариантов.

Эта привычная ложь звучит настолько правдоподобно, что начинает казаться разумной. На самом деле я могу получить место еще и через вступление в гоночную команду «Ривира». А вот единственная академическая стипендия принадлежит лишь наиболее разностороннему кандидату, который добивается успеха во всех четырех областях. И она мне понадобится, если я намерен отказаться от пути, который выбрал для меня отец. Чтобы стать ветеринаром драконов, а не профессиональным всадником. Я хочу быть достаточно независимым, чтобы, когда он узнает о моих планах, не потерять все.

Мама смотрит на мою руку:

– Все еще болит?

– Нет.

Она облегченно вздыхает.

– Ты пьешь свое серебро?

– Очень на это надеюсь, – доносится голос доктора Бёрка.

Мы оборачиваемся и видим высокого, худощавого мужчину с черными волосами и самыми светлыми серыми глазами из тех, что я когда-либо видел. Я знаю доктора Бёрка всю свою жизнь. Бывали моменты, когда мне казалось, что я провожу больше времени с ним, чем с собственным отцом.

Тем не менее его визит начинается без лишних любезностей. Он научился не задавать вопросов, вероятно, благодаря дополнительным выплатам. А я, в свою очередь, мало что знаю о человеке, который видел меня в самые уязвимые моменты жизни. Несчастный случай во время магической тренировки в пять лет. Ужасный грипп в семь. Несколько сломанных пальцев в восемь. Сотрясение мозга в тринадцать, когда я начал летать верхом. Список можно продолжать бесконечно.

Доктор Бёрк вскрывает остатки моей гипсовой повязки и с недоуменным трепетом осматривает руку.

– Ты принимал только одну дозу серебра в день? Не больше?

Я хмурюсь. Мне даже этого не хотелось делать.

– Только одну.

– Никогда ничего подобного не видел, – снова смеется доктор Бёрк. – Ты заживаешь невероятно быстро. Аномально.

– И это хорошо, – лжет мама.

Я смотрю на нее и на то, как она прикусывает губу. Мы оба хотели бы, чтобы моя рука оставалась сломанной еще немного.

– Я обязательно расскажу об этом твоему отцу. – Еще одна ложь. На этот раз с подтекстом для меня. Мы не будем говорить ему. – Может, стоит наложить гипс заново? – предлагает она.

– Это принесет больше вреда, чем пользы. – Доктор Бёрк хлопает меня по плечу. – Ведь нам нужно, чтобы ты вовремя вышел на трассу для тренировок и начал сезон.

– О, замечательно.

Доктор Бёрк не реагирует на безразличный тон мамы и сосредоточивается на моей руке.

– Я был бы рад, если бы все мои пациенты заживали так же быстро. У тебя есть идеи, Джеймс, что ты сделал иначе? Пил серебряный настой перед гонкой? Ты знаешь, от какого дракона был получен металл?

Насчет дракона я ничего не знаю, а вот от какого человека – очень даже. Фаррен, должно быть, заставила меня проглотить серебро, после того как вытащила нас с Хортом из воды. Было странно, что моя рука начала чувствовать себя лучше всего за несколько дней. После того, что я увидел сегодня, и энтузиазма доктора Бёрка я могу с уверенностью сказать: Фаррен Уолш – лучший серебряный мастер, которого я знаю.

Теперь моя очередь лгать.

– Понятия не имею, – отвечаю я, вместо того чтобы признаться в правде, которую чувствую с двенадцати лет.

Именно тогда мне посчастливилось встретить девушку по имени Фаррен Уолш, а две недели назад повезло еще больше, когда она решила спасти мне жизнь.

Глава 11. Когда тебя ловят на лжи

ФАРРЕН

Время тянется бесконечно, пока я жду возвращения Джеймса. Скрип машины, которая его привезла, и щелчок двери – вот и все, что говорит о его появлении. Затем я слышу тихие голоса моих родителей, приветствующих его.

Я не раскрыла им всей правды. Лишь сказала, что остановила Бекс, но умолчала о том, что Джеймс что-то заподозрил. В глубине души я все еще надеюсь убедить его в том, что я не серебряный мастер. Ведь я так и не сняла тот серебряный браслет с запястья. У него нет никаких доказательств.

По крайней мере, так я себя успокаиваю.

Я поднимаюсь со стула, решив отправиться на чердак, чтобы сыграть на самолюбии Мёрфи и попытаться опровергнуть то, что он почувствовал сегодня. Я смогу. Это мой долг. Однако, сделав всего два шага к двери, я останавливаюсь, бросаюсь на кровать и в сотый раз прокручиваю в голове свой план. Ни один довод не кажется достаточно убедительным, а аргумент Джеймса, напротив, представляется слишком весомым. Какую же причину мне придумать, чтобы оправдаться?

Мои размышления прерывает стук в дверь. Скорее всего, это родители, которые весь вечер провели в тревоге, разделяя мою скорбь по Хендриксу и беспокоясь о моем нервном истощении.

– Входите, – отзываюсь я.

Но за дверью оказывается Джеймс. Его рука больше не закована в гипс, а лицо сохраняет свою обычную, непроницаемую маску.

– Ой.

Я неуклюже сползаю с кровати, и меня тут же охватывает сожаление. Еще секунду назад, лежа на одеяле, я чувствовала себя уверенно, не позволяя присутствию Джеймса Мёрфи в моей комнате выбить меня из колеи. Но сейчас, когда я ерзаю перед ним и выдаю это глупое «ой» вместо нормального приветствия, все переворачивается.

Власть переходит к нему, и он это знает.

Джеймс молча изучает мою комнату. Никто из одноклассников раньше не бывал здесь. Я всегда думала, что первой сюда заглянет моя подруга Кара Мур. Я бы с радостью показала ей свои маленькие медные трофеи с конкурсов по ремеслу, аккуратно сложенные стопки книг на столе и подушку у окна, лежащую там для фейлинга, за которым я ухаживала в прошлом месяце.

Напряженно жду, когда проявятся первые признаки того, насколько кардинально Мёрфи намерен изменить мою жизнь. За последние несколько часов я поняла одно: лучше отмалчиваться и не пытаться защитить себя.

Он продолжает осматривать комнату, и его лицо вдруг становится задумчивым.

– Я думал, ты захочешь убедиться, что я никому не рассказал о сегодняшнем дне, – внезапно говорит Джеймс.

У меня перехватывает дыхание. Именно этого я и хочу! Но как мне ответить, чтобы не выдать себя? Черт возьми, он загнал меня в угол, да еще и прикидывается заботливым! А что еще хуже, не дает мне никакой гарантии, что уже не выложил все кому-нибудь. Коварство высшего уровня!

Я пожимаю плечами, повторяя про себя: «Беззаботность. Прикидывайся беззаботной».

– Ну и? Рассказал? Решил опозориться, поверив в медного мастера, в то время как все сделал сам?

Он качает головой, словно пытается подавить смех. Я вдруг замечаю, как на его щеках появляются ямочки.

– Нет.

Я замираю, ожидая, что Джеймс добавит что-то еще или снова поделится своими подозрениями. Но он лишь смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Не захотел позориться.

Облегчение накатывает так сильно, что я невольно наклоняюсь вперед с выдохом. Но тут же выпрямляюсь, осознавая, насколько очевидна моя реакция.

– Погоди, ты что, пошутил?

Невероятно. Удивлена, что Мёрфи способен на это.

Он игнорирует мой вопрос.

– Я первый, кто узнал, верно? – спрашивает Джеймс.

В ответ я отрицательно качаю головой, все еще пытаясь изображать невинность.

– В противном случае ты бы врала гораздо лучше, – парирует он.

– Почему ты думаешь, что я вру?

Старательно придаю голосу раздражение, при этом пытаясь не растерять нарочитую безмятежность и спокойствие.

– Во-первых, я знаю свои сильные стороны, а главное – предел своих возможностей. Во-вторых... – Джеймс медленно поворачивает правую руку, словно не веря, что она уже зажила.

«Полмесяца», – проносится в моей голове. Или даже меньше. Это выздоровление граничит с чудом.

– Думаю, я должен благодарить тебя за это.

Я замираю. Он ведь намекал на это еще за завтраком, и теперь мне придется отрицать и свою роль в его выздоровлении, и произошедшее на трассах. Черт, я так увлеклась инцидентом с Бекс, что упустила другие возможные улики.

– Это была не я, – бормочу я запинаясь.

Он подходит ближе:

– Хочешь сказать, что не давала мне серебра?

– Именно.

И это, кстати, чистая правда.

Он вздыхает. Разочарование проступает сквозь его непрошибаемую невозмутимость.

Все пошло не по плану. Джеймс Мёрфи никогда не должен был понять, что я превосхожу его в ремесле.

– Я думал, ты отдала мне серебро, которым тебя снабдили как наблюдателя. – Черт. Почему я не сказала этого?! – Что ж, продолжай врать. – Он делает еще шаг вперед. – Но как бы ты ни старалась, я не забуду то, что произошло сегодня. И скоро снова увижу, как ты это делаешь.

Я инстинктивно выставляю руки в защитном жесте.

У меня был целый день для осмысления ситуации, и ключевой момент моей стратегии заключается в том, чтобы не позволять Мёрфи в очередной раз меня испытывать.

– Если ты снова вцепишься в меня, я буду кричать...

Мои слова замирают, когда я вижу лицо Джеймса. Краска заливает его щеки, и в тот же миг я прокручиваю в голове сказанное. То, что я подразумевала. Вернее, не подразумевала, а выдала с самым невозмутимым видом.

– Я не это имела в виду.

Мой голос звучит так, словно его лишили жизни, и призрак смущения шепчет за меня – глухо и едва слышно. Внезапно я осознаю нашу уединенность. Мы в моей комнате, вдвоем за закрытой дверью.

Джеймс почесывает затылок.

– Я не буду приковывать тебя к себе, если ты об этом, – говорит он, устремив взгляд в потолок. – Снова.

Слава богу. Продолжи он молчать, и не знаю, что бы я выкинула.

– Извини, что хотел тебя испытать, – добавляет он.

– Но ты все еще думаешь, что я серебряный мастер?

Его взгляд вновь останавливается на мне, темные глаза искрятся напряжением.

– Я знаю, что ты серебряный мастер, – пресекает любые мои возражения Джеймс.

Почти собираюсь это опровергнуть, но осознаю, что не могу, поскольку совершенно неверно истолковала его мотивы. Джеймса невозможно задеть, затронув его самолюбие, и уж тем более обвинить в женоненавистничестве. Он нисколько не смущен тем, что девушка-медник смогла превзойти его. В его голосе нет ни намека на зависть. Он выглядит на удивление спокойным и абсолютно уверенным в себе. Просто невыносимый тип, честное слово.

Следовательно, мне необходимо сконцентрироваться на последнем доступном варианте – том, что за прошедшие пять часов я мысленно называла «План Б»: попытка добиться от него гарантии сохранения моей тайны.

Расправляю плечи и перевожу дыхание.

– Хорошо. Что мне нужно сделать, чтобы ты никому не проговорился?

– Значит, ты все же признаешь это? – спрашивает Джеймс, и уголок его губ слегка приподнимается.

– Просто ответь на вопрос.

– Мне нужно знать причину. Объясни, почему это секрет, и я сохраню его.

Я едва сдерживаю смех:

– Ты серьезно думаешь, что я поверю в это?

Он приближается ко мне, и я напрягаюсь. Я успела протоптать дорожку в ковре, обдумывая, какую цену Джеймс Мёрфи может назначить за свое молчание, и единственное, что пришло мне на ум, – это его возможное требование отозвать мою заявку на стипендию академии «Ривир». Но все же я встречаю его взгляд с твердой решимостью, потому что не собираюсь предавать свою мечту.

– Все это не дает мне покоя, – вырывается у него. – Никто бы не стал скрывать такое. Тем более та Фаррен, которую я помню с начала обучения в старшей школе. – Он вдруг замирает, будто его осенило. – Ты стала серебряным мастером в начале одиннадцатого класса, не так ли?

Невероятно! Он угадал точное время.

– Как? Я имею в виду... – Меня охватывает замешательство, для которого сейчас совсем неподходящий момент. – Откуда тебе это известно? Мы почти не разговаривали до того, как я спасла тебя.

Его взгляд обжигает меня.

– Тот факт, что я обычно молчу, не означает, что я ничего не замечаю.

Я не ошиблась, когда чувствовала его пристальное внимание. Оно давно не давало мне покоя, но я наивно полагала, что моя маска простого мастера по меди, которым я никогда не была, надежно скрывает истинные амбиции.

В отличие от многих наших одноклассников, я всегда стремилась к большему. Моя мечта поступить в академию «Ривир» требовала от меня максимальной отдачи в учебе и тренировках. Я знаю о привычке Джеймса приходить на занятия рано, потому что тоже так делаю.

В нашей школе действует строгое правило: ученикам разрешено работать только с собственным металлом, но это касается лишь самих уроков. Для практики в свободное время предоставляются образцы необработанного металла разных классов. Мы с Джеймсом годами занимали свои привычные места в мастерской, часто появляясь там задолго до первого урока. Прошлой осенью я отсутствовала по утрам в течение двух месяцев. А по возвращении прекратила работать с бронзой и серебром. Но я и представить не могла, что это привлечет чье-либо внимание.

Однако Джеймс Мёрфи, конечно же, все заметил. И все же я не ожидала, что это будет иметь для него какое-то значение и он станет анализировать перемены в моем поведении.

Меня охватывает буря эмоций: страх, вина и гнев. Я так надеялась оставаться незаметной и продолжать играть роль странной девчонки из пригорода Форсена, которая предпочитает после школы работать с отцом, а не проводить время с друзьями.

А ведь раньше, до того как я стала скрывать свой секрет, мне очень хотелось, чтобы меня заметили и у меня появились настоящие друзья. Но теперь пристальное внимание Мёрфи заставляет мое сердце замирать.

Я не могу потерпеть неудачу. Не после всего, чем уже пожертвовала. Поэтому делаю решительный шаг к Джеймсу, и он отступает, застигнутый врасплох.

Прекрасно, его уверенность пошатнулась.

– Клянешься, что тебя интересует только причина?

– Да, – выдыхает он.

– Отлично. – Я киваю, вкладывая всю свою решимость в следующее признание. – Дело в том, что я совершила слишком стремительный рывок вперед.

– Эм?..

– Я чересчур быстро продвинулась и только потом осознала возможные последствия. – Глубокий вдох. – Сегодня ты упомянул о необходимости зарегистрироваться. Но задумывался ли ты, что из этого выйдет? Назови хоть одну серебряную семью, которая была бы рада нас принять.

По лицу Джеймса видно, что он знает ответ: таких нет. Отлично.

– В прошлом году я осознала, что мир, в котором мы живем, непостоянен. Люди не терпят чужого успеха, если только кто-то из «серебряных» не сочтет это возможным. Нас с папой подвергнут допросам, подозревая в том, что мы украли бронзу и серебро у клиентов. Он может лишиться практики, а без нее мы потеряем наш заповедник. В худшем случае нас могут даже арестовать.

– Но ты не крала серебро у ваших клиентов, – утверждает Джеймс.

– Разумеется, нет.

– Ты завоевала доверие серебряного дракона. Установила с ним связь, как и подобает.

Что-то в этом роде.

– У нас много клиентов. Я сталкивалась с достаточным количеством бронзы и серебра и...

– ...освоила ремесло естественным образом, – подхватывает он, дополняя мою историю.

Слава богу, что это звучит правдоподобно. Возможно, у меня получится убедить его.

– Да, – подтверждаю я, думая о том, как вынудить его поклясться в сохранении этой тайны. – Ты пообещаешь никому и никогда не рассказывать об этом?

Джеймс задумывается, и я замираю в ожидании.

– Мёрфи?

Он просто смотрит на меня и молчит. Как будто от его дальнейших слов не зависит моя судьба.

– Джеймс? – умоляю я.

– Я никому не скажу.

– Просто так? Без всяких условий?

Он хмурится. Возможно, это просто привычка щуриться, но в его взгляде определенно читается напряжение.

– Почему ты думаешь, что я собираюсь тебя шантажировать?

Потому что другие бы поступили именно так, да и я тоже, будь у меня шанс. Зная, что для него ценно, я бы точно воспользовалась этим, чтобы он хранил мой секрет. Это стало бы козырем в рукаве.

Мое молчание заставляет взгляд Джеймса помрачнеть. Но теперь я вижу разницу: теперь его глаза полны холодного разочарования.

– Ты настолько плохо обо мне думаешь?

«Да. Возможно. Не знаю».

Я продолжаю молчать, и Джеймс отворачивается. После чего направляется к выходу.

– Это тебе, – говорит он и кладет на стол у двери что-то маленькое и прозрачное.

Легкий звон стекла о дерево нарушает тишину. Как только Джеймс уходит и за ним захлопывается дверь, я тут же бросаюсь к столу, чтобы посмотреть, что он там оставил. Передо мной лежат округлые стекляшки, отличающиеся по толщине. Мёрфи, не зная моей рецептуры, принес мне целый комплект линз для починки разбитых очков.

Я осторожно сжимаю одну из них в ладони, боясь повредить ее. Эта крошечная линза кажется мне символом нашего хрупкого перемирия. Выбежав из комнаты, я замечаю Джеймса, который уже успел преодолеть половину пути вниз по лестнице.

– Спасибо! – выкрикиваю я, склоняясь над перилами.

Он останавливается, вытягивая шею, чтобы взглянуть на меня, но его лицо остается непроницаемым.

Я поднимаю линзу:

– Спасибо за это.

Джеймс делает очередной шаг по ступеням, и в этот момент я замечаю, как он преображается. Сначала в его глазах мелькает удивление, затем появляется легкая тень сомнения. И, наконец, решимость сменяет неуверенность.

– Что бы ты ни думала обо мне, я дал тебе обещание и сдержу его.

– Тогда я тебе верю.

Он кивает и, не говоря больше ни слова, продолжает спуск и выходит из дома.

Я застываю на месте, охваченная волной благодарности, которую, кажется, не испытывала никогда прежде. И эта глубокая признательность адресована не кому иному, как Джеймсу Мёрфи.

Так же, как и мое доверие. Хотя мне еще предстоит увидеть, как он проявит себя. Но он определенно не то чудовище, каким я его считала, явившееся с целью разрушить мою жизнь. Ведь если Джеймс готов исправить то, что сломал, возможно, он не станет намеренно уничтожать все мое существование.

Глава 12. Когда что-то снова дает о себе знать

ФАРРЕН

В последующие две недели мы с Мёрфи сосуществуем, как и раньше в школе и на всех совместных занятиях по ремеслу, в тихом избегании друг друга. По сути, именно он меня игнорирует, и по какой-то причине это все больше меня раздражает. Я считаю его присутствие здесь ошибкой и постоянно нахожусь настороже, чтобы он не стал еще более внимательным. Работать рядом с молчаливым человеком – настоящее испытание. А ведь я мечтала об этом – провести лето в компании друга, имея для общения не только родителей, Джеффри, Шелли и драконов.

В школе у меня нет друзей – лишь поверхностные знакомства. Хотя прямые нападки обходят меня стороной, чувство отчуждения постоянно подталкивает к самокопанию, заставляя бесконечно переосмысливать каждое сказанное слово и совершенное действие. «Я ошиблась» или: «Зря я выдала этот непрошеный факт о драконах». Бывают и по-настоящему неловкие моменты, когда я перебиваю других или прошу учителя уточнить домашнее задание, в то время как остальные надеются, что он просто забудет о нем. Я свыклась со всеми этими недовольными гримасами, которые так и говорят: «Замолкни, Фаррен». После чего наступает тягостная тишина, которую я сама создаю.

Несмотря на свои хорошие оценки, я совершенно не горжусь собой, поскольку в школьной социальной иерархии занимаю положение «двоечницы». Раньше я дружила с Карой Мур, дочерью главного преподавателя по серебряному ремеслу. Кара, стремясь стать выдающимся мастером, просила моей помощи с медным, а затем и бронзовым спринтером, чтобы мы обе могли развивать наш магический потенциал. Однако из-за Нити мне пришлось исключить ее из своей жизни.

Я сознательно начала играть роль невидимки, сливаясь с окружением. Это оказалось проще, чем я думала. Я перестала поднимать руку и проявлять инициативу, при этом сохраняя высокие результаты в учебе. После нескольких лет социальной изоляции и утраты многих дружеских контактов я достигла высшего уровня мастерства в умении оставаться незаметной.

Так неужели я слишком долго была заперта в своем одиночестве, раз теперь меня ранит нежелание Джеймса Мёрфи быть моим другом? А ведь я сама оттолкнула его, заявив о своей ненависти. Казалось, хуже уже некуда, но вот я здесь.

В первый же свободный от папиных поручений пасмурный день я отправляюсь в гости к Джеффри и Шелли. Они – мои самые близкие друзья, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте.

Их дом, который они приобрели у наших соседей Флиннов, находится примерно в километре от побережья. Джеффри каким-то чудом сумел вдохнуть новую жизнь в эту потрепанную временем развалюху, превратив ее в обитель уюта и комфорта. Поразительно, как простые синие ставни смогли так преобразить это место!

Когда я стучу по косяку открытой двери, из глубины узких коридоров доносится голос Шелли:

– Это что, моя любимая девочка Уолш?

Джеффри стремительно приближается ко мне, с неизменной шляпой на голове, которую не снимает даже в помещении.

– Добро пожаловать! Ты что-то затянула с визитом. Мы уже начали волноваться, что ты про нас забыла.

– Вините моих родителей, которые сказали что-то странное насчет того, что вам требуется время для обустройства и распаковки вещей.

– Они чересчур заботливы, – с улыбкой отвечает Джеффри. – Я только что приготовил для Шелли чай. Проходи.

Мы следуем вдоль старинных каменных стен, пока не оказываемся в теплой кухне с уютным обеденным уголком. Здесь царит особенное очарование. Идеальное место для них.

– Моя любимая девочка Уолш!

Шелли, вынырнув из-под одеяла, широко распахивает объятия. Увидев ее, я чувствую, как сжимается мое сердце. Она выглядит еще более хрупкой, чем две недели назад: щеки впали, а светло-рыжие волосы потускнели. Я быстро перевожу взгляд на Джеффри. Вчера ночью, когда мы вместе заботились о Нити, он обманул меня, сказав, что Шелли стало лучше. Но он всегда недоговаривает, когда речь заходит о ней. Мне следовало предвидеть это и прийти раньше. Эти мысли заставляют меня крепко сжимать флакончик в кармане.

С момента своего появления в нашем заповеднике тринадцать лет назад Шелли стала для меня названой старшей сестрой. Осиротев, она нашла приют у своей бабушки, миссис Прайс, когда мне было всего три. Пожилая женщина, которой на тот момент стукнуло уже семьдесят четыре года, с трудом справлялась с неуемной энергией Шелли, чья жажда приключений распространялась не только на исследование окрестностей, но и на дерзкие полеты на драконах.

Шелли научила меня плести косы и краситься, а еще тому, что настоящая привлекательность должна идти изнутри. В период моей склонности к уединению и увлечения драконами, когда мне было трудно находить общий язык с людьми, она стала моей опорой. Шелли помогла мне осознать, что избегать внимания – не значит отказываться от женственности, и своим примером показала, как здорово быть девушкой.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, прижимаясь к ее щеке.

– Хорошо. А теперь и вовсе замечательно.

Мне хочется улыбнуться от этого тонкого намека, что мое присутствие делает ее жизнь лучше. Джеффри ставит передо мной чашку с чаем, и мы вместе устраиваемся за маленьким круглым столиком.

Я снова сжимаю флакончик в кармане. Мне не хотелось начинать с этого и возвращаться к нашему извечному спору, но видеть ее такой – просто невыносимо.

Однако только я собираюсь озвучить свои мысли, как Шелли опережает меня вопросом:

– Рассказывай о моей замене. Слышала, между тобой и новым стажером есть какое-то напряжение?

В ее словах отчетливо звучит ирония.

– Во-первых, Джеймс Мёрфи – не твоя замена. А во-вторых, да, мы ненавидим друг друга.

Шелли хмурится, а Джеффри изумленно восклицает:

– Что?

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Между нами все сложно.

– Но Джеффри сказал мне, что у вас взаимная симпатия, – недоумевает Шелли.

Я давлюсь чаем.

– Чего?!

– Вы двое постоянно переглядываетесь, – с интересом объясняет Джеффри, наклоняясь вперед.

– Все потому, что я защищаю семейный секрет и наблюдаю за ним. А он... в принципе постоянно пялится на всех.

Шелли улыбается Джеффри:

– Теперь я понимаю, о чем ты говорил. Забавно.

– Нет, нет, нет! – Я вскидываю руку и поочередно указываю то на одного, то на другого. – Не делайте из меня посмешище. Это предположение просто отвратительно!

Вот и пытайся обсудить с ними серьезную проблему...

– Слишком поздно, Фаррен. Ты всегда была нашим источником веселья, – смеется Шелли.

Я молча развожу руками, желая поскорее свернуть этот разговор.

– Вообще-то, я здесь ради обещанного. – Мой взгляд прикован к Шелли. – Мне нужно узнать все про предложение.

Джеффри ахает, принимая оскорбленный вид:

– Я же все тебе рассказал!

– И я отвергаю твое поверхностное изложение.

– Я знала, что ему нельзя доверять, – говорит Шелли, отпивая чай.

– Эй, я все еще здесь, – возмущается Джеффри.

– Да, но по-прежнему остаешься ненадежным источником информации.

– Ладно. – Джеффри откидывается на спинку стула. – Расскажи ей сама, как хорошо я справился.

Улыбка Шелли озаряет ее лицо.

– Он справился довольно неплохо.

В следующие тридцать минут я слушаю романтический рассказ о том, как Джеффри подхватил Шелли на руки и прокатил на драконе – сделав то, что давно было ей недоступно. И когда они пролетали над песчаным пляжем вдоль побережья, она увидела оставленную для нее надпись с самым важным вопросом. Я наслаждаюсь каждой деталью: тем, что Джеффри шептал ей на ухо, обнимая, и тем, как они оба счастливы.

Шелли предлагает мне стать ее подружкой невесты, и мое сердце взрывается от восторга, разливая по всему телу волны чистого счастья.

Я с самого начала была рядом: и в момент их встречи, и когда Шелли призналась мне, что испытывает к нему чувства. Ну а я, будучи несмышленым ребенком, тут же проговорилась об этом Джеффри. Таким образом, я сыграла свою роль в том, что они сейчас вместе, а теперь буду рядом с ними в этот особенный день. Это настоящее чудо и самое светлое событие в моей жизни за последнее время.

– Когда свадьба? – спрашиваю я.

Джеффри сжимает руку Шелли:

– Через месяц с небольшим.

– Месяц? – удивляюсь я. – Так скоро?

Они переглядываются. И это не тот всепроникающий взгляд любви, который говорит о желании немедленно связать себя узами брака. В нем чувствуется недосказанность.

– Врачи сказали, что рак не просто вернулся... он распространился, – наконец выдавливает из себя Шелли, понимая, что Джеффри не в силах произнести это.

«Нет».

Я выхватываю флакончик из кармана. Он вылетает из пальцев, с грохотом ударяется о стол и катится, отражая солнечные лучи.

– Я принесла...

Шелли отстраняется.

– Фаррен, тебе не следует...

– Я же не прошу тебя принять все сразу. Всего лишь крошечные хлопья.

Джеффри качает головой, прикрывая флакон ладонью, будто надеясь, что он исчезнет, если его не видеть.

– Мы уже говорили тебе. Это слишком рискованно.

«Рискованнее, чем умереть?»

– У меня есть врачи, которые заботятся обо мне, – говорит Шелли, как будто это способно меня успокоить.

Словно я должна тут же согласиться и сказать: «О, разумеется», и все сразу наладится. Мы просто вернемся к нелепой идее о моей влюбленности в Джеймса Мёрфи, посмеемся и сделаем вид, что медицинская система работает идеально.

– Врачи дали тебе хоть каплю серебра? – спрашиваю я.

Они избегают моего взгляда. Поскольку и Шелли, и Джеффри – мастера железа, я могу сама догадаться об ответе.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Я буду стараться делать лучше. Меня не учили правильно заваривать настой, но я знаю, что хлопья тоже могут помочь. Возможно, не так эффективно, но я попробую...

– Фаррен, дело не в тебе или твоих навыках. Ты же знаешь. Но есть врачи, которые проведут анализы и...

– Вы не можете рисковать, – добавляю я, а после обвожу их взглядом и накрываю руку Джеффри поверх спрятанной пробирки. – Тогда просто откажитесь от лечения, чтобы принимать это.

Шелли медленно качает головой:

– У них уже есть мои данные. Если я вдруг исцелюсь... – Она тяжело вздыхает, словно это требует от нее огромных усилий. – Я никогда не смогу поступить так с твоей семьей.

Потому что нас будут проверять, и мы рискуем лишиться дома и средств к существованию...

– К тому же, – Шелли пожимает плечами, пытаясь снять напряжение, – бабушка категорически против того, чтобы я имела дело с верхними металлами.

Уф, мне хочется закричать! На мгновение я забываю, что борюсь не только с подозрительными врачами, но и с дикими предрассудками о металле, которые царят в нашем обществе.

– Но это может тебе помочь!

Джеффри смотрит на меня, и в его глазах стоят слезы.

– Фаррен, ты не можешь исправить все. Есть вещи, которые нам неподвластны.

Я прекрасно это понимаю и именно поэтому притворяюсь. Как и все мы. И если кто-то из нас перестанет, наши жизни окажутся под угрозой, особенно жизнь Нити. Пустота внутри сжимается, как черная дыра.

Джеффри медленно переворачивает мою руку и вкладывает флакон мне в ладонь.

– Это не значит, что надежды нет.

– Я уже справлялась раньше, помнишь? – Шелли поднимает подбородок и улыбается. – И сделаю это снова.

Мне хочется, чтобы они поняли: я уже не та девочка, какой была, когда у нее впервые диагностировали болезнь. Маме не нужно объяснять мне, что такое лимфома. Я готова принять реальность, хотя, признаюсь, дается это нелегко.

Вскоре я ухожу, позволяя слезам пролиться лишь тогда, когда убеждаюсь, что Шелли меня не услышит. Мой взгляд останавливается на маленьком флаконе, и ощущение внутренней пустоты усиливается. Если даже попытка помочь Шелли, передав ей это лекарство, несет такую угрозу для Нити, значит, я уже совершила непоправимую ошибку. Ведь всего четыре недели назад я дала содержимое такого же флакона, наполненного золотом, Джеймсу Мёрфи, чтобы спасти ему жизнь.

Глава 13. Когда попадаешь в грозу

ДЖЕЙМС

За три недели я успеваю привыкнуть к распорядку жизни в заповеднике: кормление, уборка и тренировки становятся частью моей повседневности. Я познакомился со всеми четырнадцатью драконами, но по-прежнему далек от секретов ветеринарного мастерства. Впрочем, чего еще я мог ожидать? Нельзя надеяться на легкий путь, когда дело касается драконов. Несмотря на то что я провел с ними бок о бок всю свою жизнь, впервые по-настоящему соприкоснуться смог лишь в девять лет. Строгие меры предосторожности и установление доверия – вот что позволяет мастерам находить общий язык с драконами и совершенствовать свои навыки. Это важно не только в исцелении, но и в создании новых видов металлов.

Чтобы получить возможность лечить этих величественных существ, мне нужно заслужить расположение Фаррен. Она – мой лучший шанс на обучение. Доктор Уолш часто выезжает на вызовы, оставляя дочь единственной, кто контролирует состояние каждого дракона и проводит базовые осмотры. Пока мне не удалось заслужить даже ее доверие, не говоря уже о сварливых райнериджах или старых медных спринтерах. Поэтому я просто наблюдаю, стараясь не раздражать ее еще больше и надеясь, что когда-нибудь смогу освоить элементарные ветеринарные навыки с ее помощью.

Кроме того, я помогаю Джеффри, который отвечает за тренировки всех прирученных драконов в заповеднике и кормление диких. Его невеста, Шелли, часто присоединяется к нам, устраиваясь в своем уютном гнездышке из сена и мягких одеял. Я не задаю вопросов, но ее недуг очевиден. Уверен, Джеффри не просто балует ее. Его тихий, ласковый голос, когда он интересуется ее самочувствием, выдает не мимолетную нежность, а глубоко укоренившийся ритуал заботы, ставший частью их жизни.

Хорт разминает крылья в разгар тренировки, и в этот момент я слышу знакомый голос:

– Что это у нас тут? Служебный роман?

Фаррен.

Ее грациозная походка тут же приковывает мой взгляд.

– И подумать только, ведь ты сама этому способствовала, – говорит Джеффри, обводя рукой себя и Шелли.

Ах, вот что она имела в виду. На секунду я подумал...

Но Фаррен меня даже не заметила. Иначе бы не рассмеялась в ответ на его слова, сказав:

– Знаю. Большая ошибка.

Поначалу я не понимал сути отношений между ней и Джеффри, особенно когда увидел, как он кружит ее на крыльце. Тогда я испытал ревность, но теперь знаю, что они как брат и сестра. Это немного успокаивает, хотя мы с Фаррен по-прежнему игнорируем друг друга. Она не выносит моего присутствия, и я опасаюсь, что она снова попытается избавиться от меня. Или, скорее, спровоцирует меня на нарушение того единственного правила, что приведет к моему позорному изгнанию. Я привык к ее безразличию и могу с этим смириться, но, если она начнет флиртовать, точно потеряю голову.

– Я чувствовала себя третьим колесом с девяти лет, – продолжает Фаррен.

– Но ты больше не третье колесо, – смеется Шелли, кивая в мою сторону.

– Что? – Фаррен вздрагивает, когда наши глаза встречаются, и ее улыбка тает. – О. Привет.

– Привет, – отвечаю я, и мое сердце замирает от ее пристального взгляда.

Фаррен указывает на свою медицинскую сумку:

– Хорта нужно перевязать.

Я крепко удерживаю его за уздечку, чтобы он не дернулся.

– Хорошо.

Мне не терпится узнать, как часто, по ее мнению, требуется менять повязку. Хорт не только сломал пястную кость^[1], но и повредил крыло. К счастью, и рана, и кость, похоже, заживают хорошо. В случае переломов на теле драконов образуется струп, напоминающий гипс, но он должен формироваться правильно, чтобы чешуя не пострадала и не покрылась шрамами. Подозреваю, что Фаррен заботится об этом, поскольку все выглядит очень аккуратно.

Хорт тычет меня мордой, словно призывая перестать пялиться. Я глажу его по шее, сосредоточившись на технике перевязки Фаррен, избегая излишней близости. Моя помощь не требуется: Хорт беспрекословно выполняет каждое ее пожелание, двигая крылом по команде. Ей достаточно лишь прикоснуться. В этом и кроется секрет настоящего серебряного мастера. Мне стоило понять это сразу, как только я оказался в заповеднике.

Закончив, Фаррен подходит к его голове, вставая рядом со мной.

– Еще один день тренировок, и Хорт сможет летать, – говорит она Джеффри, оглянувшись через плечо. – Ты уже готов, не так ли? – добавляет она тише, поглаживая дракона.

Боже, дай мне сил. Фаррен так близко и так нежна к Хорту... Мои пальцы разжимаются на уздечке, и она бросает на меня мимолетный взгляд. А этот счастливчик, прикрыв глаза, жмется к ее шее.

«Завидовал ли я когда-либо дракону еще больше?»

На мгновение наши с Фаррен взгляды встречаются. Между нами проскальзывает что-то невысказанное, и мое сердце замирает в груди.

– Понял, босс! – восклицает Джеффри, прерывая этот волшебный момент.

Фаррен поворачивается, чтобы уйти, и я перевожу дыхание.

– Эй! Куда ты? – смеется Джеффри, окликая ее. – Мне же нужен всадник.

– Для этого у тебя есть Мёрфи, – отвечает она и не спеша уходит.

– Не могу поверить, что Фаррен отказалась полетать на серебряном спринтере, – обращается он ко мне, словно в поисках объяснения.

Но причина ее отказа проста: я. Она меня терпеть не может.

– Как ты это делаешь? – неожиданно для себя выпаливаю я.

– Что именно? Сажусь на дракона? – медленно уточняет Джеффри, словно я самый некомпетентный всадник, которого он когда-либо видел.

– Нет... – Я отбрасываю мысль о том, действительно ли выгляжу так, будто не знаю, как запрыгнуть на собственного дракона, и просто вскакиваю на Хорта. – Как ты располагаешь к себе людей?

– Людей? – Джеффри вскидывает бровь. – Или Фаррен?

Я морщусь, пораженный его проницательностью.

– Людей, – повторяю я.

Джеффри с ухмылкой смотрит на Шелли.

– Ну, что я тебе говорил? – вырывается у него.

– Забавно, – смеется она.

– Что забавно? Я?

– Да, именно ты.

Никто раньше не считал меня забавным. Но, кажется, они смеются вместе со мной, а не надо мной. И принимают меня таким, какой я есть, а не как избалованного отпрыска влиятельной семьи. Пожалуй, такое происходит впервые в моей жизни.

– Тебя не смущает, что Фаррен – медный мастер? – спрашивает Шелли, склонив голову в ожидании ответа.

– Нет.

Хотя, по правде говоря, она им и не является. Думаю, они это знают, но я на всякий случай промолчу. В конце концов, это правда: меня никогда не тревожил класс металла Фаррен.

– Тогда я одобряю, – кивает Шелли.

– Одобряешь? – переспрашиваю я, потянувшись к поводьям Хорта.

– Твои чувства к ней. У тебя отличный вкус, малыш.

На гонках меня часто поддразнивали, намекая на мою влюбленность в Уолш, но еще никто не решался сказать это вслух.

– Я... просто хочу, чтобы она меня обучала, – смущенно бормочу я.

– Погоди, она не хочет тебя учить? – уточняет Джеффри и удивленно смотрит на Шелли, которая отвечает ему тем же.

– Но ведь Фаррен просто обожает все, что связано с драконами! Главная проблема – заставить ее замолчать.

Они снова бросают на меня красноречивые взгляды, и их намек очевиден: это значительное достижение, что я смог настроить против себя девушку, которая добра и разговорчива со всеми.

«Вы все еще считаете, что у меня есть хоть какой-то шанс?» – хочется мне спросить. Но у меня не получается озвучить эту тягостную мысль.

Однако спустя несколько часов, лежа в постели, я осознаю, что впервые получил чье-то одобрение на свои чувства к Фаррен, и теперь не могу перестать улыбаться в подушку.

* * *

Через два дня я уже испытываю Хорта в деле, совершая короткие перелеты. Сегодня мы впервые поднимаемся в воздух без определенной цели, просто чтобы размять его крылья. И черт возьми, какие же потрясающие виды открываются над заповедником Уолшей! Насыщенно-зеленые утесы обрываются к черным скалам и еще более темным пляжам. Водопады низвергаются с уступов каскадами, превращая всю береговую линию в сплошную водную завесу, словно во время сильной бури. У побережья полумесяцами улыбаются необитаемые острова. На севере раскинулись леса, напоминающие мягкие подушки из листвы, а на юге местность усеяна пустыми пастбищами и полями. Даже небо, по которому я летаю всю свою жизнь, здесь выглядит иначе, поражая воображение новой цветовой палитрой. Облака подсвечены алыми и золотыми оттенками.

Поздним вечером, сидя на Хорте на большой высоте, я наблюдаю, как молния пронзает густую тьму где-то на горизонте. Я тут же издаю резкий свист и сжимаю бедра.

– Пора возвращаться.

Хорт приземляется на открытом поле между амбаром и домом Уолшей. Фаррен уже там. Мы оба тянемся к седлу, и ее ладонь оказывается поверх моей. Впервые за несколько недель мы касаемся друг друга. Она убирает руку и, будто ничего не произошло, возится с уздечкой.

«Это же пустяк, Мёрфи. Возьми себя в руки».

Я стягиваю кожаную упряжь со спины Хорта.

– Думаю, будет ливень, – говорит Фаррен, и в этот же момент начинают падать крупные капли дождя.

Хорт поворачивает голову к небу и распахивает пасть в неприкрытом восторге.

– Он словно водный дракон, – смеется Фаррен.

– Да, тот еще чудак, – соглашаюсь я. – Только не подпускай его к лужам без присмотра.

– Принято.

Я перекидываю седло через плечо.

– Давай его мне, – киваю я в сторону поводьев. – Иначе этот шалопай так и останется под дождем.

– Тогда я возьму седло.

Фаррен подходит, протягивая руку, но я уклоняюсь.

– Я сам справлюсь.

Она испепеляет меня взглядом, но тут усиливается дождь, и мы бросаемся к амбару, успевая изрядно промокнуть. Хорт подпрыгивает, пытаясь вырваться наружу. Остальные же драконы спокойно стоят в своих стойлах, но некоторые из них покрыты металлом – это их инстинктивная реакция на звук, подобный треску разваливающегося мира над головой. Я тяну Хорта в его загон, тихонько насвистывая, чтобы привлечь внимание, и создаю серебряные искры, отвлекая его и направляя за собой.

Как только он успокаивается, гром сотрясает все здание, и мы с Фаррен вздрагиваем.

– Моих родителей нет дома. Папа застрял в городе, а мама повезла Джеффри и Шелли в больницу.

– В больницу? – переспрашиваю я.

– На плановый осмотр.

Осмотр, для которого понадобилось три человека? Но я не настаиваю на объяснениях. Главное, что остались только мы вдвоем.

– Не уверен, что чердак сейчас – самое безопасное место, но тебе пока не стоит возвращаться в дом, – говорю я.

Снова гремит гром, но дождь так сильно стучит по крыше, что почти заглушает его.

– Наверное.

Мы шлепаем по лестнице, оставляя за собой мокрые следы. Едва переступив порог моей комнаты, я щелкаю выключателем.

– А ты здорово здесь все обустроил, – усмехается Фаррен, следуя за мной.

Вся моя одежда сложена аккуратными стопками, поскольку я так и не решился развесить ее. Единственное, что нарушает монотонность, – книга по анатомии драконов, которую я одолжил у доктора Уолша. Но даже с ней комната остается такой же пустой, как в день моего переезда.

– Кажется, это многое говорит обо мне.

Фаррен тихонько усмехается, но это быстро перерастает в искренний, заразительный смех.

– Это так печально.

Несмотря на то что я промок до нитки, в груди разливается приятное тепло. Я заставил ее рассмеяться. Не Хорт или Джеффри, а именно я. Но даже это хрупкое счастье не спасет меня от простуды, если я так и останусь мокрым в своем летном снаряжении. Я расстегиваю серебряную нагрудную защиту. По боковому шву проходит линия разреза, которую я вскрываю, и металл податливо сворачивается, освобождая мой торс из своих холодных объятий.

Нагрудник глухо ударяется об пол, и я встречаюсь взглядом с Фаррен.

– Что?

– Не представляю, как ты с ним летаешь.

– Да, но... – Я замолкаю, уставившись на место, где только что вскрыл металл. – Это ведь ты тогда сняла его с меня, верно?

Она морщится, словно признание собственной силы до сих пор дается ей нелегко.

– Да.

– Черт. Все же было так очевидно. Как я мог упустить это?

– Все упускают. Всегда. Видишь ли, когда человек умирает, никто не обращает внимания на то, как с него сняли металл. Всех волнует только сам факт, что он снят. – Она делает паузу, давая мне ощутить вес сказанного: я умирал в тот день. – Кстати, твое предположение верно, – продолжает Фаррен. – Ты первый, кто смог разгадать мою тайну.

Она откидывает прядь волос с лица и пытается протереть очки. На ней ее старая оправа, но с новыми линзами. Я отвожу взгляд. Не знаю почему, но мокрая Фаррен может стать моей погибелью. Есть что-то волнующее в ее растрепанных, волнистых волосах и одежде, прилипшей к телу. Особенно в белой майке под хлопковым платьем оливкового цвета. К этому добавляется осознание того, что Фаррен раздела меня, перед тем как приступить к искусственному дыханию...

На этом я одергиваю себя и концентрируюсь на текущем моменте.

– Хочешь привести себя в порядок? Дать тебе что-нибудь из своих вещей, чтобы ты могла переодеться?

Я киваю в сторону комода:

– Одежда была бы очень кстати, спасибо.

Когда я открываю ящик, мой взгляд скользит по аккуратным стопкам рубашек и свитеров. На мгновение я теряюсь в этом изобилии, не в силах решить. Наконец я хватаю легкий кремовый свитер и бриджи и протягиваю ей.

Как только дверь ванной щелкает, тихо закрываясь за Фаррен, я сбрасываю мокрую одежду и лихорадочно переодеваюсь, отчаянно пытаясь отогнать навязчивые мысли о ней.

«Спокойно. Веди себя нормально, Мёрфи, ради всего святого».

Она выходит через мгновение после того, как я застегиваю последнюю пуговицу рубашки, и предстает передо мной в моей одежде. Никогда прежде я не испытывал столь сильного влечения к ней.

Фаррен неловко взмахивает руками, и край свитера задирается по бокам.

– Немного широко.

– Эм, – сглатываю я и протягиваю ей ремень.

Она обматывает его вокруг бедер, закрепляя одежду, чтобы та не сползала, и обнимает себя.

– Мне нравится. Пожалуй, я его оставлю.

– Оставишь? – удивленно переспрашиваю я. От мысли о том, что Фаррен забирает мою одежду, будто я ее парень, а она моя девушка, разливается тепло по всему телу. – Ну не знаю, Уолш, вообще-то, он мой любимый.

По крайней мере, теперь станет им.

Шок мелькает на ее лице, и она опускает руки:

– Не знаю, зачем я это сказала. Я все верну завтра.

Слово «завтра» повисает в воздухе. А что насчет сегодняшнего вечера? Она собирается переждать грозу здесь, со мной? Чердак вдруг кажется чересчур тесным, а обстановка – приватной.

«Мы не допустим ничего неуместного», – звучат в моей голове слова отца. Не думаю, что родители были бы рады видеть нас в такой ситуации.

Или это ее замысел? Ловушка? Попытка подставить?

Я поднимаю руки в знак капитуляции:

– Ты можешь оставить его себе, но, пожалуйста, не пытайся избавиться от меня.

Не успевает она ответить, как слепящая молния пронзает небо, и свет гаснет, окутывая нас непроглядной тьмой. Гром сотрясает воздух, но сквозь его грохот прорывается какой-то первобытный рев – невероятно мощный и низкий.

– Это что, дракон? – шепчу я, пока мои глаза пытаются привыкнуть к темноте.

– Не думаю, – тихо отвечает Фаррен. В ее голосе отчетливо слышится паника, когда она продолжает: – Знаешь, мне, пожалуй, следует вернуться домой. На случай, если позвонят родители.

– Уолш...

– Все в порядке. Это просто небольшой дождь, – отвечает она, устремляясь к двери.

Я хватаю ее за запястье:

– Ты едва успела немного обсохнуть.

Фаррен резко оборачивается:

– Мне некомфортно здесь... с тобой.

И я тут же отпускаю ее, словно обжегшись. Одно дело, когда она просто не хочет быть рядом, и совсем другое – когда думает, что я способен ей навредить.

– Я не сделаю тебе ничего плохого. Обещаю. Даже могу переночевать с Хортом, если...

– Мёрфи, мне... – Фаррен дергается, готовая броситься прочь, словно мир вот-вот рухнет. – Просто нужно идти.

Она стремительно сбегает по лестнице, распахивая дверь амбара с такой решимостью, словно я – чудовище, от которого нужно спасаться. Я прокручиваю в голове каждое слово нашего разговора и обдумываю тот самый рев. Если это и был дракон, то дикий, а значит, способный позаботиться о себе. Выходит, дело все-таки во мне.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Неужели я слишком грубо схватил ее и дал понять, что не контролирую себя? Черт. Я взъерошиваю мокрые волосы и начинаю расхаживать по комнате. Стоит ли мне пойти за ней и извиниться?

Молния пронзает небо за окном, и я наблюдаю, как дождь барабанит по земле. Внезапно что-то привлекает мой взгляд. Это Фаррен. Но она бежит не к дому, а к краю утесов. Что за черт?

Небо снова темнеет, и я теряю ее из виду. Когда через несколько секунд вспыхивает молния, Фаррен уже нет. Но она не могла упасть, учитывая то, с какой целеустремленностью направлялась туда. Получается, ей каким-то образом удалось спуститься. Доктор Уолш предупреждал меня об опасности этих скал с самого первого дня, а его дочь бродит по ним во время разбушевавшейся стихии?

Не успев осознать, к чему это может привести, я выбегаю из комнаты, чтобы последовать за ней.

* * *

Стоя на краю утеса, я делаю глубокий вдох. Вырвавшись из амбара всего мгновение назад, я промок насквозь, словно сам стал частью бушующего потока. Мой взгляд устремлен вниз, на черные как ночь скалы. Это не просто обрыв, а уступы, спускающиеся ступенями и изгибающиеся, как тропа. Но одно неверное движение – и я могу сорваться вниз, на сотни метров. Вспышка молнии пронзает тьму, и я вижу ее. Фаррен – крошечная точка внизу, и лишь ее светлые пряди подтверждают, что это не игра моего воображения. Невероятно, но она действительно куда-то спускается в такую грозу.

Я делаю шаг, принимая решение следовать за ней. У доктора Уолша было всего одно правило, и я дал слово его не нарушать. Но мысль о том, что Фаррен может оказаться в беде, не дает мне покоя. Я не переживу, если это произойдет. В кармане лежит флакончик с серебром – мой верный спутник в полетах. В случае необходимости я смогу помочь ей, как она когда-то помогла мне.

К счастью, я вижу перед собой путь: железные плиты, сливаясь со скалами, одна за другой выстраиваются в идеальные ступени. Они зигзагами спускаются по склону утеса, поэтому я периодически теряю Фаррен из виду. Но стоит мне обернуться, как я снова замечаю ее, упорно спускающуюся вниз.

Что же там может быть? Фейлинги наверняка укрылись в своих пещерах. А проблема с любым другим диким драконом не имеет смысла. Но Фаррен движется так решительно и уверенно, словно знает этот маршрут наизусть.

Суровый ветер хлещет в лицо, и теплый летний бриз кажется лишь далеким воспоминанием. Дождь становится моим навязчивым спутником, пытаясь одновременно сбить меня с ног и ослепить. Я поскальзываюсь на грязи, цепляясь за ближайший выступ, чтобы удержать равновесие, и царапаю ладонь. Хорошо, что гипс снят, иначе я бы уже погиб.

Скалы смыкаются, и Фаррен растворяется в их объятиях. Я торопливо спускаюсь, спотыкаясь о мокрые камни, будто потерять ее из виду – значит обречь на гибель. В такой ливень это кажется не просто возможным, а неизбежным. Внизу океан с грохотом разбивается о скалы. Один неверный шаг – и никто не сможет нас спасти. Я даже не уверен, найдут ли когда-нибудь наши тела, унесенные стихией.

Очередной поворот – и передо мной зияет вход в исполинскую пещеру. Должно быть, Фаррен зашла туда, потому что я нигде больше не вижу проблеска ее волос.

«Это просто шторм, – шепчу я себе, пытаясь унять нарастающий страх. – Шторм окутывает все тьмой». Однако пещера кажется живой. Это не просто каменный зев, а самая настоящая пасть, замершая в предвкушении и готовая поглотить меня целиком.

Молния рассекает небо, на мгновение выхватывая из темноты несколько метров внутреннего пространства. Достаточно, чтобы уловить движение и безошибочно узнать светловолосую голову.

Я делаю шаг вперед:

– Фаррен?

Она резко оборачивается. Замешательство на ее лице мгновенно сменяется ужасом. И секунду спустя я понимаю почему. Из мрака за ее спиной поднимается голова дракона, возвышаясь над ней метров на шесть. Угольно-черная чешуя ощетинивается, словно зверь готовится к атаке. Теперь мне становится очевидно, почему эта пещера казалась такой живой.

Ледяной ужас сковывает меня, заставляя отступить. Бушующий за спиной шторм кажется детской забавой по сравнению с этим порождением пещерных глубин. Я вижу перед собой римбека – самого величественного из всех драконов. Но это немыслимо! Ведь римбеки вымерли из-за охоты на их бесценную чешую. Но когда дракон издает рев и металл окутывает его с головы до пят, я понимаю, что это не просто броня, а пласты золота.

Глава 14. Когда знакомишь шеститонного дракона со своим заклятым врагом

ФАРРЕН

Я изначально чувствовала, что появление Джеймса в заповеднике было ошибкой и он совершенно не вписывается в нашу жизнь. Но реальность превзошла мои худшие ожидания. Когда Джеймс ступил на порог пещеры Нити, он подверг себя немыслимой опасности.

– Не двигайся! Смотри вниз! – кричу я, перекрывая гул бури и недовольное рычание дракона.

Джеймс послушно выполняет приказ, но Нити все равно поднимается, вытягивая шею. Неожиданное вторжение пугает ее, и впервые сверкающая золотом чешуя вызывает у меня не восхищение, а страх.

Я бросаюсь к Мёрфи. Нет времени на лишние инструкции или объяснения. Нужно встать между ними прямо сейчас, иначе будет поздно. Поэтому я кидаюсь к Джеймсу, врезаясь в него с разбега. Он ловит меня, и я на мгновение замираю, ощущая его тепло, силу и крепкие руки на своих предплечьях. Но уже в следующий миг разворачиваюсь к Нити, демонстрируя ей открытые ладони. Она стоит совсем рядом, недовольно фыркая, и от ее дыхания в холодном воздухе появляется пар. К счастью, она, похоже, не собирается меня убивать.

Мне казалось, что она любит меня и доверяет, но всегда есть риск стать лишь куском еды для грозного хищника, стоящего на вершине пищевой цепи.

Нити снова сердито фыркает, но я успокаиваю ее:

– Все в порядке, милая. Все хорошо. Мы здесь, чтобы помочь тебе.

Тусклый лунный свет, пробивающийся в пещеру, освещает шипастые пластины, растущие дугой вдоль ее спины. Под этой устрашающей внешностью скрывается дружелюбная натура, запертая в теле чудовища. Клыки выглядывают из-за челюстей, а черные чешуйки настолько велики и остры, что я сомневаюсь, можно ли на ней летать даже с седлом. Сейчас она вся покрыта золотом, что делает ее еще более устрашающей и удивительной.

– Фаррен. – Шепот Джеймса, дрожащий от испуганного изумления, доносится из-за моей спины.

Но я не могу отвести взгляд от Нити. Только убедив ее, что он не представляет опасности, я смогу вывести его отсюда живым.

– Он друг, – говорю я ей, подумав вдруг, что это ложь, – и не причинит тебе вреда.

А вот это – чистая правда, потому что, если Мёрфи хоть на мгновение осмелится помыслить иначе, я позволю Нити расправиться с ним.

Она делает шаг вперед, и я ощущаю всю ее мощь. Джеймс – лишь пятый человек, которого встречает Нити. Того же Джеффри она едва терпит. К тому же сейчас совсем не время для знакомства. Всего двадцать минут назад она взывала о помощи, охваченная паникой. Мне нужно действовать быстро и эффективно.

Пришло время для плана Б.

Я отступаю к Мёрфи и... обнимаю его.

Джеймс вздрагивает от моего прикосновения.

– Перестань, – шепчу я. – Не дергайся.

«Мне это нравится не больше, чем тебе», – хочу добавить я, но, думаю, это и так очевидно.

Нити склоняет голову, размышляя, стоит ли ей довериться мне или усомниться в Джеймсе. Мурашки, пробегающие по моей шее, предвещают беду.

Я продолжаю обнимать Мёрфи, хотя и не думала, что когда-либо сделаю это снова после того случая в драконьих стойлах его отца. Притом объятие настоящее, ведь я не могу позволить себе действовать наполовину, когда римбек наблюдает за нами. Кстати, я оказалась права: Джеймс действительно очень крепкий.

– Опусти голову. Не встречайся с ней взглядом. Дыши ровно, – командую я.

– Хорошо.

Его ответ щекочет мне ухо, а сердце колотится о ребра.

– Постарайся не паниковать.

Я умалчиваю, что Нити это почувствует.

– Я спокоен.

«Ага, как же».

Нити, стоящая позади, склоняется, чтобы лучше разглядеть непрошеного гостя. Внутри меня рождается желание сказать ей: «Мне тоже не по себе, подруга». А когда она мягко подталкивает меня в спину, я отступаю от Джеймса и нежно касаюсь носа драконицы. Она тут же расслабляется: прежде вздыбленная чешуя опускается, плотно прилегая к коже, и вновь обретает свой глубокий, угольно-черный оттенок.

– Это Джеймс.

Я хватаю Мёрфи за руку, и он, не раздумывая, протягивает ей открытую ладонь. Нити прижимается носом к его пальцам, и кажется, само пространство вздыхает с облегчением. Дождь ослабевает, переставая омывать скалы, и шеститонный дракон тоже затихает.

– А это Нити, Джеймс.

Он с благоговением наблюдает, как драконица сворачивается в своем гнезде, уютно устроившись в углу, где тьма переплетается с золотым сиянием ее чешуи.

– Приятно познакомиться, – произносит Мёрфи со смесью трепета и недоумения. – Уолш, это действительно... – Его глаза распахиваются, когда он замечает, что охраняет Нити. – Это что, ее яйца? – спрашивает он, пораженный.

Я бросаю взгляд на три сверкающих золотом яйца, одно из которых слегка дрожит.

– Да. И раз уж ты здесь, можешь помочь.

– Помочь? – Джеймс переводит взгляд с зубов и когтей Нити на вибрирующие яйца. – Они вылупляются? – В его голосе слышится восхищение.

– Еще нет, – спешу я к гнезду. – Пока только борются.

Нити издает отчаянный рев, который больше похож на мольбу, чем на предупреждение.

– О боже. Шторм. Твой отец, он...

– Папа не придет. Здесь только я, – говорю я, делая паузу, чтобы признать правду. – Вернее, мы.

Глава 15. Когда рождается элой

ДЖЕЙМС

Приближаясь к полуметровым яйцам, я пытаюсь убедить себя, что это не иллюзия, порожденная падением с Хорта и ударом головой. Я не выдумал исчезнувший вид.

Ночь окончательно окутывает мир, и пещеру наполняет таинственное сияние. Фейлинги, цепляющиеся за сталактиты над нами, оживают, заливая пространство мягким синим, желтым и розовым светом. Продвигаясь дальше в полумраке, я вижу, как этот свет придает Нити и яйцам флуоресцентный оттенок, а золотая чешуя вспыхивает еще ярче.

За ее спиной каждый участок земли усеян золотом. Горы чешуи настолько велики, что в них можно нырять. Я неоднократно видел, как беременные самки линяют и серебряные мастера тут же все собирают. Это обеспечивает пищу для детенышей и прибыль для людей. Однако, кажется, мы берем чрезмерно много, потому что я никогда не видел, чтобы металл любого класса буквально сыпался со стен в таком количестве. Это... словно я попал в сокровищницу, о которой читал лишь в старинных легендах. Один килограмм золота мог бы окупить все поместье моего отца. Если бы кто-то завладел всем этим, он стал бы самым богатым человеком на планете, ведь в этой пещере хранятся миллиарды стерлингов.

Фаррен опускается на землю, бережно держа дрожащее яйцо. Она осторожно гладит его, но внешняя скорлупа остается невредимой. Дракончик не может пробиться сквозь нее как полагается.

– Что-то не так, – говорит Фаррен, глядя на меня, стоит мне сесть напротив. – Когда я вошла, Нити толкала это яйцо, а потом оно начало трястись. Я волнуюсь, что резкое изменение температуры из-за шторма могло помешать ему, но я не уверена...

Справа от меня трескается другое яйцо, и мы оба поворачиваемся к нему. Из разбитой золотой скорлупы высовывается нос. Яичный зуб – единственная часть детеныша дракона, всегда покрытая металлом при вылуплении, ярко сверкает. Следом появляется голова, и малыш издает воркующий звук. Нити наклоняется, отвечая на его приветствие тихим урчанием.

Фаррен ахает рядом со мной:

– Не могу поверить, что наконец-то вижу это.

– Это ты не можешь поверить?

В голове роятся тысячи вопросов, но им всем придется подождать.

– Может быть, ему просто нужно дать знать, что время пришло? – спрашивает Фаррен, повернувшись ко мне.

– Думаю, хуже не будет, – соглашаюсь я.

Фаррен начинает имитировать нежное воркование, а затем переходит к глубокому, хриплому реву, идущему из самой глубины ее горла. Я подхватываю этот звук, повторяя его, и мы оба склоняемся над дрожащим яйцом. Нам нужна всего одна трещина.

Слева от меня еще одно яйцо лопается с приятным треском. Следующий дракон, появляющийся на свет, обладает таким же внушительным золотым носом, но, когда он раскрывает крылья, я замираю. Остальная часть его тела покрыта пятнами золота и серебра. Элой^[2]. Я вижу настоящего элоя, который неуклюже выбирается из осколков своего яйца.

Мы с Фаррен одновременно приходим к пониманию. Если появился элой, значит, эти вылупившиеся дракончики не чистокровные. Их отец, должно быть, серебряный римбек, спринтер или кто-то еще. Это имеет смысл. Даже один живой золотой римбек – это чудо. А чтобы их было два и они случайно встретили друг друга и размножились? Крайне маловероятно.

Стремление к выживанию побуждает драконов искать спутников, чья металлическая сущность совпадает с их собственной. Это залог того, что потомство сможет увидеть свет. Нередко элои оказываются не в силах пробиться сквозь скорлупу, если их металл чужд материнскому. В диких просторах это равносильно концу, но под чутким руководством мастера даже такое рождение обретает шанс.

– Детеныш не может пробить наружную скорлупу, – говорит Фаррен, наблюдая за яйцом в ее руках, которое снова дергается.

В этот момент мне становится окончательно ясно, с чем мы на самом деле имеем дело.

– Единственный способ помочь – это разбить яйцо самим. Но... – Страх сжимает горло. – Никто не умеет работать с золотом.

Фаррен устремляет на меня взгляд, и я ощущаю в нем новую, невиданную прежде силу. Затем ее внимание снова переключается на яйцо. Свет фейлинга отбрасывает золотистый отблеск на ее лицо, и решимость отчетливо читается в каждой черте.

Истина начинает открываться мне. Бекс так легко поддалась ей... А Нити пустила меня в свое гнездо только после объятий Фаррен. Все сходится к одному очевидному, но пока ускользающему от меня объяснению.

– Никто не умеет работать с золотом. Никто. Кроме тебя, – шепчу я, и Фаррен вздрагивает.

На ее лице отражается удивление.

Она поправляет очки и вздыхает:

– Наконец-то догадался, да?

Глава 16. Когда тебе нужна помощь соперника, чтобы разбить яйцо

ФАРРЕН

Если бы передо мной лежал кусок металла, который требовалось согнуть, моя уверенность оставалась бы непоколебимой. Но сейчас на кону – жизнь. В нашем ремесле успех зависит от поддержания правильного давления, и в данный момент все это давление я ощущаю на себе.

– Значит, у тебя получится? – изумленно спрашивает Джеймс.

– Теоретически да.

Он улавливает мою неуверенность.

– Что-то не так?

– Я... эм... стараюсь не паниковать и не думать о том, что если ошибусь, то погублю последнюю надежду на спасение вымирающего вида.

Джеймс выдыхает сквозь зубы.

– Точно, – только и говорит он.

Я смотрю на него с недовольством.

– Твоя поддержка неоценима.

– Прости, но ты абсолютно права. Хотя, уверен, что вы с отцом уже сталкивались с чем-то подобным. Просто на этот раз речь не об обычном металле, а о золотом яйце.

– Н-на самом деле не сталкивались, – запинаюсь я.

– Что?

– Мы с ним проводим разные процедуры, но у клиентов почти всегда есть свои специалисты для вылупления. Тот же Мёрфи-старший никогда бы не позволил нам приблизиться ни к яйцу, ни к детенышу. Быть может, если бы малыш не мог выбраться... и даже тогда вряд ли. К тому же сложности чаще всего возникают только с серебряными или бронзовыми яйцами. А мы пытаемся изображать из себя медных мастеров.

– Понятно... А я однажды делал это. У Хорта была похожая ситуация – его яичный зуб оказался недостаточно острым. И я был там, помогая ему выбраться из яйца.

– Ты?

Впервые я не против показать ему свою уязвимость. После этой ночи Джеймс Мёрфи будет знать обо мне больше, чем кто-либо другой. Он даже стал свидетелем моей паники. Позже я непременно заставлю его поклясться в молчании.

Однако сейчас все мои мысли сосредоточены на этом яйце и малыше, сидящем в нем.

– Так, мне просто нужно... разбить его?

– Да, но осторожно.

– О, отлично. Рада, что ты уточнил. А то я уже собиралась со всей дури бахнуть по нему.

Сила нарастает, и моя шутка кажется куда более реальной, чем я могла бы объяснить. Джеймс осторожно сдвигается, чтобы его руки оказались поверх моих.

Я чувствую его напряжение и невысказанный вопрос, поэтому мягко предлагаю:

– Ты можешь дотронуться до меня.

Его теплые ладони касаются костяшек моих пальцев.

– Сбалансируй давление, – наставляет он, направляя мои руки круговыми движениями. – Представь, что мы пытаемся согреть яйцо. Скорлупа тоньше, чем кажется. Тебе не понадобится много усилий.

Вокруг нас разливается мягкий свет фейлингов, озаряя пещеру ярче, чем прежде. Снаружи бушует буря, но я так счастлива, что готова расплакаться. Это кажется мне добрым знаком – маленькие драконы предлагают нам свою поддержку.

Прижимаю руки к золотой скорлупе и начинаю творить. Поток силы пульсирует в моих пальцах, словно электрический заряд, но я сдерживаю его, осторожно касаясь чешуйчатой оболочки. Сейчас кажется, что сломать ее – проще простого, и от этой мысли меня охватывает страх. Всю жизнь я стремилась стать сильнее и нарастить броню. Но теперь чувствую, как груз всего нашего металлического мира давит на меня, жаждая вырваться наружу. И я понимаю: если сбросить хоть малую часть этой ноши на скорлупу, она не выдержит.

Джеймс обхватывает тыльные стороны моих рук, словно пытаясь контролировать мою силу. Но это невозможно.

– Легко, – говорит он тихо. – Как ты успокаивала Хендрикса, когда ему было больно.

Его слова словно отвечают на мою невыраженную просьбу. Я сосредоточиваюсь на этом образе и спокойном голосе Джеймса. Он повторяет: «Легко», словно напевая колыбельную. Яйцо и я дрожим в унисон. Затем одними кончиками пальцев я нежно касаюсь его, будто просто глажу.

Раздается треск. В животе сжимается тревога. Я осторожно отламываю кусочек скорлупы, и в образовавшемся отверстии показывается серебристая мордочка. Маленький, дрожащий вздох жизни приветствует нас. Нити наклоняется, прижимаясь к носу своего детеныша, и у меня наворачиваются слезы.

«Я сделала это».

Теперь, когда поверхность треснула, задача становится проще. Я аккуратно разбиваю скорлупу на части, пока мы с Джеймсом не видим голову и плечи дракончика, покрытые серебристой чешуей.

Верхняя половина отпадает, и вылупившийся детеныш устремляется к свободе. Он извивается на коленях Джеймса, а затем ползет по его груди.

Джеймс ахает и бережно удерживает дракончика, словно застенчивого ребенка, прячущего лицо в шее родителя. Сцена трогает меня до глубины души, ведь это самое милое зрелище, которое мне доводилось наблюдать.

Наши взгляды встречаются, и я словно читаю его мысли: «Ты тоже это видишь? Запомни все, чтобы у нас обоих не осталось сомнений в его существовании». Джеймс медленно гладит малыша по спине. Чешуя дракончика переливается, меняя цвет с серебристого на черный, и он издает тихий воркующий звук, который заставляет меня потерять самообладание.

Я подползаю ближе к Джеймсу, и детеныш поворачивает ко мне свои огромные голубые глаза, напоминающие крокодильи. Но стоит мне протянуть руку, чтобы погладить его чешую, как он снова утыкается в шею Джеймса, будто я представляю угрозу.

– Серьезно? – шепчу я. – Ты ничего не делаешь, но получаешь всю любовь?

– Кажется, я уже говорил тебе, что располагаю всех к себе?

Я фыркаю от досады. В этот момент даже мне трудно не отметить его обаяние. Но для меня главное, что малыш в безопасности. Ведь все могло обернуться иначе. Сила все еще ощущается в кончиках пальцев, и я подавляю ее.

Рвотный звук прерывает мои размышления. Серебряный детеныш римбека отрыгивает прямо на рубашку Джеймса, и зависть тут же сменяется ликованием. Я прикрываю рот рукой, стараясь сдержать смех, пока Джеймс замирает, отстраняется и осматривает ущерб. И да, повреждения налицо: слюна и кусочки золота стекают по его груди. Нити наклоняется и хватает серебряного детеныша за шею, словно извиняясь за хлопоты, доставленные ее ребенком, и обещая взять заботы на себя.

Я смеюсь над абсурдностью ситуации и чувствую огромное облегчение оттого, что все трое детенышей появились на свет живыми и здоровыми.

– Считаешь, если кого-то стошнило на тебя – это признак большой любви? У меня для тебя плохие новости.

Джеймс смотрит на меня с недовольным прищуром, а затем одним резким движением срывает с себя мокрую рубашку. Мой смех тут же замирает. Первая мысль – спросить, что он творит, но я сдерживаюсь, опасаясь, что он может бросить мне в лицо свою рубашку, испачканную драконьей рвотой.

Я уже видела голую грудь Джеймса, когда спасала ему жизнь, и знаю, что он в отличной форме. Даже под одеждой его широкие плечи выдают силу. Но сейчас, когда он сам снимает рубашку, это ощущается гораздо более интимно, особенно с учетом полумрака и нашей близости.

Воздух между нами искрит, и я снова задаюсь вопросом почему. Наши взгляды встречаются, и я чувствую себя пойманной врасплох. А слова оправдания никак не приходят на ум.

Внезапно Мёрфи начинает дрожать. Я смотрю на свои мокрые вещи – кремовый свитер Джеймса и его бриджи. Еще недавно на чердаке они казались очень уютными, но теперь холод пробирает до костей. Я тоже начинаю дрожать, но уже не от адреналина или страха, а от пронизывающего холода.

Дождь не утихает, превращая вход в пещеру в настоящий водопад. Поток настолько плотный, что скрывает черный каменистый пляж и бушующий за ним океан.

– Когда гроза прекратится, тебе стоит уйти. Поспать и переодеться в сухую одежду, – говорю я, уточняя «в сухую», хотя на самом деле имею в виду «в любую».

– А ты? – спрашивает он.

На противоположной стороне пещеры детеныши Нити увлеченно грызут золото. Первенец, дерзкий и уверенный, гордо демонстрирует алую чешую, а малыш элой все еще не расстается со своей металлической броней, слишком нервный, чтобы сбросить ее. Пусть шторм мешает мне подняться на скалу за полотенцами и свежей одеждой, но даже без него я бы ни на секунду не захотела упустить момент, который ждала месяцами. Все остальное отходит на второй план.

– Я не уйду.

Но, несмотря на внутренний подъем, меня не перестает знобить. Даже самое сильное воодушевление, наполняющее душу теплом, не в силах противостоять переохлаждению.

– Если мы остаемся здесь, нам нужно согреться, – тихо говорит Джеймс.

Я невольно напрягаюсь из опасения, что он добавит что-то насчет тепла наших тел и нелепой идеи обняться. Смущение охватывает меня, разливаясь по щекам.

– Здесь же есть одеяла! – восклицаю я, вскакивая с места.

Мы с родителями притащили в пещеру множество теплых вещей, чтобы обеспечить комфорт для яиц. Однако Нити отбросила все в угол, словно сварливая мать, отвергающая бесполезные, по ее мнению, тряпки.

Обнаружив искомое, я протягиваю Джеймсу красный шерстяной сверток, и он с благодарностью его принимает. Когда я укутываюсь в плотное одеяло, создав защитную оболочку, дрожь тут же утихает. После чего мы сидим рядом: два нахохлившихся комка, наблюдающие за Нити и ее новорожденными.

– Никогда бы не подумал... Римбек. Золотой римбек, – вдруг произносит Джеймс и укутывается в одеяло еще плотнее.

Я мельком смотрю на него, отвлекаясь от детенышей, которые с аппетитом едят и резвятся вокруг. Старший золотой дракончик игриво нападает на серебряного, и они вместе кувыркаются на земле.

Мёрфи ловит мой взгляд.

– Я никому не скажу, – обещает он, и я вздрагиваю, ведь именно это и собиралась от него потребовать.

– Хорошо, потому что никто не должен узнать.

– Да.

Он так невозмутим, будто его внезапное появление в этой пещере не изменило нашу с ним связь, превратив нас из соперников, стажеров или просто знакомых в нечто большее. Пока Нити здесь, я буду вынуждена доверять ему.

– Речь о том, чтобы сохранить это в секрете навсегда, Мёрфи.

– Я могу навсегда. – Его голос звучит глубоко и уверенно.

Понятия не имею, откуда в моей голове вдруг возникает мысль о том, что эти слова могли бы стать идеальным свадебным обещанием. Но я отбрасываю эту нелепую фантазию, стремясь обрести спокойствие и уподобиться Джеймсу, чья вера в разумность и осуществимость вечного хранения секрета остается непоколебимой.

Он поворачивается ко мне всем телом, словно чувствует мое внутреннее смятение и неспособность сохранять спокойствие.

– Что заставит тебя мне доверять?

– Расскажи секрет.

Эта просьба вырывается из меня так стремительно, словно мысль, выхваченная из глубин подсознания.

Взгляд Джеймса, острый и полный вопросов, направлен на меня.

– Рассказать тебе секрет? Чтобы ты могла использовать его против меня и держать под контролем? Это не лучший способ выстроить доверие.

– Шутишь? Одно слово твоим родителям, и ты разрушишь жизни всех в этой пещере, включая мою.

– А я говорю тебе, что не поступлю так.

– Но почему?.. – Слова застревают в горле. – С чего вдруг тебе быть лояльнее ко мне, к нам, чем...

– Потому что я не такой, как мой отец, и сделаю все, чтобы никогда им не стать, – произносит он, и тишина, словно плотное покрывало, окутывает нас после его признания. Джеймс проводит пальцами по своей, некогда сломанной, руке, словно пытаясь стереть прошлое. – За несколько недель до той гонки мой отец настоял на том, чтобы я начал тренироваться в снятии чешуи.

Я резко вдыхаю, наполняя легкие ледяным воздухом, а Джеймс продолжает изучать свои руки, будто видя в них отголоски той боли.

– Но я пытался избежать этого. Он кричал, давил и не отступал. А затем, незадолго до гонки, велел привязать Хорта к столбу и приказал мне учиться, если я хочу продолжать заниматься драконами. Я был готов к борьбе, но не осознавал, насколько он зол, ведь никогда прежде не противостоял ему так открыто. Отец зафиксировал мою руку металлом, чтобы заставить меня... – Джеймс замолкает, словно это воспоминание дается ему слишком тяжело. – А когда я начал сопротивляться, моя рука сломалась.

Он указывает на свое запястье, лучевую и локтевую кости.

– В трех местах, – шепчу я, чувствуя, как подступает тошнота.

Я вспоминаю события того утра перед гонкой. Джеймс показался мне еще более угрюмым и невыносимым, а вот папа сразу почувствовал неладное, увидев его сжатый кулак.

– Когда несколько серебряных чашек не смогли быстро залечить мои кости, родители приказали мне инсценировать падение. Упасть в воду и заявить, что травма была получена именно так. Но я не мог. Не мог позволить Хорту разбиться о скалы, чтобы с ним случилось то же, что с Хендриксом... – Наконец он поднимает на меня глаза. – Его крыло дернулось в тот день. Но вместо того, чтобы стабилизировать его, я позволил нам упасть. Думал, что все обойдется. – Джеймс прячет лицо в ладонях. – Но не учел, что проблематично одновременно управлять тонущим драконом и плыть со сломанной рукой.

События того ужасного дня начинают складываться в моей голове. Такой умелый всадник, как Джеймс, вдруг разбивается без видимой причины. Но причина была! Чудовищная попытка скрыть преступление. Ненависть захлестывает меня. Как они могли так поступить? Как смели его родители требовать от Джеймса скрывать их собственный проступок, подвергая сына еще большей опасности?

Стыд охватывает все мое существо, когда я вспоминаю, как в самом начале, при появлении Джеймса, я в шутку сказала, что спасала исключительно Хорта. Не успев подумать, я протягиваю руки и обнимаю его. Он застывает, реагируя на мои объятия с тем же недоумением, что и раньше. Но на этот раз это мой собственный выбор. Никаких опасных драконов – лишь попытка проявить участие к... другу? Кажется, теперь мы сможем стать друзьями, особенно когда он выпрямляется, отвечает на мой порыв, и тепло его тела проникает в меня. Возможно, идея объятий с целью согреться не была такой уж нелепой, какой показалась мне вначале.

– Я бы не позволила вам обоим утонуть, – говорю я.

Мой голос звучит глухо из-за шерсти, покрывающей его плечо, но я понимаю, что он меня слышит, потому что тихое «знаю» шевелит мои волосы.

Джеймс обнимает меня еще крепче, и это на удивление приятно. По правде говоря, это одно из лучших объятий в моей жизни. Но тут я вспоминаю, что он без рубашки, и все тепло исходит от его обнаженной груди. Поэтому отшатываюсь, поправляю на себе одеяло и прочищаю горло.

– Но Хорт все же оставался моим приоритетом, – отшучиваюсь я, пытаясь отвлечься от навязчивой мысли снова притянуть к себе Джеймса.

– Безусловно. – На его щеках появляются ямочки, и я отвожу взгляд. – Но я по-прежнему обязан тебе жизнью. Ты спрашивала, почему я выбираю верность тебе, а не своей семье? – Он ждет, пока наши взгляды встретятся. Его карие глаза искрятся в мерцании фейлингов. – Фаррен, ты спасла меня. И я прекрасно осознаю, что произойдет, если мой отец обнаружит эту пещеру. Никто не понимает это лучше меня. Поэтому когда я говорю «навсегда», то имею в виду именно это.

Глава 17. Когда малышам нужны имена

ДЖЕЙМС

– Я верю тебе, – говорит Фаррен, и ее слова окутывают меня теплом и счастьем.

Какое же это облегчение – наконец раскрыть правду о своем падении. Я чувствую радость оттого, что история обрела свой голос. Мне тут же хочется поделиться с Фаррен еще чем-нибудь. Впервые в жизни я ощущаю непреодолимое желание поговорить откровенно. И с кем? С Фаррен Уолш! Что удивительно, я даже не теряю дар речи. А еще мы снова обнялись, и это показалось совершенно естественным. Идеальным.

– Так ты поэтому попросил папу взять тебя на стажировку? – спрашивает она. – Я думала, ты хочешь отобрать у меня стипендию «Ривира».

– Мама хотела, чтобы я как можно скорее уехал из дома, опасаясь, что наши отношения с отцом ухудшатся. Но это не единственная причина, по которой я обратился к твоему папе.

– Значит, ты все-таки пытаешься забрать у меня стипендию. Хоть в чем-то я была права.

Я вспоминаю тот момент, когда в начале десятого класса Фаррен узнала, что я соревнуюсь с ней за стипендию «Ривира», и подошла ко мне ранним утром на тренировочном поле.

«Ты действительно подал заявку?» – спросила она.

Ее волосы были заплетены в аккуратные косички, украшенные медным обручем. Я так растерялся от ее внезапного приближения, что выронил серебряную заготовку, над которой работал, и на целую минуту потерял дар речи. Мой разум, казалось, не мог справиться с тем, насколько прекрасна она вблизи.

Фаррен подошла еще ближе и слегка толкнула меня в плечо: «Мёрфи, я задала вопрос о твоей заявке в „Ривир“. Ты серьезно претендуешь на полную академическую стипендию?» – «Да». – «Но зачем?»

Я повторил ей ту же ложь, которую озвучил родителям: «Потому что это хорошая возможность». – «Но для меня тоже». – «Знаю».

Разумеется, я знал. Фаррен – моя единственная настоящая соперница. Даже тогда мы оба понимали, что все будет решаться только между нами.

Это осознание вывело ее из себя.

«Не думай, что выиграешь по умолчанию. Здесь требуется больше, чем ремесло и полеты. Ты провалишься на медицине». – «Посмотрим», – ответил я, не осознавая, как это прозвучит.

С этого момента ее отношение ко мне сменилось с легкого раздражения на откровенную враждебность. После нашего разговора, если она когда-либо ловила мой взгляд, ее брови тут же хмурились. А стоило мне попытаться ответить на вопрос в классе, как она немедленно поднимала руку, используя любую возможность, чтобы продемонстрировать свое превосходство.

Мы годами тренировались бок о бок на школьных полях для ремесел. Я работал с серебром, а Фаррен – с медью. Но после нашего разговора она стала приходить на тренировочные поля еще раньше. Я старался не отставать, охваченный мечтой, что однажды мы сможем поговорить по-настоящему. И потерял счет тому, сколько раз пытался выглядеть непринужденно, проходя мимо и давая ей непрошеные советы:

«Лучше держать запястье прямо, чтобы не повредить его».

«Я слышал, сегодня будет тест на складывание жести».

«Думаю, ты могла бы удержать гораздо больше меди».

Однажды я просто предложил ей воды, и ее лицо исказилось так, будто я сказал что-то немыслимое. С каждым моим словом она будто ненавидела меня все сильнее. Но я находил это забавным: любое внимание было лучше, чем полное безразличие и неведение относительно того, знает ли она о моем существовании.

Осенью одиннадцатого года она прекратила тренироваться по утрам перед школой, замолчала на уроках и перестала быть той Фаррен, которую я знал. Казалось, вернуть ее к прежней жизни могла только самая смелая провокация.

Сегодня вечером в этой пещере она кажется примирившейся с потерей стипендии. И теперь я понимаю почему. Ей долго приходилось стараться выглядеть естественно, притворяясь, что она не может создать ничего более впечатляющего, чем наши одноклассники. Да что там, лучше, чем кто-либо в мире.

Фаррен выпрямляется, словно в ее голове зарождается новая мысль.

– Я только что поняла: если ты расскажешь кому-то о Нити и раскроешь наш секрет, то потеряешь статус лучшего мастера в школе и, следовательно, шанс на стипендию. Это еще одна веская причина держать все в тайне.

Меня пронзает осознание. Вот оно что. Она думает обо мне наихудшее.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку, – только и могу сказать я в ответ.

Фаррен внезапно поворачивается, и я наслаждаюсь ее полным сосредоточенным вниманием.

– Нити того стоит, – говорит она и указывает на играющих детей. – Они того стоят.

– Я не просил твоего отца о стажировке ради стипендии «Ривира».

– Не просил? – Она не кажется убежденной.

– Я обратился к нему, потому что хочу стать ветеринаром драконов.

Ее лицо искажается от недоумения, рот приоткрывается.

– Подожди, что? Как моя семья?

– Если я смогу быть хотя бы наполовину таким же выдающимся специалистом, как твой отец, то буду счастлив, – говорю я просто и честно.

– Ты... ты только что признал, что мы хотим одного и того же? У нас одинаковая мечта? – Она начинает качать головой, и я немного беспокоюсь, что сломал ее. – Но ведь ты драконий всадник, – продолжает она. – Всадник, которому предстоит унаследовать самые прибыльные гоночные трассы в Форсене.

– Да, это так, и это официальный план, – делаю я паузу, глядя на нее. – Но он не мой.

– То есть ты хочешь сказать, что тебе не нужны слава, богатство и престиж гонок на драконах?

– Верно. Мне нужна эта стипендия, потому что она позволит мне поступить на медицинский факультет в «Ривире», не опасаясь, что отец лишит меня всего, как только узнает о моих планах.

– Он не разрешит тебе изучать медицину? Но ведь ты стал бы огромной помощью его бизнесу!

Мне не нравится, как она это говорит. Словно это предел моих мечтаний. Отцу требуется помощь, но ему также нужно полное послушание. Он хочет лучшего всадника в стране, чтобы выставлять меня напоказ и расширять свое влияние. Серебро, которое приносят драконы-победители, удваивается в цене. Вот где настоящие деньги. Именно поэтому он так настаивал на снятии чешуи с Хорта несколько недель назад. Его не волнуют возраст драконов и их безопасность – только спрос и прибыль.

– У нас было достаточно разговоров «по душам», чтобы я понимал его взгляды. Отец ожидает, что я возьму на себя семейный бизнес, но это не сходится с моими планами. Если бы мне больше никогда не пришлось участвовать в гонках, я был бы счастлив.

– Никогда не участвовать в гонках? – переспрашивает Фаррен. – Но ведь в них есть что-то... освобождающее.

Освобождающее? Я не ослышался?

– Уолш, неужели ты этого хочешь?

Она поджимает губы.

– Если бы в гонках больше ценили этику и соблюдение правил, а драконов не вынуждали обращаться в металл, тогда да... Я бы хотела. Не как основную карьеру, конечно... Но порой, когда я слежу за ходом состязаний, меня охватывает неудержимое желание оказаться в самой гуще событий.

– Не могу в это поверить.

– Вот уж нет. – Она указывает на меня. – Это я не могу поверить тебе. С каких пор ты мечтаешь стать ветеринаром?

– С двенадцати лет.

– С двенадцати? И ты никогда не говорил об этом родителям?

Она смотрит на мою руку и хмурится, будто сама нашла ответ без подсказок. С восьми лет я не делюсь с родителями своими настоящими желаниями, особенно после того, как признался, что люблю мастерить из жести. Некоторые мысли лучше оставлять при себе. Я решил избегать их суждений. А когда придет время раскрыть карты, я уже стану достаточно независимым, чтобы не нуждаться в их одобрении. Моя первостепенная задача – получить диплом и накопить средства, чтобы выкупить Хорта.

Фаррен толкает меня в плечо, и я отклоняюсь в сторону, выныривая из своих мыслей.

– Ты чего?

– Теперь мне неловко.

– Если тебе неловко, то научи меня. – Эти слова слетают с моих губ, прежде чем я успеваю их остановить.

Замерев, я жду ее ответ. В прошлый раз моя попытка предложить Фаррен учиться вместе закончилась полным крахом. В начале десятого класса, на уроке по анатомии драконов, я в шутку спросил, не хочет ли она стать моей напарницей по лабораторным работам на весь год. Она посмотрела на меня с ужасом, а ее подруга, Кара Мур, вмешалась с громким восклицанием: «Ты решил схалтурить, Мёрфи?» Это привлекло внимание всего класса, и по аудитории прокатился возмущенный рокот насчет того, что наше партнерство испортит общую успеваемость. А чтобы я не мог ошибочно истолковать ее молчание как согласие, Фаррен решительно отвергла меня: «Нет уж, спасибо».

На этот раз, однако, ее брови не хмурятся. Вместо этого они поднимаются вверх.

– О? – игриво спрашивает она. – А что я получу взамен?

«Что я могу ей предложить?»

– Я научу тебя серебряному ремеслу. Вернее, сделаю вид, что обучаю, чтобы тебе больше не приходилось притворяться, будто ты не умеешь.

Ее глаза распахиваются, и она хватает меня за предплечье. Тепло ее руки пробуждает каждую нервную клетку. Сигнал тревоги: Фаррен Уолш действительно прикасается ко мне!

– Ты научишь меня готовить серебряный настой?

Я улыбаюсь, видя ее восторг. Это не похоже на отказ.

– Конечно.

Секунда, и она отстраняется.

– Но зачем тебе это?

– Чтобы, если тебе снова придется иметь дело с серебром, как с Бекс, и меня не будет рядом, ты могла на меня сослаться. – Я киваю в сторону Нити. – Это поможет защитить их и уменьшит подозрения к тебе.

– Но будут последствия... Твои родители...

– У них было только одно правило, помнишь?

– Да, но учить меня серебряному ремеслу – это само собой разумеющееся правило.

– Я бы так не сказал. Они подчеркнули, что оно одно, а значит, это единственное, что их действительно волнует. Кроме того, если бы они узнали правду, его актуальность отпала бы, заставив их захотеть обратного.

Я застываю, осознавая, что сказал и как это прозвучало. В некотором смысле это было моим способом предложить ей начать встречаться и...

Пещера вдруг кажется слишком темной и тесной. Жар разливается по телу.

Иногда я не понимаю, как Фаррен может не замечать моих чувств. Не видеть, как сильно она меня притягивает. В глубине души, где хранятся мои опасения строить слишком много надежд, скрыта еще одна, жизненно важная часть моей миссии: получить диплом, выкупить Хорта и... официально пригласить Фаррен на свидание. Где я, наконец, смогу признаться ей в своих чувствах, не позволяя обществу диктовать разницу в нашем положении.

Возможно, было бы лучше, если бы она оставалась медным мастером. Это стало бы еще одной нитью, которую можно торжественно перерезать, чтобы вырваться из-под родительского контроля над моей жизнью. Теперь же, даже если бы Фаррен дала мне шанс, нас разделяют Нити, ее дети и будущее целого вида драконов.

Наконец я набираюсь смелости взглянуть на Фаррен. Она выглядит так, будто глубоко задумалась. А когда поворачивается ко мне, на ее лице нет ни удивления, ни отторжения по поводу моего предложения и последовавшего за ним намека. На самом деле мне кажется, что она его даже не заметила.

Фаррен протягивает мне ладонь:

– Я научу тебя медицине, а ты меня – ремеслу. Договорились? – Но, когда я тяну руку в ответ, она в последний момент отдергивает свою. – Погоди, есть еще одно условие. Можем ли мы больше не игнорировать друг друга?

– Только если ты прекратишь свои попытки меня выгнать. – Видя, как она хмурится, я добавляю: – Угроза заставить меня влюбиться в тебя... звучит знакомо?

Даже в полумраке я замечаю, как Фаррен краснеет. Этот легкий розовый оттенок так чертовски привлекателен, что я почти готов отказаться от своей просьбы. Она может делать все что угодно, если будет продолжать так мило смущаться в моем присутствии.

– Договорились. Хотя это и не было настоящей угрозой, – смеется она.

Я сдерживаю усмешку, осознавая всю иронию ситуации. Она боится, что я раскрою секрет Нити ради собственной славы и богатства. Ей невдомек, что единственное, что могло бы заставить меня замолчать навсегда, – это возможность быть с ней. Хранение всех этих тайн обрекает нас на вечное неравенство. Фаррен стала выше меня по статусу, но никто не должен узнать об этом.

Ее ладонь согревает мою, когда я пожимаю ей руку.

– Договорились.

* * *

После того как с переговорами покончено, мы проводим следующие несколько часов, просто болтая обо всем на свете.

Я узнаю, что семья Фаррен обнаружила Нити в этом месте, а вскоре нашла и ее только что отложенные яйца, которые стали источником их беспокойства на протяжении целого года. Есть предположение, что сама Нити родилась здесь более полувека назад, а возможно, и раньше, ведь продолжительность жизни римбеков в дикой природе может достигать ста пятидесяти лет. Спринтеры, существа, движимые глубокой сентиментальностью и сильными инстинктами, склонны возвращаться к одним и тем же пещерам или горным вершинам для строительства своих гнезд. Весьма вероятно, что римбеки проявляют схожую привязанность к своим родовым местам.

Уолши, затаив дыхание, всматривались в небесную даль, ожидая появления партнера Нити. Если бы в небе показался золотой самец римбека, им пришлось бы позаботиться и о его укрытии. Однако небо оставалось пустым. И теперь, когда из яиц вылупились детеныши, чья чешуя отливает сплавом и серебром, стало очевидно, что их отец не был золотым, а потому ему не было смысла оставаться с Нити. По этой причине мы так осторожны в вопросах скрещивания драконов. Предрасположенность к определенному металлу передается детенышам от матери. Вот почему старая поговорка «Металлы не должны смешиваться» обрела такую популярность.

Мне удается вдохновить Фаррен на создание золота, и она демонстрирует свои способности, сделав то, что мы называем «пустышкой», – гладкую металлическую трубочку, которую малыши могут использовать как соску или игрушку для жевания. Это изделие привлекает внимание дракончиков, и они стремительно направляются к нам. Нити успокаивается, позволяя нам немного поиграть в нянь.

После тщательного осмотра и ряда тестов, проведенных Фаррен, мы убеждаемся, что детеныши здоровы. Старший и элой – мальчики, а младший, с серебристым отливом, – девочка.

– Как их зовут? – спрашиваю я, осознавая, что мысленно окрестил их просто золотом, элоем и серебром.

– Ты думаешь, я уже составила какой-то список имен?

– А разве нет?

– Мои родители сказали, что нужно подождать. Мы все очень волновались, когда яйца не вылуплялись в первые месяцы, и даже решили, что дети уже не появятся.

– Но? – подталкиваю я.

Она смеется:

– Ладно, ладно. Я хотела девочку и планировала назвать ее Ория. Вот только мои родители оказались правы: мне стоило подождать.

Маленький серебряный дракон снова забирается мне на грудь.

– Думаю, это отличное имя.

– Мёрфи, я не собираюсь называть дракона с серебряной чешуей именем, означающим «золото»^[3].

Ория карабкается по моему плечу.

– Она преодолела свое золотое яйцо. Это будет символично. – Я наклоняюсь, чтобы взглянуть на малышку, которая теперь пытается забраться мне на голову. – Ория, что скажешь? – Дракончик воркует, используя мое ухо как ступеньку, чтобы покорить холм, который представляет собой мое тело. – Видишь?

– А как ты предлагаешь назвать этого? – Фаррен держит золотого мальчика. – Зилар?

Она выбрала одно из самых распространенных мужских имен, означающих «серебро»^[4], и мне это нравится.

– Звучит довольно неплохо.

– У твоих детей однажды будут довольно странные имена, не так ли?

– Возможно, моя будущая жена составит более длинный список на выбор.

Сено летит в мою сторону, но падает на полпути, прямо на малыша-элоя, который невозмутимо жует золото.

Мы одновременно смотрим друг на друга и кричим в унисон:

– Электрум!

Фаррен, заливаясь смехом, падает на землю.

– Вот это уже совсем плохо.

– Согласен, банально, но он ведь в буквальном смысле сплав^[5], – оправдываюсь я, хотя на самом деле мне просто приятно, что мы одновременно придумали эту шутку.

– Мы ужасные родители, – всхлипывает она с пола пещеры.

В этот момент все мое существо наполняется светом, словно я проглотил солнечный луч. В глубине души я даже злюсь на нее из-за нашей сделки. Ведь Фаррен – это Фаррен, и мне придется контролировать свои чувства, если мы хотим оставаться друзьями. А я подозреваю, что после этой ночи мы действительно ими станем. Или, возможно, скорее сородителями? Нет, все же именно друзьями. Я всегда мечтал об этом и непременно справлюсь.

Это самая потрясающая ночь в моей жизни. Позже Фаррен укладывается, обняв Зилара, а я удобно располагаюсь напротив с Орией, позволяя ей устроиться у себя на груди и предостерегая от повторения инцидента.

«Как только дождь утихнет, я вернусь на чердак». Это обещание звучит в моей голове снова и снова, но никогда прежде я не обманывал себя с такой легкостью. Прежде чем я успеваю это осознать, Фаррен уже дремлет. Рядом с ней, свернувшись клубочком, устроился золотой дракон, а серебряный мирно спит под моим одеялом.

Я хорошо помню, как осторожно снял очки с Фаррен, как яростно бушевала буря и как я не мог оторвать от нее глаз. В целом, я помню все, кроме того момента, когда сам погрузился в сон.

Глава 18. Когда вы разрабатываете план притворства

ФАРРЕН

– Фаррен?

Я просыпаюсь, как всегда, рано. Годы таких подъемов сделали меня чувствительной к любому малейшему проблеску света. Мне давно не нужны родительские голоса или стук в дверь, чтобы проснуться.

– Фаррен?

Так почему же я слышу их сейчас? И звучат они встревоженно и громко.

– Фаррен, ты здесь?

Я шевелюсь, открываю глаза и вижу лишь темноту. А потом замечаю его: Джеймса Мёрфи, на голой груди которого мирно дремлет серебристый дракончик, уютно завернутый в мое красное одеяло.

Боже мой, мы уснули здесь. Вместе. Так близко.

– Фаррен!

Нити поднимает голову, но не встает. Я резко сажусь, когда мама врывается в пещеру и стремительно направляется ко мне. Не знаю, от моего движения или от шума, но Джеймс тоже просыпается и садится так быстро, что оставшаяся часть красного пледа сползает с его бедер. Мы обмениваемся взглядами, полными растерянной паники, прежде чем мама опускается на колени и крепко обнимает меня.

– Фаррен, я так волновалась! Тебя не было дома, и никаких следов, куда ты могла отправиться.

– Ты в порядке, – вздыхает папа, появляясь следом за мамой и обнимая нас обеих.

– Я в порядке, – отвечаю я им. – И дракончики Нити тоже.

– Дракончики Нити? – переспрашивает папа.

Они одновременно замечают Орию и Джеймса, который сидит рядом со мной, ведь Ория снова устроилась у него на груди. Полагаю, прямо сейчас в их памяти всплывают все меры предосторожности, которые мы принимали, чтобы сохранить этот секрет.

Джеймс выглядит испуганным. Он вытягивает руку, свободную от дракончика, словно пытаясь их успокоить.

– Это не то, что вы подумали. Фаррен и я...

– Похоже, ты стал свидетелем рождения римбеков и этот дракончик привязался к тебе, – уточняет папа, приближаясь к нему.

Джеймс отстраняется, словно... боится его.

– Можно? – спрашивает папа.

Кажется, Джеймс даже не осознает, что держит Орию, или это она держит его, пока папа не бросает на нее красноречивый взгляд.

– Ах да.

Джеймс осторожно снимает Орию с шеи и передает ее папе. Чешуя малышки испуганно сверкает в руках незнакомца. Нити приближается к нам, представляя Зилара и Электрума моим родителям.

Мама плачет от радости, пока мальчики кружатся у ее ног.

– Они здоровы. Все показатели в норме, – добавляю я, понимая, как важно им знать подробности последних суток.

– Конечно здоровы. Они сильные, – отвечает папа, и слезы блестят в его глазах.

Ория тычется носом в его ладонь, и ее черная чешуя вновь обретает прежний вид. Я встаю и глажу малышку по спине.

– Ей понадобилась помощь, чтобы вылупиться.

Папа сразу все понимает, и слезы, что и так уже готовы были пролиться, стекают по его щекам.

– Я так горжусь тобой, моя девочка.

Он обнимает меня, стараясь не задеть Орию.

– Джеймс тоже помогал.

– Спасибо, Джеймс, – говорит папа с искренней благодарностью.

Мёрфи вскакивает.

– Вы не сердитесь? – недоуменно спрашивает он.

Мамино лицо хмурится, взгляд скользит от горы одеял к Джеймсу, стоящему без рубашки, и задерживается на мне. И что же она видит? Свою дочь в свитере и бриджах Джеймса. Ночью я сняла ремень, и теперь мне приходится натягивать этот огромный кремовый свитер на плечи.

– Что-то еще произошло прошлой ночью? – спрашивает мама.

– Нет! – Джеймс морщится, осознавая, как быстро и виновато звучит его ответ. – Фаррен, скажи им, что ничего не было.

– Мы просто спали... то есть не вместе. Мы лежали рядом и, наверное, уснули. Или, по крайней мере, так мне кажется.

– О боже, – тихо произносит Джеймс. – Как ты можешь быть такой неуклюжей в этом?

Если мои родители и не были обеспокоены тем, что я провела всю ночь рядом с полуголым парнем, то теперь их подозрения явно усилились.

– Вам обоим следует умыться, переодеться и поесть. – Мама вскидывает бровь. – А после мы поговорим. Нам есть что обсудить.

* * *

Солнце всходит, наполняя мир ярким золотым светом, в то время как мы с Джеймсом поднимаемся по скалам к дому.

Вокруг царит тишина, пока он не нарушает ее:

– Я хочу остаться здесь.

Я замираю. Ветер играет с моими волосами, и я смотрю на него.

– Остаться здесь? – переспрашиваю я, обводя взглядом черные скалы вокруг. – Не знаю, как ты, а я умираю с голоду, и мне срочно нужно в туалет.

Отвернувшись, я продолжаю подъем, чувствуя, как ноют бедра и накатывает усталость от недостатка сна.

Джеймс тянет меня за руку:

– Нет, Уолш. Подожди.

Я резко оборачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом. При дневном свете его обнаженная грудь особенно бросается в глаза: рубашка, испачканная рвотой, висит на плечах, пожалуй, слишком испорченная, чтобы просить его надеть ее полностью. Я полагала, что это темнота придает его полуобнаженности некую откровенность, но утренний свет не уменьшает этого ощущения. Более того, Джеймс, похоже, совершенно не смущен. Ему даже не холодно, несмотря на ветер, который треплет его каштановые волосы.

– Я хочу остаться в заповеднике. Так что... – Он многозначительно смотрит на меня. – Давай притворимся.

– Притворимся? – переспрашиваю я, пытаясь уловить суть его слов.

Мне нужна ясность, а Джеймс Мёрфи полон загадок.

– Что ненавидим друг друга, – наконец объясняет он.

– И что заставляет тебя думать, что мне для этого нужно притворяться? – подшучиваю я.

– Отличная игра, – кивает он

– Никакая это не игра, – возражаю я.

А если это не игра, как она может быть отличной?

Мои попытки обмануть саму себя вызывают чувство вины и сжимают горло.

Джеймс внимательно изучает меня своим проницательным взглядом.

– Это будет легко, – говорит он, и на его щеках снова появляются ямочки.

Впервые я начинаю понимать, что окружающие подразумевают под привлекательностью Джеймса Мёрфи. Когда он шутит и улыбается, это становится чуть более понятным. Или, возможно, дело просто в осознании того, что за этими его ямочками скрывается хороший человек.

– Я даже не понимаю, о чем мы говорим, – заикаюсь я, возвращаясь к разговору.

– Мы говорим о том, что ты меня ненавидишь. А наши проблемы связаны с твоими родителями, которые думают иначе. – Он выжидает, давая мне время осмыслить его слова. – Я не могу позволить твоим маме и папе думать, что между нами что-то происходит, Фаррен, потому что хочу остаться здесь.

– Мы просто скажем им, что ничего не происходит.

Мне не по душе чувствовать себя такой потерянной. И уж тем более я не в восторге от того, как сильно краснею, когда речь заходит о чем-то подобном. Я даже с Шелли не могла обсуждать такие вещи, не говоря уже о парне без рубашки, с которым я обнималась ночью. Кстати, что вообще подразумевается под «объятиями»? Достаточно ли простого присутствия рядом, или требуется физический контакт?

– Именно так. Мы будем говорить правду. А для убедительности разыграем взаимную неприязнь. Создадим видимость, что действительно ненавидим друг друга. Это необходимо, чтобы защитить Нити перед моими родителями и перед всеми остальными. Так что просто прояви свою «фарреновскую враждебность», и все будет в порядке.

– «Фарреновскую враждебность»?

– Да, я имею в виду, ты же меня ненавидишь, верно?

– Да. Я тебя ненавижу.

Меня охватывает раздражение, и я соглашаюсь. Но стоит мне лишь на мгновение осмыслить свой гнев, как эти слова проникают в самую суть. Одно правило. Джеймс не боится нарушать классовые нормы, обучая меня искусству работы с серебром. Но при этом он опасается, что кто-то узнает о наших отношениях, – ведь я известна как мастер по меди. Не имеет значения, что я преодолела это классовое различие, ведь оно навсегда останется тайной. Раздражение, которое я почувствовала, когда Джеймс сказал: «Обещаю. Это не будет проблемой», возвращается. Вместе с шепотом оскорблений, которые таятся в глубине моего разума и всплывают каждый раз, когда я чувствую себя неуверенно: «Уолш – никчемная всезнайка и посредственный мастер по меди. А если кто-то считает ее привлекательной, ему, вероятно, следует проверить свое зрение».

А я думала, что после вчерашнего у нас есть шанс стать друзьями.

Но так будет лучше – для моей тайны, судьбы Нити и целей Мёрфи. Мы сможем ненавидеть друг друга. На самом деле так даже правильнее. Джеймсу не нужны слухи, которые дойдут до его родителей, а мне важно продолжать жить во лжи. Я – медный мастер, он – серебряный, и, как я слышала тысячу раз, металлы не должны смешиваться.

Единственное, что сбивает с толку, – это то, что, я, кажется, забыла, как его ненавидеть. Теперь, когда я знаю подробности о его отношениях с отцом и о его мечтах, как я смогу по-настоящему презирать его снова?

– Значит, у нас сделка? – Джеймс протягивает руку, и я сразу вспоминаю прошедшую ночь.

– Кажется, за последние сутки мы заключили слишком много сделок.

– Это не моя обычная ставка, – улыбается он, – но что-то мне подсказывает, что она окажется самой простой для исполнения. Согласна?

Я снова беру его руку в свою:

– Верно.

Он качает головой и продолжает подъем по скале, оставляя меня позади с запутанными мыслями. Я чувствую, что дала самое простое и в то же время самое сложное обещание в своей жизни.

Глубокий вдох.

Я справлюсь. Смогу продолжать ненавидеть Джеймса Мёрфи всем своим существом.

По крайней мере, так я себя убеждаю.

Глава 19. Когда притворство становится слишком похожим на правду

ДЖЕЙМС

Приняв душ и сменив одежду, я направляюсь в главный дом. Каждый шаг по полю ощущается как приближение к эшафоту, а желудок сжимается от тревожного предчувствия.

«Меня же не выгоняют», – пытаюсь я успокоить себя, но мысли, как назойливые мухи, все равно не дают покоя.

«Пока».

Фаррен и ее родители собрались в гостиной на семейный совет. Кажется, я никогда не присутствовал на подобных встречах. Хотя нет, вру. Один раз был, и совсем недавно. Когда отец настаивал на том, чтобы я пожертвовал Хортом, желая убедить всех, что моя сломанная рука – не его вина. Я до сих пор помню, как мама плакала, сидя рядом с ним, а он угрожал ей замолчать, иначе... Отец травмировал не только меня, но и ее глубоко ранил эмоционально. После того как я для видимости уступил его требованиям, она тихо пробралась ко мне ночью. С непоколебимой твердостью в голосе мама дала понять, что мне лучше провести лето где-нибудь в другом месте. Это подтолкнуло меня к просьбе остаться у Уолшей.

Теперь, осознавая свою эгоистичность в этом поступке и то, как мама использовала наше семейное влияние для достижения цели, я наконец понял причину настороженности всех троих Уолшей при моем появлении. Их опасения были вызваны не отказом доктора от моей помощи, а потенциальной угрозой, которую я мог представлять для их благополучия. Хотя, возможно, проблема кроется во мне самом. Как бы то ни было, мое присутствие принесло неприятности.

Кроме того, у доктора Уолша было лишь одно правило – держаться подальше от скал. Даже если мне удастся притворяться, что я не влюблен в Фаррен, я уже нарушил его единственное требование. Паника, которую я так старательно скрывал за шутками и показной легкостью, когда мы с ней вместе взбирались на скалы, охватывает меня с новой силой. Я подготовил целую речь с извинениями, но теперь боюсь произнести хоть слово.

– Присаживайся, Джеймс, – говорит миссис Уолш.

Я уверенно подхожу и занимаю место как можно дальше от Фаррен. Она вскидывает брови, словно уловив мои скрытые намерения, и в ее взгляде проскальзывает едва заметное разочарование. Мне стоило расспросить ее о предстоящем разговоре, ведь родители Фаррен – это сплошная загадка для меня. Когда они ворвались в ту пещеру, их совершенно не интересовали ни моя персона, ни драконы. Главным для них была безопасность их дочери.

Эта видимая безмятежность вызывает у меня тревогу. Мой опыт научил меня одному: затишье всегда предшествует буре.

Миссис Уолш кусает губу, переводя взгляд с меня на Фаррен.

– Может, нам стоит поговорить с каждым наедине? – предлагает она.

– Зачем? Чтобы убедиться, совпадают ли наши показания? – вырывается у Фаррен. – Я же вам уже сказала: прошлой ночью ничего такого не было. Я попала под дождь, одолжила у него одежду и услышала зов Нити. – Говоря это, она указывает на меня. – А затем Орию стошнило на Джеймса.

Я с трудом сдерживаю улыбку, пряча ее в ладонях. Она такая дерзкая. Но сейчас не время для смеха или смущения. За свою жизнь я выслушал достаточно нотаций и произнес множество извинений. Поэтому, подняв голову, я надеваю маску, которую отец ценит больше всего: бесстрастную и покорную.

– Фаррен говорит правду. Я готов ответить на все ваши вопросы, начиная с самого важного. Я уже дал ей слово и клянусь вам, что сохраню тайну Нити, даже если это будет стоить мне жизни.

– Жизни... – повторяет доктор Уолш, и в его голосе слышится беспокойство. – Это уже слишком. Но мы рады, что ты намерен сохранить этот секрет. Я надеялся, что, став частью семьи Уолш, ты поступишь именно так.

В воздухе повисает тишина.

«Частью семьи Уолш...»

Та крупица моей души, что, кажется, обречена на неминуемую гибель, грезила об этом. Ведь я мечтал жениться на Фаррен однажды. Возможно, даже взять ее фамилию и отказаться от своей. Но он имеет в виду другое. Доктор Уолш подразумевает рабочие отношения. И готовность их семьи принимать меня у себя в качестве стажера.

– Конечно, я сохраню эту тайну.

– Прекрасно. Потому что есть люди, которые захотят завладеть этим золотом, прежде чем оно принесет существенную пользу.

Браконьеры. Для них украсть чешуйки с пола пещеры – это пустяк. Им безразлично, что это может погубить тройню Нити всего за несколько дней.

Доктор Уолш наклоняется ко мне ближе.

– Даже твои родители не должны ничего узнать, Джеймс. Ты это понимаешь?

– Понимаю.

Это не упрек, а предупреждение. Секреты, как правило, имеют склонность распространяться. Для этой тайны достаточно лишь шепота, чтобы драконы оказались в опасности. И первым, кто бросится за их золотом, станет мой отец.

«Однажды мы найдем золотого дракона и сделаем его своим». «Своим» – словно природа всегда обязана подчиняться человеку. Его одержимость за эти годы превратилась в самую страшную угрозу для римбеков, какую только можно представить.

Мои родители вращаются в кругах драконьего сообщества, где доверие – редкая валюта. Гонки привлекают азартных игроков, чьи пути неизбежно ведут к черному рынку. Вся деятельность моих родителей тесно связана с браконьерами и ворами. Вспомнить хотя бы Арта Уимбли, которого я видел смеющимся, когда с дракона снимали чешую. Боюсь представить, как загорятся его глаза при встрече с Нити.

– Мы не знаем, как долго Нити останется с нами, – произносит доктор Уолш, бросая взгляд на свою жену. – Возможно, до тех пор, пока детеныши не научатся летать. Но мы, конечно, надеемся, что она вернется и после этого.

Супруги Уолш выглядят смирившимися, их лица омрачены печалью. Но я не могу понять причину их горечи. Уход Нити и детенышей, казалось бы, должен принести облегчение и снять с них груз тревог.

Фаррен вздыхает, разделяя с родителями их меланхолию.

– Я тоже об этом думала, – говорит она.

– Простите, а о чем вообще речь? – спрашиваю я.

– О выживании вида, – отвечает доктор Уолш. – С Орией, покрытой серебром...

Он замолкает, ведь всем и так ясно, что речь идет о единственной самке в помете, имеющей серебряное покрытие. Это означает, что, хотя будущие самцы смогут оставить потомство, истинная золотая линия не сможет продолжиться без золотой самки. Именно ее гены определяют судьбу яиц, а драконьи покровы, формирующиеся при рождении, остаются неизменными. Они сбрасывают чешуйки, чтобы создать защитные металлические оболочки для своих детенышей.

Шансы невелики, но все же есть надежда, что Зилар и его будущая партнерша смогут произвести на свет золотую самку, когда он достигнет зрелости. Однако драконы спариваются только по достижении десяти лет. Наилучший сценарий – если Нити вновь вернется в это гнездо. Еще одна попытка даст шанс на появление золотой девочки.

Это означает, что тайна должна оставаться скрытой не месяцы или годы, а, возможно, всю жизнь. Мурашки пробегают по коже при мысли о столь тяжелой задаче. Пока эти детеныши подрастут, пока вернется Нити и пройдет еще один год беременности... неудивительно, что Уолши охвачены горем. Нити, возможно, последний золотой дракон женского пола в мире, и никто не может гарантировать, что у нее появятся еще потомки.

Доктор Уолш обращается к нам с Фаррен:

– Это подводит нас к следующему важному моменту, который необходимо обсудить. Если вы оба... испытываете взаимные чувства...

Он замолкает и внимательно смотрит на меня. Его лицо выражает сложную гамму эмоций – смесь сожаления и недоверия. И пусть в его взгляде нет угрозы, но я никогда ранее не замечал в нем такой защитной настороженности.

– Мы не нравимся друг другу, – резко заявляет Фаррен. – По крайней мере, я уверена, что он не герой моего романа.

– Вам не о чем беспокоиться в этом отношении, – пытаюсь я подражать тону Колма, когда он говорит о девушках. Эта холодная уверенность, звучащая как насмешка, пронизывает каждое мое слово. – Я не заинтересован, а Фаррен меня откровенно ненавидит, – добавляю я для ясности.

– Ненавидит тебя? – восклицает миссис Уолш, и ее голос становится громче от изумления. – Наша Фаррен?

Я осознаю свою ошибку слишком поздно. Для Уолшей ненависть – это нечто негативное, а не классовая предвзятость, которую я унаследовал от своей семьи. Уолши просто неспособны на ненависть. Они слишком добрые и понимающие для такого уродливого чувства.

Фаррен резко вскакивает.

– Разве вы можете меня винить? Он – Мёрфи и до сегодняшнего дня считал нас ниже себя. Это высокомерный, злой, наглый тип! Он оказался здесь по своей прихоти, а теперь узнал наш секрет, поставив нас всех под угрозу! Конечно, я его ненавижу!

Завершив свою тираду, она выбегает из комнаты, и по лестнице разносятся ее тяжелые шаги. Она – настоящий гений. Дверь захлопывается, и это становится идеальным завершением нашей попытки убедить всех в том, что мы ненавидим друг друга. Я смотрю на родителей Фаррен: оба выглядят потрясенными. Доктор Уолш смотрит на меня с сочувствием, и я ощущаю, как мое лицо и шея заливаются горячим румянцем. Возможно, она даже не притворялась. Ее слова показались даже чересчур правдивыми. Узел в моем животе, который затягивается каждый раз, когда Фаррен отвергает меня, почти лишает дыхания. Если это была игра, то невероятно реалистичная.

– Что происходит с этой девчонкой? – недоуменно фыркает миссис Уолш.

Они явно не привыкли видеть Фаррен в таком свете. Она никогда не делилась с ними тем, какой ценой ей дается хранение их секрета. Это лишь подтверждает правдивость ее слов. Я понимаю, что внутри у нее бушует гораздо больше негативных эмоций, чем она показывает, поэтому вполне возможно, что я услышал истинное мнение Фаррен Уолш обо мне. «Высокомерный», «злой», «наглый» – она озвучила именно те эпитеты, которые я много раз мысленно применял к своему отцу.

– Она не это имела в виду, – добавляет миссис Уолш, словно пытаясь успокоить себя. А после бросает взгляд на нас и добавляет: – Я пойду поговорю с ней.

Доктор Уолш выглядит смущенным, когда тишина наполняет комнату.

– Я рад слышать, что нам не о чем беспокоиться, поскольку... – Он пристально смотрит на меня. – Наше главное преимущество – это ваша с Фаррен взаимная враждебность. Если между вами возникнет нечто большее, то твои родители неизбежно окажутся втянуты в эту ситуацию. Но, зная, как они дорожат...

– Классовые различия. Я в курсе.

Он вздыхает.

– Когда Фаррен родилась, законы об открытых браках только начинали развиваться. Мы с Эрин решили, что позволим нашей дочери самой выбирать, с кем ей встречаться и за кого выходить замуж. Но теперь обстоятельства изменились. Мне неприятно это говорить, но я должен попросить вас обоих соблюдать правило твоих родителей. – Он продолжает, когда я открываю рот: – Знаю, знаю. Я все слышал. Вы не выносите друг друга. Но я не мог не предупредить тебя.

Хорошо. Я буду придерживаться этого правила.

«Как бы то ни было, у меня все равно не было шанса», – утешаю я свое раненое сердце. А еще мне срочно нужно задать более насущный вопрос.

– Мне не следовало настаивать на стажировке здесь. Простите за это и за все неудобства, которые я вам доставил. И все же... могу ли я остаться?

Доктор Уолш потирает лоб. Вся надежда, которую я питал, колеблется, как пламя свечи, пытающееся не погаснуть.

– В этом никогда не было сомнений, Джеймс, – наконец отвечает доктор Уолш. – Мы ценим все, что ты делаешь. Кроме того, ты очень помог Фаррен ночью, что полностью компенсирует любые «неудобства». И должен сказать, что вижу в тебе потенциал стать выдающимся ветеринаром, если ты когда-либо решишь пойти по этому пути.

Комок подступает к горлу. Я боялся даже поделиться своими мечтами, не говоря уже о том, чтобы услышать их одобрение.

– Спасибо, – шепчу я с дрожью в голосе.

Мгновение всеобъемлющей радости сменяется чем-то похожим на горечь. Я как никогда близок к получению стипендии академии «Ривир» и к тому, чтобы стать ветеринаром и выкупить Хорта у отца. Но есть часть мечты, которая, похоже, так никогда и не сбудется. После прошедшей ночи мне показалось, что мы с Фаррен стали ближе. Я даже начал надеяться, что однажды мы сможем... возможно, стать чем-то бо́льшим. Но этот разговор показал, что ей, похоже, даже не придется притворяться в ненависти ко мне.

Глава 20. Когда получаешь урок анатомии

ДЖЕЙМС

Яркий, слепящий солнечный свет резко контрастирует с моим внутренним состоянием. Презрение Фаррен ощущается особенно остро, и впервые меня посещает мысль о мрачной перспективе моего будущего. Возможно, я и освобожусь от отцовского гнета, но неизбежно останусь под давлением общества, которое ставит во главу угла безупречную репутацию серебряных мастеров, не допуская ни малейшего пятна на их имени и ценном металле.

Уже десять лет я встречаю первые лучи солнца в движении, и мое тело послушно следует этому утреннему ритуалу. Сегодня на тренировке я выкладываюсь до полного изнеможения, пока сознание не очищается от всего лишнего.

Поднявшись обратно на чердак, я вижу Фаррен, стоящую у моей двери. Она оборачивается при моем приближении. В момент, когда наши взгляды встречаются, я замираю. Ее волосы частично собраны голубой лентой, подходящей к платью, но несколько коротких прядей выбились из прически, и мне тут же нестерпимо хочется убрать их ей за ухо.

– Вижу, ты все еще встаешь в несусветную рань, – нарушает тишину Фаррен и скользит по мне взглядом. – Ты что, уже с тренировки? – спрашивает она с недоверием, поправляя книги в своих руках.

– Кто бы говорил. Это, кстати, имеет больше смысла, чем учиться в шесть утра, – парирую я.

Я не знаю, на каком мы этапе. После ее тирады обо всех моих недостатках я провел остаток вчерашнего дня в уединении и самоанализе. Не лучшее сочетание, но именно тогда я осознал свою ошибку: мне не стоило просить ее изображать нашу взаимную неприязнь. Для Фаррен ничего не изменится, а мне теперь предстоит скрывать каждую крупицу симпатии, что накопилась во мне за годы. Я сжимаю кулаки, проходя мимо нее, изворачиваясь так, чтобы не коснуться даже ее книг.

Открывая дверь, я уже собираюсь спросить Фаррен, что привело ее сюда, но не успеваю. Она следует за мной, словно мы проделывали это сотни раз или она тоже живет здесь, со мной.

Как всегда, слова ускользают от меня, и я выдаю лишь неловкое:

– Эм?

– Вот твоя одежда. – Фаррен протягивает мне сверток, который я не заметил раньше. – Я все постирала.

– О. И это все? – Меня так и распирает сказать ей, чтобы она оставила его себе. – Мне тоже нужно отдать тебе кое-что.

Я направляюсь в ванную и бережно складываю ее платье, которое повесил там сушиться. Вернув его Фаррен, я замечаю, как она хмурится, разглядывая зеленую ткань.

– Ты постирал мое платье?

– Да.

Она осматривает чердак.

– Вручную?

– Да.

Ее лицо озаряется, и я почти отшатываюсь от неожиданной ослепительности ее улыбки.

– Ого. Спасибо!

Затем Фаррен оставляет одежду и книги на столе, словно собирается задержаться здесь.

Мое недоумение растет.

– Что ты думаешь о вчерашнем? – спрашивает она, прохаживаясь взад и вперед. – Получилось достаточно неплохо, правда? Думаю, мне удалось обмануть маму, притом что мои родители очень проницательны. Я еще никогда так не психовала. Хлопанье дверью, возможно, был лишним, но в то же время приятным. – Наконец она останавливается и смотрит на меня. – А у вас дома принято хлопать дверьми?

– Да, но чаще это делает кто-то другой, – отвечаю я, еще не до конца осмыслив ее слова. Фаррен хочет узнать мое мнение о ее... представлении? – Так это был спектакль? – уточняю я.

Она хмурится и поправляет очки.

– О чем ты?

Я не знаю, что выражается на моем лице, но, похоже, что-то красноречивое, потому что ее густые брови удивленно взлетают вверх.

– Я была настолько убедительна? Думаешь, я действительно тебя ненавижу?

«Да. Сильно».

– Ты же сама сказала мне вчера утром, что тебе даже не придется притворяться, – оправдываюсь я.

– Это была шутка.

– Шутка, значит... – повторяю я.

Она кусает губу.

– Очевидно, неудачная.

– Значит, ты меня не ненавидишь и пришла сюда, чтобы...

Фаррен кивает на книги:

– Приступить к первой части нашей сделки. Я собиралась попросить тебя помочь мне собирать чешуйки, а пока мы будем заниматься этим, рассказать тебе о некоторых процедурах моего отца.

Она касается одной из книг, и я понимаю, что это дневник, испещренный заметками. Вероятно, из него я смогу узнать больше, чем из любого учебника, который когда-либо открывал. А от Фаррен получить больше информации, чем на любом уроке.

Мое настроение внезапно вторит солнечным лучам, заливающим чердак.

– Хорошо.

– Отлично. – Фаррен улыбается, раскладывая книги на столе. – Пришло время провести тебе настоящую экскурсию.

* * *

Джеффри и Шелли оказались правы. Когда речь заходит о драконах, Фаррен говорит без умолку, и я иду рядом, с жадностью впитывая каждое ее слово. Я замечаю, что ей нравится, когда я задаю вопросы, поэтому продолжаю это делать, даже если ответы уже известны мне из личного опыта или из бесед с доктором Уолшем и Джеффри. Я не решаюсь упомянуть об этом, ведь мы с ней начинаем все с чистого листа.

С каждой минутой моя душа наполняется радостью. У нас настоящий диалог, и, что самое главное, Фаррен ведет себя так, как всегда. Узнав ее секрет, я вижу, как она с готовностью сбрасывает ту маску, которую носила весь последний год.

– Скиддеры неуловимы, – говорит она с улыбкой, указывая вперед. – Но стоит найти одного – и ты обнаружишь всех.

Я следую за ее взглядом сквозь густую, по колено, траву. В нескольких шагах появляется комок зеленых чешуек, а после поднимается голова, чтобы изучить нас. Фаррен касается моего плеча и указывает на шестерых других. Все они прижались к земле, и их крокодильи глаза внимательно наблюдают за нами из травы.

Скиддеры – это маленькие виверны. Мне это известно, но, когда ближайшее существо поднимается на передние крылатые лапы, его неуклюжие движения вызывают тревогу – они выглядят более пугающе, чем четвероногие драконы.

– Просто оставайся спокойным. Никаких громких звуков. Наши ребята не любят мужчин.

– Отлично. Значит, ты привела меня сюда, чтобы убить.

Фаррен роняет книги и встает передо мной, уперев руки в бедра.

– Если бы я хотела тебя убить, то позволила бы Нити сделать это. Меньше грязи, знаешь ли.

Ближайший зверь неуклюже приближается, обнюхивает протянутую руку Фаррен и, кажется, остается доволен. Затем поворачивается ко мне, наклоняя голову, чтобы рассмотреть внимательнее. Толстый шрам пересекает место, где раньше был глаз.

– Это Эйб. У него нет левого глаза, поэтому он немного более осторожен, – объясняет Фаррен, гладя его по шее. – Ему приходится полагаться на нюх и подходить близко. – Она поворачивается ко мне. – Не самая разумная тактика, если бы мы хотели навредить ему.

Я знал, что этих скиддеров лишили чешуи, но, увидев вблизи шрамы на их телах, чувствую, как сжимается горло. Браконьеры, совершившие это, должны были быть настоящими садистами. Они не просто сняли оболочку с чешуи, что само по себе невыносимо болезненно, а полностью лишили их каждой чешуйки. Когда такое происходит с драконами, новая чешуя отрастает неровно.

Каждый скиддер движется вперед, следуя за Эйбом. Несмотря на разнообразие их окраски, их объединяют крепкие, выступающие изогнутые чешуйки. Вскоре мы оказываемся окруженными любопытными вивернами.

Фаррен нежно гладит голову бирюзового скиддера справа от себя.

– Это Деб. Мое первое крупное дело вместе с папой.

Она опускается на траву и начинает листать дневник, останавливаясь на увеличенной схеме хвоста виверны с шипами.

– Браконьеры отрезали им всем хвосты, чтобы не быть ужаленными... – Она смотрит на меня, все еще стоящего, и говорит: – Присядь.

– Ох, – выдыхаю я, потому что да, конечно, давай посидим на траве, пока семь виверн дышат нам в затылок. Никаких проблем.

Но как только я оказываюсь рядом с Фаррен, они, кажется, теряют к нам всякий интерес. Их доверие к ней поразительно. Эти существа пережили немыслимые страдания и должны ненавидеть людей. Я сам презираю человечество, осознавая, что кто-то мог совершить такое. И все же одно лишь присутствие Фаррен успокаивает их, даже в компании незнакомца.

Каким-то чудом она убеждает Деб повернуться и положить перед нами свой обрубок. В течение следующего часа мы погружаемся в детали операции: от первоначальной оценки инфекции до лечения и реконструкции.

Затем мы обсуждаем, как вся семья Уолш участвовала в создании оловянного покрова для скиддеров, когда их заживающие раны становились невыносимо болезненными. Это были долгие месяцы восстановления и кропотливого труда.

– Вот почему наши скиддеры линяют чаще обычного, – поясняет Фаррен, закрывая дневник. – И я уверена, что их очень напугала гроза. Поможешь мне собрать металл?

Я окидываю взглядом бескрайние поля вокруг нас: зеленое море трав, колышущихся на ветру.

– Погоди, здесь?

Фаррен разводит руками, закрывает глаза и сосредоточивается. Через мгновение олово проносится сквозь траву и оказывается у нее в ладони.

– Первый, кто соберет пятьдесят, победил.

Мои губы растягиваются в улыбке. Она чертовски впечатляет.

– А какой выигрыш? – спрашиваю я.

– Даже не знаю. – Она пожимает плечами. – Сойдемся на праве похвастаться? Я не выдержу еще одной сделки.

– Справедливо.

Когда я сосредоточиваюсь и протягиваю руку, чтобы почувствовать олово, мне требуется мгновение, чтобы установить связь. Все мое обучение было сосредоточено на серебре с тех пор, как я впервые начал работать с ним в одиннадцать лет. Это не значит, что задача невыполнима. Просто мне не хватает отточенности в определении местоположения олова для его притяжения. Почти все тесты, связанные с железом, оловом и медью, предполагали, что металл лежит передо мной, чтобы я мог придать ему желаемую форму. Мастерство обработки подразумевает умение подчинить вещество своей воле. На уроках ремесла в школе нас почти не учат тактике его поиска или ощущения. Что, как мне кажется, вполне логично, учитывая ограниченность классной комнаты и преимущества в укреплении нашего контроля над уже найденным материалом.

Когда синевато-серый металл проносится мимо меня в воздухе и попадает в раскрытые руки Фаррен, я пересматриваю свое прежнее мнение. Не кажется ли это проявлением снобизма – полагать, что такой удивительный навык останется привилегией лишь тех, кто может себе его позволить? Для большинства моих сверстников сам процесс добычи чешуи – это нечто совершенно неведомое, ведь они никогда не сталкиваются с драконами, которые ее сбрасывают. Они видят лишь готовый металл – железо, олово, медь, бронзу или серебро – и не задумываются о его происхождении: был ли он получен этично, как добывает Фаррен, избирательно, как делает мой отец, или же путем жестокого браконьерства.

В процессе нашего состязания я с интересом наблюдаю за Фаррен. Она притягивает металл, словно гравитационная сила, и блестящие серые кусочки вращаются вокруг нее, подобно маленьким лунам. Скрывать мою влюбленность было бы гораздо проще, если бы Фаррен не была так впечатляюща.

Разумеется, я проигрываю. У нее пятьдесят три куска против моих тридцати восьми. И когда она хвастается, я позволяю ей насладиться своей победой.

* * *

Спустя несколько часов, лежа на теплой траве, пока неподалеку нежится под солнцем скиддер, а Фаррен расспрашивает меня об анатомических различиях виверн и драконов, я осознаю, как многого лишался в прошлой жизни. Я никогда не позволял себе радоваться приятному прикосновению солнца к коже – для меня оно было лишь помехой в гонках: слепило, вызывало жажду и изнуряло. Ветер тоже был лишь досадной неизбежностью, которую эксперты учитывали для определения безопасности соревнований. Время не тратилось ни на что, кроме гонок и тренировок.

Поэтому, когда Фаррен оказывается рядом и мы просто вдыхаем вместе свежий воздух, я понимаю, что именно таким представляю свое будущее. Ради этого я готов притворяться сколько угодно и никогда не раскрывать свои чувства, если у нас и впредь будут такие моменты.

Фаррен поворачивается ко мне, подпирает рукой голову и спрашивает:

– У тебя есть типаж?

Ее голос источает любопытство.

– В смысле любимый тип дракона?

Она смеется:

– Нет, типаж девушек, которые тебе нравятся.

Я резко сажусь. Мне нужно быть в вертикальном положении, чтобы обсуждать подобное.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому, что я подумала, что это поможет нам в нашем притворстве. Когда мама приходила ко мне вчера, наш с ней разговор крутился вокруг самой природы симпатии, и тогда я сказала, что ты не мой типаж, а я не твой. – Она замолкает. – Но затем я поняла, что не могу развить тему, не зная подробностей. Потому, мне кажется, такая информация была бы полезной.

– Честно говоря, я не знаю, – лгу я.

– Серьезно? – Она звучит одновременно удивленно и недоверчиво. – Ты даже не знаешь, есть ли у тебя какие-то «красные флаги»?

Я судорожно пытаюсь отвлечься от образа Фаррен. Особенно того, который она демонстрирует сейчас: освещенная солнцем и сидящая в красивом голубом платье рядом со мной. Но мне нужно что-то сказать, иначе она не отстанет.

– Было бы здорово встречаться с девушкой, которая умеет летать верхом. Или хотя бы не ненавидит драконов. Большинство людей пользуются драконьим металлом, но, встречаясь с самими драконами, либо убегают, либо пытаются причинить им вред от страха. Один из моих кошмаров наяву – встречаться с человеком, который ненавидит Хорта или может причинить ему вред.

В тот момент, когда отец пытался заставить меня снимать чешую с Хорта, что-то внутри сломалось. Дело не только в моей руке и последней оборвавшейся ниточке доверия между нами, – это нечто более глубокое. Когда я был маленьким, несмотря на нашу отдаленность, нас с отцом всегда объединяли драконы. Но один этот миг обесценил все хорошие воспоминания. Мама же, напротив, всегда была равнодушна к драконам, отмахиваясь от наших разговоров о них самих и полетах. Я не хочу таких отношений, как у них, где царят деньги, а не общие интересы. Говорят, металлы не должны смешиваться, но я считаю, что это применимо и к некоторым личностям.

– Точно. Я бы никогда не влюбилась в того, кто плохо относится к драконам, – соглашается Фаррен.

Я вздыхаю, возвращаясь к мыслям о медицинских записях доктора Уолша. Надеюсь, она уже закончила. Слушать разговор о том, что мы могли бы стать идеальной парой, слишком мучительно.

– Нет ли у тебя предпочтений по телосложению или цвету волос? Мне казалось, у всех парней они есть.

Я переворачиваю страницу дневника, делая вид, что очень занят.

– Вы с отцом оперировали сломанный киль?

Киль – это плоская кость вдоль грудины, позволяющая драконам и птицам летать. Я слышал, что повреждение киля часто приводит к усыплению драконов. Потому этот случай звучит захватывающе.

– Я расскажу тебе о своих предпочтениях, если ты расскажешь мне о своих, – предлагает Фаррен.

Я смотрю ей в глаза. Моя влюбленность началась с того, кто она есть. Когда вокруг тебя начинающие всадники драконов боятся прикоснуться к ним, девушка, достаточно смелая, чтобы поддержать сломавшего лапу зверя, неизбежно меняет что-то в твоем восприятии действительности. Моя симпатия быстро переросла в восхищение. Рассказать Фаррен о своих предпочтениях – значит описать ее.

Она умная, добрая, амбициозная и любознательная, как никто другой. Но главное – она никогда не остается в стороне. Я не могу сказать ей, что у меня нет никаких типажей, поскольку она стала центром всего, что кажется мне привлекательным, с тех пор как я стал подростком.

Поэтому я лгу:

– Мне нравятся пышные брюнетки, которые не носят очки.

– О, моя полная противоположность? – Она встает на колени и толкает меня в плечо. – Подлый ответ, – говорит она со смехом. – Подкол насчет очков был совершенно лишним, Мёрфи.

Я не знаю, смеяться мне или плакать. Она так мила и при этом совершенно спокойно относится к тому, что «не нравится» мне.

– Какой же типаж у тебя?

Я, должно быть, мазохист, потому что точно знаю, что ее ответ причинит мне боль. Фаррен сказала матери, что я далек от ее идеала. Она выше меня на несколько сантиметров, и я тут же представляю кого-то еще выше нее – того, кто обладает тем, чего мне никогда не достичь.

Ее смех затихает.

– Я не знаю.

– Уолш, ты только что сказала, что такой ответ неприемлем.

– Честно. Внешность для меня не главное. – Она подтягивает колени к груди и смотрит на меня. – Может такое быть?

– Конечно. Но тогда должно быть что-то еще. Личностные качества?

Она задумчиво наклоняет голову, и ее короткие светлые волосы ниспадают на плечо.

«Как же она прекрасна».

– Я бы хотела кого-то доброго, – медленно отвечает она, словно тщательно обдумывая. – Кого-то, кому я могла бы без страха показать Нити. Кому я могла бы доверять в том, что он никогда не причинит вреда ни одному из драконов. – Она делает вдох. – Но главное, я хочу, чтобы человек, с которым я буду встречаться, для начала стал моим лучшим другом.

В этот момент я отчетливо понимаю, что никогда не смогу выбросить Фаррен из головы. Потому что, услышав ее слова, я думаю лишь о том, что мог бы стать этим парнем. Более того, я хочу им стать. По сути, я уже этот парень, за исключением части про лучшего друга. До этого лета я думал, что между нами невозможна даже дружба. Но теперь солнце словно осветило новые возможности. Лежа на траве и болтая по душам, Фаррен легко может стать моим лучшим другом, которого у меня никогда не было. И возможно, лишь возможно, она сможет терпеть меня достаточно долго, чтобы я стал ее.

– Звучит неплохо.

– Спасибо, Мёрфи. – Она дарит мне легкую улыбку, прежде чем вернуться к разговору о сломанном киле.

Глава 21. Когда лечишь драконов и развеиваешь заблуждения

ДЖЕЙМС

В последующие дни я с невиданным прежде усердием погружаюсь в изучение всех доступных материалов о драконах и тонкостей профессии доктора Уолша. Впервые я учусь не ради оценок или родительского одобрения, а для себя. Получение знаний становится моим личным, глубоко осознанным приоритетом.

Хотя я пока не участвую в ветеринарных осмотрах с доктором Уолшем, я активно тружусь в заповеднике, полностью адаптировавшись к новому ритму жизни. Каждое утро я помогаю Джеффри на тренировках и в уборке, а после обеда провожу время с Фаррен, Нити и малышами.

Через три дня после того, как я солгал о своих чувствах к Фаррен, она неожиданно появляется в амбаре, когда мы с Джеффри занимаемся чисткой стойл. Заметив нас, Фаррен резко останавливается и отворачивается.

– Что это вы делаете? – спрашивает она.

Джеффри, опираясь на лопату, с добродушной ухмылкой отвечает:

– Разве не очевидно? Мы занимаемся настоящим мужским делом – уборкой.

– Не знала, что уборка предполагает работу без рубашки.

– Так мы становимся ближе, Фаррен, – добавляет Джеффри с улыбкой.

Мы действительно очень сдружились за последние недели. Однако наше сближение происходит в основном благодаря его бесконечной болтовне, пока мы занимаемся уборкой. Я узнал не только о цветах, выбранных для их предстоящей свадьбы с Шелли – лавандовый и зеленый, «как папоротник», – но и о том, как они вместе учатся складывать салфетки в виде виверн, а также о том, что бабушка Шелли, воспитавшая ее, чересчур властная для своего почтенного возраста.

Фаррен проницательно смотрит на Джеффри.

– Когда, говоришь, придет Шелли?

Он отвечает с улыбкой:

– Через час, на обед.

– Ах, ну тогда все понятно, – говорит Фаррен, переводя взор на меня.

Я слегка напрягаюсь, чувствуя, как ее взгляд скользит по моему торсу, прежде чем она вновь отворачивается.

– Не позволяй ему заставлять тебя снимать одежду, – предостерегает она.

Джеффри смеется:

– Разве не я должен говорить это вам двоим?

Теперь я невольно думаю о Фаррен и одежде в одном контексте и чувствую, как краснею, что совсем не помогает скрывать мои чувства.

– Что? Зачем тебе вообще такое говорить... Джеффри! – возмущается Фаррен.

Он смеется, поддразнивая ее:

– Думала, я не узнаю, что твои родители нашли вас вдвоем в пещере Нити?

Фаррен не смеет взглянуть на меня, а я тем временем рассматриваю потертую ручку лопаты.

– Ничего такого не было, – настаивает она.

– Я просто не хотел испачкать свитер во время уборки, – не к месту вклиниваюсь я.

Лишь произнося эти слова, я понимаю, насколько глупо они звучат. Речь о том самом свитере, который я одолжил Фаррен, но им необязательно знать, как я ценю его.

– Хватай свой драгоценный свитер. У нас один-три-два на аукционе, – говорит она, наклоняя голову и направляясь на выход.

«Один-три-два» означает, что это незначительная травма, оцененная доктором Уолшем как наименее опасная. А еще это серебряный дракон.

– Я приглашен? – окликаю я.

– А ради чего я тут, по-твоему, распинаюсь, Мёрфи? – переспрашивает она.

Вот он – шанс снова увидеть доктора Уолша в деле и наконец применить все свои новые знания на практике.

Джеффри сияет и кивает, забирая мою лопату.

– Иди.

Я не теряю ни секунды и бросаюсь за Фаррен, натягивая свитер. Когда я ее догоняю, она смотрит на меня с игривым блеском в глазах.

– О, это же моя любимая вещь. Я все еще думаю, что он лучше смотрится на мне.

– Полностью согласен. Можешь оставить его себе, – смеюсь я, поддразнивая ее.

Ее глаза загораются, брови слегка приподнимаются.

– Серьезно?

Я почти решаюсь снять свитер и отдать ей незамедлительно.

– Если признаешь, что я лучше выгляжу без рубашки.

Фаррен прищуривается.

– Этого никогда не случится, Мёрфи. – При этом ее щеки слегка розовеют. – Кстати, не думай, что это приглашение – проявление моей доброты.

– Ну разумеется, – откликаюсь я, позволяя себе улыбнуться, пока есть возможность, прежде чем вновь надеть маску.

– Я серьезно. – Она вновь смотрит на меня, слегка качая головой, увидев мою улыбку. – Так что держи свои ямочки под контролем.

До меня вдруг доходит смысл сказанного ею ранее, и я замедляю шаг. Кровь стынет в жилах при мысли о том, куда мы направляемся, – в аукционный дом, одно из моих наименее любимых мест.

* * *

Через час мы оказываемся у заднего входа в аукционный дом. Это сооружение, похожее на крепость с драконьими стойлами и сценой, напоминающей амфитеатр, выглядит совсем не приветливо.

Мой отец не только сдает в аренду большинство своих драконов, но и продает их. Возможно, он уже здесь, наблюдает, как жители Форсена делают ставки, и подсчитывает свою будущую прибыль.

Раньше он приводил меня сюда после моих побед в показательных полетах на драконах, выставленных на продажу. Затем я был вынужден отвечать на вопросы заинтересованных покупателей.

«Чувствуешь, что снова станешь чемпионом, сынок?» – шутили многие с надеждой в голосе, называя меня «сынком», словно это могло расположить к ним моего отца. Когда я не летал или не вел эти неловкие беседы, то просто тихо сидел рядом с ним.

Это первое настоящее испытание для меня и Фаррен. Здесь начнется наша игра. Родители Фаррен – это одно, а широкая публика и бо́льшая часть драконьего сообщества – совсем другое.

Я очень надеюсь не столкнуться с серебряными семьями и обычными посетителями аукциона в Форсене. На самом деле я в целом хочу остаться незамеченным. Мой гипс давно снят, и без него отец может вызвать меня домой, чтобы начать тренировки заново – включая снятие чешуи, – как будто ничего не случилось.

Миссис Мур, глава аукционного дома, подбегает к грузовику, прежде чем Фаррен успевает отстраниться от меня на узком сиденье. Разрыв контакта – словно долгожданный выдох. Поездка прошла тихо, пока я пытался подавить волнение и найти в себе того старого Джеймса Мёрфи, который три недели назад мог одним щелчком переключиться на маску безразличия.

– Патрик, слава богу, вы здесь. Прости, что так внезапно, – говорит миссис Мур с тревогой в голосе.

Доктор Уолш выходит из машины, излучая спокойствие.

– Морин, все будет хорошо. Мы выехали сразу после твоего звонка.

Фаррен машет ей рукой и поднимает свой небольшой потертый сундучок, который категорически не позволяет мне нести. Я замираю в нерешительности, в то время как она мастерски игнорирует меня, будто мы действительно ненавидим друг друга. Я никогда не считал себя хорошим актером, но вместе мы, возможно, сможем это провернуть. Нам очень нужно обмануть семью Мур.

Они – влиятельные люди, стремительно взлетевшие от мастеров медных дел до бронзовых всего за год. А затем всего за несколько месяцев до судьбоносного повышения Морин до главы аукционного дома они зарегистрировались как мастера серебряных дел. Никогда прежде в истории Форсена женщина не занимала такую позицию. Мой отец не был впечатлен этим назначением, а когда мама намекнула на его женоненавистничество, лишь отмахнулся, заявив, что даже не станет удостаивать такое обвинение ответом.

Кроме того, у Муров темно-коричневый оттенок кожи, но мама не решилась предположить, что его неприязнь вызвана не только шовинизмом. Я тоже не был достаточно смел, и дело не только в реакции отца – поверхностное невежество кажется единственным, что связывает мою семью.

Кара появляется рядом с матерью, ее косы туго заплетены, а в глазах – явная настороженность. Фаррен останавливается возле меня, ее тело напрягается. Когда-то они были близкими подругами, но, насколько мне известно, сейчас их пути разошлись. Я предполагал, что причиной стало превосходство Кары в металлообработке, но теперь понимаю истинную подоплеку. Мистер Мур, один из новых преподавателей серебряного мастерства в нашей школе, курирует регистрацию мастеров по работе с металлом. Сам он сумел найти общий язык с драконом и стремительно продвинулся в своем деле. Настоящий гений. Неудивительно, что Фаррен пришлось внезапно отдалиться. Муры амбициозны, трудолюбивы и, что самое главное, проницательны.

Взгляд Кары останавливается на мне, и ее брови мгновенно хмурятся.

– Джеймс Мёрфи? Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Он с нами, – заявляет доктор Уолш, принимая меня под свою защиту.

Кара резко оборачивается к Фаррен. В этот миг я ощущаю, как возвращается прежняя тревога. Возможно, я ошибаюсь и они все еще близкие подруги, а сейчас она раскроет наш обман. Я делаю глубокий вдох. Что ж. Значит, мне придется быть жестким с Фаррен, надеть свою маску и убедиться, что она не спадет.

– С вами? – переспрашивает миссис Мур, и вся тревога, которую доктор Уолш недавно развеял, возвращается с новой силой.

Для нее я не более чем шпион моего отца. Конечно, именно таким они меня и видят. И я был таким раньше. Отец часто приказывал мне пробираться в стойла, чтобы осматривать драконов перед аукционом.

– Он проходит у нас стажировку этим летом, – добавляет доктор Уолш тем же успокаивающим голосом, с легкой, ободряющей улыбкой.

Миссис Мур понижает голос до шепота:

– Я не могу задокументировать этот визит. Мне нужно, чтобы сегодняшний день прошел гладко. А сейчас все идет наперекосяк.

– Ясно.

Они оба смотрят на меня.

– Я п-понимаю, – заикаюсь я.

Муры явно не убеждены, но их доверие к Уолшам достаточно велико, чтобы перевесить мою репутацию. Поэтому мы без лишних слов проходим в стойла и направляемся к задней части.

– На что мы смотрим? – спрашивает доктор Уолш, когда мы проходим мимо одного спринтера за другим.

Запах сена и драконов проникает в нос. В сравнении с клетками или вырубленными нишами, эти стойла с железным покрытием предназначены лишь для нескольких часов использования, прежде чем драконов выставляют напоказ перед покупателями.

Морин наклоняется ко мне, будто делится тайной:

– У меня тут хромает один серебряный спринтер Мёрфи.

Ах вот оно что. Значит, мой отец все-таки здесь. Я сжимаю кулаки и вдруг жалею, что не позволил доктору Бёрку наложить гипс заново.

Фаррен толкает меня, проходя мимо.

– Извини, Джеймс. Не думаю, что у тебя будет возможность навестить отца. У нас есть работа, – говорит она с презрением.

Уверенность, обернутая в оскорбление. Она слишком хороша. Понимает, что у меня есть трудности с этим, но продолжает играть свою роль. Кара настороженно наблюдает за нами.

Мы впятером пробираемся в самый дальний загон, прежде чем кто-то заметит нас и заподозрит, что самая прибыльная «дойная корова» аукциона может быть больна или ранена. Когда мы подходим, самка спринтера поднимает голову. На ней коричневый намордник. Это Илин – застенчивая двухлетка. Вполне очевидно, что мой отец продает ее. У нее нет стремления к скорости, и она плохо линяет. В любое другое время от меня ожидали бы преувеличений ее летных способностей, но сейчас я должен позаботиться о ней. Мысль об этом неожиданно успокаивает меня.

Ее чешуя сверкает ярким зеленым цветом, но безжизненно свисающая передняя лапа покрыта блестящим серебром. Драконы используют свой металл для защиты, а значит, это сигнал о проблеме. И следовательно, о том, что она не стоит тех огромных денег, которые запросил отец. Мой разум автоматически оценивает ее стоимость. Десять тысяч стерлингов. С учетом травмы ее цену можно сократить вдвое: до пяти тысяч.

Когда доктор Уолш и Фаррен присаживаются рядом с ее лапой, я делаю то же самое.

– Давайте посмотрим, – говорит доктор Уолш. – Ага, понятно. Он поворачивается к Фаррен. – Что думаешь?

– Похоже на несколько вросших чешуек, – диагностирует Фаррен. – Кластер из трех, прямо на суставе.

– О, слава богу, – вздыхает Морин.

Доктор Уолш, похоже, даже по телефону понял, что это пустяки.

– Нам нужно всего десять минут, чтобы ввести ее в наркоз, и мы все исправим.

Миссис Мур вздрагивает:

– Я не могу позволить вам сделать это.

Доктор Уолш делает паузу, его взгляд оценивающе скользит по мне. Я выпрямляюсь.

– Мы могли бы поручить это Джеймсу. Я дам ему инструкции, – предлагает доктор.

– Да! Это было бы предпочтительнее. Ты же знаешь местных клиентов. Они, ну... Снобы, предпочитающие серебряных мастеров медным.

– Фаррен должна это сделать. Она знает как, – возражает Кара.

Вот он, мой шанс ее уколоть.

– Она же медная, – произношу я ровно и монотонно.

Погасшая улыбка Фаррен выдает, что мои слова попали в цель, и она теряет уверенность.

«Это притворство! – хочется закричать мне. – Пожалуйста, не верь этому!»

Я замираю в ожидании реакции.

Кара снова хмурится, еще сильнее, если это вообще возможно.

– Навык и практика важнее классовых предрассудков. Зачем ты проходишь стажировку у Уолшей, если так зациклен на них?

Я не очень хорошо знал Кару до того, как она стала серебряным мастером. Когда она впервые появилась в мастерской нашей группы, то держалась незаметно, как и все новички: опустив голову, пока не завершилась регистрация. Затем ее приняли в круг дюжины других серебряных мастеров Форсена. А через два месяца я стал свидетелем того, как она отчитывает Колма Диттерса за его тон. Это было одно из самых смешных зрелищ, которые я когда-либо видел. Девчонка ростом в полтора метра заставила съежиться Колма, что на добрых тридцать сантиметров выше нее. И теперь она направляет такой же уничижительный взгляд на меня.

– Кара, у нас нет времени, – упрекает ее мама.

– Я все ему покажу, Морин. Мы справимся. – Доктор Уолш оборачивается к ней. – А Фаррен может провести все остальные осмотры, пока мы работаем.

– Идеально, – вздыхает миссис Мур. – Кара, проводи ее.

Значит, Фаррен – отвлекающий маневр. Она проводит осмотры, я делаю вид, что выполняю процедуру, а доктор Уолш занимается настоящей работой.

Фаррен выбегает из загона с расстроенным фырканьем еще до того, как я успеваю мысленно извиниться.

Доктор Уолш закатывает рукава и присаживается рядом со мной.

– Морин, тебе не обязательно быть здесь.

– Нет, я останусь. Джон Мёрфи возлагает на эту драконицу большие надежды. Это первая за пять лет самка, которую он выставил на аукцион.

Она суетливо поглаживает пальцы. Я неподвижен, но внутри меня такая же нервозность.

Доктор Уолш смотрит на меня, и я вижу в его глазах невысказанный вопрос. С миссис Мур, которая топчется рядом, я – не просто отвлекающий маневр. Мне придется самому выполнить эту процедуру. И какой бы простой она ни была, это все равно операция: извлечение вросших чешуек.

– Все предельно просто, Джеймс. Нам нужно извлечь три чешуйки. Словно занозу.

Казалось бы, но ощущается это куда серьезнее.

Доктор Уолш четко обрисовывает три последовательных шага: определить, захватить, извлечь.

Вот только это тот же алгоритм, что при снятии чешуи. Воспоминание возвращается: Хорт дергается в своих оковах, покрытый серебром, испуганный, словно знает, что я собираюсь причинить ему боль.

Илин отдергивает лапу, и я вздрагиваю.

– Не думаю, что я смогу это сделать, – шепчу я.

Доктор Уолш крепко сжимает мою руку. Только сейчас я осознаю, насколько сильно дрожу.

– Все в порядке. Мы ей помогаем. Сделай это быстро, и боли будет меньше. – Он наклоняется ближе. – Если не сможешь, просто притворись, и я...

– Нет, я хочу ей помочь. Очень хочу.

Но я медлю, колеблюсь. Возможно, я лишь воображал свою способность к этому. Одно дело – притворяться с Фаррен, чтобы сохранить секрет Нити, и совсем другое – быть настолько... слабым, неспособным даже на такой, казалось бы, незначительный шаг.

«Он слаб, – эхом отдаются в голове слова Арта Уимбли. – Возможно, тебе придется отказаться от него, Джон».

«Слаб. Слаб. Я слаб».

Доктор Уолш снова сжимает мою руку:

– Позволь рассказать тебе кое-что, чему я учил Фаррен, когда она только начинала. Как ветеринары этих великолепных существ, мы не можем позволить страху остановить нас от вмешательства. Нельзя стоять в стороне и просто смотреть. Мы стараемся помочь, когда можем. Ты хороший парень, Джеймс. Сильный. Стойкий.

«Сильный? Я?»

– Я знаю, ты не можешь видеть, как она страдает, и хочешь ей помочь.

– Хочу.

– Значит, сделай это.

Я снова сосредоточиваюсь на серебре. Смотрю долго, а потом делаю глубокий вдох и вытаскиваю серебряные чешуйки из лапы спринтера, стремительно завершая свою первую ветеринарную процедуру. Я все-таки помог ей.

* * *

Мне нужно найти Фаррен. Знаю, что не смогу отпраздновать вместе с ней, но даже ее поддразнивания сделают меня счастливым.

Свернув за прилавок, я замираю, услышав голос Кары.

– Я думала, ты обижена на меня за то, что я занялась серебряным делом без тебя, – говорит она. – Но дело не в этом, правда?

Я прижимаюсь к соседнему прилавку, не осмеливаясь прервать их, но и отойти не могу – любопытство приковывает меня к месту.

– Как ты вообще можешь дружить с Джеймсом Мёрфи, при этом оставив меня позади?

– Я же говорила тебе, что это не так. Мы с Мёрфи не друзья.

– Но ты не оспариваешь то, что мы с тобой больше не друзья. Фаррен, расскажи мне, что происходит. Почему твои родители позволили ему стажироваться в заповеднике? – спрашивает Кара.

– Ты же знаешь моих родителей, – доносится голос Фаррен.

– Они не в курсе, правда? Всех тех ужасных вещей, что он говорил о тебе.

«Ужасных вещей, которые я говорил о ней?»

Фаррен молчит. Красноречиво. Хотелось бы мне увидеть ее лицо сейчас.

«О чем говорит Кара?»

– Я не понимаю, почему ты никогда никому не говоришь, что на самом деле думаешь или чувствуешь. То, что ты делаешь вид, будто все в порядке, не решает проблем.

Наконец Фаррен нарушает молчание, фыркнув:

– Хорошо. Если хочешь знать, Мёрфи так же ужасен, как ты себе представляешь.

«Притворство, – говорю я себе. – Она притворяется».

– Так же ужасен, как я себе представляю? Это должно меня успокоить? Фаррен, он назвал тебя «никчемной всезнайкой и посредственным мастером по меди».

Слова Кары проникают в меня. Сердце замирает, а затем падает вниз. Теперь я понимаю, о чем она. Я действительно говорил эти слова. Однажды.

Отбросив сомнения, я захожу в стойло. Кара замечает меня первой и замирает. Фаррен оборачивается.

– Мне нужно с тобой поговорить, – прошу я, прежде чем кто-либо из них успевает обвинить меня в подслушивании. – Я могу все объяснить.

– Объяснить? – восклицает Кара. – Не смей намекать, что я это выдумала. Я сама все слышала. В тот день я была на трассах. Колм Диттерс может подтвердить мои слова. И, держу пари, любой серебряный или бронзовый всадник тоже.

– Я это сказал, – признаюсь я. – Но не это имел в виду.

– А как еще это можно понять? – выпаливает Кара.

Я не в силах это вынести. Мне нужно срочно все исправить.

– Кара, можно мне поговорить с Фаррен?

– Нет. Я не оставлю тебя наедине с ней.

Словно я способен ей навредить или создать опасность. Впрочем, я уже это сделал.

– Кара, пожалуйста, – невозмутимо просит Фаррен.

Я не могу понять, насколько она расстроена. Но, как бы ей ни было тяжело, я должен разобраться с этим сейчас.

Лицо Кары искажает шок от слов Фаррен.

– Ах да. Я совсем забыла. Мы же больше не друзья.

С этими словами она стремительно покидает стойло.

– Кара! – Фаррен пытается последовать за ней, но тут же замирает, словно понимая тщетность любых объяснений.

«Наверное, именно поэтому она меня ненавидит».

Или это лишь одна из причин.

– Произошло недоразумение, – начинаю я.

– О? – Фаррен переводит свое раздражение на меня. – Скажешь, ты никогда не говорил обо мне плохо за спиной?

– Говорил, но это была ложь.

– Значит, ты еще и лицемер? Это низко.

– Я никогда не считал тебя посредственностью. Как я мог так подумать?

– Ну конечно, сейчас ты так не думаешь, – парирует Фаррен, и в ее голосе слышен гнев.

Черт. Она считает, что мое отношение изменилось только после того, как я узнал о ее истинном даре. Но дело не только в этом...

– Мне пришлось сказать эти ужасные вещи, чтобы другие всадники оставили тебя в покое.

– Оставили в покое?

Я дергаю себя за волосы, отворачиваюсь, а потом снова поворачиваюсь.

«Просто скажи это».

– Фаррен, ты должна знать, что ты красива.

Выражение ее лица говорит о полном изумлении.

– Что? – выдыхает она.

– Не так много девушек летают на драконах и участвуют в гонках. Другие гонщики замечают тебя и говорят о тебе. – Я сжимаю кулаки, вспоминая, что именно говорили другие гонщики, оценивая ее формы, как будто она вещь. – Я сказал все это, чтобы остановить их, – продолжаю я. – Но мои просьбы остановиться лишь подливали масло в огонь. Большинство из них быстро поняли, как это меня задевает, и специально говорили гадости, чтобы вывести меня из себя. Некоторые, не сумев достичь успеха в гонках, пытаются компенсировать это чем-то другим, чтобы потешить свое эго. Они просто отвратительны.

– Так вместо того, чтобы сказать своим дружкам остановиться, ты решил облить меня грязью?

– Они не мои друзья.

Кажется, она начинает понимать, насколько мы похожи. И насколько мы оба одиноки. Как я был одинок до этого лета. До нее.

– Я не очень хорошо выражаю свои мысли.

«Особенно когда дело касается тебя».

– Ну не знаю. Зато обижаешь мастерски.

– Ты права. Это было слишком. Но я никогда не думал, что ты это услышишь.

– Кара услышала.

Это многое объясняет. Вот почему Кара всегда казалась мне такой отстраненной. Она слышала, как я говорил плохо о ее подруге. Я бы тоже себя возненавидел. Но я правда не имел этого в виду.

Ее брови приподнимаются.

– Как я могу поверить в это?

«Потому что ты мне нравишься. Ты – все, чем я не являюсь, но чем хочу быть».

Я назвал ее «никчемной», потому что это полная противоположность тому, что я чувствую. Думаю, мы могли бы стать лучшими друзьями, если бы узнали друг друга лучше. Но я не могу все это произнести. Не когда Фаррен смотрит на меня с такой явной неприязнью. То, что я храню ее тайну, не делает меня ее союзником. Я вообще не понимаю, кто мог бы полюбить меня по-настоящему, а не из-за денег или положения. И все же я делаю решительный шаг вперед:

– Разве я не заслужил твоего доверия?

Она делает глубокий вдох, словно внезапно осознавая что-то. Мое упоминание о доверии, о том, что я сохраню ее секрет, застает ее врасплох.

– Заслужил, – выдыхает она.

– Тогда поверь и этому. Фаррен Уолш, ты – полная противоположность посредственности.

Глава 22. Когда учишься чему-то новому

ФАРРЕН

Несколько дней спустя после визита в аукционный дом я вновь погружаюсь в привычный утренний распорядок. Сейчас я кормлю драконов родителей, подавая им окуня. Но мысли мои ускользают к лестнице, ведущей на чердак. Сегодня я еще не была там. Теперь, когда я обучаю Джеймса ветеринарным навыкам и мы вместе выполняем обязанности по уходу за животными, казалось бы, мне можно не стучать в его дверь каждое утро. Однако я точно знаю, что мне нужно его увидеть. Ведь сегодня я надеялась...

«Ты – полная противоположность посредственности».

Эти слова не покидают меня.

– Твоих родителей нет, – неожиданно раздается голос с той стороны, куда я смотрела.

Я резко оборачиваюсь и вижу Джеймса, прислонившегося к стене между стойлами. Он выглядит совершенно невозмутимым. Зато я так испугалась, из-за чего Агги, спринтер моей мамы, раздраженно хлопает крыльями. Ее партнер, дракон моего отца Кин, фыркает в сторону Джеймса. Правило номер один: никогда не думай, что Джеймс Мёрфи спит. Никогда.

Я отступаю назад.

– Почему это прозвучало так зловеще?

Он отрывается от стены. На его лице появляется удивление или, возможно, страх – трудно сказать, что именно.

– Нет... просто твоя очередь, – отвечает он.

– Моя очередь? – спрашиваю я, упирая руку в бедро. – Ты пытаешься свалить на меня свои обязанности?

Я бросаю Агги еще один кусок окуня, и она ловит его прямо в воздухе.

– Нет, я... – Он кивает в сторону чердака. – Я обещал научить тебя делать серебряный настой.

Теперь все становится на свои места. Мы ждали подходящего момента. Несколько вечеров назад Джеймс спросил, когда бы я хотела начать учиться, и я попросила его подождать, пока оба мои родителя не покинут дом. Что-то теплое наполняет меня оттого, что он запомнил это.

Я бросаю взгляд на Хорта, который по-прежнему сладко спит, свернувшись в клубок.

– Нам понадобится...

Джеймс достает из кармана серебряную чешуйку.

– Готово.

Я бросаю драконам еще два кусочка рыбы, опустошая ведро.

– Я тоже.

Он быстро поднимается по лестнице и неловко открывает дверь.

– Заходи.

Я чувствую себя так, словно ступаю на незнакомую территорию, хотя бывала здесь сотни раз. Комнаты Джеймса по-прежнему пусты и лишены декора, но я и не ожидала иного за эту неделю. Я привыкла к растениям Джеффри и акварелям Шелли, которые раньше висели на этих стенах. Аскетизм Джеймса кажется чуждым на их фоне.

Я иду помыть руки от сырой рыбы и оборачиваюсь. Джеймс смотрит на меня. За эту неделю прежнее раздражение в его присутствии сменилось новым, непонятным напряжением. Внутри все сжимается в ожидании его слов.

– Поставлю-ка я чайник, – объявляет он.

– Да. Спасибо.

Пока Джеймс кипятит воду, я сажусь за стол. Еще одна вещь, которую я не могла себе раньше представить: разделение пищи с Джеймсом Мёрфи. Он стал неотъемлемой частью наших семейных ужинов. Впрочем, разговоры в основном ведут мои родители. Мама, к счастью, больше не расспрашивает о его личной жизни, но задает другие вопросы. Я узнала немного больше о двадцати четырех драконах под опекой его отца и услышала обрывки о его жизни вне школы. В основном папа рассказывает о своей практике. Теперь, понимая, почему Джеймс так внимательно слушает, я подбадриваю папу, поощряя его продолжать. А после ужина папа достает записи, и мы втроем погружаемся в изучение анатомии. Что весьма... приятно.

Тем не менее я не была здесь с грозы. Хотя я провела много времени, болтая с Джеффри и Шелли в этом самом месте, мне кажется неуместным быть здесь одной с ним. Возможно, потому, что я видела это место как их уютное гнездышко, предназначенное для пары.

Закончив с чайником, Джеймс садится напротив меня и достает флакон, очень похожий на тот, что лежит у меня в кармане. Только его флакон сверкает серебром.

– Поскольку ты не можешь купить уже измельченное серебро, мы займемся этим в первую очередь. – С легким щелчком он открывает крышку и вываливает содержимое. Металл рассыпается по столу, как блестки, такой же мелкий и полированный. – Мы будем использовать это в качестве образца.

– Моя самая нелюбимая часть.

Джеймс аккуратно кладет на стол перед нами естественную линьку Хорта.

– Можешь выместить на ней все свое разочарование.

– У меня нет разочарований.

Я лгу. Не знаю зачем. Каждый раз, когда мне приходится скрывать свою силу, я чувствую укол разочарования. На аукционе я была расстроена, что уступила Джеймсу одну из самых легких процедур. Похоже, притворство стало моей броней, привычкой, от которой я не могу избавиться.

Джеймс откидывается на спинку стула.

– Хм, не думал, что ты из таких.

Я стараюсь игнорировать его подначки. Хотя понятия не имею, что он имеет в виду.

«Игнорируй его, – повторяю я про себя. – Игнорируй его и его самодовольство».

Но незнание не дает покоя.

– Из каких «таких»? – вырывается у меня.

– Из тех, кто пытается заставить меня делать работу за тебя.

– Ничего подобного!

Я тянусь к серебру, но Джеймс сдвигает его, и металл скользит по столу. В отместку я тоже использую свою силу, напрягая ее, как мышцу. Серебро шлепается мне в ладонь, прежде чем Джеймс успевает начать игру в «держи и не отдавай».

– Черт, – произносит он, глядя на меня.

Впечатленный? Не уверена. Возможно, удивленный.

Медленно он тянется к серебру.

– Можно... можно я кое-что попробую?

– Что?

Он кладет серебряную чешуйку посередине стола, на равном расстоянии от нас.

– На счет три мы оба используем силу.

Это глупая игра. Для маленьких детей и новичков.

– Ты хочешь поиграть со мной в «толкай и тяни»?

– Хочу проверить, насколько ты сильнее.

– Зачем?

– Чтобы понять, сколько мне нужно наверстывать.

Я не могу не улыбнуться.

– Мёрфи, ты никогда меня не догонишь.

– Похоже, ты боишься проиграть, Уолш.

– Хорошо, начинай отсчет. Это закончится унизительно быстро, – фыркаю я.

Джеймс закатывает рукава. На нем светло-голубая школьная рубашка, без галстука и пиджака. Это привычная картина, но сегодня она кажется иной, завораживающей.

– Один.

Я почти забываю, зачем он это делает. Жест закатываемых рукавов почему-то привлекает мое внимание. Меня поражает, насколько изящно он выполняет это простое действие.

– Два.

Точно. Игра. Игра, уверенностью победить в которой я только что хвасталась, хотя на самом деле не уверена, действительно ли я сильнее Джеймса. В конце концов, это серебро, а не золото.

– Три.

Серебро взлетает в воздух и зависает. Я хочу, чтобы оно прилетело ко мне, но Джеймс тянет в противоположную сторону. Я никогда не сталкивалась с серебром так близко и не думала, что мне представится такая возможность. Землистая грубость железа, бархатистая гладкость олова и привычная терпкость меди – я хорошо знаю свойства трех металлов и сражалась с каждым учеником в школе. Но уроки с серебром казались немыслимыми.

С дополнительным рывком заветный «приз» все же влетает мне в руку. А может, мне и не нужны уроки с серебром.

На щеках Джеймса появляются ямочки.

– Я справился лучше, чем думал.

– Это потому, что я отвлеклась, – признаюсь я прямо, без колебаний.

– Отвлеклась? На что? – В его голосе звучит недоумение.

Мне стыдно за свое оправдание, даже если оно правдиво. Как, черт возьми, я могла отвлечься на его предплечья? Два месяца назад я не понимала, почему девушки хихикают над чьей-то привлекательностью. Не просто потому, что кто-то милый, а из-за настоящего влечения, даже если они едва знают парня. А теперь я впадаю в ступор от подобного.

– Ни на что. Просто не сконцентрировалась, – бормочу я.

Джеймс бросает серебро обратно на стол.

– Еще раз?

– Да.

Я выигрываю девять раз из десяти. Свист чайника сбивает нас с одиннадцатого раунда, и металл падает на пол, ближе к Джеймсу.

– Этот должен был быть моим, – заявляет он, наливая кипяток.

– Мечтай.

У меня вспотел лоб. Я быстро вытираю его, не желая, чтобы Мёрфи знал, как непросто мне было удерживать этот серебряный кусок в самом конце.

Когда он возвращается с чашкой воды, то поднимает металл с пола, задумчиво глядя на него.

– Мне следовало научить тебя измельчать его.

– Мёрфи, я умею измельчать. Этому учат еще на первых занятиях по ремеслам, знаешь ли.

По его лицу видно, что он этого не знает.

Как в нашей игре в «толкай и тяни», мы начинаем крошить металл, и снова возникает соревнование, на этот раз невысказанное. Кто измельчит быстрее, а кто с большей точностью? Мы стараемся изо всех сил, пока перед нами не оказываются крошки, похожие на пыль.

Это похоже на совместную тренировку. Мы соревнуемся друг с другом, но впервые, чтобы создать что-то.

– Я всегда хотела тренироваться с тобой по утрам перед занятиями, – признаюсь я.

Его рот открывается, и он перестает измельчать.

– Почему ты никогда не спрашивала? – хмурится он.

– Потому, что ты – это ты, а я – это я. – Я машу рукой между нами, как будто этого достаточно для объяснения. – О чем я могла тебя попросить? Практиковаться со мной на меди? А когда я стала уметь больше, чем просто обрабатывать медь, я очень боялась, что ты заметишь мою силу.

– Хорошо, последнее время имеет смысл. Но до этого? Ты помнишь, как я подходил к тебе все те разы?

– Имеешь в виду, когда ты подходил и критиковал меня? Как я могу забыть!

Я приправляю свои слова сарказмом.

Его щеки заливает румянец.

– Я пытался помочь.

– Критикуя меня?

– Я не... не очень хорошо умею общаться с... людьми.

– Тем не менее все хотят с тобой поговорить.

Он замолкает, и я жду, когда он продолжит.

– У меня есть... маска. Я вынужден вести себя определенным образом со своей семьей. В том числе на гоночных трассах. А в школе меня воспринимают как... дракона, которого можно использовать, чтобы продвинуться по социальной лестнице.

Я замираю, наконец-то осознавая. Холодность. Безразличие. Идеальная маска, на которую я велась снова и снова.

– А какой ты настоящий?

Почему-то я спрашиваю это шепотом, но Джеймс сосредоточенно начинает обдумывать вопрос. Затем мои мысли сбиваются. Я хочу, чтобы он подтвердил, что парень передо мной, достаточно милый, чтобы помочь мне заварить серебряный настой, – это и есть он.

– Все гораздо сложнее, чем кажется. Да, я ношу маски, но... – Он потирает затылок. – Возможно, аналогия с масками не совсем удачная.

– Нет, это имеет смысл. Продолжай.

Его взгляд встречается с моим, прежде чем он отводит глаза.

– Я ношу разные маски, но каждая из них – часть меня. Я не надеваю одну и не притворяюсь, как ты с Нити... – Он ерзает на стуле. – Я вижу, что люди хотят от меня, что они готовы принять, и показываю им эту часть себя. Но это все равно я. Просто другая грань.

Часть. Мне всегда давали лишь ограниченное представление.

– Какую же грань ты демонстрируешь мне?

Он смеется, и его теплые карие глаза встречаются с моими.

– Я думал, что сам факт объяснения этого делает все достаточно ясным.

Я хмурюсь, не понимая.

– Ты видишь меня целиком, Уолш.

* * *

Спустя полчаса, когда металл превращается в пыль, мелкую, как соль, Джеймс начинает обучать меня тому, что я сама пыталась освоить часами. Он высыпает серебро в чашку с кипящей водой.

– Все думают, что настой из металла – это просто измельчение и перемешивание. Отчасти это так, но лучшие смеси – это если металл полностью растворен в жидкости.

Я киваю.

– Логично.

Вот почему простое добавление металлических хлопьев не работает. Это может помочь, может исцелить, но не так, как приготовленный настой. Я сосредоточиваюсь на чашке передо мной. Пар вьется в воздухе. Я двигаю руками по кругу, пытаясь воспроизвести то, что видела у Джеймса. Серебро на дне едва шевелится.

Руки Джеймса зависают над моими, словно в ночь рождения драконят, и я повторяю свое разрешение:

– Ты можешь дотронуться до меня.

Его руки накрывают мои теплом. Медленно он направляет мои пальцы, чтобы они кружились над чаем.

– Это не просто перемешивание. Не измельчение. И не крошение. Я заставляю металл раствориться.

– Раствориться?

Наши руки продолжают кружиться вместе. Я вынуждаю металл двигаться быстро, и частицы закручиваются. Но при этом они словно крупинки сахара в чашке чая, упорно отказывающиеся таять.

Джеймс пытается объяснить:

– Погрузись в самую суть серебра, в его внутреннюю структуру. Не применяй силу, не пытайся его подчинить. – Он делает паузу. – Это скорее похоже на нежное разглаживание и плавное скольжение.

Я пытаюсь представить это давление. В своем воображении я всегда видела ремесло как шар, который я держу, подбрасываю, даже жонглирую им. Теперь же я представляю, как роняю этот шар и давлю вниз. Я отдергиваю наши руки, чтобы взглянуть на воду, надеясь увидеть красивый серый цвет. Ничего. Без моих манипуляций с металлом, для того чтобы он двигался, чешуйки тонут, как гравий, что, мягко говоря, выглядит неаппетитно.

Разочарование вызывает у меня вздох. Я думала, это будет легко. Один секретный совет, и я все пойму. Предполагала, что эта форма ремесла просто скрыта от пользователей меди, олова и железа, но теперь я не так уверена. Возможно, она не столько скрыта, сколько сложна.

Внезапно руки Джеймса снова оказываются на моих. На этот раз он не просто накрывает их, а держит.

– Может, так будет проще. Давай действовать шаг за шагом. Начни с мысли о давлении. Как с яйцом птенца. – Он направляет мои пальцы вверх и вниз. – Пробивайся и продолжай давить.

Я смотрю на него, и это огромная ошибка. По какой-то причине мой мозг решил зафиксировать, как рыжеватые кудри Джеймса падают на лоб, когда он наклоняется ко мне. И на его веснушках, разбросанных по щекам. Как же приятно звучит его голос.

«Он просто держит тебя за руку, – убеждаю я себя. – Ты ценишь его уроки, и на этом все».

Дыхание замирает, словно вырванное из груди. Сердце отбивает бешеный ритм. А внутри меня – настоящий ураган, целая стая взбудораженных чувств, которые не знают покоя. Джеймс полностью погружен в урок, совершенно не подозревая о буре, которая разыгралась во мне. Впервые я чувствую что-то подобное. Все эти истории о влечении раньше казались мне чьими-то фантазиями.

«Кажется, это не выдумки».

И похоже, я испытываю эти чувства к Джеймсу Мёрфи.

Его голос, низкий и бархатный, окутывает каждое мое движение. Я настолько поглощена его звучанием, что слова ускользают, едва успев оформиться в сознании. Кажется, прозвучало слово «круг», потому что его пальцы мягко направляют мои в плавном вращательном движении. Затем он отпускает их, и тепло его рук, их приятное, уверенное прикосновение исчезает. Я почти инстинктивно тянусь вперед, стремясь вновь ощутить его. В этот момент мой взгляд падает на чашку. Серебро растворилось в воде, окрасив ее в туманный, искрящийся серый цвет. Идеальное исполнение.

Стоп. Идеальное исполнение!

– Это что... я?

– Прости, это я.

Он встряхивает руками.

– Я все время думал, как лучше объяснить технику, и как бы, ну...

– Был настолько искусен, что не мог удержаться.

Джеймс поднимает руки в знак капитуляции, сдерживая улыбку.

– Я не собирался этого говорить.

«Так очаровательно... Стоп. Нет!»

Заставляю себя сосредоточиться.

«Фаррен, не пялься на Джеймса, смотри на настой! Такой красивый. Помнишь, как ты была готова на все, чтобы научиться этому и помочь Шелли? Не забывай!»

Словно я сама себя настраиваю на ревность, укол зависти действительно пронзает меня. Я хочу научиться. И более того, хочу доказать, что, как золотых дел мастер, могу делать все, даже если это будет оставаться в тайне.

– Можешь выпить. – Джеймс поднимает кружку как подношение.

– Нет, – говорю я слишком резко.

Он ставит кружку обратно на стол.

– Уолш, я не собираюсь о тебе докладывать. Я просто учил тебя. И ты должна знать, что тебе это не повредит.

– Все равно. Я не...

– Почему тогда ты так сильно хочешь научиться этому?

Я вздыхаю. Это не мой секрет, чтобы рассказывать о нем, но, с другой стороны, это и не совсем секрет, скорее факт.

– Ты же знаешь Шелли, верно?

– Невеста Джеффри, – кивает Джеймс.

– Она... ну... – Это можно так просто сказать, но почему-то не получается. Видеть, как Шелли снова проходит через это, просто разбивает сердце. Даже сейчас, произнося это вслух, я чувствую, как что-то сжимается внутри. – Когда мне было девять, а ей двадцать, Шелли поставили диагноз «лимфома». Она вроде бы поправилась, но болезнь вернулась с новой силой. Я просто хочу быть готовой, если ей снова понадобятся эти лекарства.

Наступает тишина. Так и представляю, как он вспоминает ту ночь, когда Шелли срочно отвезли в больницу. Ту ночь, когда я была напугана до смерти, а потом Нити позвала на помощь, и страх сковал меня, словно цепями.

– Тогда мы должны приготовить это для нее. – Он встает.

Я жестом прошу его сесть:

– Они не примут это. Не могут. Если врачи узнают, что средство принимает...

– ...железный мастер, – заканчивает за меня Джеймс. – Черт возьми. – Он замолкает, затем, встрепенувшись, спрашивает: – А что насчет золота? Если бы ты смогла сделать это...

Мы оба дышим тяжело, словно вес целого мира давит на нас.

– Я... – Мне нужно сказать ему. Что я больше никогда не планирую это делать, но есть тот, кто пробовал золото в этом веке. Он. – У них возникнет та же проблема, только хуже. К тому же мы не должны ничего брать у Нити и ее детенышей. Мы не знаем, сколько им понадобится.

Джеймс кивает:

– Хорошо. Тогда что, если они посетят моего врача? Если я порекомендую Шелли? Я думаю, доктор Бёрк выпишет ей серебро.

Я знаю доктора Бёрка с гоночных трасс. Это тот добрый, красивый доктор, который всегда дежурит в медицинском шатре. Когда происходит несчастный случай, я привожу пострадавших к нему. Как привела к нему Джеймса.

– Думаешь, он даст серебро железному мастеру?

– Думаю, да, – говорит Джеймс, вселяя в меня надежду.

– Тогда, пожалуйста, сделай это. Спасибо, Джеймс.

Мое сердце учащенно бьется. Никогда прежде я не думала, что Джеймс Мёрфи может заботиться о других так же, как и я. Но он оказался совсем не таким, каким я его представляла, почти во всем.

«Ты видишь меня целиком», – сказал Джеймс.

Его маски спали. И полагаю... мне начинает нравиться то, что скрывалось под ними.

Глава 23. Когда зарождаются чувства

ФАРРЕН

У меня большая проблема. Я действительно влюбляюсь в Джеймса. Это чувство симпатии и влечения стало для меня неожиданностью, ведь я думала, что никогда не смогу такое испытать, считала себя сломанной. Теперь, когда он рядом, меня накрывает целая волна эмоций, словно прорвало дамбу.

В течение следующих двух недель мы с Джеймсом занимаемся учебой и проводим время с драконами. Мы греемся на солнце со скиддерами, кормим райнериджей и летаем с Хортом и другими спринтерами. Но чаще всего мы стараемся побыть в пещере с Нити и ее детенышами. С каждым мгновением мне все сложнее скрывать свою симпатию к нему.

Раньше Джеймс раздражал меня. Он казался тихим, отстраненным – словно равнодушный наблюдатель, который не вмешивается в жестокость нашего общества по отношению к драконам. Но теперь я вижу, что он далеко не безразличен. Я заметила это, когда он раскинул руки в амбаре, переживая за Хорта, которому не хватает пространства. Чувствовала его заботу, когда он прикрывал мои уши, пока с Хендрикса снимали чешую. Слышала, как он шептал ласковые слова поддержки детенышам Нити, думая, что никто не слышит.

Как только я осознаю́, какой он хороший человек, мои глаза словно открываются и я вдруг вижу его совсем иначе – он гораздо привлекательнее, чем я думала прежде. Его волосы, широкие плечи, ямочки на щеках – все это прекрасно, но теперь это прекрасно именно для меня.

Я не одна испытываю к нему влечение. Ория привязывается к Джеймсу все сильнее – сейчас она свернулась у него на руках, как младенец. Нити дремлет в углу, уставшая от линьки для своих детенышей. На ее металлической шкуре видны открытые участки: она постоянно меняет покров, чтобы поддерживать запас золота. Хорт прыгает по лужам у входа в пещеру, а за ним следуют Зилар и Электрум. Мы познакомили его с детенышами, чтобы помочь им социализироваться, и он быстро стал для них старшим братом и плохим примером. Это так мило и забавно – особенно когда Хорт брызгает водой в морду Зилару, а тот в недоумении взъерошивает свои красные чешуйки.

– Они такие... – Я поворачиваюсь к Джеймсу и вижу, как он целует Орию в лоб.

Мои слова застревают в горле, и дыхание перехватывает. Прежде чем успеваю остановить себя, я представляю, что это мой лоб. Кажется, я никогда так сильно не желала стать драконом. Тут же вспоминаю, как делала ему искусственное дыхание после падения. Что-то здесь не так... все это слишком странно. Я прячу лицо в ладони, пытаясь избавиться от румянца на щеках.

– Что случилось? – спрашивает Джеймс.

Я продолжаю убеждать себя, что завидую, потому что Ория так увлечена лишь им, но в глубине души знаю правду.

– Я ревную, – тихо признаюсь я.

Он смеется и наклоняется ко мне. Я поднимаю взгляд именно в тот момент, когда Джеймс прижимает к себе Орию и протягивает ее мне. Его лицо оказывается слишком близко, почти впритык. Он что-то спрашивает, но я так сосредоточена на том, чтобы снова научиться дышать, что не могу расслышать.

– Что? – шепчу я.

– Хочешь ее?

«Хочу. Я хочу...»

В этот момент Электрум запрыгивает на ноги Джеймса и будит Орию. Зилар вклинивается между нами, и начинается игра «залезь на Джеймса».

Во мне что-то трещит по швам. Только это может объяснить мою безумную жажду присоединиться к ним и повалить Джеймса на землю. Когда ребята оказываются не в силах сдвинуть Орию с груди Джеймса, они обращаются за помощью ко мне. Электрум с легкостью перепрыгивает через мои колени, будто через козла.

«Для них я как остатки еды. Они довольствуются мной», – прокручиваю в голове.

Джеймс, лежа на земле, смотрит на меня и смеется.

– Я старался убедить тебя в своей привлекательности. Приятно видеть, что ты начинаешь это осознавать.

«Он абсолютно не в курсе».

Я отворачиваюсь, делая вид, что расстроена, но на самом деле лишь пытаюсь скрыть внезапный румянец. За последние две недели я, кажется, наконец-то постигла суть застенчивости, и это чувство мне совершенно не по душе.

– Может, нам стоит немного их развлечь? – предлагает Джеймс. – У них столько энергии.

Да, надо отвлечь – и их, и саму меня.

– Как насчет пряток?

На это предложение он отвечает милой ямочкой на щеке и широкой улыбкой.

– Прятки!

То, что началось как игра, быстро превратилось в нашу самую надежную стратегию защиты драконят. Я издаю короткий писк и указываю на дальний угол пещеры. Драконы стремительно уносятся к туннелям и мгновенно растворяются в укромных нишах.

Тем временем мы с Джеймсом тщательно обследуем заднюю стену. Драконы должны оставаться незамеченными, пока мы не подадим сигнал. Один резкий свист – и они появляются, чтобы мы попытались их поймать, а они, в свою очередь, должны ловко уворачиваться. Три свиста – игра завершена. Джеймс свистит один раз, и из темноты показываются три любопытные мордочки. Я бросаюсь к Электруму, но он с кряхтением ускользает обратно в тень.

Через некоторое время осторожно выглядывает Ория. Я цокаю языком, показывая, что она вышла раньше положенного. Она ловко уходит, ее движения легкие и озорные. Они все еще учатся, исследуя нас, словно настоящие малыши.

По условному сигналу я поворачиваю направо, Джеймс – налево. Мы сталкиваемся с такой силой, что меня отбрасывает в сторону. Джеймс мгновенно поддерживает меня за плечи, не давая упасть. Легким движением он ставит меня на ноги, и на этом наш контакт заканчивается.

– Извини, – говорит он, направляясь к малышам, и вся троица разбегается.

– Ничего страшного, – шепчу я.

Но внутри меня все переворачивается. Я повожу плечами, словно пытаясь стряхнуть тепло его близости или воспоминание о крепком захвате его рук.

Мы играем больше часа. Нити наблюдает за нами с недоумением, но не вмешивается. Когда мы оба начинаем задыхаться от усталости, то сдаемся, и Джеймс трижды свистит. Детеныши тут же появляются и с энтузиазмом начинают жевать золото. Я падаю на пол пещеры, тяжело дыша. Когда ко мне присоединяется запыхавшийся Джеймс, меня охватывают удивление и острое осознание.

– Они становятся хороши, – отмечаю я.

– Слишком хороши, – соглашается Джеймс. – Эти игры, наверное, самая изнурительная тренировка, которая у меня когда-либо была. И все же мне кажется, мой пресс поплыл, – продолжает он, касаясь живота рукой.

Клянусь, если он сейчас снимет рубашку, я потеряю самообладание.

– Какое разочарование для твоих фанатов.

– Каких фанатов?

– Ну, твоих поклонников.

– И им интересен только мой пресс?

Его вопрос звучит так, будто за ним скрывается нечто большее, чем просто шутка.

– Непостоянные поклонники. – Я прочищаю горло, отводя взгляд к сталактитам над головой. Осознаю, что наши взгляды задержались друг на друге слишком надолго. – Уверена, твои кубики пресса на месте. Хотя это вряд ли сложнее, чем твои тренировки по верховым полетам.

Он выдыхает и смеется.

– Не совсем, но воспитывать драконов – задача не из легких. Правда, Нити?

Нити фыркает в знак согласия, и Джеймс смеется еще громче. Я тянусь к нему, словно подсолнух, стремящийся к свету.

– В последнее время ты так много смеешься.

К сожалению, мои слова гасят его смех. Он выглядит смущенно, и мне становится неловко, что я затронула эту тему и лишила его улыбки.

– Мне здесь нравится, – отвечает он, встречая мой взгляд. – Это нормально?

– Конечно нормально. Я счастлива... – Что он рядом, что он счастлив, что он со мной. – Что ты стажировался здесь этим летом, – добавляю я.

– Правда? – Он поворачивается ко мне всем телом. Я чувствую, будто купаюсь в солнечном свете. – Было бы здорово получить это признание в письменном виде.

– Хорошо, но это не будет нотариально заверено, так что это все еще можно оспорить.

Он усмехается.

– Иногда ты действительно странная, Уолш.

Внутри меня все переворачивается. Я не хочу быть странной. Я хочу... быть кем угодно, только не странной.

– В плохом смысле странная?

Он садится.

– Нет, не в плохом. В хорошем смысле странная.

– Хорошо странная? Это возможно?

На лице Джеймса возникает вопросительное выражение.

– Да, конечно. Фаррен, ты... – Он открывает рот, чтобы продолжить, но слова застревают у него в горле. Джеймс отворачивается, будто смущенный, и внезапно замечает что-то за моим плечом.

– Хорт! – резко выкрикивает он.

Я вздрагиваю, и сердце сжимается от тревожных мыслей: травма, несчастный случай, угроза для малышей. Возле детенышей Хорт... я приглядываюсь... он ест золото. Джеймс свистит, призывая его подойти, но тот, увлеченный, продолжает жевать.

– Хорт, – говорю я строгим тоном.

Нити поднимает голову, пытаясь разобраться в причинах нашей паники, и у меня холодеет в груди. Если Нити разозлится и нападет на Хорта, я не уверена, что он или кто-либо другой сможет выжить.

Джеймс осознает это одновременно со мной. Он замирает, поднимая руки в знак уважения к Нити. Я сосредоточиваюсь на золотой чешуйке, которую держит Хорт, и отбрасываю ее в сторону. Металл звякает о каменный пол пещеры.

Глаза Нити следят за блестящим золотом, а затем вновь возвращаются к Хорту. Ее чешуя все еще черная. Времени у нас достаточно. Мы оба мчимся вперед.

Я резко останавливаюсь между Нити и Хортом, преграждая путь Джеймсу. Он пытается пройти, но я вскидываю руку и упираюсь в его грудь. Воцаряется тишина, и страх охватывает нас всех четверых в ожидании. В этот момент Зилар подбегает к Хорту и кладет еще один кусок золота на его передние лапы, как бы принося жертву: «Держи мое, если эта злая девчонка решит отобрать твое».

Когда Хорт начинает жевать, Нити фыркает и уютно устраивается на своем месте.

– Ей это неважно? – спрашивает Джеймс, его удивление не уступает моему.

Я опускаю руки, в первую очередь ту, что все еще покоится на груди Джеймса.

– Похоже, да.

Джеймс наклоняется, опираясь на колени.

– Это меня испугало.

– Меня тоже.

Выравниваю дыхание. Мы могли оказаться в серьезной опасности. Я никогда не создавала золото на Нити. Не уверена, как долго смогла бы ее удерживать, если бы вообще смогла.

Я оборачиваюсь к Джеймсу:

– Ты действительно пытался меня оттолкнуть?

Джеймс встает, его лицо омрачено виной.

– Возможно.

– Есть причина, по которой я бросилась вперед.

– Это был рефлекс.

Чтобы защитить меня. Рефлекс, который стремился спасти меня.

Джеймс обращается к своему дракону:

– Пойдем, Хорт. Не будем рисковать, и тебе нужна ванна.

Хорт наконец подчиняется и неуклюже следует за нами. Но когда мы подходим к входу в пещеру, Хорт снова бросает взгляд на лужи. Он показывает свое намерение всего за мгновение до того, как прыгает.

– Только попробуй... – начинает Джеймс.

Хорт прыгает в лужу. Грязная пещерная вода разлетается и обливает Джеймса.

Я с трудом сдерживаю смех, наблюдая, как он стряхивает воду с рук. Даже мокрый, он выглядит невероятно. Он поворачивается ко мне, раскинув руки, будто приглашая.

– Только попробуй, – повторяю я за ним, отступая.

Но мои слова, кажется, только подстегивают его. Джеймс бросается за мной, пока Хорт продолжает плескаться. Вскоре к ним присоединяются и малыши, резвясь вокруг.

Все это так по-детски и чудесно. Драконы полностью взрослеют только к десяти годам, а Хорту всего три, и он наконец ведет себя так, как ожидается от его возраста. И возможно, впервые в жизни я ощущаю себя семнадцатилетней. Не той, кто постоянно прячет свои секреты, а просто девушкой, которая вот-вот начнет свой последний год учебы. Девушкой, которая влюблена в парня, кружащего ее в мокрых объятиях.

Глава 24. Когда пытаешься быть хорошей подружкой невесты

ФАРРЕН

Джеймс и я теперь полноправные родители для наших дракончиков. Когда Шелли приходит в гости, она терпеливо ждет, пока малыши сами проявят к ней интерес. Единственная, кто выражает особую привязанность к Джеймсу, – это Ория, в то время как мальчики неустанно играют друг с другом или исследуют меня, карабкаясь по рукам и плечам. После нескольких визитов Электрум наконец позволяет Шелли взять себя на руки, угощая ее кусочком золота, который я приготовила.

Я вижу по блеску в ее глазах, что Шелли идет на поправку. После пережитого страха в ночь шторма и короткого пребывания в больнице она неуклонно восстанавливается. Когда Джеймс дал свои рекомендации, доктор Бёрк дополнил ее лечение серебряными настоями. Узнав об этом, я не смогла сдержаться и обняла всех вокруг, включая Джеймса, перед которым тут же извинилась. Он лишь потер затылок и сказал: «Все в порядке», но мне ничуть не было неловко. Напротив, это стало еще одной причиной научиться готовить серебряный настой. Я пока не освоила эту технику, но точно знаю, что сделаю с полной кружкой, когда мне это удастся.

Сегодня снова солнечный летний день, и мы посвящаем его социализации дракончиков. Электрум сидит рядом с Шелли, а Зилар весело прыгает между Джеффри и мной. Когда Джеффри и Шелли приходят, Джеймс садится как можно дальше от меня, разыгрывая нашу привычную игру с притворной неприязнью. Это означает, что Ория остается с ним.

Мне кажется, что такое расстояние между нами неуместно. В глубине души я привыкла к его присутствию, когда мы вместе заботимся о драконах. Он всего в нескольких шагах, но мне не хватает его рядом. Я молчу, ведь Джеффри и Шелли очень проницательны. Как бы они ни отрицали, в глубине души они настоящие свахи. Как только заметят, что мы стали ближе, их будет не остановить. Если мне удастся обмануть Джеффри и Шелли, которые знают меня лучше всех, я смогу поддерживать этот фасад. Но притворяться было гораздо легче, когда я не испытывала кое к кому таких сильных чувств.

Сегодня Шелли пригласила меня на предсвадебную прогулку в Форсен. Думаю, время вдали от Джеймса пойдет мне на пользу.

– Нам пора в город, – объявляет Джеффри, поднимаясь и отправляя Зилара обратно к маме.

– Можно мне с вами? – спрашивает Джеймс из дальнего конца пещеры.

– Конечно, – отвечает Джеффри без колебаний, он всегда всем рад.

Так Джеймс и оказался приглашенным на их свадьбу, хотя они знакомы всего несколько недель. Это главное событие лета для около двадцати пяти соседей, живущих так далеко от города.

– Ты же знаешь, мы идем по магазинам, – уточняю я, когда Джеймс присоединяется к нам.

– Я выгляжу как человек, который не разбирается в моде? – спрашивает он.

В школе мы носим форму, и я не знаю, как одевается большинство наших одноклассников. Хотя, наверное, могу судить о вкусе Джеймса по его любимой вещи. Это хороший свитер. Если бы не Джеффри, я бы поддразнила его. Но он здесь.

Поэтому мой тон становится колким, когда я отвечаю:

– Да. Именно так ты и выглядишь.

– Фаррен нужно подогнать платье подружки невесты, пока есть время, – предлагает Шелли.

– Ты же не хочешь этим заниматься, – подначиваю я Джеймса.

– Я не против. На самом деле... – Джеймс смотрит на Джеффри. – Мне нужно купить костюм шафера, верно?

Джеффри улыбается:

– Да. Верно.

– Шафера? – Я смотрю на Джеймса, потом на Джеффри.

Когда никто не оспаривает мой вопрос, меня охватывает знакомый ужас. Он напоминает то чувство, что я испытала, когда Джеймс впервые появился в убежище.

– Джеймс проведет тебя к алтарю, чтобы тебе не пришлось идти одной, – поясняет Шелли. – Это уравновесит количество гостей, ведь обе мои девочки приедут в город, а Джеффри отказался заводить больше двух друзей в школе.

– Эй, я могу утверждать, что Фаррен сначала была моим другом. – Джеффри указывает на себя. – Она может быть на моей стороне.

– Забери ее у меня, и ты потеряешь палец, – говорит Шелли с милой улыбкой, но в ее голосе звучит стальная нотка, намекающая, что она вполне способна на это.

Мне невыносимо слышать эту шутку, особенно когда никто не объясняет абсурдность идеи о том, что Джеймс будет моим спутником у алтаря.

– Но... – Я поворачиваюсь к Джеффри, ведь Шелли выглядит слишком довольной, и я не смею ей противоречить. – Если тебе нужен еще один мужчина, разве мой отец не был бы лучшим вариантом?

– Фаррен, твой отец проводит меня к алтарю, помнишь? – напоминает Шелли.

Черт. Я так и знала. Конечно знала. Шелли потеряла своих родителей, когда ей было тринадцать, еще до того, как переехала к бабушке. Мои родители шутят, что у них есть некие права, ведь Шелли появилась в нашем доме через неделю после переезда и больше не уходила. Папа никогда не признается, но он был бы смертельно обижен, если бы его не попросили об этой чести.

– Я уверена, ты можешь найти кого-нибудь другого. Ты знаешь Джеймса всего несколько недель, – говорю я Джеффри.

– Да, и мы друзья. Ничто так не сближает людей, как совместная чистка драконьих загонов. – Джеффри хлопает Джеймса по плечу, как это делают настоящие друзья.

Пока я ищу другое возражение, Джеффри наклоняется ближе:

– Шелли хочет равное количество гостей. Значит, она получит равное количество.

Злая шутка вертится на языке: о том, что Джеймс испортит эстетику свадебной процессии, или даже о том, почему Джеффри не мог найти никого получше. Я почти выдаю одну из них, чтобы скрыть свои истинные чувства. Но, как и для Джеффри, счастье Шелли значит для меня все. И если я чему-то и научилась за последние несколько дней, притворяясь, что ненавижу Джеймса, так это тому, что, если я слишком сильно протестую, это выглядит как отрицание. Именно поэтому, я предполагаю, Шелли сейчас ухмыляется мне, готовая к тому, что я скажу что-нибудь, что она потом разберет на части, чтобы доказать, что я лгу себе о своих чувствах. Что я и делаю, но ей не нужно об этом знать.

Это их развлекает. Наблюдать, как я извиваюсь при мысли о том, что Джеймс, по сути, будет моим спутником. Это забавная шутка. И это работает, потому что свадьба – их особенный день, и я не смею перечить. Черт бы их побрал.

– Ладно. Но ты не можешь заставить меня радоваться этому. И я не буду с ним танцевать.

Джеймс фыркает, словно наши чувства взаимны. Я узнала, что этот звук призван звучать неодобрительно и надменно. И он отлично справляется, ведь я только недавно поняла: это его главный ответ, когда кто-то намекает на нашу дружбу.

Так мы и отправляемся в город, чтобы выбрать подходящие наряды. Часть меня, самая глупая, ликует при мысли, что я буду спутницей Джеймса Мёрфи на свадьбе.

* * *

Центр Форсена по-прежнему пульсирует жизнью и сияет великолепием. Издалека переливающиеся здания, опоясывающие холм, кажутся настолько высокими, что я бы назвала их горой. Но вблизи вся эта роскошь меркнет. Улицы завалены мусором, а воздух, кажется, постоянно наполнен пылью, несмотря на то что каждая дорога вымощена или заасфальтирована.

Хотя издалека видны силуэты летающих драконов, юридически им больше не разрешается приземляться на центральных улицах Форсена. Автомобили и трамваи давно вытеснили драконов из категории основного транспорта. Получить водительские права и накопить на машину стало куда более разумным выбором для подавляющего большинства. К тому же машины не кусаются.

Первым делом мы направляемся в ателье. Снаружи «коренастое» здание с кремовыми навесами кричит о своей причудливости. Внутри, в великолепном хаосе, с потолка сыплются ткани. Цветочные, металлические и вышитые узоры, представленные в отдельных секциях, создают пеструю картину.

Меня просят переодеться – мой наряд уже готов. Владелица, искусная швея, добрая женщина с темной кожей и внушительной прической, помогает мне надеть платье. Метры сверкающей фиолетовой ткани ниспадают к моим ногам. Лиф мерцает, словно свет фейлинга, плечи открыты, а рукава сходятся внутрь, напоминая крылья маленьких драконов.

– Фаррен? Как оно? – зовет Шелли из-за занавески.

– Отлично. Нужно лишь немного утянуть в паре мест.

Я не скажу вслух, что моя грудь слишком мала, чтобы заполнить вырез. Некоторые неловкости лучше оставить невысказанными.

– Давайте посмотрим.

Выхожу из примерочной, придерживая вырез руками. Если платье спадет до пояса при Джеймсе или Джеффри, я умру от смущения.

Я кружусь, демонстрируя его во всей красе. Блестки сверкают, отражая свет.

– Что думаешь?

– Красиво, – отвечает Шелли, затем поворачивается к Джеймсу: – Что думаешь, Джеймс?

Все взгляды устремляются на парня, который вздрагивает от такого внимания.

– Я... эм...

Мою кожу пробирает дрожь в ожидании его ответа. Он явно не хочет быть грубым, но чувствует, что должен. Или, может, не грубым, а просто равнодушным. Обычным. И чем дольше длится его молчание, тем более невыносимым оно становится.

«Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь».

– Оно... неплохое, – наконец выдавливает он.

Шелли фыркает, явно разочарованная. Она подходит ко мне и начинает работать вместе с портнихой: одна у подола, другая у бюста.

– Мы можем добавить набивку, – успокаивает меня портниха, похлопывая по руке, и от этого мне хочется провалиться сквозь землю.

– Или! Ты можешь надеть медную накидку, – предлагает Шелли, в ее голосе звучит возбуждение.

Дамы высшего света надевают металлические накидки на официальные мероприятия – тонко сплетенный металл, драпирующийся поверх плеч почти как жакет, помогает держать платье без бретелек. Но мы все знаем истинную причину, по которой металлические накидки стали популярными. В последние два десятилетия продолжаются призывы к равенству среди металлических классов. В ответ на это высший класс бронзовых и серебряных мастеров демонстрирует свой статус еще более явно. Украшений стало недостаточно, и мода перешла к массивным металлическим изделиям, сплетенным так, чтобы напоминать драконью чешую или даже крылья за спиной.

– Я не собираюсь надевать свои металлические украшения на твою свадьбу, – говорю я на автомате.

– Почему бы и нет? Джеффри шьет для меня корсет и накидку. Мы будем выглядеть потрясающе вместе!

Мне нравится эта идея. Быть в одном стиле с Шелли и хоть немного походить на нее – моя постоянная цель. Но по традиции жених должен изготовить часть украшений для невесты. Даже идеально отполированное железо не будет сверкать так, как яркая красная медь. Первое правило на любой свадьбе – не затмевать невесту.

– Шелли, это слишком дорого, и я не должна...

– А я говорю, что должна.

– Это будет выглядеть великолепно, – соглашается швея.

– Я могу сделать тебе такую, – небрежно произносит Джеймс.

Он произнес эти слова не задумываясь, и это видно по тому, как расширяются его глаза, когда все взгляды обращаются к нему. Осознание ошибки настигает его, но уже слишком поздно.

Для меня тоже поздно. Жар заливает лицо, и я отчаянно пытаюсь отогнать это чувство, но слова, словно впившись, застревают в сознании. Я прокручиваю их снова и снова, как и все наши последние разговоры.

– Какой милый у вас парень, – мурлычет швея, сжимая мое плечо. – По традиции мужчина делает что-то для женщины.

Шелли поворачивается, ее зеленые глаза сверкают.

– Вот видишь, Джеймс может ее сделать для тебя, – напевает она.

– Я раньше делал такое для мамы, вот и все, – пытается оправдаться Джеймс, но, кажется, слышу его только я.

Улыбка Шелли сияет, а Джеффри выглядит всезнающим и, возможно, даже немного самодовольным.

– Он не мой парень, – говорю я швее, словно это может остановить этот поток.

Она хмурится, не понимая, особенно учитывая, что я все еще краснею.

Джеффри, как всегда, спасает положение. Он находит предлог, чтобы уйти на поиски костюма для Джеймса. Через мгновение парни исчезают за углом, растворяясь в мире тканей.

– Убедись, что накидка подходит к платью Фаррен! – кричит Шелли им вдогонку.

Я вздыхаю. Теперь у меня на двух спорщиков меньше.

– Ладно, вернемся к делу. Да, я могла бы сделать накидку сама, но платье и так прекрасно. Мне ничего больше не нужно.

Шелли прищуривается, словно пытаясь заглянуть в мою душу. Затем она обращается к швее: – Не могли бы вы оставить нас на минутку?

– Конечно, конечно.

Как только мы остаемся одни, Шелли нападает на меня:

– Дело в цене? Или в том, как ты будешь выглядеть? Или... – Она делает шаг вперед, вглядываясь в мое лицо. Я выше Шелли, но ее взгляд полон такой силы, что кажется, будто она может прочитать все мои тайны. – Или ты просто не хочешь носить медь?

– И то и другое, – лгу я.

Но Шелли попала в самую точку. Раньше я с гордостью носила медь: повязку для волос, серьги, которые забывала снимать неделями. Но теперь каждая медная вещь кажется обманом, маской, которую я боюсь никогда не снять.

Шелли обнимает меня, прижимая крепко, чтобы прошептать:

– В день своей свадьбы ты наденешь золото.

Внутри меня надежда и страх ведут неравный бой. Легкость надежды тянет вверх, а тяжесть страха – вниз.

– Мне не стоит на это надеяться.

– О, Фаррен, где-то там они ждут нужного им человека.

Я мечтаю, чтобы она была права. Мы говорили об этом сотни раз: как после колледжа я накоплю достаточно денег на экспедицию, чтобы отправиться на поиски золотых драконов по всему миру. Как и мой папа, Шелли верит, что где-то существует живая колония, хотя люди считают их вымершими. Когда родились детеныши Нити, часть моей надежды угасла, но я все еще не могу полностью отказаться от этой мечты. Моя ближайшая цель – поступить в «Ривир» и стать ветеринаром, но в долгосрочной перспективе я мечтаю спасти этот вид.

– А пока, – голос Шелли возвращает меня в реальность, – делай, как я говорю, и надень хотя бы накидку. Самую блестящую, медную, какую сможешь найти.

– Ладно, это твоя свадьба, – соглашаюсь я. – Надену медную накидку.

Шелли мягко тянет меня за предплечье.

– Нет, пусть Джеймс ее сделает.

Я качаю головой:

– Прости, этого не было в твоих требованиях. Нужно быть точнее, когда используешь свои силы невесты.

– Силы невесты? – смеется она, и мне нравится, как это звучит.

– Не позволяй власти вскружить тебе голову, – предостерегаю я.

Я называю это «силами невесты», потому что слишком боюсь произнести вслух, что это могут быть ее последние желания. После моей вспышки в их доме я не смела упоминать о золотом флаконе, спрятанном в одежде. Но я продолжаю носить его с собой, и сейчас он ощутимо жжет в кармане.

Над дверью звенят колокольчики, прежде чем Шелли успевает ответить. По привычке я поднимаю глаза. Мышцы напрягаются, когда я вижу входящего мужчину. Отчасти потому, что это последний человек, которого я ожидала здесь увидеть.

Мистер Мёрфи стоит перед нами с нахмуренным лицом.

Глава 25. Когда приходится подчиняться

ДЖЕЙМС

Эта сделка – моя идея.

«Моя».

И все же у меня ужасно получается поддерживать видимость. Фаррен в чем-то нуждается, и я без раздумий бросаюсь на помощь, не задумываясь о последствиях. Создание свадебных украшений кажется самым очевидным способом выразить свои чувства. Думаю, мой отец сам делал украшения для моей матери на их свадьбу. Вероятно, он должен был продолжать делать или покупать для нее различные аксессуары для каждого события, но я так часто этим занимаюсь, что забыл о более глубоких и романтических значениях. Мама, обнимая меня в благодарность, всегда акцентирует внимание на том, как это развивает мои навыки. Это стало просто еще одной задачей для самосовершенствования.

Несмотря на мои оправдания, это большая ошибка. Сто лет назад такое заявление означало бы предложение руки и сердца.

Как только мы с Джеффри оказываемся за тканевой преградой от девушек, он поворачивается ко мне с искоркой в глазах:

– Пригласи Фаррен быть твоей парой на свадьбе.

Я догадывался о его подозрениях насчет моих чувств, но все равно был ошеломлен.

– Что?

– Я знаю, что она тебе нравится. Шелли и я пытаемся помочь тебе.

– Дело не в этом.

Он выпрямляется.

– Хорошо, скажи мне в лицо, что она тебе не нравится.

– Не нравится...

– Ты не так уж хорош во лжи, Джеймс. – Он улыбается. – Сначала я не мог этого понять. Но одно я знаю точно. – Он указывает на меня. – Ты, мой друг, влюблен...

Я останавливаю его палец:

– Ладно. Ладно. Можешь говорить тише?

Его улыбка становится шире.

– Немногие считают меня громким, – смеется он.

Это правда. Я считал Джеффри тихим человеком, и только его смех был громким, но это было в самом начале. С тех пор я понял, что он как маяк, ожидающий, когда кто-то обратит на него внимание. Я оказался в его свете, и, судя по его радости за меня, это может быть неплохо.

– Фаррен не злая. В худшем случае она скажет «нет». Я даже могу...

– Ты не можешь ей сказать, – перебиваю я, осознавая, что это одна из возможных опций.

– Я бы не стал. Не раньше, чем ты сам.

– Этого не произойдет.

Он складывает руки на груди:

– Мы с Шелли в недоумении. Почему нет?

– Во-первых, она не моего уровня.

– Джеймс. – Он качает головой, как старший брат, дающий совет младшему. – Фаррен вне всяких уровней.

– Я знаю, но никто об этом не знает. Мои родители тоже не знают, – подчеркиваю я.

На его лице появляется понимание.

– И у них будут проблемы.

– Настолько большие, что они начнут пристально изучать Уолшей. Слишком пристально.

– Нити, – говорит он тихо, почти шепотом.

– Ее дети, – добавляю я.

Нити, возможно, удастся сбежать, но Зилар, Электрум и Ория не могут.

Он вздыхает:

– Черт. Прости, парень.

– Ты также забываешь, что я уже знаю о чувствах Фаррен. Она меня не любит.

Я не использую слово «ненавидит», потому что считаю, что она перешла от «терпеть не могу» к «сносно». Возможно, даже до уровня «друг».

Он приподнимает бровь.

– Я не так уверен насчет...

Внезапно Фаррен появляется, направляясь в нашу сторону в этом потрясающем платье. Мое тело напрягается. Что она слышала?

– Джеймс, – зовет она. Не Мёрфи. Просто Джеймс, произнесенное ровно и с испугом. – Твой отец здесь.

Это последнее, чего я ожидал. Нервозность от разговора о Фаррен мгновенно улетучивается. Кажется, что мысли о моем счастье вызвали его появление, потому что, не успев оглянуться, он уже сворачивает за угол, приближаясь к нам. Темный костюм, как обычно, с серебряной нитью.

Мой отец, всегда безупречно одетый, появляется в магазине одежды лишь в исключительных случаях. Это не просто редкость, а беспрецедентное событие. У него есть личный стилист и портной, поэтому его присутствие здесь само по себе поражает. Я почти признался Фаррен и остальным, что он не дарит подарки. До сих пор я не смею спросить, что привело его сюда.

Я не жду, что он заговорит со мной первым. Впрочем, я вообще ничего от него не жду.

Он смотрит на меня и говорит:

– Мистер Уимбли заметил тебя в городе. Сказал, что гипс сняли. Ты не сообщил мне.

Меня не удивляет, что его внимание сосредоточено лишь на моем теле и его возможностях как чемпиона. Правда, которую так старательно скрывала моя мать, становится явной в одно мгновение. Я даже не пытаюсь спрятать руку, настолько привык к отсутствию гипса.

– Совсем недавно, – лгу я.

– Это отличная новость. Через три дня турнир. Ты будешь участвовать.

– Я все лето не тренировался! – восклицаю я.

Фаррен едва заметно качает головой, выражая несогласие. Джеффри выглядит озадаченным, но молчит.

– Будут важные инвесторы и покупатели металла. А также скаут из «Ривира». Поэтому ты будешь участвовать.

Отец оценивает меня, пытаясь понять, готов ли я или снова обманываю его. Я не могу определить. После стольких лет я все еще неспособен предсказать, когда он ударит меня холодным обещанием или обожжет горячим словом. Мы на людях, так что последнее маловероятно. Однако год назад я бы даже не ответил ему. Я бы просто кивнул или сказал: «Да, сэр». Отговорки не допускались. Это еще одна причина, почему он так настойчив сейчас. Неважно, тренировался я или нет, безопасно ли это. Я на собственном горьком опыте узнал, как мало мой отец думает о моей безопасности.

– Мы бы рекомендовали Хорту не участвовать еще как минимум месяц, – говорит Фаррен, такая бесстрашная перед моим отцом, зная, на что он способен.

Я многое рассказал ей о Джоне Мёрфи той ночью, когда признался, как сломал руку.

– Мы? – Отец смотрит на нее, и, клянусь, он даже не узнает Фаррен вне контекста убежища Уолшей.

– Мой папа и я. Уолши никогда не лгали при медицинском заключении, и у моего отца нет причин думать иначе.

На моем лице почти появляется улыбка.

«Фаррен, ты святая, что вытащила Хорта из этого».

Моя скрытая ухмылка исчезает после следующих слов отца.

– Лети на другом драконе. Покажи, что мы можем тренировать больше одного чемпиона. Мне нужен не Хорт, мне нужен ты.

– Да, сэр.

– На самом деле лети на Бекс. Она стала агрессивной с тренерами, отказывается есть. Мне нужно знать, полезна ли она нам еще, а ты доказал, что можешь ее подчинить, если понадобится. – Он переводит взгляд на Фаррен. – Есть возражения? – спрашивает он, чтобы нас успокоить.

Мы молчим, никто из нас не может высказать претензию, не раскрыв, что на самом деле произошло.

– А если я не смогу доказать ее полезность? – спрашиваю я.

Глаза отца сужаются.

– Ты уже знаешь, что происходит с тем, что я считаю бесполезным.

Меня мутит от этого намека. Но его слова – не угроза, а обещание. И я не делаю вид, что он говорит только о Бекс. Моя рука пульсирует, вспоминая его хватку, силу его воздействия, окутавшего меня.

– Тебе нужен помощник? – вмешивается Фаррен.

– Можешь быть помощником, – отвечает отец ровно.

Даже он вынужден признать девушку, которая спасла мне жизнь, следуя его приказу. Боже, интересно, насколько он ненавидит, что она – отличный всадник без тренировок на треках и именно она спасла меня?

– Спасибо, сэр.

Его холодный взгляд останавливается на мне.

– Тогда увидимся через два дня. – Он бросает взгляд на Фаррен, прежде чем повернуться и уйти. – А ты... Постарайся не понадобиться.

Глава 26. Когда приходится участвовать в гонках

ДЖЕЙМС

Я не обманывал Фаррен, когда заявил, что больше не хочу участвовать в гонках. Мне нравится летать. Я наслаждаюсь ветром, ощущением силы. Гонки же заставляют забыть об этом, сосредоточиться на том, чтобы не столкнуться с соперником, не перегрузить дракона, но при этом выжать из него максимум ради победы.

В прошлом году мы с Хортом стали чемпионами во многом благодаря удаче. Я тренировался с ним, делая упор на маневренность, а не на скорость. Когда прямо перед финишем произошла крупная авария с участием лидеров, мы с Хортом неожиданно вырвались вперед и заняли первое место. Мы побеждали во многих гонках, потому что многие не понимают ритм, необходимый драконам для экономии энергии. Это как у ястреба, который парит в воздухе перед решающим броском. В отличие от Колма Диттерса, который несется на бешеной скорости, игнорируя окружение и инстинкты своего дракона.

Сейчас я стою на территории гоночной трассы своей семьи. Толпа еще не ревет, но гул тысяч людей, пришедших на первую большую тренировочную гонку сезона, проносится сквозь меня. Передо мной раскинулось озеро, в котором я чуть не утонул, кристально-голубое. Высокие трибуны уже наполовину заполнены зрителями, жаждущими зрелищ. А «зрелище» для них – это захватывающее представление. Моя последняя гонка была достаточно драматичной: фаворит разбился и едва не погиб. Сегодня я надеюсь на банальную скуку. Возможно, даже сделаю вид, что не привлекаю внимания скаута «Ривира». Я не хочу гоняться в академии, тем более профессионально. Но и не хочу, чтобы скаут запомнил меня как плохого гонщика и лишил права на полную стипендию.

Я приехал с Фаррен, но она уже направляется в женскую раздевалку. Мне тоже стоило бы последовать ее примеру, но я колеблюсь. По дороге она спрашивает, готов ли я снова подняться в воздух. Я отвечаю, что готов, однако теперь уже не так уверен. Я летал с Хортом над пологими скалами заповедника в спокойном темпе, а не с той скоростью, которая нужна для гонки. К тому же сегодня мне не на кого будет положиться. Я лечу на Бекс – драконе, который менее пяти недель назад пытался убить Фаррен и меня. Я не мог отказаться, ведь все думают, что я полностью контролирую ее. Противоречить этому – значит подвергать Фаррен опасности. Если не я занимаюсь серебряным ремеслом, то кто?

Я отрываюсь от озера, наваливаю на плечо сумку со снаряжением и отправляюсь переодеваться. Колм уже в броне, его грудь и руки защищены металлическими пластинами. Похоже, отец сдержал обещание и не отозвал его летную лицензию после инцидента с Хендриксом. Я бросаю взгляд на список снаружи. Он летит на Торне – другом молодом серебряном драконе, тоже неопытном. Торн известен тем, что начинает паниковать и размахивать крыльями, если его напугать. Это отличный, быстрый дракон в умелых руках, но Колм к ним точно не относится.

Он с силой затягивает ремень на ботинке, его агрессия проявляется даже в этом простом действии.

Внезапно Колм спрашивает:

– Ты уже залез к Фаррен в трусики?

Мое тело замирает.

– Что ты сказал?

– Ты же живешь с ней, верно? Не может быть все так сложно, когда ты торчишь рядом с ней.

– Мы с Фаррен не такие.

Эти слова звучат так же, как я говорил Джеффри, но гнев, разливающийся во мне, совершенно иной.

Колм качает головой:

– Как скучно, учитывая, что ты годами вздыхаешь по этой медной.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы не ударить его.

– Ничего я не вздыхаю, – лгу я, глядя ему в глаза.

Это знакомая ложь, которую я говорю уже давно, особенно Колму и другим всадникам.

– Значит, ты не против, если я попробую к ней подкатить? – подначивает он. – После всех этих лет, когда ты кричал на любого гонщика, который о ней говорил?

Потому что они говорили о Фаррен так, будто она не человек. Начиная с восьмого класса, предстартовые разговоры включали в себя обсуждение ее внешности и преувеличенные истории о «приключениях». Все быстро поняли, что обсуждение Фаррен может вывести меня из себя. Половина успеха гонок – это ментальная игра, требующая спокойствия. А это значит, что все они пытались использовать единственное, что вынуждало меня реагировать.

Я заставлял себя перестать реагировать на комментарии, начал игнорировать Фаррен даже на гонках. Когда это не помогло, я оскорблял ее худшими словами, какие только мог придумать. Я не хотел, чтобы кто-то вмешивался в ее жизнь, надеясь вывести меня из равновесия. К этому времени большинство моих товарищей по гонкам предположили, что моя влюбленность прошла или никогда не была настоящей. Но не Колм. Не чертов Колм Диттерс. Он поставил себе цель запомнить, как именно можно вывести из себя каждого. Это, вероятно, его лучший навык.

– Ты собираешься просто проигнорировать мой вопрос, Мёрфи?

Я оборачиваюсь, встречаюсь с ним взглядом и с грохотом захлопываю дверцу своего железного шкафчика.

– Если тебе нравится получать отказ, то действуй.

Он усмехается, поднимаясь. Он сантиметров на десять выше меня.

– Я не ты.

Эти слова обжигают мою спину, когда я выхожу на залитый солнцем турнирный двор и направляюсь к стойлам. Загон Бекс находится в глубине. С момента инцидента мне говорили, что ее держат в изоляции, не зная, что с ней делать. Я видел, как тренеры пытались кормить ее, и очевидно, что она скорбит по Хендриксу. Никто не любит признавать или даже думать о том, какой вред мы причиняем этим существам.

Темно, но у стойла Бекс кто-то стоит, протягивая руку сквозь прутья к ее лбу. Здесь никого не должно быть. Я бросаюсь вперед, но резко останавливаюсь, узнав, кто осмелился гладить опасного дракона, – Фаррен.

– Привет, – зовет она.

Резкий контраст сегодняшнего дня с моей последней гонкой заставляет меня вздрогнуть. Всего два месяца назад Фаррен прошла бы мимо, даже не взглянув, не говоря уже о таком дружеском приветствии. Сейчас она стоит передо мной, ее короткая коса аккуратно убрана заколками, а свободные пряди плотно прилегают к голове. Как всегда, она облачена в коричневую кожу и медный нагрудник, и я не могу отвести от нее глаз. Фаррен просто великолепно смотрится в одежде всадницы.

– Убеждаешь ее, чтобы она меня сбросила? – шучу я, пытаясь разрядить обстановку.

– На самом деле наоборот. – Фаррен подхватывает мой настрой, ее голос звучит легко. – Тебе повезло.

Эти последние слова западают мне в сердце. Сегодня я совершенно не чувствую себя удачливым. Моя уверенность испарилась, и я даже не понимаю, откуда она бралась во время гонок. К тому же слова Колма до сих пор жгут. И что еще хуже, я прекрасно осознаю, что отец может увидеть нас вместе. Я знаю, что дружеское общение на публике – это еще одна ошибка.

– Тебе не следовало со мной разговаривать, – отвечаю я, и мой голос звучит холоднее, чем я хотел.

Фаррен на секунду хмурится, прежде чем ее лицо принимает более серьезное выражение. Не знаю, притворство это или искренняя обида.

– Я просто хотела сказать, что буду там, – произносит она.

– Что?

– Мне предложили любую наблюдательную позицию, поэтому я выбрала патруль.

В то время как большинство наблюдателей сидят на стационарных точках трассы, чтобы следить за неполадками, патруль летает под лидерами, следуя за ходом гонки. Получение этой позиции означает, что она будет лететь на пятнадцать метров ниже меня. Это самая желанная и одновременно самая сложная наблюдательная позиция.

– Сможешь ли ты с Дафин лететь так же быстро? – спрашиваю я, теперь уже серьезно.

Дафин в три раза больше любого другого участвующего спринтера. Водные драконы не так быстры, как их собратья-спринтеры, но их используют в гонках из-за их размеров и силы, позволяющих нести всадника. Именно Дафин спасла Хорта и меня.

Глаза Фаррен загораются, словно я сказал ей что-то обидное.

– Я проигнорирую это, – отвечает она и бросает быстрый взгляд на Бекс, а затем снова встречается со мной глазами. – Просто знай: если ты упадешь, я буду рядом.

Какой же я придурок. Она пытается успокоить меня, буквально предлагает страховку, чтобы я меньше боялся. Даже если я не чувствую себя удачливым, мне невероятно повезло, что она здесь.

– Спасибо, Фаррен.

– Но постарайся не нуждаться во мне, хорошо?

Это слова моего отца, которые она повторила два дня назад в городе, сердитая на то, как он их произнес.

«Постарайся не понадобиться? Как будто я хочу, чтобы люди пострадали или утонули! – кричала она тогда. – Как будто я это планирую!» Теперь она превратила их в нашу общую шутку.

– Я постараюсь не нуждаться в тебе.

Хотя каждое мгновение этим летом доказывает мне, насколько это невозможно.

* * *

Двенадцать драконов парят в небе в ожидании сигнала. Я третий в очереди. Мой безупречный рекорд подпорчен: меня дисквалифицировали за то, что я не финишировал в прошлой гонке. Я уже привык к первому месту в прошлом сезоне и теперь, зажатый с обеих сторон, ощущаю удушающую клаустрофобию. Хмыканье зеленого дракона рядом со мной эхом отдается в ушах. Красный дракон с другой стороны, сверкая серебром на шее, агрессивно угрожает.

Бекс дергает головой, и поводья дрожат в моей руке. Внезапно я понимаю, что едва держусь, – так сильно трясутся мои руки. Бекс меньше, у́же, и даже со стандартным седлом я чувствую себя неуверенно. Меня не покидает мысль, что она может сбросить меня в любой момент. Кажется, она испытывает ко мне ненависть, и это чувство проникает в меня. Неправильно. Все неправильно. Мне следовало настоять на своем в разговоре с отцом и сказать ему, что я не готов.

Но он вряд ли бы услышал меня. Я слишком сильно привязался к Уолшам, которые искренне заботятся о твоем состоянии – как физическом, так и эмоциональном. Я привык к семье, которая поддерживает и не заставляет меня снова испытывать страх.

Звон колокола оглушительно разносится над нами. Я не готов, но Бекс – настоящая чемпионка от начала и до конца. Ветер бьет в меня, словно гигантский кулак, и мне приходится напрягать все мышцы, чтобы удержаться в седле. Моя нога выскальзывает из стремени – она слишком быстрая. Черт. Я потерял не только время, не тренируясь, я потерял концентрацию.

Каким-то образом нам удается захватить раннее лидерство, что совершенно не соответствует моей привычной стратегии. Могу представить, как комментаторы будут восхищаться этим, хотя на самом деле это не так. Если ты первый, то становишься мишенью для всех остальных драконов.

Бекс входит в первый поворот, и я инстинктивно поднимаюсь над седлом, чтобы следовать за ней. Мой вес помогает ее крыльям использовать центростремительную силу, и мы плавно скользим. Кажется, что она ведет, а я лишь пассажир. Это чувство утраты контроля пугает меня.

Колм пролетает под нами на Торне – рискованный маневр, ведь существуют строгие правила о минимальной высоте полета, нарушение которых может привести к дисквалификации. Я ощущаю, что мы на грани. Бекс наклоняет голову, словно изучая всадника, осмелившегося обогнать ее.

И вот тогда все меняется. Под нами появляется серебристый металл Бекс. Но это не паническое движение, как у многих драконов. Это медленное, уверенное действие, как у человека, готовящегося к атаке.

Она издает такой глубокий, первобытный крик ярости, что Колм взмывает вверх, смотря на нас с угрозой. Наши взгляды на мгновение пересекаются. Затем крылья Бекс мощно бьют по воздуху, возвращая нам лидерство.

Я осознаю, что произошло, слишком поздно. Бекс злится не только из-за потери первого места. Это ненависть. И ненавидит она не меня. Возможно, меня тоже, но сейчас ее ненависть направлена на кого-то другого – на Колма. Когда она пыталась добраться до Хендрикса несколько недель назад, она не нападала на Фаррен или на меня, за нами стоял Колм. Мы забываем о том, насколько умны эти существа. Если бы она не видела тот инцидент, то, вероятно, почувствовала бы, что Колм сделал с ее детенышем.

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, Бекс бросается на Колма и Торна. Колм уворачивается, ругаясь.

– Мёрфи, что за чертовщина?

Бекс возвращается. Я изо всех сил тяну поводья, пытаясь оторвать ее челюсти от Колма и избежать столкновения с Торном. Но Бекс совершенно не заботят ни правила, ни победа в этой гонке. Она жаждет крови.

Толпа ревет, когда мы проносимся мимо, сливаясь с ревом единым целым. Первое и второе места идут ноздря в ноздрю – захватывающее дух зрелище, достойное оваций. Люди жаждут ярких моментов, риска, чего-то, ради чего стоит жить. И сегодня они это получают.

Мы проходим второй поворот. Впереди лишь один длинный отрезок до финиша. В обычной гонке я бы уже гнал Хорта на пределе. Но сейчас я дергаю поводья, молясь, чтобы Бекс просто летела прямо. Она отказывается обогнать Торна, а Колм, из-за своей гордыни, не желает уступать лидерство. Бекс, словно хищник, выжидает перед решающим ударом.

Она снова бросается, и я кричу:

– Колм, поворачивай! Поворачивай!

Колм не слушает. На прямой, особенно на последней, нельзя дергаться или сбавлять скорость. Он не понимает, что эти маневры – не мои. Сам бы он прибегнул к таким же уловкам, чтобы вырваться вперед. Он бы подрезал меня, напугал Хорта. Но я не на Хорте.

Когти Бекс впиваются в спину Колма, царапая бронзовую броню. Они проникают, словно в масло, до самой кожи, начинает течь кровь. Я прилагаю все усилия, чтобы создать дистанцию. Но крики Колма пугают его собственного дракона. Торн реагирует. Металлическое крыло бьет Бекс в грудь. Удар отбрасывает меня назад. Мы сталкиваемся. Это неизбежно. Сплетение когтей, крыльев и металла. Бекс пытается зацепиться за спину Торна, но серебро по серебру – она не может удержаться.

Мы кружимся, теряя высоту.

– Слезь с меня! Слезь с меня! – кричит Колм.

– Заткнись и держись крепче.

Я отпускаю поводья и направляю свое мастерство. Изо всех сил отталкиваю наших драконов друг от друга. Сила оказывается больше, чем я ожидал, и Бекс наконец-то позволяет мне управлять, чтобы разъединить нас. Я вращаюсь вниз, а Колм взмывает вверх. Я даю ему преимущество – дистанцию и высоту, чтобы прийти в себя, возможно, даже вернуться в гонку и победить.

Но когда я смотрю вверх, Торн летит один, а одинокая фигура падает к озеру.

Глава 27. Когда спасаешь парня... снова

ФАРРЕН

Сердце на мгновение замирает: неужели снова Джеймс падает с неба? Но это оказывается Колм Диттерс. Патрулирование требует скольжения над озером, и, когда я сжимаю бедра Дафин, она с плеском касается воды. Ее чешуя вспыхивает медью, прежде чем она ускоряется и взмывает ввысь.

– Лети! – приказываю я.

По моему сигналу крылья Дафин хлопают, и мы стремительно поднимаемся, почти вертикально. Ветер хлещет по лицу с такой силой, что дыхание перехватывает.

И тут я замечаю: Колм падает прямо надо мной, его тело изогнуто в форме буквы U. Он без сознания.

Поймать его в таком состоянии не получится, если только... мне придется подобраться очень близко, так, чтобы никто не смог доказать то, что я собираюсь сделать.

– Давай, Дафин! – подгоняю я.

Я отпускаю поводья и тянусь вверх. Если мне удастся схватить его за руку или туловище, остальное я смогу исправить с помощью металлообработки. У нас будет только один шанс. Мои руки напрягаются, сопротивляясь потоку ветра. Если я потерплю неудачу, он может погибнуть, его окровавленная и незащищенная спина первой ударится о воду.

Дафин продолжает подниматься, и вот мы уже на месте. Колм мчится ко мне с невероятной скоростью. Я тянусь к нему, но тут же понимаю, что схватить его не получится, – удар будет слишком сильным. Поэтому я отказываюсь от мысли о прямом контакте и призываю остатки его доспехов. Бронза подчиняется, прилипая к моей меди, словно нас притягивает невидимый магнит. Я крепко прижимаю его к себе.

Я не ослабляю хватку, пока мы снова не оказываемся в горизонтальном положении. Затем я прижимаю руку к его шее, пытаясь нащупать пульс. Спасательный плот лежит позади меня, на широкой спине Дафин – точно как тогда, когда я спасала Джеймса. На этот раз я не покидаю седло. Я продолжаю держать нас вместе и мчусь как можно быстрее к медицинскому пункту.

Гонка не останавливается из-за упавшего всадника. Восторженные крики чьей-то победы заполняют стадион.

* * *

Я и не ожидала увидеть его так скоро после истории с Джеймсом. Как только Дафин приземляется, я отпускаю свое мастерство, и напряжение мгновенно спадает. Вся тяжесть Колма Диттерса обрушивается на мои руки – он невероятно тяжелый!

Когда Дафин наклоняется, чтобы помочь, Колм едва не выскальзывает из моих рук, но его ловко перемещают на настоящие носилки. Секунду спустя он приходит в себя, прикладывая руку к голове.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ты упал, – сухо отвечает доктор Бёрк, и это звучит почти как сарказм. – Мы тебя подлатаем.

Я спускаюсь с Дафин, похлопывая ее по шее. Ее чешуя уже не нервно-металлическая, а ярко-синяя, естественного цвета. Это значит, что она успокоилась. Но мне все равно хочется подойти и поблагодарить ее.

– Ты отлично справилась, – говорю я.

Дафин толкает мою руку. В этом жесте читается немой вопрос: «Если я так хорошо справилась, где моя награда?»

В ее глазах мелькает мольба о лакомстве.

– Как только вернемся домой, получишь своего лосося, – обещаю я.

Я передаю ее поводья дрессировщику драконов, который уводит ее в стойла.

Отодвинув полог медицинского шатра, я вижу, что Колм уже сбросил свою бронзовую броню. Он залпом осушает чашку с каким-то бронзовым зельем, пока доктор Бёрк оценивает его раны. Меня поражает скорость работы доктора Бёрка, его способность мгновенно готовить спасительные микстуры. А вот раздражение и неблагодарность Колма – это совсем не удивляет.

Он с грохотом ставит пустую чашку. Заметив меня, он тут же начинает свою тираду:

– Кто победил? Если это Мёрфи, его надо дисквалифицировать. Да его в любом случае надо дисквалифицировать за то, что он выкинул!

Ему не нравится мое молчание, поэтому он снова кричит:

– Кто победил?!

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Была слишком занята, спасая твою шкуру.

Боже, надеюсь, это был Джеймс. Ради Бекс, но и чтобы еще больше разозлить Колма.

– Иди узнай для меня. – Его слова звучат скорее как приказ, голос дрожит от нетерпения.

Я отхожу от него, ища пути к отступлению. Я с радостью уйду и, по сути, исчезну. Вошла сюда только потому, что по протоколу положено отвечать на вопросы врача о пациенте после спасения: как долго он был в воде, что я видела, как его ударили и так далее.

Когда упал Джеймс, я помогала ему дышать и принимать золотую пыль, пока везла его к медикам. Потом вокруг него хлопотала целая команда, а я стояла, промокшая до нитки, в углу, с колотящимся от адреналина сердцем. Потом все вопросы свелись к тому, что я видела, и моей теории о том, почему Джеймс упал. Я отвечала, что не уверена в своих предположениях, пока мистер Мёрфи не подошел и не велел им оставить меня в покое. Тогда я была благодарна за его присутствие, но только сейчас понимаю, почему он не хотел, чтобы кто-то меня расспрашивал.

Доктор Бёрк втирает металлическую мазь в спину Колма. Тот вздрагивает, но гнев, кажется, притупляет его боль лучше любого лекарства.

– Узнай, кто выиграл, – снова настаивает Колм.

– Сейчас это неважно, – прерывает доктор Бёрк. А когда я уже собираюсь уйти, он окликает меня: – Фаррен, пожалуйста, останься и понаблюдай за ним немного. Не давай ему лежать на спине и не позволяй уснуть. Мне нужно проверить, есть ли у него сотрясение мозга.

Как бы мне ни был неприятен Колм, возможное сотрясение – это серьезно. Да и раны на его спине потребуют швов.

– Конечно, – отвечаю я, подходя и вставая перед ним.

Даже вблизи Колм выглядит неважно: злой и раздраженный, он бормочет проклятия себе под нос. Между нами повисает тягостное молчание. В последний раз я оставалась наедине с Колмом Диттерсом на турнире в восьмом классе. Тогда он ухмылялся, отпуская колкости о том, что я всего лишь зритель на тренировке, пришедший полюбоваться его победой. Час спустя Джеймс разгромил его.

– У тебя болит голова? – спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку.

– Мёрфи – сумасшедший. Он пытался убить меня там! – рычит Колм, его голос полон ярости.

– С того места, откуда я наблюдала, казалось, что Бекс пыталась убить тебя, а Джеймс тебя спас, – возражаю я, пытаясь внести ясность.

Он долго смотрит на меня, его пронзительные голубые глаза горят диким гневом. Затем взгляд смягчается, словно я задела что-то важное, что встало на место. Надеюсь, это здравый смысл.

– Нет, ты спасла меня, – говорит он.

С этими словами в Колме словно что-то меняется: губы растягиваются в улыбке, глаза смягчаются. Он наклоняется вперед, и на мгновение я думаю, что он вот-вот упадет от головокружения или какой-то недиагностированной травмы головы. Поэтому я не отстраняюсь сразу. Наоборот, я делаю шаг навстречу – пытаюсь его поддержать. Но когда я обхватываю его за плечи, его губы прижимаются к моим. Этот поцелуй полон намерения, и шок пронзает меня, словно я обожглась. Он... он целует меня.

Я отшатываюсь и инстинктивно хватаюсь за ближайший металлический предмет, чтобы оттолкнуть его. Стол качается, когда Колм врезается в него, собственный локоть поддерживает его, спасая раненую спину.

– Что это было? – спрашивает он.

Мы оба смотрим вниз. На его груди лежит тяжелое бронзовое ожерелье. Он трет место под медальоном, как будто его ударили. Думаю, именно это я и сделала. Вдавила это ожерелье ему в грудину, как увесистый камень, чтобы оттолкнуть от себя.

– Ты только что создала бронзу? – В его голосе звучит удивление, но под гневом его трудно различить.

«Нет. Нет, нет, нет».

Мой гнев сжимается в страх.

– Я... – Я отступаю, лихорадочно ища объяснение.

– Ты же медяшка, – выплевывает он это слово как оскорбление. – Как ты...

– Это был я, – раздается голос у входа в палатку.

Мы оба резко оборачиваемся и видим Джеймса, выглядящего разъяренным.

– Не смей ее трогать.

Колм тут же принимает объяснение, нисколько не удивляясь, что обнаружил именно Джеймса.

– Понятно. Сначала на дорожке, а теперь это. Не можешь терпеть, когда кто-то лучше тебя или берет то, что считаешь своим, когда у тебя нет на это права. – Колм бросает на меня взгляд, прежде чем продолжить: – Ты сказал: «действуй».

– Что?

Я не собиралась говорить, тем более громко, но это происходит. Гнев заливает мое лицо жаром. Чувствую, как закипаю.

«Он сказал „действуй“? Значит ли это, что он подговорил Колма? Сказал ему, что это возможно?»

Джеймс сжимает кулаки:

– Я не это имел в виду, и ты это знаешь.

– И тем не менее это были твои точные слова.

Я делаю такой заметный вдох, что Джеймс переводит на меня взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на Колме.

– Но ты ее спрашивал? Ты спрашивал?

Я никогда не видела Джеймса таким взволнованным. Его чувства отражаются во мне, словно эхо. Если бы я хоть на миг заподозрила, что Колм собирается меня поцеловать, я бы отстранилась, не дав ему даже приблизиться.

«Это не мой первый поцелуй! – кричат все мои клетки. – Это не может быть моим первым поцелуем!»

– Ты нас прервал, – говорит Колм с улыбкой.

Мой желудок сжимается еще сильнее, если это вообще возможно, и тело пронзает дрожь отвращения. Если признаться, что я его оттолкнула, это выдаст мои способности к ремеслу. Значит, я должна следовать этой истории: Колм целует меня, Джеймс его отталкивает. Мои собственные мысли и чувства отброшены.

– Мы закончили, – тихо и низко произносит Джеймс.

– Что?

– Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится снова, не ищи помощи у меня. Ты для меня мертв.

Колм смеется.

– Все это из-за какой-то медяшки? У тебя серьезные проблемы со вкусом...

Джеймс протягивает руку и творит. Я чувствую это – волну силы, проносящуюся мимо меня и направленную прямо на Колма. Бронзовое ожерелье резко тяжелеет, и Колм с грохотом падает навзничь. Его невольный крик можно описать лишь как «зверский».

Когда Джеймс не отступает, я встаю между парнями, прямо перед ним. Я чувствую, как его сила, словно невидимый поток, отсекается от Колма и удерживается под моим контролем.

– Ты должен меня ненавидеть, помнишь? – шепчу я.

Мои слова заставляют Джеймса оцепенеть. И тут я понимаю: он осознал, как это выглядит. Или, скорее, как это не выглядит. Ведь действия Джеймса совершенно не соответствуют образу двух человек, которые ненавидят друг друга. Он выглядит как тот, кто защищает мою честь.

– Я... – начинает Джеймс.

– Что здесь происходит? – раздается голос доктора Бёрка с другого конца комнаты.

Он осматривает сцену. Колм стонет, перекатываясь на бок.

– Джеймс? – Доктор Бёрк обращается ко мне: – Фаррен?

– Простите, доктор Бёрк. Ему понадобится еще настой. Он упал, – только и успевает сказать Джеймс.

Взмахнув пологом медицинской палатки, он исчезает. Я отказываюсь оставаться и пытаться объясняться в его отсутствие, особенно когда доктор Бёрк смотрит на меня так, будто в курсе всех моих секретов. Я не знаю, как это объяснить. И не хочу объяснять. Поэтому я иду за Джеймсом.

Толпы людей выплескиваются из стадиона. Меня поглощает этот напор, я борюсь с течением. Джеймс впереди.

Но прежде чем я добираюсь до него, его отец хватает его за плечо. Я замираю на месте.

– Где ты был? Тебя ждут на церемонии награждения.

Даже на расстоянии я слышу раздражение. Больше чем раздражение – нотку гнева. Я делаю шаг вперед. Мне не нравится, как он держит Джеймса за плечо, будто ему все равно, какое давление он оказывает.

– Разве не ты говорил, что если не первое место, то и появляться не стоит? – парирует Джеймс.

Мистер Мёрфи оглядывает толпу, услышав обвинение.

– Я никогда такого не говорил. Иди. Тебя ждут. Не ври мне, что ты так заботишься о мальчишке Диттерсе, что...

В этот раз, когда мистер Мёрфи поднимает голову, наши взгляды встречаются. Его глаза сужаются, и каждая клеточка моего существа кричит: «Беги!»

Я оборачиваюсь так стремительно, что врезаюсь в кого-то.

– Прости. Прости.

Я проскальзываю сквозь толпу. Мне нужно найти Дафин и убраться отсюда. Каждая минута, проведенная здесь, лишь усугубляет ситуацию. Все сводится к Джеймсу. Я нравлюсь Джеймсу Мёрфи, когда мне следует избегать его любой ценой. Мои чувства порождают ошибки.

Но я не направляюсь к стойлам, чтобы забрать Дафин и уехать.

«Бекс», – мелькает мысль.

Я хочу убедиться, что инцидент с Колмом не свалят на Бекс, не заклеймят ее как угрозу. Ведь когда драконов причисляют к угрозе, случаются ужасные вещи.

Я растворяюсь в толпе, надеясь, что моя коричневая кожаная броня не привлекает лишнего внимания. Большинство зрителей украшены металлом – от заколок до массивных пряжек. Женщины же щеголяют в струящихся ярких юбках, расшитых в стиле их любимого дракона.

– Фаррен!

Оборачиваюсь. Кара зовет меня, как в старые добрые времена, словно мы все еще лучшие подруги. Совсем не так, как мы расстались в аукционном доме. Рядом с ней стоит незнакомая девушка, чуть старше нас, но моложе Шелли. У нее светлая кожа, ярко-голубые глаза и женственные формы – прямо типаж Джеймса. Да и Кара, если честно, тоже в его вкусе. Серебряная заколка в ее гладко зачесанных черных волосах выдает в ней серебряного мастера. В груди неприятно сжимается.

– Это Фаррен Уолш. – Кара с широким жестом представляет меня.

Незнакомка протягивает руку:

– Наконец-то удостоилась чести. Я Уилла Куинн – скаут гоночной команды академии «Ривир».

Куинн? Известная фамилия Хардсилла. Но скаут?

– Приятно познакомиться.

Это та самая девушка, которую отец Джеймса хотел впечатлить. Я почему-то представляла себе мужчину, причем пожилого. Какое неловкое предположение.

– Уилла хотела с тобой поговорить о твоих сегодняшних полетах, – объясняет Кара.

Внутри всё сжимается от паники. Нет.

– Ты замечательный мастер по бронзе, – вставляет Уилла.

Нет, нет, нет. Я запинаюсь, прежде чем выдать заготовленную ложь.

– Я не мастер по бронзе. По меди.

Я указываю на свои доспехи, на которых блестяще-красным выгравирована моя фальшивая личность.

Уилла наклоняет голову, оценивая меня:

– Могу поклясться, что видела, как ты создала доспехи для мистера Диттерса.

– Наоборот. Я создала медь, чтобы соединиться с ним.

Она кивает:

– Гениально.

В этом комплименте есть что-то неуловимое. Не могу понять, поверила ли она. Мои объяснения были не блестящей игрой, а скорее паникой и мастерством. Если бы я была по-настоящему умна, то не оказалась бы в такой передряге.

– Спасибо.

Я даже не могу улыбнуться, меня трясет от страха, словно змея скручивается в животе. Не могу выдержать взгляд Кары, иначе она меня раскусит. Она уже прищурилась. Мне нужно срочно выбраться из этого разговора.

– Мисс Мур только что сказала мне, что это не первое твое спасение? В начале лета ты вытащила другого всадника из воды, верно?

– Это так, – подтверждаю я, невольно бросая взгляд на Джеймса, стоящего на пьедестале.

Третье место. Потрясающее достижение, учитывая, сколько времени было потрачено на борьбу с Колмом в воздухе и четырнадцать других всадников, рвущихся к лидерству. Вот о ком ей стоило бы говорить.

Уилла следит за моим взглядом.

– Ах, вот он. Джеймс Мёрфи – мальчик, занявший третье место. Не мог хорошо контролировать своего дракона, но он быстр.

– Нет, дело не в этом...

Я обрываю себя. Если бы я начала объяснять эту историю, то Уилла, с ее проницательностью, моментально бы меня раскусила. В ее глазах мелькает как раз тот самый блеск.

Она понимающе улыбается:

– Приятно, что ты защищаешь своего парня.

Кара фыркает:

– Эти двое?

Сначала этот рекрутер думает, что я бронзовый ремесленник, а теперь говорит, что мы с Джеймсом встречаемся. Этот разговор не мог сложиться хуже.

– Мы не встречаемся, – заикаясь, выдавливаю я.

– Хм, обычно я хорошо разбираюсь в таких вещах.

Нос Кары морщится от отвращения, но она молчит.

– Он худший парень, но хороший гонщик. – Поздравляю себя с быстрой мыслью, которая должна передать, что я ненавижу Мёрфи, но испытываю вынужденное уважение. Это должно сработать, верно? – Ты, вероятно, хочешь поговорить с ним. Уверена, ты сможешь сделать это после церемонии.

Кара прерывает:

– Нет, она хочет поговорить с тобой. С нами.

Уилла поднимает подбородок:

– Она права. Я пришла убедить тебя попробовать себя в гоночной команде «Ривира».

– Прошу прощения, что?

Я, должно быть, ослышалась. Я летала только над полями, ныряя с утесов, когда была особенно смелой. Никогда не соревновалась. Мои записи показывают только мое обучение как наблюдателя, а бо́льшая часть наблюдения – это стоять на месте, ожидая, когда случится что-то плохое, а не лететь к победе.

Уилла продолжает:

– Если ты не хочешь пробоваться, я, вероятно, смогу убедить своих коллег дать тебе место прямо сейчас. Ты заканчиваешь через год, верно?

– Да.

– Отлично. Я создаю полностью женскую команду гонщиков в «Ривире». Наши соревнования включают полосы препятствий, скоростные полеты и эстафеты. Мы стремимся продвигать новый стиль гонок, который подчеркивает силу и маневренность спринтера, отказываясь от опоры на металл и насилие. Я сейчас как раз работаю над диссертацией о том, как связь с драконом и, следовательно, способность к созиданию могут усилиться при использовании этих типов... – Уилла замолкает. – Простите, заболталась.

– Разве это не звучит потрясающе? – Кара дрожит от волнения, почти подпрыгивая на месте. – Это именно то, о чем мы всегда говорили. Давняя мечта, от которой я уже почти отказалась.

– Звучит. Гонки, полет без разбитых челюстей или порванных крыльев. Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Итак, ты присоединишься к моей команде? Как ты, вероятно, догадалась, мисс Мур уже в деле.

– Почему... почему ты хочешь меня? – Мой голос полон такого неверия, что я уверена: мой вопрос звучит грубо.

Она смеется:

– Потому, что я видела, на что ты способна. – Затем она делает шаг вперед. – Я знаю, что ты подавала заявку на полную стипендию. Могу предложить тебе такую же. Полное покрытие. Тебе просто нужно согласиться на мою команду.

Кара сжимает мою руку, желая, чтобы я присоединилась к ее радостным возгласам. Возможность звенит у меня в ушах. «Полная стипендия». Она говорит, что я могу поехать в «Ривир» по полной стипендии. Мне просто... нужно участвовать в гонках. Чему, возможно, я могла бы научиться. Возможно, я улучшу свои навыки в гонках. Присоединиться к женской команде уже звучит заманчиво.

Тут мне на ум приходит Нити, вспышка золота. Зилар, Электрум и Ория, свернувшиеся рядом с ней. Гонки требуют тестирования металлов, ежегодной перерегистрации для поддержания статуса, ведь верховые полеты на драконах – это способ, которым большинство людей устанавливает связь и, следовательно, продвигается в своем ремесле. По стипендии по всем направлениям я могла бы скрыть свою истинную способность, попросить тестировать только до меди. В гонках я бы уже не смогла. Я бы не смогла спрятаться. Не смогла бы защитить тех, кого люблю. Я и так плохо справляюсь с их защитой. Летать, спасать отвратительных парней и гоняться за заботливыми, которых я должна... ненавидеть.

Я знаю свой ответ.

Голубые глаза Уиллы с нетерпением ждут моего ответа. Она напоминает мне Шелли: поддерживающая, ободряющая. Я лишь разочарую ее. Смотрю на Кару и собираюсь разочаровать свою подругу еще больше. Взгляд Кары полон боли и замешательства. Я читаю ее чувства как открытую книгу.

«Почему ты колеблешься?» – кричит ее взгляд.

– Я подумаю об этом, – с трудом вымучиваю я, мой голос хриплый.

Уилла улыбается:

– Это все, о чем я прошу.

Когда я поворачиваюсь, Кара идет за мной, как тень.

– Ты откажешься, правда?

Я резко оборачиваюсь через расстояние, когда мы остаемся одни.

– Да.

Она качает головой:

– Почему?!

Кара старалась поддержать меня, особенно когда ее семья начала добиваться успеха. Столько слов: «Если я смогла, то и ты сможешь», «Приходи полетать на моем новом спринтере». Но я понимаю, что разочарование может перерасти в обиду.

Когда я молчу, Кара снова качает головой, и ее коса падает ей на лицо.

– Не отталкивай меня.

Я делаю шаг назад, создавая дистанцию:

– Я не отталкиваю.

Она хватает меня за руку:

– Ты права, ты убегаешь. Ты просто... сдалась, и я не понимаю почему. Так почему же, Фаррен? Почему ты перестала бороться за улучшение своих навыков?

Я борюсь. Борюсь с невидимым, с тем, что не могу показать, чтобы сохранить это в тайне.

– Я просто не так хороша, как ты, – лгу я.

– Чепуха. Ты сама вдохновила меня стать лучше.

– Я рада за тебя. Радуюсь всем твоим достижениям.

В моей голове мелькают образы полетов с Карой, тренировок с ней. Желание согласиться на предложение Уиллы так сильно, что причиняет боль. Мне приходится приложить все усилия, чтобы отказаться.

– Ты рада? А как же я? Что, если я не рада? Что, если я хочу вернуть свою подругу?

– Я... Я не знаю, что сказать.

Она стоит так долго, что я вижу, как сильно ее обидела. Затем поворачивается.

– Думаю, это говорит само за себя, Фаррен.

Пока она уходит к толпе, я одна направляюсь в противоположную сторону, смахивая слезы.

Глава 28. Когда ведешь беседу в темноте

ФАРРЕН

Я смотрю в окно. Джеймс трижды пересекает широкое поле, отделяющее амбар от дома. Он ходит взад-вперед, словно в раздумьях. Я направляюсь домой, к Дафин, а не просто возвращаюсь к машине. Это идеальное оправдание, скорее, бегство. Мне нужно все обдумать. Поступки Колма и предложение Уиллы не дают мне покоя. Тем более я не хочу, чтобы кто-то видел нас вместе, особенно отец Джеймса. Опять.

После всего случившегося я не знаю, что сказать Джеймсу. Внутри меня бушуют вопросы, а эмоции колеблются между страхом и гневом. Поэтому я надеваю свитер и иду ему навстречу. Джеймс замирает, заметив меня, словно статуя.

– Нам нужно... то есть я хочу поговорить с тобой! – кричит он издалека.

– Я знаю место. Следуй за мной.

Иду по диагонали, к скалам.

– Куда? – спрашивает он, подбегая.

Я смотрю на него. Его выражение лица сейчас слишком сложное для меня, и я снова отвожу взгляд к нашей цели.

– Недалеко.

По мере приближения к новому дому Джеффри и Шелли, скалы изобилуют маленькими пещерами, идеальными для колоний фейлингов. Когда мы достигаем мутной границы участка и скал, у побережья начинается настоящее световое шоу: стая фейлингов вылетает охотиться на насекомых. Сотни крошечных драконов мчатся над открытым океаном, сверкая, как звезды, и окрашивая горизонт в синие, зеленые и розовые тона.

Джеймс останавливается.

– Вау!

– Красиво, правда?

Он кивает, восхищенно наблюдая за танцем фейлингов. У меня перехватывает дыхание, когда сотни драконов собираются вместе и двигаются в унисон. В одно мгновение случайное мерцание группы, похожей на светлячков, превращается в единый поток цвета, словно переливается краска, разлитая по небу.

Я сажусь на траву. Джеймс садится рядом, и в тишине я улавливаю каждое его движение. Нам действительно нужно поговорить. Просто... сегодняшний день кажется слишком тяжелым.

Джеймс поворачивается ко мне:

– Ты в порядке?

Я сжимаю пучок травы, она холодная и кажется влажной.

– Нет, – отвечаю я честно.

– Да, не самый удачный вопрос.

Он делает паузу. Я чувствую, что он хочет, чтобы я посмотрела на него. Но мне так стыдно за то, как все обернулось.

– Фаррен, ты должна знать. Я не говорил Колму «действуй». Не в том смысле, как он это понял. Я сказал, если ему нравится, когда его отвергают, пусть так и действует. Я думал, он пригласит тебя на свидание и ты заткнешь его лучше, чем я, потому что... – Он осекается, но завершает фразу: – Колм так же нервничает, как и я... из-за нашей сделки.

– Притворяемся, что ненавидим друг друга.

Он вздыхает:

– Да.

Я выдыхаю, размышляя, стоит ли продолжать.

– Это был мой первый поцелуй! – вырывается у меня, и я закрываю лицо руками, чтобы не видеть его замешательства или, что еще хуже, жалости.

Но когда я все же смотрю на него, замешательства или жалости нет. На его лице отчетливо виден гнев.

– Мне жаль. Думаю... Он заметил, когда я вошел в палатку. Ты же знаешь, я говорил тебе, что некоторые парни обсуждали тебя и я пытался это остановить...

– Называя меня никчемной? Да, я помню.

Джеймс вздрагивает.

– Думаю, он поцеловал тебя, чтобы отомстить мне за проигрыш в гонке.

Сначала я хочу это отрицать, но его слова имеют смысл. То, как Колм переключился с криков на меня на поцелуй, – это не просто странно. И все же я чувствую себя глупой и использованной.

– От этого не легче.

Джеймс ловит мой взгляд, и внезапно мы смотрим друг на друга.

– Мне очень жаль, Фаррен.

Я первой отвожу глаза и смотрю на фейлингов.

– Мне так стыдно, что я призналась, что это был мой первый поцелуй.

Он потирает затылок:

– Если тебе станет легче, я тоже никогда никого не целовал.

– Что?

Я перебираю воспоминания о Джеймсе. Никогда бы не подумала, что мы окажемся одинаково неопытными. В нашем классе было столько девушек, мечтающих поцеловать его. Неужели ни одна из них так и не решилась? Эта мысль тревожит меня, по крайней мере, сейчас.

– Уолш, я никогда ни с кем не встречался. Все, чем я занимаюсь – или занимался, – это тренировки, учеба, домашние задания и снова тренировки.

Мой график почти такой же, только вместо тренировок – забота о драконах. Но свидания не обязательны для поцелуя. По крайней мере, для большинства.

– Не считай Колма, – шепчет Джеймс так тихо, что я едва слышу.

– Что?

– Просто скажи, что твой первый поцелуй произойдет, когда ты сама поцелуешь кого-то.

– Хорошо, – выдыхаю я, чувствуя, как краска заливает лицо. – Я хотела поблагодарить тебя за то, что сказал, будто ты сделал эту бронзу. Ты меня спас.

Джеймс откидывается назад, опираясь на руки.

– Это часть нашей сделки, верно? Я помогаю хранить твою тайну. К тому же ты спасла мне жизнь четыре раза. Не думаю, что когда-нибудь смогу отплатить.

– Четыре? Звучит как преувеличение.

– Сначала на трассе. Потом с Бекс. Потом Нити.

– Это пока три, – смеюсь я.

– Четыре – это в общем. С учетом нашей сделки, чтобы я мог остаться здесь.

Меня скручивает от мысли, что он считает свое пребывание здесь спасением. Я не могу перестать думать о том, как сегодняшний день чуть не поставил это под угрозу. Колм, доктор Бёрк, скаут – все они могли заподозрить меня во лжи о моих способностях к ремеслу. Могли заподозрить, что мы с Джеймсом – друзья. Каждая гонка увеличивает количество улик против нас, и скоро кто-то соберет достаточно, чтобы привести их к Нити.

– Ты должен кое-что знать о первом разе, когда я тебя спасла. – Слова слетают с моих губ.

Я больше не могу хранить эту тайну.

Его брови хмурятся от замешательства, и он снова выпрямляется.

– Когда я спасла тебя на гоночной трассе, я пыталась привести тебя в чувство... – начинаю я.

– Знаю. – В его глазах что-то проясняется, и он вздрагивает. – Прости, что я когда-либо шутил об этом как о поцелуе. Я никогда не имел в виду...

Поднимаю руку.

– Я не об этом. Я снова и снова делала компрессии на груди, убеждая всех, что это помогает. Я заставляла тебя дышать, но... – Я замолкаю. Так долго я обещала держать это в себе, чтобы иметь возможность делать вид, будто ничего не было. Никогда в самых смелых мечтах я не думала, что Джеймсу придется узнать все. – Был момент, когда я думала, что ты умрешь. И тогда я дала тебе золото.

– Что?

Он поворачивается ко мне, его взгляд скользит по моему лицу, словно пытаясь прочесть мои мысли. Я медленно достаю пузырек, который всегда ношу с собой.

– Я насыпала тебе в рот примерно столько золотой пыли.

Его взгляд на мгновение задерживается на блеске золота, а затем снова возвращается ко мне. Теперь, когда я знаю его лучше, в его глазах нет прежней отстраненности или безразличия. Я вижу его удивление так ясно, будто оно мое собственное.

– Но зачем? Зачем ты рисковала...

Ему не нужно договаривать. Я рисковала Нити в тот день. Рисковала своей семьей. Рисковала всем своим миром.

– Я знаю, чем рисковала.

Я встаю, больше не в силах оставаться на месте. Страх, стыд и тревога накатывают снова, когда я раскрываю эту правду. Мне следовало просто продолжать делать компрессии на груди. Это было бы разумно. Но я никогда не была разумной, когда дело касалось Джеймса. Я начинаю подниматься обратно по скале, не в силах больше смотреть ему в глаза.

Он вскакивает на ноги, чтобы следовать за мной.

– Фаррен! – зовет он.

Я останавливаюсь.

– Потому что ты бы умер, – объявляю я темной тропе, ведущей наверх.

В тот момент я была так напугана этой мыслью, будучи наблюдателем, провалившим свою работу. У меня были средства, и я ими воспользовалась. Теперь мысль о его смерти режет меня до костей.

– Но ты же меня ненавидишь? – Вопрос эхом разносится позади.

Резко оборачиваюсь:

– Я тебя не ненавижу.

– Хорошо, может быть, не сейчас, конечно. Но тогда. Тогда ты меня ненавидела. – Он делает ударение на словах, и каждое из них ранит. – Черт, даже месяц назад ты меня ненавидела.

– И ты меня ненавидел, – бросаю я ему в ответ, приближаясь.

Он тоже делает шаг вперед:

– Ты шутишь?

В его голосе снова звучит удивление.

– До твоего прихода сюда ты едва ли сказал мне пару предложений. В твоих глазах я все еще была медным мастером. А ты...

Я замолкаю. Не хочу заканчивать предложение. Даже не знаю, что собираюсь сказать. Что он серебряный мастер? Ну а я золотой. Что он всадник? Но это ведь не то, чего он хочет. Что он Мёрфи? Но что это значит, когда узнаешь его по-настоящему?

Он замирает, и я понимаю, что причинила ему боль.

– Ты можешь сказать это, – говорит он.

– Не могу.

Проблема в том, что я больше не знаю. Не знаю себя, своего невежества в его понимании, своего стремления к соперничеству с ним, хотя Джеймс совсем не такой. Я усугубила нашу вражду и, возможно, где-то глубоко в душе могу признать, что именно поэтому спасла его золотом. Возможно, я всегда знала, что была неправа.

– Я могу это вынести. Пожалуйста, скажи мне. – Он сжимает кулаки, ожидая удара. – В любом случае так будет лучше. Мне нужно знать, чтобы продолжать притворство. Мы должны продолжать врать.

В этот момент меня разрывает изнутри. Все эти тайны, все это притворство. Дни напролет я подавляла свои чувства к Джеймсу Мёрфи, но теперь они вырываются наружу, требуя внимания.

– Я устала притворяться, – шепчу я.

И не жду его ответа. Вместо этого наклоняюсь вперед и целую его. Я делаю то, что он предложил, считая своим первым поцелуем тот, что я выбираю сама. Я выбираю его.

Через мгновение я отстраняюсь, и мое сердце сжимается от неверия, когда я улавливаю выражение его лица. О боже, я все поняла неправильно. Я бросилась на него, когда он всего лишь искал объяснений. А он никогда никого не целовал. Я такая же, как Колм, который навязался мне. Я ужасный человек.

– Ты?..

– Прости... мне так жаль. Я не хотела украсть твой первый поцелуй.

Его глаза загораются, и удивление, кажется, переходит в восторг.

– Ты не украла. Пока я сам тебя не поцеловал.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он снова наклоняется ко мне, его руки в моих волосах, а губы на моих губах. И вдруг Джеймс Мёрфи целует меня так, словно не собирается останавливаться никогда.

Глава 29. Когда душа рвется ввысь

ДЖЕЙМС

Фаррен целует меня. В одно мгновение я жду ответа на мучивший меня вопрос, почему она так меня ненавидит, в другое – она уже в моих объятиях. Мне нужно убедиться, что это не сон. Как только она начинает извиняться, я использую этот момент.

Я не хочу, чтобы она хоть на секунду пожалела о своем поступке. Фаррен, целующая меня, – это больше, чем я мог себе представить. Мои пальцы скользят по ее волосам, как по шелку. Когда она обнимает меня, я делаю то же самое. Мы обнимаемся и целуемся, она прижимается ко мне всем телом. Я ощущаю ее тепло, как будто оно всегда должно было быть общим.

Сегодня рельеф местности играет мне на руку: Фаррен стоит на склоне, и это нивелирует разницу в нашем росте. Она тянется вверх, а я притягиваю ее ближе. Одна моя рука лежит на ее подбородке, а другая обнимает талию.

Из глубины моего горла вырывается стон. В любой другой ситуации я бы смутился, но сейчас думаю только о Фаррен. Фаррен, сжимающей мою рубашку. Ее язык углубляет поцелуй.

«Этот поцелуй – наш. Этот момент – наш».

Я никогда не думал, что смогу пережить нечто подобное, что она ответит мне взаимностью на это скрытое желание.

Мы отстраняемся, чтобы перевести дыхание. Наши лбы соприкасаются, мы дышим в унисон.

– Я мог бы целовать тебя вечно, – шепчу я.

Ее выражение лица меняется. Она хмурится.

– Но мы не можем... у нас же не будет вечности...

Одно ее предложение меняет все.

– Будет.

Я даже не уверен, что говорю правду. Просто знаю, что противоположное звучит так ужасно, что не могу произнести это вслух.

Когда она легко качает головой, я ломаюсь.

– Фаррен, пожалуйста. Я не прошу делать это публичным. Я прошу... – Я стараюсь подавить панику. – Меня устраивает быть твоим секретом.

Она отстраняется, словно разрезая воздух, позволяя холоду разделить нас. Я понимаю, что сказал что-то не так.

– У меня есть секреты, и я не умею их хранить. – Она кусает нижнюю губу. – Сегодня твой отец видел меня на турнире.

Я не понимаю, почему это ее расстраивает.

– Он нанял тебя в качестве наблюдателя.

– И видел, как я шла за тобой.

– Это не...

– Я чувствовала. Он знал.

– Уолш, мой отец – бесчувственный человек. Если он на тебя странно посмотрел, то на самом деле это его обычное выражение.

– На турнире я создала бронзу, чтобы притянуть Колма. Любой мог это заметить. Скаут, например.

– Скаут?

Она делает глубокий вдох.

– Скаут подошла ко мне насчет позиции в гоночной команде «Ривира».

Подошла к Фаррен? Тогда загадка решена. Я даже смеюсь над иронией.

– Вот почему отец так зол. Ему нужно, чтобы его драконы всегда были лучшими. Ты и Дафин затмили всех своим полетом. Ты забрала мое место, и он в ярости.

– На самом деле это для женской лиги, так что я не забирала твое место.

Я пытаюсь понять ее тон. Оборонительный. Немного злой.

– Даже если бы это место принадлежало мне, ты могла бы его забрать. Если бы сегодня была моя последняя гонка, я был бы счастлив. – Когда слова не помогают, я пытаюсь взять ее за руки. – Я не злюсь.

Она отстраняется еще сильнее.

– Но ты не волнуешься.

Потому что мое желание сильнее страха. Годами я надеялся, что Фаррен сможет испытывать ко мне хотя бы часть той привязанности, что я чувствую к ней. Теперь, когда она, кажется, это ощущает, она говорит о том, чтобы отбросить наши чувства, словно они ничего не значат. После поцелуя с Фаррен я не хочу возвращаться назад. Я знаю, какая она на вкус. Какова она, когда прижата ко мне.

– Я пытаюсь тебя успокоить. Никто не заметил. А если бы заметили, я бы сказал, что учу тебя бронзе и серебру. Такова сделка. Наша сделка.

– А как насчет моей части сделки – убедиться, что ты можешь остаться здесь, защитить тебя? Что, если твой отец узнает, что ты меня учишь? Я не могу рисковать, чтобы ты пострадал.

Она сжимает мою руку, ту, что когда-то была в гипсе, когда я пришел в убежище. Впервые я представляю реакцию отца на то, что я учу Фаррен ремеслу. Она не будет хорошей.

– Ты не понимаешь, как сильно... как мне нужно их защищать. – Ее голос дрожит. – Все, что между нами, создает риск их обнаружения. Мы не можем позволить тебе вернуться домой или твоему отцу приехать сюда.

– Мы не позволим этому случиться.

Я еще не знаю как, но я придумаю план. Главное сейчас – чтобы с Фаррен все было в порядке. Мне нужно, чтобы она увидела в нас шанс, а не отталкивала меня из страха.

– Нет никаких гарантий, – говорит она.

– Значит, ты жертвуешь любым потенциальным счастьем ради «может быть» и «что, если»?

Остро чувствую свою уязвимость. Словно открываю грудь, а воздух вокруг холодный.

– Я уже всем пожертвовала. – Ее голос пуст.

Сердце разрывается за нее. Это правда. Ее амбиции, статус, друзья – и это только начало. В будущем ей предстоит делать выбор, которого не избежать, некоторые пути закроются для нее. Прямо сейчас я – один из них. Она, вероятно, забудет меня. За недели, если не за дни.

А я разбит.

Вспоминаю слова Джеффри в магазине тканей: «Фаррен не злая. В худшем случае она скажет „нет“». Джеффри был прав в первой части. Она невероятно внимательна и заботится о мире больше, чем о себе. Но вторую часть он упустил. «Нет» – это не самое страшное. Ее поцелуй не был «нет». Она говорит: «Я не могу».

– Разве нам не позволено быть счастливыми? – спрашиваю я в этой горькой ночи.

– Не когда мир так ужасен. Не когда я знаю, что они сделают, как только обнаружат Нити. Я не могу допустить, чтобы это произошло по моей вине. Прости.

Фаррен отстраняется и убегает обратно в дом, оставляя меня одного. Фейерверки продолжают раскрашивать ночь яркими цветами. Красота и счастье, которые я ощущал всего несколько минут назад, ускользнули от меня.

И я никогда еще не чувствовал себя таким опустошенным.

Глава 30. Когда тебя испытывают на прочность

ФАРРЕН

Утро встречает меня с ломотой во всем теле. Глаза опухли от слез, а сердце буквально истекает кровью. С трудом выбравшись из постели, я направляюсь на кухню. Обычное утро словно игнорирует все произошедшее. Папа погружен в газету, а мама, потягивая кофе, вычеркивает пункты из списка покупок. Я присоединяюсь к ним, разбивая яйца и взбивая желтки.

– Странно, что Джеймс проспал, – замечает мама, ее голос звучит безмятежно. – Даже утренние понедельничные яйца пропускает.

От плиты доносится мой хриплый ответ. В глубине души я чувствую, что Джеймс не спит. Возможно, он ощущает ту же боль, что и я, – ломоту во всем теле. А может, и хуже. Я поставила точку. Сказала «нет». Как только я погрузилась в сон, слезы хлынули нескончаемым потоком, пока не унесли меня в забытье. Я не могу представить Джеймса Мёрфи плачущим. Но еще месяц назад я не могла представить, как он улыбается, как проявляет доброту, как его губы касаются моих.

Телефон звонит, и папа вскакивает, чтобы ответить. Мама пристально смотрит на меня, ее взгляд проникает в самую душу.

– Ты поранилась на турнире? Тебя кто-нибудь осматривал, после того как ты спасла Колма?

– Я в порядке.

– Что-то случилось между тобой и Джеймсом?

– Да. Он расстроен, что рекрутер из «Ривира» вчера говорила со мной, а не с ним, – отвечаю я, продолжая заниматься яйцами. – Высокомерный болван, – добавляю я, пытаясь придать голосу уверенности.

Но мои глаза начинают слезиться. Впервые в жизни я не могу сдержать этот поток. Чувства словно открыли шлюзы для всех остальных эмоций, которые я так долго скрывала. Некоторые из них настолько давние и истерзанные, что я едва могу их распознать.

– Ох, милая. – Мама обнимает меня крепче, ее голос полон сочувствия. – Я понимаю, как больно, когда кто-то тебе нравится, а ты ему – нет. Но сейчас нам нужно быть тихими.

Я замираю, словно пойманная в ловушку. Неужели она так думает? Думает, что Джеймс меня отверг?

– Он мне не нравится. Я его ненавижу, – произношу я, но ложь звучит все слабее, теряя свою силу.

Зачем я вообще пытаюсь? Но я знаю. Если я не смогу даже притвориться, все станет только хуже. Я просто рассыплюсь.

Она обнимает меня сильнее, словно пытаясь избавить меня от этого отрицания. То, что она все поняла неправильно, почти добивает меня.

– Что случилось? – вмешивается папа, в его голосе слышится явное беспокойство.

Я вытираю лицо, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Ничего.

– Фаррен просто немного устала после вчерашнего турнира, – добавляет мама, пытаясь сгладить ситуацию.

Папа хмурится еще сильнее, его взгляд полон сомнений.

– Я бы сказал, оставайся дома, но у меня серьезное дело на треках Мёрфи. И мистер Мёрфи дал понять, что хочет видеть и Джеймса, и Фаррен.

Оба родителя смотрят на меня многозначительно, их взгляды полны невысказанных вопросов.

– Ты знаешь, почему он об этом просит? – спрашивает папа, его голос звучит напряженно.

Вся тревога прошлой ночи, причина, по которой я отказала Джеймсу, снова проникает в меня, пульсируя болью. Я была недостаточно убедительна, и теперь у моих родителей есть свои догадки. А хуже всего – мистер Мёрфи знает.

«Он знает».

* * *

– Фаррен, приведи Джеймса, – командует папа, когда мы выходим на крыльцо.

Я замираю.

– Папа, пожалуйста. Я не могу.

Не могу его видеть. Не знаю, смогу ли когда-нибудь снова взглянуть ему в глаза.

Папа оборачивается, в его глазах читается вопрос, но тут он замечает что-то за моим плечом.

– Джеймс! – кричит он, маня рукой. – У нас дело.

Меня пронзает дрожь, когда я оборачиваюсь. Физически за последние восемь часов ничего не изменилось, но сердце сжимается при виде темных кругов под его глазами. Сколько бы раз я ни видела Джеймса бодрствующим до рассвета, никогда прежде он не выглядел таким изможденным.

Он надевает черную куртку, даже не взглянув на меня.

– Дело? Какой дракон? Какой номер? – спрашивает Джеймс с неподдельным любопытством.

Он стал такой неотъемлемой частью наших операций, так освоился здесь, что я едва сдерживаю слезы.

– Это Бекс. Твой отец намекает, что это девять-девять-два, – тихо говорит папа, словно ему тяжело в это поверить. – Но я считаю, что это скорее четыре-девять-два.

– Четыре-девять-два?

Меня мутит. Никогда мистер Мёрфи не сообщал о показателе выше пяти. Хендрикс был парализован, и ему поставили диагноз – единица.

– Да, это серьезно. Бекс сильно ранила тренера. И после того, что случилось с Колмом Диттерсом, он подумывает усыпить ее или продать, если мы не сможем объяснить ее агрессию болезнью.

– Значит, нужно помочь ей, иначе от нее избавятся.

Я стискиваю зубы, кусая себя до боли.

– Но вчера я занял третье место. Я думал, что доказал возможности Бекс. Я... я думал, что сделал достаточно.

Голос Джеймса тонкий, как паутина, и я почти ломаюсь вместе с ним.

Мой папа сжимает плечи Джеймса:

– Ты хорошо гонялся. Это не твоя вина. Нам пора идти.

Наконец глаза Джеймса находят мои. Я открываю рот, готовая выдохнуть дюжину ответов. Мне не следовало его целовать. Мне не следовало открывать свои чувства, ведь я знала, что мы не можем быть вместе. Это моя вина. Я должна это признать, извиниться.

Не говоря ни слова, Джеймс поворачивается к грузовику, такой безразличный, такой холодный. Его ненависть ко мне никогда не была так убедительна.

«Настоящая!» – кричат мне его действия. Он ненавидит меня по-настоящему. Наши отношения откатились назад, возможно, даже слишком. Интересно, уйдет ли он, прервав летнюю стажировку и забрав с собой Хорта?

– Подождите. Хорт! – зову я.

Папа, закончив укладывать медицинскую сумку в багажник грузовика, оборачивается:

– Что?

Я, спотыкаясь, сбегаю по лестнице.

– Думаю, нам стоит взять Хорта с собой. Сначала уходит Хорт, потом умирает Хендрикс. Бекс, вероятно, думает, что оба ее детеныша погибли. Встреча с ним должна помочь. Я проведала ее вчера. Она зла и скорбит. Почти уверена, что дело именно в этом.

Папа кивает:

– Отличная идея.

Джеймс явно так не считает. Он устремляет взгляд на амбар.

– Он заберет его обратно. Если узнает, что Хорт умеет летать, он его вернет.

Я не понимаю. Мне тоже не хочется, чтобы Хорт уезжал, но ведь он выздоровел. Разве он не должен был в конце концов вернуться?

– Тогда я перевяжу ему крыло и посажу в прицеп, – говорит папа.

Его слова звучат так буднично, будто обман – обычное дело, будто он никогда не ругал меня за ложь, особенно клиенту.

Джеймс и папа направляются к амбару, а я остаюсь стоять ошеломленная. Не думаю, что мой папа когда-либо подделывал травму дракона.

– Мой отец не получит его обратно, – произносит Джеймс как утверждение, как обещание.

Пока они вдвоем идут за Хортом, чтобы нарядить его в перевязанный костюм, будто на маскарад, я не спешу следовать за ними.

«Он будет не единственным, кому придется притворяться, – говорю я себе. – Возьми всю эту боль и направь ее на Джеймса Мёрфи. Веди себя так, будто ненавидишь его. Это директива, миссия, потому что я не могу причинить боль никому, кроме того, кто хочет большего».

* * *

Воздух в машине густой, почти осязаемый. Даже папа, кажется, чувствует это напряжение. Мы с Джеймсом снова прижаты друг к другу, как и несколько недель назад, но между нами – невидимая стена. Мы стараемся не касаться друг друга, но это лишь усиливает неловкость. Тогда это было из-за избегания и смущения. Сейчас же я не могу поднять на него глаза по совершенно иной причине.

Десять минут тягостного молчания прерывает голос папы:

– Дети, нам нужно поговорить. Я чувствую, что что-то происходит.

Тревога вырывается из меня стремительным потоком.

– Думаю, мистер Мёрфи знает о моих навыках работы с бронзой.

Костяшки пальцев отца на руле белеют.

– Откуда?

– Я спасла Колма Диттерса на соревнованиях.

Чем больше я об этом думаю, тем сильнее жалею, что вообще ввязалась в это и что не позволила Колму упасть в воду, с открытой спиной и всем остальным.

– Нет, – возражает Джеймс. – Я думал об этом всю ночь. Это невозможно. Если бы мой отец что-то заподозрил, он бы не стал молчать. Он бы спросил меня напрямую.

Папа медленно выдыхает:

– Хорошо. Это все? Больше ничего?

Я бросаю взгляд на Джеймса, и он отвечает тем же. Я отстраняюсь еще сильнее. Есть вещи, которые я могу рассказать папе, но не здесь, сидя вплотную с мальчиком, который стал моей первой влюбленностью, моим первым настоящим поцелуем.

– Доктор Бёрк тоже может что-то подозревать, – добавляю я.

– Это моя вина, – говорит Джеймс.

– Вчера что-нибудь случилось?

Румянец заливает мое лицо, я чувствую, как краснею. Одно получилось. Этот поцелуй получился, пока я его не испортила.

– Фаррен предложили полную стипендию в академии «Ривир», – небрежно сообщает Джеймс.

Я резко поворачиваюсь к нему, но он смотрит в окно, избегая моего взгляда.

– Которую я не могу принять. Она для верховых полетов, – уточняю я, прежде чем папа успевает слишком обрадоваться за меня.

Он сжимает мое предплечье в знак сочувствия:

– Ох, детка, поэтому ты и плакала сегодня утром?

Меня охватывает волна смущения и стыда. Я чувствую взгляд Джеймса с одной стороны и успокаивающее прикосновение папы с другой. Хочется сбежать от всего этого, особенно от бедра Джеймса, прижатого к моему, и от исходящего от него тепла. Мое тело отчаянно борется за то, чего оно хочет. Джеймса.

– Да, именно поэтому, – отвечаю я папе, мечтая о собственном окне, чтобы избежать их обоих.

– Сегодня я прошу тебя пообещать мне, Фаррен, не работать с бронзой или серебром. Что бы ни случилось с Бекс, мы не должны давать им никаких доказательств.

Я сжимаю кулаки:

– Не буду.

– Джеймс, ты мой главный помощник сегодня. Сможешь?

– Да.

Он говорит уверенно. Как же мне неприятно чувствовать себя замененной. Еще несколько месяцев назад подобный сценарий казался бы настоящим кошмаром. Чувство вины за предательство семьи? Да. Беспокойство, что Джеймс Мёрфи превзойдет меня в навыке, который я оттачивала ради стипендии? Да. Страх, что моя неосторожность может угрожать жизни дракона? Определенно. Но самым ужасным было осознание, что этот день может стать еще более невыносимым.

Оставшуюся часть пути папа обсуждает с Джеймсом все основные оценочные экзамены. Мучительные сорок минут спустя мы прибываем на гоночные трассы, менее чем через двенадцать часов после того, как я все испортила. Джеймс выскакивает из машины сразу же, как только она останавливается. Как я могла думать, что он меня ненавидел? Его явное нежелание находиться рядом со мной поражает своей очевидностью.

На том же месте, где мы наблюдали за страданиями Хендрикса, теперь привязана Бекс веревкой с серебристой нитью. Это серьезно. Такую веревку используют только в крайних случаях.

Бекс бьется, щелкая челюстями, пытаясь перегрызть веревку у плеча. Ее агрессия поражает. Впервые я понимаю, почему одноклассники так боятся приближаться к драконам. Рохан вздрагивает от очередного щелчка Бекс.

– Она порвала упряжь. Мы ищем новую. Пока не знаю, как вы подойдете к ней, если только... – Он замечает Джеймса рядом со мной. – О, отлично, ты здесь. Ты сможешь ее удержать, как в прошлый раз.

– Не нужно, – вмешивается папа, делая шаг вперед. – У меня есть кое-что получше.

– Получше? – раздается холодный знакомый голос.

Когда мистер Мёрфи приближается, страх учащает мой пульс. Волоски на руках встают дыбом, несмотря на жару. Можно было бы ожидать, что он обратит внимание на моего отца или на своего сына, проявив хоть какое-то приветствие. Но нет. Его глубокий взгляд устремлен на меня.

Мое сердце бьется в новом, тревожном ритме.

«Он знает. Он знает».

Меня позвали сюда с единственной целью – возможно, и чтобы допросить. Но наблюдать за мной уж точно.

– Дети, – говорит папа, кивая в сторону трейлера, игнорируя вопрос мистера Мёрфи.

Джеймс поворачивается, чтобы взять Хорта, и я делаю то же самое. Мне нужно уйти из поля зрения мистера Мёрфи, прежде чем он заметит что-то по моей реакции. Я никогда не была хороша в притворстве, но как Джеймс это выдерживает? Когда я встречаю его взгляд в задней части трейлера, его лицо отражает беспокойство. Я понимаю, что он носит маску. Найди в себе уверенность и стань той, кто ты есть сейчас.

«Надень маску той Фаррен, которая может это сделать».

– Надеюсь, это сработает, – бормочет Джеймс, скорее себе, чем мне.

Он поднимает железную ручку. Хорт бросает на него быстрый взгляд и тут же выскакивает из прицепа, радуясь свободе. Его правое крыло все еще туго перевязано, как в день, когда он попал в заповедник.

Когда Бекс видит Хорта, все меняется. Ее чешуя становится оранжевой – признак снижения агрессии. Она издает приветственный клекот, на который Хорт отвечает тем же. Меня пронзает чувство вины за то, что я держала их в разлуке все эти недели. Если я и усвоила что-то, работая с Нити и ее детенышами, так это то, что драконы гораздо более ориентированы на семью, чем считают многие тренеры. Или, возможно, это область, которую намеренно игнорируют.

– Думаю, мы можем ее развязать, – говорит папа.

Рот Рохана приоткрывается от изумления, но я смотрю на мистера Мёрфи, который сужает глаза.

– У нас есть тренер, который может не выжить, Патрик. Бекс останется под арестом.

Хорт прижимается к Бекс, стараясь занять как можно больше места. Их воссоединение трогательно, но, когда Хорт не может полностью устроиться под ней, Бекс издает пронзительный крик, взрыв горя. Звук проникает в меня, вызывая резкую боль. Я смотрю на Джеймса. Его маска спадает, и на месте стоического безразличия появляется мука.

– Джеймс, – зовет папа, взмахивая рукой. – Сначала изучим ее жизненные показатели.

Когда Джеймс делает шаг вперед, я отступаю. Это действие вызывает во мне странное чувство дискомфорта.

– Фаррен. – Папа поворачивается ко мне, его взгляд серьезен. – Проверь остальных драконов. Предупреди, если заметишь признаки вялости.

– Поняла.

Если реакция Бекс на Хорта не даст немедленно поставить диагноз, моя задача становится жизненно важной. Я направляюсь к клеткам. Рада, что папа дал мне поручение, и еще больше рада возможности уйти. Нам не нужны лишние вопросы. Я помогаю отцу измерять пульс с двенадцати лет.

Проблема возникает, когда я замечаю первого дракона – бронзового спринтера с металлическими чешуйками. Обычно это признак боли или болезни. В этом и заключается сложность ухода за драконами в таких условиях: мы не можем точно определить, испытывает ли дракон физическую боль или лишь эмоциональное потрясение.

Один за другим, по мере того как я иду вдоль решетчатых загонов, драконы сбрасывают свою металлическую броню. Их крылья подергиваются, рогатые головы трясутся. По их реакции кажется, будто я – дьявол. Это само по себе мучительно, но я не вижу ни одного неподвижного дракона. Некоторые ходят взад и вперед, что тоже указывает на тревогу. Но никто не выглядит больным.

Когда я поворачиваю к следующему ряду загонов, в поле моего зрения проносится кусок металла. Это происходит мгновенно, как вспышка. Так быстро, что инстинкты срабатывают, и я прижимаюсь к земле, чтобы укрыться от того, что летит мне в голову. Стреловидный кусок бронзы злорадно смотрит на меня.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с пронзительным взглядом мистера Мёрфи. Бо́льшая часть его лица скрыта в тени. Он просто... он просто сотворил это и направил в меня. Это значит, что он либо уверен в своем мнении обо мне, либо ему безразлично, что я буду здесь лежать, истекая кровью. Шок приковывает меня к месту. Я не знаю, что делать.

Затем он достает серебряную чешуйку. Несколько движений пальцами, и он превращает ее в еще один снаряд.

– Что вы делаете? – Мой голос дрожит от страха. – Пытаетесь меня убить?

Он приближается ко мне:

– Это всего лишь испытание мастерства, девочка. Я бы остановил его в нужный момент, чтобы не причинить настоящего вреда. Но мне нужно было убедиться.

Я никогда не слышала о таких испытаниях. Но не могу обвинить его во лжи, ведь сама уже больше года избегаю регистрации металла. В любом случае это не имеет значения, кричит мое бешено колотящееся сердце.

«Он знает. Ты дала ему доказательство».

– Ты использовала Хорта для личной выгоды? – Слова мистера Мёрфи действуют на меня, как кислота на металл. – Воровала серебро?

Он произносит свои подозрения, словно обвиняет преступника.

– Нет. Я...

– Я могу арестовать тебя и начать расследование против всей твоей семьи.

Страх душит любые попытки оправдаться. Мистер Мёрфи приближается, как будто собирается схватить меня за руку и потащить в полицейский участок. Я прижимаюсь к стене.

«Что я могу сделать? Что я могу сказать?»

Джеймс внезапно прорывается между нами. Я не успеваю понять, как он здесь оказался и откуда узнал, что мне нужна помощь. Но его появление приносит долгожданное облегчение – я больше не одна.

– Я научил ее, – громко заявляет он, без колебаний, как и обещал.

Мистер Мёрфи замирает, словно пытаясь осознать услышанное.

– Что ты сделал? – спрашивает он, сдерживая гнев.

Его спокойный голос звучит даже страшнее, чем крик.

– Я научил ее обрабатывать бронзу, – повторяет Джеймс, с вызовом поднимая подбородок. – И серебро.

Я затаиваю дыхание. В этот момент отец Джеймса резко отдергивает руку и бьет сына по лицу. Я не могу сдержать крик.

Глава 31. Когда получаешь угрозу и противостоишь ей

ДЖЕЙМС

Я жду привычной пощечины, но рука отца обрушивается на мою челюсть с такой шокирующей силой, что я уверен – это был удар кулаком. Я падаю, и плечо пронзает острая боль.

Ближайший ко мне дракон рычит. Фаррен мгновенно оказывается рядом, кладет руку мне на спину, помогая сесть.

– Джеймс, – выдыхает она в ужасе.

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться на ней, а не на боли. Одно из отцовских колец, должно быть, рассекло мне щеку, потому что ладонь, которой я касаюсь лица, оказывается в крови. Мне должно быть страшно. Страшно, как тогда, когда он сломал мне руку. Но вместо этого во мне поднимается гнев, переливаясь через край, как эта кровь.

Когда я поднимаюсь, он пытается снова сбить меня с ног словами:

– Диттерс рассказал мне, как ты тоскуешь по этой девушке. Я знал, что ты можешь нарушить мое правило, но никогда не думал, что предашь меня таким образом. Предашь весь наш образ жизни.

Конечно, все сводится к этому, к единственному правилу. Я, отвергающий родословную, потому что мне нравится та, кого он считает ниже меня. Я надеюсь однажды рассказать родителям о настоящем статусе Уолш, просто чтобы увидеть, как они занервничают, как поставят под сомнение все, что знают.

Я сплевываю кровь:

– Наш образ жизни?

– Существуют установленные правила. Иерархия. Чтобы подняться по лестнице, нужно платить свои взносы.

– Иначе что? Ремесленники, которых ты не одобрил, не могут создавать серебро? Не могут стать лучше тебя?

– Ты так молод и глуп. Система установлена. Я ее не создавал. Но я следую ей ради блага нашего общества.

«Ради блага общества?»

Мой отец не склонен к объяснениям или долгим речам, так что, возможно, я просто не знал, как именно он будет защищать свои убеждения. Но я должен проверить его, если он оправдывает несправедливость классификации ремесленников и обращения с драконами неубедительным «благом общества».

– Фаррен, идем!

Я веду ее к открытому тренировочному полю, где уже ждут Бекс, Хорт и доктор Уолш. Беру Фаррен за руку, чтобы убедиться, что она идет со мной. Она сжимает мою руку в ответ и чуть ускоряется, чтобы не отставать.

Отец следует за нами. Его шаги тяжело отдаются в пыли. Драконы идут рядом, возбужденные, словно предчувствуя бурю. Все мои чувства на пределе.

Перед нами – вход на арену турнира. Я так сосредоточен на побеге, на этом округлом, похожем на пещеру проходе, что замечаю, как он начинает закрываться, лишь в последний момент. Ворота, покрытые серебром, с грохотом опускаются вниз, и мы погружаемся в темноту. Единственным источником света становятся желтые светящиеся глаза драконов. Фаррен ахает рядом. Ее свободная рука, та, что не в моей, вцепляется в мой бицепс. Теперь мне страшно. Страшно за нее. До того, как отец сломал мне кости, я верил, что наша родственная связь защитит меня от физического насилия. Но что насчет Фаррен? Он даже не называет ее по имени.

– Вы двое никуда не пойдете.

Голос отца позади звучит еще холоднее – или, может быть, кромешная тьма усиливает его угрозу. Он всегда чувствовал себя сильнее в темноте.

– Джеймс, – шепчет Фаррен.

Это скорее тревога, чем вопрос.

– Помоги мне силой открыть ворота, – отвечаю я.

– Вы не откроете их... – начинает отец.

Я вкладываю всю свою силу в серебро, поднимая металлическую раму, словно выжимаю штангу. Фаррен могла бы справиться сама. Даже если бы отец удерживал дверь на месте. Так что вдвоем это легко. С визгом мы отрываем привинченные петли снизу и вырываемся на солнечный свет.

Хлопнувшая дверь, должно быть, привлекла всеобщее внимание, потому что нас ждет аудитория. Доктор Уолш стоит всего в нескольких шагах. Рохан чуть дальше, с Бекс и Хорт, словно забытые.

Но мой взгляд прикован к маме.

– Мама?

Один взгляд на меня, на мою щеку, и я понимаю: она знает. Боль искажает ее лицо. Ее глаза смотрят через мое плечо.

– Джон? – вырывается вопрос, но в этом слоге звучит холодное обвинение.

Мама бросается к нему, качая головой, словно не в силах вынести грядущие слова. Но они вырываются сами:

– Ты обещал, что это больше никогда не повторится.

– Он нарушил закон. Учил девочку серебряному делу.

– Нарушил? Мне все равно! Ты причинил боль нашему ребенку!

Отец отводит руку, словно собирается заставить ее замолчать так же, как меня. Инстинктивно я действую. Вытягиваю серебро из разорванной двери и заключаю его руку, заставляя замереть. Одно движение свободной рукой – и металл трескается, словно я фольга. Я пытаюсь взять контроль. Но годы отцовского опыта и мышечная масса берут свое. Серебро отрывается от его руки, словно он распаковывает подарок.

– Ты смеешь пытаться создавать против меня, сдерживать меня?

Он зол, но, по крайней мере, его гнев направлен на меня. Мои кулаки сжимаются. Сердце колотится. Я собираюсь драться с отцом. Но прежде чем кто-либо из нас успевает двинуться, мама встает передо мной. Затем доктор Уолш встает перед Фаррен.

Он разряжает напряжение спокойным вопросом:

– В чем именно проблема?

– Патрик, – плюется отец. – Я уверен, ты тоже в этом замешан или позволил этому случиться. В любом случае я заберу твою лицензию. Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не прикасался к драконам в Форсене, нет, во всем Тулине. Я прикажу арестовать тебя за то, что ты не остановил это безумие.

– Боюсь, мне потребуется немного больше объяснений, чем это.

– Он думает, что я украла серебро Хорта, чтобы научиться бронзовому и серебряному делу, – вмешивается Фаррен.

– Я действительно учил ее. Добровольно.

И я хочу подчеркнуть это последнее слово. К счастью, отец Фаррен, кажется, улавливает суть нашей лжи, нашей проблемы. Потому что, хоть это и не так страшно, как раскрыть Нити или ее золото, эта ложь привела моего отца в ярость.

«Он может лишиться практики, – сказала Фаррен несколько недель назад. – А без нее мы потеряем наш заповедник. В худшем случае нас могут еще и арестовать».

Мой отец только что пригрозил всем троим одновременно.

– Ах. Я понимаю. Но у вас нет доказательств, что мы сделали что-то незаконное.

– Ваша дочь с легкостью создавала бронзу. С легкостью помогла открыть те ворота. Никто не может овладеть более высокими металлами без времени, практики и близкого доступа к дракону. Моему дракону.

– Вы не единственный мой клиент с серебряными драконами, Джон. Фаррен тесно работает со мной, легко находит общий язык с драконами, усердно занимается. Рано или поздно она бы научилась.

Доктор Уолш подходит ближе к моему отцу. Я никогда не замечал, что доктор Уолш выше, стройнее и старше, конечно, но выше.

– Вы думаете, что контролируете каждого дракона или ремесленника в этом городе, но это не так. И никогда не будет.

– Дело не в контроле. Дело в законе. В том, что ваша дочь его нарушает.

– Она не нарушала. Я учил ее ремеслу, – пытаюсь я снова.

– Ты. – Он указывает на меня. – С тобой я разберусь позже.

– Джеймс идет со мной. Он под моей опекой этим летом, – говорит доктор Уолш невозмутимо.

Я никогда не был так рад оказаться под чьей-то опекой.

– Отпусти его, – плачет мама. – Отпусти его.

– В этом и был план, не так ли, Онья? Забрать моего сына у меня?

– Теперь я твой сын? – Я жестом указываю на свое лицо. Пульсация говорит мне, что оно опухло, по крайней мере, красное, если не фиолетовое. – Твой сын?

– Ты мой сын, и ты останешься здесь. Ты примешь наказание за содеянное.

Доктор Уолш кивает мне, приглашая следовать за ним к машине.

– Мы уезжаем.

– Никуда вы не уезжаете. Вашу дочь проверят на металл и предъявят обвинение.

Доктор Уолш резко оборачивается:

– Если вы предъявите ей обвинение в чем-либо, если приблизитесь к моей семье, я прикажу вас арестовать.

Когда мой отец открывает рот, доктор Уолш продолжает, его голос становится ледяным:

– Я знаю, как Джеймс на самом деле сломал руку. Я знаю все о том, как вы обращаетесь со своим ребенком, со своей семьей.

Измученный вздох вырывается у мамы, прежде чем она прижимает руку ко рту. Если отец Фаррен просто предполагал, то реакция моей мамы – неоспоримое подтверждение. Решимость вспыхивает на ее лице.

– Отпусти их, – твердо произносит она.

Мне хочется уговорить мать уехать с нами, бежать. Хотя он никогда не поднимал на нее руку, я боюсь, что сегодня это может измениться.

– Со мной все будет в порядке, Джеймс. Иди.

Мой отец наблюдает, как мои глаза встречаются с Хортом. Мне просто нужно завести его в трейлер.

– Хорт и Бекс остаются здесь, – говорит мой отец.

Он знает, что получил меня. Что одним этим заявлением он выиграл хотя бы что-то. Несколько минут назад, когда Фаррен была в стойлах, доктор Уолш убедил моего отца, что мы можем приютить Бекс на неделю или две в заповеднике, чтобы она была с Хортом и восстанавливалась.

А теперь...

Нет, я не могу оставить Хорта здесь. Не могу позволить Колму Диттерсу или кому бы то ни было, кого мой отец считает подходящим, летать на нем, тренировать до новых травм, чтобы снять чешую и причинить боль. Возможно, даже убить, чтобы преподать мне урок.

– Если вам неясно, вы уволены, Патрик, – продолжает мой отец с ехидной усмешкой.

Доктор Уолш выступает вперед. Он готов возразить и бороться за этих драконов так же, как боролся за меня.

– Хорт слишком велик для регламентированных гонок, – уверенно заявляет доктор Уолш. – Размах его крыльев сегодня утром достиг двух целых пятнадцати сотых метра. Я полагаю, Бекс успокоится, узнав, что Хорт жив и здоров. Однако, если Хорт останется, его скорректированные пропорции должны быть внесены в ваши каталоги до следующей гонки, а его жилые помещения должны быть немедленно изменены.

Мы все оборачиваемся, пытаясь на глаз оценить рост и размах крыла Хорта. И я вижу это. Хорт выше Бекс на целую голову – вот почему он так странно пытался протиснуться под свою мать. За последние недели в просторном жилье в амбаре Уолша он заметно вырос. Я не замечал этого в большом пространстве заповедника. Его стойло в амбаре все еще казалось огромным по сравнению с тем, где он жил раньше.

– Вам придется увеличить его пространство минимум на полтора метра во всех направлениях, – добавляет Фаррен.

У Рохана отвисает челюсть, показывая, насколько сложно выполнить эту задачу всего за несколько часов.

– Если вы не исправите размеры жилища Хорта, мне придется сообщить об этом в гоночный комитет, – заключает доктор Уолш. – Испытайте меня, и мы посмотрим, кто первым лишится лицензии.

– Правила существуют для блага общества, – добавляю я, зная, что в этот момент мы победили.

Лицо моего отца краснеет, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Что ты наделал?

Доктор Уолш снова выступает вперед:

– Ничего противозаконного, уверяю вас. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что некоторые дети просто перерастают своих родителей.

Глава 32. Когда происходит признание

ФАРРЕН

Обратная дорога проходит без неловкости, но шок и облегчение создают особую, почти осязаемую тишину. Папа не спешит нас отчитывать, его взгляд останавливается на окровавленном и покрытом синяками лице Джеймса. Я чувствую, как его эмоции бурлят внутри, готовые вырваться наружу, но он ждет, пока мы не окажемся на подъездной дорожке.

– Давайте сначала разместим Хорта, а потом, думаю, нам всем нужно собраться вместе, – предлагает он.

Мама выходит на крыльцо, наверняка гадая, как прошел наш день. Ее лицо мрачнеет, когда она замечает правую сторону лица Джеймса, и она бросается к нам.

– Что, черт возьми, случилось? Джеймс. – Ее голос дрожит. Она тянется к его щеке, но тут же отдергивает руку. – Это дракон?..

Джеймс замирает, но папа прерывает его колебания резким и сердитым:

– Джон.

Когда мама лишь качает головой, разделяя этот гнев без тени удивления, приходит осознание. Я поняла это последней. Мои родители взяли Джеймса не из-за его положения, а чтобы защитить его так же, как они заботятся обо всех живых существах. Мама, похоже, не намерена сдерживаться, поэтому через мгновение обнимает Джеймса. Он вздрагивает от тепла, прежде чем медленно обнимает ее в ответ.

Мое сердце сжимается, и я отворачиваюсь, чтобы помочь отцу с Хортом, лишь бы избежать этого всепоглощающего чувства вины. Я обидела каждого, кого люблю: своих родителей, драконов, Джеймса и даже его маму, которая верила, что мы сможем его защитить. Она обняла меня так же, как моя мама обнимает Джеймса. «Все будет хорошо. Так хорошо», – сказала она мне.

Год назад я узнала о Нити – ее присутствие влияет на каждое мое движение, и я чуть не провалила экзамен по истории. Родителям даже не нужно было меня ругать: вина разъедает меня изнутри, как вода тонкую бумагу. В такие моменты я пытаюсь успокоиться и простить себя, но чувство вины нарастает, как пар, стремящийся вырваться из чайника, и все мое тело становится вибрирующим свистком, который никто не слышит. Иногда мне хочется закричать, просто чтобы кто-то помог. Этот день ощущается как множество экзаменов по истории, проваленных в один момент.

Папа хлопает меня по спине, и я судорожно вдыхаю.

– Все в порядке. Все хорошо, – шепчет он. – Мы поговорим об этом. Составим план вместе.

Я киваю и спешно освобождаю Хорта из его трейлерного заточения, притворяясь, что развязываю его фальшивые бинты. Они отваливаются, и дракон вырывается на солнечный свет, словно бросается в уютный комфорт дома.

Когда мы входим в гостиную, у Джеймса на правой стороне лица небольшой пакет со льдом. Новая волна вины сжимает мои ребра.

Мы снова занимаем те же места: я и Джеймс – по разные стороны комнаты, родители – на диване между нами. Атмосфера напряженная, как и на прошлом семейном совете.

– Фаррен, тебе нужно ввести маму в курс дела, – спокойно говорит папа, сплетая пальцы.

Я киваю, понимая, что мне предстоит рассказать о последних нескольких часах, полных ужаса. Подозрения переросли в проверки, проверки выявили ложь Джеймса, а затем последовали насилие и обвинения. В машине папа старался нас успокоить, уверяя, что «все будет хорошо и он не позволит, чтобы случилось что-то плохое». Но я жду, когда мама выскажет правду, предложит стратегию и объяснит, насколько серьезна ситуация. Мой папа – воплощение спокойного оптимизма, а мама уравновешивает его трезвым реализмом. Я надеюсь на эту долю правды. Если мы справимся с нашей проблемой, возможно, я смогу снова дышать спокойно.

Мама смотрит на меня, и я не знаю, что она скажет дальше.

– Спасибо, что помог Фаррен, Джеймс. Это была умная ложь, – говорит она, ее взгляд скользит по моему лицу. – Хорошо продумано.

Джеймс резко поднимает голову:

– А... пожалуйста.

Мама переводит взгляд с одного на другого.

– Есть что-то еще, не так ли? Что-то, о чем вы нам не говорите. – Тишина затягивается. – Вы встречаетесь, правда? – мягко спрашивает она, словно опасается, что ее слова напугают кого-то из нас и заставят снова солгать.

Мне бы хотелось, чтобы мы с Джеймсом могли обсудить это до того, как нас втянули в разговор. Половина нашей сделки заключалась в том, что он сможет остаться здесь. Правила его родителей все еще действуют, особенно учитывая, что мистер Мёрфи в ярости от мысли, что Джеймс может проявлять ко мне доброту, не говоря уже о том, чтобы встречаться со мной.

Я не знаю, что сказать. Должна ли я снова драматично изобразить отвращение? Или правда наконец должна быть произнесена вслух?

– Нет, мы не встречаемся, но я хочу, – просто говорит Джеймс.

Словно это настолько очевидно, что не требует удивленной реакции, будто это должно было быть известно задолго до вопроса.

«Он хочет встречаться со мной».

Я поворачиваюсь, чтобы скрыть лицо.

«Для тебя это не должно быть сюрпризом! – кричу я себе. – Мы же целовались!»

Но мой пульс учащается от его признания. Семь слов – и он разрушил нашу сделку.

– Фаррен?

Мама смотрит на меня, умоляя солгать.

«Совсем не так я представляла себе первое приглашение на свидание».

– Я тоже хочу, – шепчу я.

Джеймс наклоняет голову вбок и сжимает губы, словно пытается сдержать улыбку. Для него это тоже не должно быть новостью, и тем не менее я чувствую себя раскаленной лавой, растекающейся по ковру от моего признания.

Папа глубоко вздыхает и опускает голову в руки, услышав откровение.

– Мой отец уже знает о ее даре и о моих... чувствах, – начинает Джеймс. (Сердце у меня бешено колотится.) – Нам просто нужно убедиться, что мы любой ценой не допустим его на территорию заповедника. – Он переводит взгляд на моего отца. – После ваших слов он не посмеет прийти.

– Что ты ему сказал? – спрашивает мама, поворачиваясь к отцу.

– Я пригрозил ему.

– Патрик... – вздыхает она.

– Это было необходимо.

– Но ты все равно его сын, – парирует мама. – Твои родители не откажутся от тебя и не позволят остаться, если подумают, что мы воры.

«Воры».

Из-за меня. Потому что я действовала инстинктивно, когда следовало быть осторожнее, когда нужно было позволить себе потерять сознание, прежде чем что-то создавать. Одно задание, и я провалила его самым грубым образом.

– Я не могу вернуться, – заявляет Джеймс.

Это означает, что он не сможет вернуться никогда. Хотя на протяжении недель я содрогалась при мысли о его возвращении в тот дом, зная, что там происходило.

– Я согласна: он не может вернуться. Так что нам делать? – спрашиваю я.

– Нам нужно выяснить, кому Джон расскажет и какие могут быть последствия. Если мы потеряем бизнес, это одно. Но мы не можем допустить, чтобы официальные лица начали рыскать или проводить расследование в заповеднике. Наша первостепенная задача – выяснить, какие слухи создаст мистер Мёрфи, и решить, как сделать так, чтобы они остались лишь слухами.

– А что насчет того, что мы с Фаррен нравимся друг другу? – спрашивает Джеймс.

Лицо отца искажается от боли.

– А я думал, у меня будет еще несколько лет, прежде чем мне придется обсуждать свидания Фаррен.

Я надеялась, что смогу полюбить парня, не устраивая из-за этого семейного совета. Боже, это новый уровень неловкости.

Мама вмешивается:

– Я рада слышать, что вы двое ладите и не ненавидите друг друга, но при всем, что сейчас происходит...

– Он не может уйти, – повторяю я твердо. – Не после того, что он для нас сделал.

– Нет. – Мама смотрит на Джеймса. – Мы не хотим, чтобы ты уходил. И мы не говорим, что мы против вас двоих... – Она взмахивает руками, и смущение пронзает меня, словно эмоцию закачивают прямо в вены, окрашивая меня в красный. – Мы не говорим «никогда». Но мы говорим «не сейчас». Сейчас нам нужно сделать все, чтобы вы оба были в безопасности.

Джеймс кивает, склонив голову.

Но я продолжаю смотреть, потому что ее слова напоминают мне о похожей семейной беседе, которая у нас была больше года назад, когда речь шла о том, чтобы я притворялась медным мастером. Тогда тоже звучали обещания «не навсегда» и «не никогда». И тем не менее вот я сижу, все еще притворяюсь.

* * *

Я возвращаюсь домой совершенно измотанной, но после нашего разговора чувствую себя еще и опустошенной. Конечности наливаются свинцом, сердце сжимается, словно кусок металла, тонущий в груди. Родители проявляют удивительную разумность, и, возможно, именно это причиняет мне боль. Я не могу выбраться из этого состояния, не в силах решить свои проблемы логикой.

Джеймс говорит о сне, покидая дом. Прежде чем родители успевают обернуться, чтобы продолжить разговор, я повторяю за ним и исчезаю в своей комнате. Стараюсь не зацикливаться на одной мысли, позволяя усталости овладеть мной.

Когда я пробуждаюсь, дом окутан бархатной темнотой, словно мир замер в объятиях сна. На кухне я нахожу записку с указанием, где искать ужин, если голод даст о себе знать. Я дожевываю остатки мясного рулета, стараясь избавиться от утренней тяжести – чувства вины и тревоги о произошедшем. Это оказывается тщетным.

Родители спят, а мой дневной сон сбил все ориентиры. Обычно я не веду разговоров со звездами, а, скорее, наблюдаю за тем, как они гаснут, нежели за их ярким мерцанием. Я сижу на кухонном столе, свесив ноги и пытаясь заварить серебряный настой для Джеймса. Час моих попыток проходит впустую.

В этот момент он входит – парень, который мне нравится и о котором я не могу перестать думать. Я соскакиваю со стола.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечает он, слегка озадаченно.

– Хочешь есть? Есть остатки мясного рулета, – предлагаю я.

– На самом деле – да. Умираю с голоду, – отвечает он.

Я достаю ему тарелку из холодильника и снова сажусь на стол. Расстояние между нами – достаточно близко для разговора и достаточно далеко, чтобы при необходимости сохранить дистанцию. Я не уверена, на каком этапе мы находимся. Сегодня Джеймс защищал меня, как мог бы защищать друг. Или, скорее, как парень, держа мою руку в темноте. Я чувствовала себя одновременно избранной и виноватой. Странное сочетание желания и стыда все еще бурлит в моем животе.

Я сосредоточиваюсь на своем настое. Он остыл, серебряные частицы плавают на поверхности, не смешиваясь с водой. Даже с такой силой я все еще не могу приготовить серебряный настой, который помог бы синяку вокруг его глаза.

– Что ты делаешь? – внезапно спрашивает Джеймс с другого конца стола.

Я пожимаю плечами, не желая признаваться, как долго этим занимаюсь.

– Тренируюсь.

Он хмурится:

– Этот день тебя не напугал?

Наоборот.

– Мне кажется, у меня осталось меньше времени на обучение.

Есть и другая причина, конечно, – синяк, который я вижу даже отсюда.

Тишина становится почти осязаемой.

– Прости, я помешал. Не обращай на меня внимания. – Джеймс снова откусывает от мясного рулета. – Тренируйся.

«Не обращать на него внимания?»

Как будто мое тело может не реагировать на его присутствие. Когда я понимаю, что он встает, чтобы убрать свою тарелку и уйти, я начинаю паниковать.

– Можешь провести меня через это еще раз?

Шум воды из крана заглушает его ответ, пока он ополаскивает тарелку. Затем он безмолвно встает передо мной. Я сглатываю. Просить его подойти ко мне – ошибка, но самая лучшая из возможных. Его руки зависают над моими, прежде чем он отстраняется.

– Ты можешь... – Я спотыкаюсь, давая разрешение.

– Ты уже знаешь движение.

Но я понимаю, что они не так важны. Я не отрываю глаз от кружки, отказываясь поддаваться искушению его близости. Или, что еще хуже, причинять себе боль, видя, как он держит свою полудистанцию.

– Дело не в движении. Нужно проникнуть в металл, – говорит он.

Не в движении. Не в том, чтобы давить на серебро. Вместо этого я вкладываю все эмоции, бушующие в моем желудке, в концентрацию, необходимую для создания настоя. Я беру этот фокус и погружаюсь под металл, в металл. Я – металл. Мелкие серебряные хлопья распадаются еще сильнее. Мои пальцы кружатся и дергаются над кружкой, когда я заставляю металл рассеиваться, разбиваться, пока он не растворится. Медленно вода становится серебристо-серой.

– Уолш! Ты это сделала! – восклицает Джеймс, и в его голосе звенит неподдельное волнение.

Я сосредоточиваюсь на своем достижении.

– Я сделала это?

«Да, я сделала».

Я создала то, что может помочь людям. И прямо сейчас – помочь Джеймсу Мёрфи.

Я протягиваю ему настой:

– Вот.

– Я в порядке.

– Джеймс, пожалуйста. Как ты думаешь, для кого я его готовила?

Его взгляд встречается с моим.

– Я в порядке, Уолш. Правда, в порядке.

Я с силой ставлю кружку:

– Нет. Ты не в порядке. – Я больше не могу выносить эту игру в прятки. – То, что ты сделал сегодня... – Внутри меня все переворачивается, когда я вспоминаю звук, с которым отец Джеймса ударил его. – Мне никогда не следовало просить тебя об этом. Это не должно было быть частью нашей сделки.

– Когда ты просила?

Я отшатываюсь:

– Что?

– Когда ты просила меня так лгать? – спрашивает он.

Я лихорадочно пытаюсь вспомнить наш разговор, детали нашей договоренности. В обмен на обучение моему делу он прикрыл бы меня, если бы кто-то что-то заподозрил. Или он просто обещал научить меня делать серебряный настой? Я точно просила его никому не рассказывать о Нити. Заставила его пообещать, используя слово «навсегда», как будто я могла что-то контролировать.

– Ты не единственная, кто заботится об этих драконах. Я обещал хранить их секрет до конца своих дней. Сегодняшний день был частью этого обещания. Я готов на все ради... – Он отворачивает взгляд. – Них. Я сделаю что угодно ради них.

Я замираю в ожидании, словно он вот-вот скажет что-то еще. Неужели он сделал это для меня? Или я ошибаюсь, вкладывая смысл в его молчание, надеясь, что это не просто симпатия, а нечто большее? Он вздыхает и проводит рукой по волосам.

– Вот это было ложью. Или не ложью, а признанием правды, – говорит он, выдыхая. (Я же задерживаю дыхание.) – Правда в том, что я готов на все ради тебя.

Мое сердце наполняется предвкушением.

– Потому что ты в меня влюблен? – шепчу я, полная надежды, сама удивляясь своей смелости задавать такие прямые вопросы.

Его темные глаза пронзают мои. Он кажется ближе, чем когда-либо.

– Фаррен, я влюблен в тебя уже много лет.

Я изумленно выдыхаю. Он... Джеймс влюблен в меня... Но «много лет»? Мои мысли путаются.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «много лет»?

– С того самого момента, как я тебя встретил.

– Но... Нет. Ты даже толком не разговаривал со мной до того, как я тебя спасла. Мне казалось, ты даже не знал о моем существовании.

Он усмехается.

– Не знал о твоем существовании? Иногда я думал, что ты единственное реальное в моей жизни. Я так усердно тренировался каждое утро на полях ремесел, просто чтобы мельком увидеть тебя. Пытался завязать разговор больше раз, чем ты можешь себе представить. Потом ты перестала появляться, и я иногда просто сидел там и ждал, надеясь, что ты придешь. Я ненавидел каждое лето, потому что это означало тренировки без тебя. Это я спросил твоего отца, не заинтересуешься ли ты быть наблюдателем на гонках, чтобы я мог тебя видеть.

Я замираю. Папа никогда не упоминал, что идея с позицией наблюдателя исходила от Джеймса. Он сказал... Впрочем, он никогда и не объяснял, как это произошло. Я думала, это потому, что отец Джеймса был достаточно любезен, чтобы подумать обо мне. Но почему я так решила? Мистер Мёрфи – полная противоположность любезности. А его сын? Он – все, чего я никогда не могла себе представить.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Джеймс продолжает:

– И я пытался поговорить с тобой. Очень много раз. Но ты меня так нервируешь.

– Я тебя нервирую? – вырывается у меня вопрос, но звучит он скорее недоверчиво.

– Не делай вид, что это невозможно.

– А я буду, – морщусь я. Пытаюсь ухватиться за воспоминания о нашей первой встрече, за годы, прошедшие с тех пор, чтобы опровергнуть его слова, уличить в преувеличении. – Ты хочешь сказать, что любил меня, когда нам было по двенадцать? Я была той странной девчонкой, которая вечно болтала о драконах. Я и сейчас такая, но в шестом – восьмом классах еще не до конца понимала, что не всем нравится одно и то же. Что большинство людей возвращаются домой, к семье и друзьям, а не к стае существ, которые могут тебя убить.

– Да, и я люблю драконов. – Он берет меня за руки. – Я бы мог слушать тебя вечно.

Вот оно, снова это слово, которое он бросает так легко, будто все, что он говорит, имеет смысл, хотя это не так. Джеймс Мёрфи не просто любит меня, он любил меня годы. Когда я размышляла о его чувствах, я представляла их такими же свежими, как мои.

– Так... – Я даже не знаю, с чего начать. – Даже когда я была всего лишь мастером по меди? Но в начале лета ты сказал: «Кто-то же должен верить в ее победу, чтобы это сработало» и «Обещаю, это не будет проблемой. Я даже не буду разговаривать с кем-то из класса ниже меня».

Он хмурится, а затем смеется над моим возмущением:

– Ладно, первая часть турнира была действительно грубой. И я тут же пожалел об этом. Я едва мог держаться в тот день из-за боли в руке. А остальное, кажется, я даже не говорил.

– Ты сказал одно, а подразумевал другое.

– Фаррен, мне пришлось притворяться с самого начала. – Его руки скользят по моим, окутывая теплом. – Это была пытка – думать, что ты меня ненавидишь. Что как раз тебе не приходится притворяться.

Наши взгляды вновь встречаются. По телу пробегает волна желания, и внезапно меня накрывает прилив чувств, которые я не в состоянии определить. Я никогда не осознавала, насколько уязвимым нужно быть, чтобы открыто признаться в симпатии. В школе я наблюдала, как пары начинали встречаться, и это казалось таким простым: «Ты мне нравишься», и дело с концом. Но это гораздо больше, чем просто страх смущения или отказа. Это требует полной открытости, готовности принять все, что приходит с таким сильным чувством к другому человеку. С любовью. Как же я могла не понять, в какой крепости я держала свои эмоции до этого момента? Потому что сейчас с Джеймсом я чувствую так много, что едва могу произнести хоть слово.

– Мне приходилось притворяться, – тихо произношу я. – С тех пор как ты появился в моей жизни, мне приходилось скрывать свои чувства.

Он наклоняется ближе, и я позволяю ему придвинуться вплотную. Когда его губы касаются моих, это уже не вихрь паники, как в первый раз. Теперь я наслаждаюсь каждым моментом: его руки на моем подбородке и талии. Часть меня не может поверить, что это всего лишь второй поцелуй – он так опытен, знает, как двигать губами и как повернуть голову.

Я слишком хорошо осознаю, что на мне нет бюстгальтера, – факт, который в большинстве случаев не имеет значения, потому что мне так мало есть что показать. Но когда рука Джеймса скользит вдоль моих ребер, кожа покалывает от осознания того, что, если бы он поднялся всего на несколько сантиметров вверх, он бы тоже это узнал.

Когда мои очки ударяются о лицо, я на секунду отстраняюсь и срываю их. Металл звякает о столешницу, но мы уже снова тянемся друг к другу. Я обвиваю его ногами, чтобы притянуть еще ближе, насколько это возможно. Он крепко обнимает меня в ответ. Наш поцелуй становится невообразимо глубже. Языки, жар, мои собственные руки в его кудрях.

Внезапно он останавливается, отстраняясь от меня. Мы оба тяжело дышим.

– Прости, дай мне минуту. Это просто... слишком много.

Я ослабляю хватку, смущенная тем, что мои бедра обвивают его.

– Ох, прости.

– Нет, пожалуйста, не уходи. Просто подожди немного. – Он смотрит на меня, нежно прижимает руку к моей щеке. – Я хочу удостовериться, что это действительно происходит.

Я вновь осознаю, где мы находимся. Медные горшки покачиваются рядом. Обои с полевыми цветами в темноте выглядят совсем не невинно.

– Нам не следует делать это здесь. Мои родители могут зайти.

Он тоже оглядывается.

– Верно. Кухня. Очень открытая кухня.

Джеймс Мёрфи краснеет в моих объятиях, распаленный так, как я никогда раньше не видела. И это из-за меня. Он улыбается мне, отстраняясь, чтобы лучше рассмотреть. Затем улыбка исчезает, и ямочки пропадают.

– Что мы теперь будем делать? – спрашивает он робко, словно предчувствуя, чем это может закончиться.

Меня охватывает паника при мысли о том, что его отец может нас поймать. Теперь, когда это произошло... Мой разум кружится, не желая снова допустить ошибку.

– Пока мы оставим это между нами. Я не хочу, чтобы ты снова пострадал, защищая меня.

– Я не...

– Не смей говорить, что тебе все равно.

– Хорошо. Договорились.

Я улыбаюсь:

– Так много сделок с тобой.

Он усмехается.

– Хорошо, тогда обещание. Если мой отец придет, если он подаст заявление, мы должны быть готовы. Но мы сделаем это вместе?

– Вместе, – соглашаюсь я, чувствуя, как это слово объединяет нас.

Я крепче обнимаю его. Я приняла решение. Я не отпущу его так легко.

Но речь не только о нас. Нити и дети должны быть готовы. Нам нужен план, способ сбежать, если кто-то начнет обыскивать заповедник. Мы с Джеймсом смотрим друг на друга, вместе одновременно осознавая ситуацию.

Я знаю это, потому что когда мы начинаем говорить, то произносим одни и те же слова:

– Нам нужно научить малышей летать!

Глава 33. Когда учишь летать

ДЖЕЙМС

Прежде чем обучить драконят летать, мы проявляем осторожность и выбираем подходящий момент. Римбеку и троим новорожденным нельзя быть замеченными в небе вместе. Но что еще важнее, мы пытаемся предугадать следующий шаг моего отца. Распространит ли он слухи о Фаррен? Попытается ли опорочить бизнес доктора Уолша ложными обвинениями? Или же решит остаться в тени?

Чтобы выяснить это, доктор Уолш тщательно проверяет каждого своего клиента, приглашая с собой Фаррен и меня. Он предлагает бесплатный осмотр, но наша настоящая цель – выяснить, как нас воспринимают, удостовериться, что ложные обвинения не разошлись, или погасить те слухи, которые уже появились. Пока мы занимаемся этим, миссис Уолш каждый день отправляется на своем спринтере в поисках идеального необитаемого острова для уроков полетов.

Через два дня после начала нашей миссии становится совершенно очевидно, где мой отец провел черту и кому именно донес ложь о том, что Уолши крадут серебро. Каждый клиент, владеющий бронзовым или серебряным драконом, отказывается от бесплатного осмотра. Некоторые делают это деликатно, другие открыто заявляют, что не нуждаются в услугах людей с фамилией Уолш.

Доктор Уолш вешает трубку с коротким щелчком, независимо от того, какой вердикт он услышал.

– Отметьте семью Бранди как отказ, – произносит он в наступившей тишине.

Фаррен делает соответствующую запись, и мы снова сосредоточиваемся, когда он вращает диск, чтобы услышать следующий ответ. На линии раздается множество смущенных «да» и несколько загадочных «нет».

– Позвоните следующему, Диттерсам, – предлагаю я после четвертого отказа.

– Он лишь арендует своих драконов. Он не наш клиент, – возражает Фаррен.

– Но он очень хочет им быть. Если он не в курсе, он примет ваше предложение. Если знает, будет враждебен. Семья Диттерс на протяжении многих лет стремится стать серебряными мастерами. Им нужно только лучшее. – Я набираю номер. – Следующий – мистер Диттерс.

Доктор Уолш выглядит впечатленным и одобрительно кивает. Я задерживаю дыхание, пока мистер Диттерс не отвечает. Те же вступительные слова и предложение легко сливаются в телефонной трубке. На линии повисает тишина.

Затем в голосе мистера Диттерса звучит отвращение:

– Я знаю, кто вы и ваша семья, мистер Уолш, – воры, крадущие серебро. Не понимаю, почему Мёрфи не подают на вас в суд, но, если вы решите прийти ко мне, это будет совсем другая история.

Линия обрывается. Но ответ словно оживает вокруг нас. Мой отец донес свои обвинения до каждого бронзового и серебряного мастера, с которым он связан, а таких немало. Но он не подает в суд.

Спустя несколько часов подсчет завершен. Уолши потеряли семь клиентов, что не так уж много, пока миссис Уолш, прошествовав по комнате, не садится в кресло с отчетами.

– Мы потеряли шестьдесят семь процентов нашего дохода, если судить по прошлогодним данным. Но мы всегда знали, что все будет плохо. Мёрфи приносит нам тридцать процентов бизнеса. А финансирование восстановления Хорта поддерживало нас до конца года.

«Тридцать процентов? До конца года?»

Неудивительно, что мой отец рассчитывал в конечном итоге выкупить заповедник. Я чуть не выругался. Фаррен – выругалась.

Доктор Уолш хлопает по столу:

– У нас еще сорок семь клиентов, которым нужно уделить внимание, двадцать шесть из них согласились и с нетерпением ждут осмотра. Пойдемте.

Мы с Фаррен должны провести полное обследование каждого дракона, пока доктор Уолш задаст важные вопросы, чтобы точно знать, где проведена черта. На третьей ферме, где три спринтера в железной броне охраняют обширные поля овец от других драконов, пожилая владелица с безупречно белыми волосами шутит о том, что доктор Уолш готовит себе замену.

Фаррен, похоже, не горит желанием продолжать это дело.

– В колледже многое может измениться, – искренне говорит доктор Уолш, прежде чем отойти с любезной миссис Хэттиш.

– Ты не хочешь унаследовать заповедник? – спрашиваю я Фаррен, как только ее отец оказывается вне зоны слышимости.

Я всегда думал, что, в отличие от меня, она мечтает о семейном бизнесе. Что мы оба стремимся стать ветеринарами для драконов. Но возможно, это были лишь мои иллюзии. Возможно, Фаррен хочет чего-то другого. Внезапно это кажется важнее, чем должно быть. Как будто, если я не знаю эту часть ее жизни, я не знаю ничего.

Она поворачивается ко мне, светлые волосы падают на лицо, пока она ощупывает живот спринтера. Я стою спереди, закончив проверку его зубов и горла. Спринтер использует момент, чтобы ткнуться мне в ухо, и теперь горячая слюна стекает по лицу.

Фаррен смеется:

– Кто бы не ждал этого с нетерпением?

Я вытираю слюни с лица так грациозно, как могу.

– Я не понимаю: это сарказм?

Ее руки скользят по задним ногам спринтера, проверяя его суставы.

– Я действительно этого хочу. – Ее карие глаза встречаются с моими. – Знаешь, раньше был только один человек, стоявший на пути к этой мечте.

«Я. Соревнуясь с ней за стипендию».

Черт возьми. Со всем, что изменилось между нами, я совершенно забыл о нашем соперничестве. Но кто может меня винить? Фаррен Уолш теперь меня целует. Даже с угрозами моего отца, висящими в воздухе, жизнь стала радостней с этим новым поворотом.

– Что за мерзкий подонок встал бы на пути к твоим мечтам? – возмущаюсь я.

– Ты, вероятно, о нем не слышал. Но он так же ужасен, как ты себе представляешь, – поддразнивает она.

– Ой, Уолш. У меня хорошее воображение.

Ложь. Я не мог даже представить, что буду шутить с ней так, как сейчас, еще несколько недель назад.

Она усмехается, но тут же снова становится серьезной:

– Я хочу взять управление на себя. Просто не могу представить, что мой отец уйдет на пенсию. – Она смотрит на меня. – Сейчас вообще трудно представить будущее.

Лед сковывает мои вены. Как бы я ни был счастлив в этот момент, правда в том, что я поглощен этой неопределенностью. Наши отношения тоже.

– Не раньше, чем мы сможем как-то очистить свои имена. А мы не сможем этого сделать, пока не будем знать, что они будут в безопасности, – добавляет Фаррен.

Мне не нужно спрашивать, кого она имеет в виду под «они».

Я вспоминаю нашу временну́ю линию, надежду, что Нити снова и снова будет вить гнездо в этой пещере.

– Есть вероятность, что мы никогда не сможем это гарантировать.

Она снова поворачивается к ноге дракона.

– Я знаю.

Последние несколько дней я пытаюсь заверить всех Уолшей: мой отец – трус, который слишком дорожит своей репутацией и бизнесом, чтобы приходить и рыться в заповеднике. Но сколько раз я слышал, как он говорил о покупке заповедника Уолшей, об использовании его для создания племенных ферм и более открытых тренировочных площадок? Он всегда жаловался, что Уолши недостаточно амбициозны, недостаточно ориентированы на бизнес, чтобы принять его абсурдные предложения. Так что, если он предположит, что они стали социальными лифтерами, как и многие его клиенты, он может подумать, что у него есть шанс получить плацдарм. И если бы он хоть на мгновение заподозрил, что на этом побережье гнездится золотой дракон, он бы прилетел в течение часа. Однако я оставил эти тревоги при себе.

– Твой отец не уйдет на пенсию, пока ты не закончишь обучение в «Ривире», – успокаиваю я.

Отчасти поэтому мы здесь, навещаем каждого дракона под присмотром доктора Уолша. Мы не только развеиваем слухи и безопасно учим драконят летать, но и собираем поддержку. Судя по тому, что я видел, ухаживая за тридцатью четырьмя драконами за последнюю неделю, оставшиеся клиенты яростно лояльны. И конечно, они будут такими. Как можно втоптать чье-то имя в грязь, когда человек готов сам с головой нырнуть в эту грязь, чтобы помочь тебе?

– Если я поеду в «Ривир», – уточняет Фаррен, делая акцент на слове «если».

– Поедешь. Обязательно поедешь.

Она встает и проводит рукой по спине дракона.

– Я имела в виду, смогу ли я себе это позволить.

Какой же я идиот. Ее борьба за стипендию вызвана не амбициями или желанием показать себя. Из-за заповедника и того, сколько ее семья отдает сообществу драконов, у них просто нет средств. Даже эти осмотры бесплатные.

– Возьми, – вырывается у меня.

Она вздрагивает и протягивает руку, готовая принять все, что я ей предложу.

– Что? Взять что?

– Стипендию. Она твоя.

Она медленно опускает руку и пристально смотрит на меня.

– Нет.

– Что?

– Ты не откажешься от стипендии в мою пользу.

– Но...

Но ведь она по праву принадлежит ей. Она лучше меня, достойна.

– Мы сражаемся честно. Эта стипендия нужна тебе так же, как и мне. В худшем случае я останусь здесь стажироваться у отца, заниматься любимым делом, пока не заработаю достаточно денег, чтобы оплатить свой выбор. А ты? Тебе нужно выбраться из того дома.

– Разве ты не говорила, что не можешь думать о будущем?

– Да, ну, похоже, я подумала о твоем будущем, – признается она, легкий румянец заливает ее лицо.

Меня охватывают противоречивые чувства. Сначала – теплое влечение от того, как она на меня смотрит, от понимания, что она обо мне заботится. Затем – холод при мысли о том, что я поеду в «Ривир» без нее. О том, что не буду с ней во всем этом.

Фаррен переходит к следующему стойлу, к следующему дракону. Я иду за ней по пятам.

– Но ты заслуживаешь ее больше, чем я когда-либо...

Она резко оборачивается ко мне, как раз перед тем, как мы заходим в стойло.

– На самом деле я не заслуживаю этого. Мне, вероятно, не стоит ехать в «Ривир».

Это было самое удивительное из всего, что она когда-либо сказала. Фаррен Уолш, обладающая знаниями о драконах, превышающими простое любопытство и увлечение, разве не должна хотеть учиться еще больше?

– Что? Почему?

Она поправляет очки, избегая моего взгляда.

– Это уже не имеет значения.

Она ошибается, если думает, что я просто отступлю.

– Говоришь о своем будущем? Это важно, Уолш. – Я делаю шаг вперед. – Пожалуйста, расскажи мне.

Она оглядывается по сторонам скромного каменного амбара.

– Я хотела поехать в «Ривир», чтобы стать лицензированным ветеринаром, но также надеялась получить финансирование для исследовательской экспедиции, – говорит она. Прежде чем я успеваю задать вопрос, она продолжает: – Я хотела получить средства, чтобы попытаться найти колонию Нити.

Мои мысли замедляются, превращаясь в шепот:

– Ты думаешь, что где-то есть целая колония?

– Может быть. Может быть, и нет. Но я хотела попробовать помочь. – Ее карие глаза сияют. – Подумай только! Возможно, есть драконы, умирающие при вылуплении, потому что там нет мастера, способного помочь. Им может понадобиться базовый уход. Кто знает, сколько золотых драконов можно было бы спасти, если бы ветеринар был рядом.

Я никогда даже не задумывался о такой возможности. Нити была единственной в своем роде в моем сознании. Но кто знает? Кто осмотрел каждый остров или каждую гору? Я тоже хотел попробовать помочь. Она, похоже, уже отказалась от этой идеи, вплетая прошедшее время в свое заявление.

Она резко разворачивается на каблуках и идет мыть руки в амбарной раковине.

– Это такая наивная мечта. Если они там есть, то должны оставаться скрытыми. Так что это должен быть ты. Твои мечты не включают разоблачение охраняемого вида.

Она сильно трет руки, словно пытаясь стереть их.

Последнее, чего я хочу, – это чтобы Фаррен Уолш пострадала.

– Это не наивная идея, – возражаю я.

– Я бы приговорила их всех к смерти.

Я накрываю ее руки своими, выключаю воду и зажимаю ее ладони между своими. Она смотрит на меня, позволяя мне держать ее.

– Если мы их найдем, если докажем, что Нити – не единственная в своем роде, она перестанет быть такой ценностью, за которую все будут бороться. Мы сможем добиться принятия законов о защите исчезающих видов. Создать заповедники по всей стране, подобные твоему. Везде, где золотой дракон гнездится или обитает, мы сможем создать безопасное место. Этично добывать часть их золота, и «Ривир» или кто угодно полностью нас профинансирует.

У нее перехватывает дыхание.

– Нас?

Мое смущение вспыхивает от того, как я невольно связываю нас в этом будущем.

– Надеюсь, это нормально.

В одно мгновение она обнимает меня, прижимая голову к моему плечу.

– Все в порядке.

Я держу ее, обнимая, а затем шепчу ей в волосы:

– Есть кое-что еще, чего я хочу больше, чем стипендию «Ривира».

– Я тоже, – отвечает она.

Хотя я не уверен, ссылается ли она на то же, о чем думаю я. Кроме желания быть с ней, другие мои цели кажутся незначительными. Фаррен, возможно, хочет уверенности в безопасности, прежде чем мы сможем быть вместе, но в этот момент я готов сделать все возможное, чтобы обеспечить ей это. Прежде чем я успеваю признаться, насколько глубоки мои мечты, из-за угла доносятся шаги миссис Хэттиш и доктора Уолша.

Фаррен дергается, и паника отражается на ее лице. Затем, поскольку времени нет, она инстинктивно толкает меня. Я падаю на сено, когда они появляются из-за угла.

Доктор Уолш недоуменно хмурится и смеется:

– Отдыхаешь на работе, Джеймс?

– Нет, сэр, я просто упал.

Смотрю на Фаррен, которая прикрывает рот рукой, смущенная, и, надеюсь, немного сожалеющая о том, что так грубо меня толкнула. Я не решаюсь пошутить о том, что влюбился в его дочь. Хотя это было бы чистой правдой.

* * *

Два дня спустя под покровом рассвета мы отправляемся в путь. Родители Фаррен летят на своих спринтерах. Фаррен – на Дафин, а я – на Хорте. В каждой руке мы держим по дракончику. Нас преследует Нити, недовольная тем, что мы забрали ее детенышей из гнезда.

К утреннему свету мы замечаем остров, который миссис Уолш обнаружила несколько дней назад. Это скалистый полумесяц, рассеченный лагуной, образующей гигантскую букву С. Вокруг него разбросаны другие, меньшие острова, но они тоже пустынны. Идеальное место для дракона, чтобы отдохнуть во время дальних перелетов. Или в нашем случае, если бы появился корабль, мы могли бы спрятаться в разнообразных укрытиях. Но вода сияет до самого горизонта.

Доктор Уолш подлетает ко мне на своем спринтере Кине.

– Все по плану?

Я киваю. То же самое делает Фаррен, скользящая по другую сторону от меня с Дафин и Зиларом.

Как только мы приземляемся, мы спрыгиваем с седел. Ория, Зилар и Электрум не против того, чтобы их фактически похитили, особенно Ория, которая почти всю дорогу спала, прижавшись к моему колену. Нити же, наоборот, в ярости. Она приземляется с такой силой, что кажется, будто драконица готовится к битве, рыча на нас за наши проступки. Доктор Уолш встает перед нами. Когда я собираюсь сделать то же самое, чтобы защитить Фаррен, она отталкивает меня.

Я почти возражаю. Но я не золотой мастер. А вот она – да. Фаррен и ее отец успокаивают Нити, подняв руки в знак капитуляции, пока мы выпускаем ее детенышей. Помогает и то, что каждый птенец без страха копошится вокруг, ни один из них даже не носит металла.

Нити успокаивается. Ее пылающие крылья становятся коконом защиты для драконят. Она фыркает на нас, прежде чем свернуться вокруг малышей и улечься. Уже несколько месяцев она не поднималась в воздух дольше чем на пару минут. Час ярости привел ее к полному истощению. Чувство вины грызет нас из-за наших действий. Но именно поэтому мы должны научить малышей летать самостоятельно. У Нити не хватит сил, чтобы нести их на спине через целый океан.

– О боже, – смеется миссис Уолш, снимая стресс. – Секунду я думала, что мы в беде.

– Фаррен и я были здесь, чтобы защитить тебя, – говорит доктор Уолш, обнимая жену.

Их привязанность открыта и естественна.

– В основном Фаррен, – шутит ее мама, и доктор Уолш смеется в ответ.

– В основном Фаррен, – соглашается он.

И они смотрят на свою дочь так же, как Нити на своих детенышей: словно если бы кто-то попытался украсть ее, этот вор мог бы лишиться конечности.

– Пожалуйста. – Фаррен закатывает рукава. – Теперь самое сложное.

– Это было не самое сложное? – возмущается ее мама. – Мне казалось, это и было самым сложным.

Обучение драконят полету – задача не из легких для любого тренера. Драконята учатся, когда сами готовы, а мы, люди, стремимся ускорить этот процесс, что делает нашу миссию особенно сложной. Драконы-родители сажают своих малышей себе на спину, чтобы те почувствовали ветер под крыльями. Мы поступаем так же: летаем вместе, поднимаем их в воздух, пока они сами не постигнут суть полета.

Когда Нити успокаивается и ее гнев больше не угрожает нам, мы планируем первый урок полета для малышей. Сначала Фаррен и ее отец поднимаются с Зиларом. Затем мистер и миссис Уолш взлетают с Электрумом. Все это время я помогаю им, наблюдая, летая под ними с Хортом в качестве страховочной сетки, как Фаррен на наших гонках. После нескольких часов работы оба мальчика продержались в воздухе по десять минут каждый.

Мы все мокрые от пота, но счастливы от успеха, когда наконец падаем на землю, чтобы перевести дух. Мы наслаждаемся сэндвичами, приготовленными миссис Уолш, как вдруг Ория подбегает ко мне и плюхается у моих коленей.

– Ория тебя очень любит, Джеймс, – улыбается миссис Уолш, пока серебряный дракон ищет моего внимания.

Я поднимаю ее на руки. Она настойчиво пытается забраться мне на плечо, но уже слишком выросла для этого. Поняв, что это невозможно, маленький дракон теперь прижимается ко мне плечом.

– Это непристойно, – дуется Фаррен.

– Она привыкла быть любимицей всех драконов, – поддразнивает ее мама, легко сжимая плечи дочери.

– Я никогда не видел ничего подобного, – подтверждает доктор Уолш, потирая подбородок. – Почему бы вам двоим не подняться вместе с Орией? Мы будем страховать вас внизу, – предлагает он.

При мысли о том, что мы с Фаррен будем сидеть в одном открытом седле, меня пронзает острое предвкушение.

Фаррен театрально вздыхает:

– Уф, ладно.

Когда мы подходим к Хорту, я дразню ее:

– Уф, ладно? Это лучшее, что ты могла сказать?

– А ты бы смог лучше?

Она меня поймала. Ведь невозможно не испытывать восторга от мысли, что она прижмется ко мне. Счастье, разливающееся по телу, не позволяет мне скрыть улыбку. Я ставлю ногу в стремя, перекидываю другую через Хорта и протягиваю руку.

– Думаешь, сможешь выдержать полет со мной, Уолш?

– Я выдержу, но управлять буду я.

Она жестом показывает мне подвинуться назад в седле.

– Кто сказал, что ты можешь управлять Хортом?

Фаррен наклоняется вперед и похлопывает Хорта по шее.

– Он любит меня больше.

Я смеюсь:

– Ладно, конечно. Я готов отдать тебе Нити и любого другого дракона. Но Ория и Хорт любят меня больше, особенно Хорт. Я знаю, кому он верен.

Он поворачивается, кивает Фаррен в знак признательности и трется о ее протянутую руку. Кажется, он согласен с ее словами. Маленький предатель. Хорт фыркает и выпрямляется, будто призывая меня сдаться. Я передаю Фаррен поводья, а малышка Ория забирается мне на спину.

– Ну что ж, я явно в меньшинстве. Не то чтобы я был всадником-чемпионом или что-то в этом роде.

Фаррен садится в седло передо мной, ее спина прижимается к моей груди.

– Что ты сказал в конце? – спрашивает она.

Я не помню своего имени, не говоря уже о каких-то обидах. Я ощущаю каждое прикосновение. Это не просто соприкосновение бедер. Она сидит у меня на коленях, почти как в ту ночь на кухне – ночь, о которой не хочется думать, чтобы не разрушить видимость того, что мы с Фаррен всего лишь друзья, не говоря уже обо всем, о чем я думаю в последнее время.

Вдруг, словно пытаясь все усложнить, Хорт стремительно взмывает в воздух. Все тело Фаррен прижимается ко мне. Чтобы не упасть, я крепко обнимаю ее. Ория сзади испуганно царапает броню, но серебряный нагрудник защищает меня.

Мы поднимаемся в небо на несколько десятков метров. Когда достигаем высоты, на которой Хорт обычно гоняется, Фаррен выравнивает полет. Крылья Хорта бьют по воздуху, готовясь к команде.

– Ты всегда так взлетаешь? – шучу я. – Необязательно же строго вертикально.

– Это было не так. – Фаррен бросает слова через плечо, как будто каждый день взмывает так вверх. Но тут же в памяти всплывает, как она действительно поднималась вертикально, чтобы спасти Диттерса. Я отгоняю эту мысль.

– К тому же я думала, тебе захочется держаться за меня, – говорит она.

Мои руки все еще обнимают ее, и я, кашлянув, честно отвечаю:

– Верно.

Ория нервно царапает меня по спине.

– Но ты напугала Орию.

Фаррен поворачивается, насколько позволяет положение.

– О, прости, малышка.

Ория, окутанная серебром, дико смотрит, когда я вытаскиваю ее вперед. Фаррен отстраняется, и между нами вдруг возникает пустое пространство. Интересно.

Жестоко, но мы не пытаемся успокоить Орию. Нам нужно, чтобы ее металл был снаружи, особенно для следующего этапа.

– Хорт, вперед, медленно! – кричу я, и его крылья уверенно и плавно рассекают небо.

Протянув руку, Фаррен поднимает Орию над головой, принимая на себя ее вес. Теперь начинается самое сложное. Ждать, пока она доверится нам достаточно, чтобы раскрыть свои крылья. Я наблюдал, как Зилар и Электрум выполняют свои первые полеты. Но видеть это так близко – совсем другое дело. Нервы и волнение разрывают меня. Но больше всего я хочу, чтобы она научилась летать и была в безопасности.

Двадцать минут спустя, после того как Фаррен и я по очереди поддерживаем ее, эти робкие металлические крылья раскрываются и ловят ветер.

– Да, – шепчу я, но это слышится будто крик.

Фаррен подстраивается, поддерживая Орию под животом, продолжая нести часть ее веса. Но в основном позволяя ей скользить, ощущая ветер и узнавая, как ему доверять. Ория пытается подняться из ее ладони, и Фаррен следует за ней, вставая в седле передо мной.

Я молча обхватываю ее бедра, чтобы удержать. Жар пронзает меня, когда я осознаю, что делаю, и воспоминание мгновенно возвращает меня в ту ночь на кухне, когда эти же бедра обвивали меня.

Я откашливаюсь, стараясь не смотреть на ее ягодицы. Ория над нами все еще полупогружена в контроль Фаррен. А затем она поднимается, взмахивает крыльями и взлетает.

Фаррен вскрикивает от радости, и мое лицо расплывается в широкой улыбке. У нее получилось. Так легко.

Фаррен слишком сильно наклоняется вперед и теряет равновесие. Я тянусь к ее бедрам и притягиваю ее обратно. По инерции она падает ко мне на колени. На мгновение я просто прижимаю ее к груди, убеждаясь, что она в безопасности.

– Фаррен! Не пугай меня так, – говорю я.

Она фыркает со смехом.

– Я не собиралась падать.

– Да, потому что я был рядом. Если бы меня не было... Тебе нужно учиться обходиться без меня.

Она поворачивается в седле, чтобы посмотреть на меня, ветер треплет ее золотистую косичку.

– Нет, это тебе нужно учиться обходиться без меня.

Это невозможно. С каждым днем это становится все более невозможным.

– У них получилось. Они все летят. Мы им больше не нужны, – шепчет Фаррен, снова обращая внимание на Орию, которая борется с ветром.

Она поднимается против течения и летит, неуклюжая, хрупкая и вдохновляющая. Но свободная. Это заняло весь день, к тому же мы рисковали нашими жизнями, если бы Нити имела что-то против, но мы достигли своей цели.

– Теперь они смогут уйти, – подтверждаю я.

Облегчение захлестывает меня. У них есть шанс быть счастливыми и свободными, никогда не узнать клетки.

– Теперь они уйдут, – говорит Фаррен тише, ее голос дрожит от эмоций.

Я сразу понимаю ее: облегчение смешивается с чем-то более болезненным. Однажды они уйдут, и не потому, что сами захотят, а потому, что мы вынудим их ради их же безопасности.

Глава 34. Когда получаешь подарок

ФАРРЕН

В вихре тревог и разрушений, что сотрясают наш мир, Джеффри и Шелли уверенно идут навстречу друг другу, сплетая свои судьбы. Свадьба уже маячит на горизонте.

Джеймс и мои родители неустанно повторяют: «Все в порядке». Драконята научились прятаться в пещерных туннелях и уже освоили полет. Все хорошо... пока что.

Но тревожные мысли о будущем не дают мне покоя, не позволяют расслабиться. Чувство вины из-за того, что я попалась на уловку мистера Мёрфи с бронзой, гложет меня.

Но сегодня. Сегодня – день Шелли и Джеффри. Сегодня мы празднуем их союз.

Утро я провожу в уютном домике Шелли, в компании невесты и ее двух самых близких подруг. Я заплетаю ее светло-рыжий парик в изящную косу-корону, а затем с радостью вплетаю в нее живые цветы. Беатрис, старшая кузина Кары и верная подруга невесты, помогает мне с макияжем. Это похоже на идеальный девичник: смех, предвкушение и заботливые руки, создающие красоту.

Когда Шелли облачается в свадебное платье, мы с ее подругами переодеваемся в наши фиолетовые наряды. Мы восторженно визжим, любуясь отражением в зеркале. Каждая из нас выбрала свой оттенок фиолетового, мой – самый глубокий и темный. На плечах у меня – металлическая накидка, которую я сделала сама. Она проста, но сверкает именно так, как просила Шелли.

– О, Фаррен! Твоя накидка! – восхищенно восклицает Беатрис, проводя пальцами по блестящему металлу, который элегантно поддерживает платье.

– Спасибо. Шелли настояла, чтобы я ее сделала, – отвечаю я, вызывая новый взрыв смеха.

Ее подруги прекрасно знают, насколько убедительной может быть Шелли, когда хочет, чтобы все выглядели безупречно в этот особенный для нее день.

– Ты сама ее сделала? – спрашивает Шелли, прерывая наш смех.

– Да, конечно.

– Покружись для нас, – подбадривает меня Мэйв, еще одна подруга.

Кружусь, и вокруг меня рассыпаются искры блесток. В этот момент я впервые чувствую себя по-настоящему красивой, наполненной уверенностью, которая, кажется, непоколебима.

– Позови Джеймса, – манит меня Шелли.

Я замираю. Возможно, один человек все же сможет поколебать эту уверенность.

– Что? Нет. Пусть сам идет на свадьбу. Не думаю, что он заблудится, ведь церемония всего в полумиле отсюда.

– Фаррен, – фыркает Шелли. – Я не волнуюсь, что он потеряется.

Я краснею, машинально поглаживая юбку, словно пытаясь разгладить невидимые складки.

– Я просто увижу его там. Тем более что мне придется идти с ним к алтарю благодаря кое-кому.

Шелли смотрит на меня с настойчивостью:

– У меня есть к тебе одна просьба.

Я не верю своим ушам.

– И это она?

– Да.

– Шелли...

Она знает, что я не могу. Знает, что мне не следует, и все же настаивает. Воздух вокруг меня меняется, когда Шелли улавливает нотки в моем голосе и выражение моего лица. Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, она решительно тянет меня в ванную, подальше от Беатрис и Мэйв.

– Шелли, – повторяю я, когда дверь за нами закрывается. – Ты же знаешь, почему мне не стоит этого делать. Так зачем же...

Она оборачивается, словно окутанная облаком белого.

– Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью, Фаррен. Я знаю о рисках. Это первый парень, который тебе действительно нравится. У тебя будет еще много возможностей влюбиться, я уверена. Но если эта чертова болезнь чему-то и научила меня, так это тому, что нельзя ждать и нельзя упускать что-то хорошее.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать слезы. Эта свадьба была ускорена по одной причине, единственной. Осознание этого накрывает меня. И хотя Шелли выглядит здоровее, чем я видела ее все лето, невероятно красивой, боль от незнания, сколько еще времени у меня есть с ней, гудит так сильно, что я чувствую, будто могу разбиться. Без слов я бросаюсь к ней, обнимая так крепко, что наши металлические накидки звенят друг о друга.

Она обнимает меня в ответ так же крепко.

– Я знаю, через что тебе пришлось пройти, Фаррен. Скрывая свою силу, ты начала скрывать и себя. Не привыкай к этому чувству, чтобы не погасить свой свет. Мне нужно, чтобы ты запомнила: даже если... даже если меня не будет рядом, ты справишься, хорошо?

– Шелли, – шепчу я, прижимая ее еще сильнее, словно пытаясь удержать в этом мире. – Пожалуйста...

– Мне нужно, чтобы ты иногда была эгоисткой. Обещаешь?

Ее голос дрожит от переполняющих эмоций.

– Я обещаю, если ты согласишься взять немного золота.

– Фаррен, это не обязательно, – предупреждает она, почти смеясь над моей наивной настойчивостью. Мы обе знаем, что она откажется.

Я смотрю ей в глаза.

– Или хотя бы позволь мне дать тебе серебряные настои. Пожалуйста, я теперь умею их готовить. Умоляю.

– Хорошо, – смеется она. – Ты меня сломила.

– Давно пора, – отвечаю я, высвобождаясь из ее объятий.

Я стараюсь не испачкать ее безупречный белый атлас своим, как я уверена, потекшим макияжем.

Она улыбается, беря мое лицо в свои ладони.

– Самое замечательное в этом соглашении то, что тебе придется идти первой.

* * *

Хотя я сразу чувствую подвох, не отказываюсь от просьбы Шелли. Поэтому, когда ее друзья провожают меня к двери, я покидаю шумную атмосферу коттеджа и выхожу в тишину. Я прохожу через поля и впервые за долгие ночи вижу, что все драконы в амбаре. Никаких райнериджей, пробирающихся сквозь высокую траву. Спринтеры моих родителей и Дафин не рыбачат у побережья. Только легкая дымка тихого позднего дня, а мое сердце колотится, когда я иду к Джеймсу вот так.

Вся суета и волнения отодвинули на второй план разговор о нашем будущем. Мне так хочется ему понравиться. Мечтаю, чтобы мы были как Джеффри и Шелли: признались в чувствах и просто начали встречаться. Хочу выбрать его, но без ощущения, что при этом придется скрывать другие части себя, вечно притворяться и лгать.

Я подхожу к двери чердака, надеясь, что Джеймса еще нет дома. Тогда я смогу выполнить просьбу Шелли, не оставаясь с ним наедине. Ведь в прошлый раз, когда мы остались одни... Я не знаю, что произойдет, если это повторится.

Дверь распахивается, и на пороге стоит он. Темно-серый костюм, фиолетовый галстук – идеально подходит к моему платью. Его кудри выглядят аккуратнее. Я замираю, пораженная его неотразимостью.

Джеймс тоже застывает, увидев меня. Сердце замедляется в нервном ожидании его реакции. Он видел это платье раньше, когда я, охваченная паникой, держала его в руках. Но теперь оно сидит идеально, а швея добавила подкладки, сделав мою фигуру по-настоящему пропорциональной. И, по просьбе Шелли, я прикрепила накидку, чтобы вырез держался на месте.

– Привет, – выдыхаю я.

– Привет, – повторяет он. – Ты выглядишь...

– Ты тоже, – перебиваю я, махнув рукой. – Ты выглядишь...

Мой смех вызывает его улыбку.

– Ты выглядишь прекрасно, Уолш.

– Шелли сказала прийти и забрать тебя. Я не совсем понимаю зачем, – лгу я.

Его взгляд скользит по моему платью, по накидке. Он прикусывает губу, улыбаясь.

– Я знаю зачем. Хочешь зайти на секунду? – Он открывает дверь шире.

– Я не уверена, что...

– Поверь мне, я делаю только то, чего хотела бы Шелли.

Я осторожно вхожу, сердце колотится от волнения, когда он закрывает дверь. Мой взгляд невольно скользит к кровати, но я тут же возвращаю его к Джеймсу. Боже мой, почему это так нервирует? Неужели он всегда чувствовал себя так, когда мы оставались наедине?

– Так почему Шелли решила, что я не смогу прийти на свадьбу без сопровождения?

Он ухмыляется.

– Ну ты же знаешь, как мало она обо мне думает.

Я смеюсь, понимая всю иронию ситуации. Как же сильно моя семья и друзья любят Джеймса. Это горько-сладкое чувство. Все было бы так просто – просто парень и девушка, которые нравятся друг другу, если бы только мир был другим.

– Шелли хотела дать тебе выбор.

Я выныриваю из своих мыслей:

– Что?

Он указывает на мои плечи:

– Ты, скорее всего, откажешься, но я сшил тебе накидку. Я рассказал Шелли о ней два дня назад. Она просто хочет, чтобы ты ее увидела, чтобы у тебя был выбор надеть ее.

– Ты не мог...

Теперь я ясно понимаю замысел Шелли. Она хотела, чтобы я сняла свою накидку и надела его. Маленькая сваха работает даже в свой свадебный день.

– Твоя прекрасна. Но ты... ты хочешь увидеть, что я для тебя сделал?

Мой мозг затуманен эмоциями, я лишь киваю. Пока Джеймс поворачивается за коробкой и вытаскивает ее из-под кровати, я решаю разрядить напряжение юмором.

– Посмотрим, – говорю я с нарочитой, изысканной металлической высокомерностью. – Но, как ты знаешь, я ношу только лучшее, поэтому ожидаю того же.

Джеймс оборачивается с коробкой в руках, улыбаясь. Он ставит ее на стол с тихим стуком.

– Похоже, у тебя хороший вкус. Вероятно, это не достойно тебя и даже твоей критики. Но для меня будет честью услышать твои мысли о том, как я могу отточить свое мастерство.

Я машу рукой, погружаясь в роль глубже, чем ожидала.

– Да. Да, покажи мне.

Джеймс открывает коробку и эффектным жестом приглашает взглянуть.

Шутка улетучивается, моя притворная бравада и высокомерие тают. Я знаю, что он смотрит на меня, но не могу отвести глаз от медной накидки, покоящейся на фиолетовом бархате. Я думала, она будет просто отличаться от моей. Но нет, это... это самое великолепное исполнение, которое я когда-либо видела. Без драконьей чешуи или цветов, задняя металлическая часть выкована в виде бесконечного городского пейзажа. В этом резном небе кружат три дракона. Хотя они и не выглядят детенышами, я точно знаю, что это Зилар, Электрум и Ория. Он поворачивает металлическую работу в коробке, чтобы показать переднюю сторону. Оба плеча напоминают драконьи крылья. Это знакомый мне дизайн, но детализация и изысканность крыльев просто поражают... Я осторожно провожу пальцами по гладким линиям.

– Джеймс, – выдыхаю я. – Я не могу. Я не могу это носить.

Он становится очень серьезным.

– Думаю, я правильно снял мерки.

Я смеюсь над абсурдностью его предположения, что я говорю именно о размерах.

– Шелли и Джеффри сразу поймут.

– Пусть знают. Они уже в курсе.

Это действительно так. По тому, как Шелли чуть ли не вытолкнула меня за дверь, желая, чтобы я выбрала работу Джеймса, все понятно. И мои родители тоже в курсе, даже если мы стараемся скрыть наши отношения.

– Они на нашей стороне. Или, ну... – Он улыбается. – На моей стороне точно.

– Они мои друзья.

– И как я говорил тебе множество раз, я располагаю к себе. – Его мальчишеская улыбка с ямочками обезоруживает меня. – Остальным можешь сказать, что эту накидку ты сделала сама.

– И кто в это поверит?

– Любой, кто знает тебя по-настоящему.

От комплимента у меня перехватывает дыхание.

– Хотелось бы увидеть тебя в ней, – говорит Джеймс.

Я понимаю, что между нами всего один шаг.

Не знаю, откуда берется смелость, но я делаю шаг навстречу и говорю:

– Сначала тебе придется снять эту.

Теперь он замирает, сглатывая от желания.

Он расстегивает застежки, и я чувствую, как тяжесть металла вот-вот упадет мне на спину. Но Джеймс не позволяет этому случиться. Его пальцы касаются моих ключиц, когда он снимает медь.

Прикрепляя накидку, он не скупится на прикосновения. Его пальцы ласкают мою шею, очерчивают ключицы, задерживаясь на мгновение, пока ткань не укрывает меня. Затем костяшки его пальцев скользят к вырезу платья, где предстоит закрепить металлическое украшение в петлях. Это движение одновременно функционально и завораживающе.

Моя кожа горит, дыхание становится прерывистым. Я осмеливаюсь поднять взгляд, и его глаза полностью сосредоточены на мне, на тех застежках, которые он колеблется застегнуть, словно боясь, что этот момент закончится. С мучительной медлительностью он продевает металл сквозь петли, фиксируя украшение. Теперь этот металл на мне – символ нашего негласного союза. В меньшем масштабе этот акт предвещает то, что Джеффри сделает через час, обещая себя Шелли.

Наконец Джеймс отступает, и возникает ощущение, будто мы целовались все это время, а не надевали украшение на мои плечи.

– Ты пойдешь со мной на эту свадьбу? – тихо спрашивает он.

– Если наши сделки останутся в силе?

В его глазах бушует шторм, словно одним лишь взглядом он мог бы разорвать все договоренности.

– Если наши сделки останутся в силе.

– Значит, снаружи мы будем ненавидеть друг друга.

– Снаружи мы будем ненавидеть друг друга.

– А где-то еще?..

– Но где-то еще знай, что эту накидку я создал специально для тебя.

Глава 35. Когда идешь на свадьбу

ДЖЕЙМС

Первое свидание проходит удивительно гладко. Возможно, оно немного слишком откровенное, слишком интимное, но быть рядом с Фаррен, в любом качестве, – это то, о чем я мечтал всю жизнь. Теперь, когда я знаю, что она любит меня и приняла накидку, которую я для нее сделал, это кажется почти нереальным. Я чувствую себя безмерно счастливым.

Я стою достаточно близко, чтобы услышать, как ее мама замечает накидку:

– Это ты сделала, Фаррен? Я думала, ты выберешь что-то более простое.

– Я передумала и выбрала это.

Мама Фаррен щурится, пытаясь разглядеть.

– Ну, это великолепная работа.

Когда ее мать встречается со мной взглядом, я делаю вид, что увлечен стаканом воды, стараясь выглядеть невозмутимым, словно слова Фаррен не тронули меня. Но она действительно выбрала меня, и то, что она носит мое творение, наполняет меня глубоким удовлетворением.

Через несколько минут в воздухе разносится музыка – это наш сигнал. Я убираю улыбку с лица и надеваю привычную стоическую маску, но начинаю осознавать, что сдерживать горе легче, чем радость. Возможно, однажды мне не придется делать ни то ни другое.

– Давай покончим с этим, да? – притворно ворчу я, протягивая ей руку.

– Как скажешь, – отвечает Фаррен, обвивая мою руку своей.

Шелли и Джеффри выбрали ровный участок у холмистого утеса, недалеко от своего дома. Они позволили красоте своего двора говорить самой за себя: лишь легкая россыпь фиолетовых лепестков украсила проход, а белые стулья аккуратно расставлены на траве по обе стороны. Океан виднеется вдали, создавая приятный синий контраст с зеленью. Просто. Элегантно. Приветливо.

Когда мы с Фаррен идем по проходу рука об руку, мой разум наполняется мыслями о нашей собственной свадьбе. Слишком быстро мы расстаемся: я направляюсь к Джеффри, а Фаррен – к Шелли. Затем доктор Уолш ведет Шелли к алтарю. Она выглядит более чем здоровой и счастливой.

Музыка затихает, и начинается церемония.

Железо плотно обвивает их запястья, соединяя их в единое целое. Это древняя традиция: драконий металл, сплетенный вокруг рук так, что уже невозможно различить, чье железо кому принадлежит. Именно отсюда и пошло выражение: «металлы не должны смешиваться». Если бы они были разными, каждый мог бы видеть, где заканчивается один металл и начинается другой. Не было бы единства. Один всегда был бы сильнее другого, что порождало бы напряжение. Но я мечтаю о дне, когда золото и серебро обовьют наши запястья с Фаррен.

Я выныриваю из своих грез, чтобы услышать клятвы. Воздух наполнен словами о любви, единстве и партнерстве.

– Шелли Прайс, я клянусь быть рядом с тобой с этого дня и до конца нашей жизни.

– Джеффри Дейли, я обещаю быть рядом с тобой с этого дня и до конца нашей жизни.

Я стараюсь не смотреть на Фаррен, но наши взгляды встречаются. Она уже смотрит на меня. Я не могу отвести глаз и почти пропускаю момент поцелуя, пока из толпы не раздаются аплодисменты.

После церемонии нас с Фаррен затягивает водоворот фотосессий. Небольшая группа гостей направляется к дому Джеффри и Шелли, где на улице накрыты столы. Меня втягивают в общение. Я в основном разговариваю с клиентами, которых мы встретили, объезжая близлежащие фермы. Я уклоняюсь от вопросов о будущем и стажировке в заповеднике. Большинство гостей, осознав, что я не Фаррен Уолш, которая могла болтать с кем угодно и о чем угодно, особенно о драконах, быстро заканчивают разговор.

– Ты всегда утверждаешь, что такой общительный, но никто не хочет с тобой разговаривать... – Фаррен внезапно появляется рядом.

– Ну ты же разговариваешь со мной. Не смогла найти никого получше?

Она фыркает, затем оглядывается и уводит меня за коттедж, туда, где нас никто не увидит. Наконец-то мы снова одни.

– Привет, – говорит Фаррен, ее щеки заливает румянец.

– Привет, – отвечаю я, позволяя своей маске растаять. Мои истинные чувства начинают проявляться.

– Свадьба была хорошей, правда?

– Я не мог сосредоточиться на большей части, – признаюсь я.

Фаррен отворачивается, не желая подыгрывать моему намеку. Или, скорее, факту, ведь она тоже смотрела на меня.

– Мне нравятся эти цветы. У Шелли отличный вкус, – говорит она вместо этого.

Я оцениваю обстановку: короткая дорожка к алтарю за ее плечом, полевые цветы во множестве оттенков фиолетового. Понял.

– Что это за взгляд? Почему кажется, будто ты делаешь заметки? – смеется она.

Я улыбаюсь:

– Потому что так и есть.

Ее глаза расширяются.

– Ты не можешь просто... не можешь говорить такие вещи.

– Почему нет?

– Потому что.

Мне стоит огромных усилий не сказать, что у нас будет своя дорожка, усыпанная лепестками, если она этого хочет. Я не должен слишком много играть с Фаррен, но бо́льшую часть времени я не играю. Сейчас точно.

Взгляд Фаррен внезапно устремляется к скалам, ее брови сдвигаются.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Ты подумаешь, что я преувеличиваю, но я беспокоюсь о них. Это единственный день, когда мы не проверили их со времен твоего отца и...

– И ты волнуешься, – заканчиваю я.

Она вздыхает:

– Да.

– Тогда пойдем.

– Прямо сейчас?

Я тоже не против проверить их. Оглядываюсь по сторонам на вечеринке – никто не обращает на нас внимания. Но я знаю: если откажусь от ее предложения, нам придется расстаться на этот вечер, прекратить общение. Мы не сможем притворяться, что ненавидим друг друга, если проведем всю ночь вместе.

– К тому же там я смогу с тобой потанцевать, – добавляет она.

Я увожу ее от шумной толпы, и мы направляемся по дороге. Как только гости остаются позади, Фаррен хватает меня за руку. Наши пальцы переплетаются, когда мы спускаемся по скалам. Даже в сгущающихся сумерках это намного легче, чем под дождем и в тревоге.

Мы проскальзываем в пещеру, и нас окутывает прохлада. Это чувство ассоциируется у меня с безопасностью, с той маленькой семьей, которой мы стали. Нити поднимает голову, когда мы входим, но снова ложится, заметив, что это только мы. Мне нравится, как расслабленно она ведет себя рядом со мной в последнее время. Осмелюсь сказать, даже нежно.

Огни фейлингов вспыхивают чуть раньше обычного, их разноцветное сияние играет на накидке Фаррен, заставляя ее мерцать, а платье – сверкать.

– Ты потанцуешь со мной? – спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем обычно.

– Тебе вообще нравится танцевать? – В ее глазах мелькает легкое сомнение.

– Мне нравится идея держать тебя в своих объятиях, – отвечаю я, и она делает шаг навстречу.

Ее щеки заливает румянец.

– Я не очень хорошо танцую, – признается она, и ее голос почти не слышен.

– Да и я не могу похвастаться мастерством. Не обещаю, что не наступлю тебе на ноги.

– Меня беспокоит не это, – шепчет она, и я понимаю, что ее волнует совсем другое.

– Здесь нас никто не найдет, – говорю я, притягивая ее ближе.

Мы покачиваемся в такт, и единственным звуком становится биение наших сердец.

– На тебе нет очков, – замечаю я, и в этот момент меня охватывает волна нежности. Я осознаю, как сильно мне нравится, что она носит мои линзы, что мой подарок не был разбит в тот же миг, когда она его получила.

Она касается своего лица, словно сама забыла. Затем усмехается.

– Ну ты же говорил, что девушки в очках не в твоем вкусе.

– И ты мне поверила? – Я смотрю ей в глаза. – Я думал, ты уже поняла, как я лгал, пытаясь описать твою противоположность, чтобы ты не увидела меня насквозь.

– О, – только и отвечает она, и в ее голосе слышится удивление.

– Мне нравится, что теперь я лучше вижу твои брови без очков, – добавляю я, и ее глаза расширяются.

– Мои брови? – в ужасе спрашивает она, и ее пальцы тянутся к лицу, словно она хочет убедиться, что они все еще на месте.

– Ты стыдишься того, что я нахожу тебя привлекательной, Уолш? – спрашиваю я, и ее замешательство лишь усиливает мое желание.

– Нет, я просто...

– Удивлена?

– В ужасе, – признается она, и я не могу сдержать смешок.

– Тогда я больше ничего не скажу.

– Подожди, нет. – Ее глаза вспыхивают любопытством, брови на мгновение изгибаются. – Что еще тебе во мне нравится?

– Ты первая, – говорю я, и мое сердце замирает от мысли, что она может заметить что-то еще.

Она наклоняет голову:

– Эта веснушка на твоей скуле.

– Веснушка на скуле? – переспрашиваю я, и она кивает.

– Да, эта веснушка меня действительно заводит, – говорит она, указывая на мое лицо.

Я киваю, подыгрывая ей.

– Должно быть, тебе совсем плохо, раз ты замечаешь мои веснушки.

– Только эта одна веснушка, Мёрфи. – Она поднимает указательный палец и нежно прикладывает его к моей скуле, возле уха. Ее ладони почти обхватывают мое лицо. – Только одна.

– Ах, значит, без этой веснушки?..

Она медленно качает головой, но ее дразнящий взгляд говорит совсем о другом. В нем отражается то же желание, которое, я знаю, будоражит и меня.

– Тогда мне придется следить, чтобы она никогда не была скрыта, верно? – улыбаюсь я.

В ее глазах, в том, как они слегка морщатся по краям, я читаю все, что мне нужно знать. А затем брови сходятся на переносице, придавая лицу более серьезное выражение.

– Мне нравится звук твоего голоса, – шепчет она. – Не только звук, – поправляется она, – мне нравится разговаривать с тобой.

Я замираю, ощущая, как ирония ситуации давит на меня.

– И я так долго не мог с тобой говорить.

– Я знаю. – Ее голова удобно ложится мне на плечо. – Забавно, что раньше я считала тебя тихим. А теперь, когда ты молчишь, я понимаю, как сильно все изменилось. Ты... ты мой лучший друг.

Сердце пропускает удар. Буквально.

«Лучший друг».

Простая фраза, но, когда она относится к Фаррен, она обретает совершенство. Ее доброта, страсть, красота – все это сливается в одно: она мой лучший друг и девушка, которую я люблю.

– Это странно? – спрашивает она, заметив мое молчание. Ведь именно в тот момент, когда она говорит о желании общаться со мной, я замолкаю.

– Это значит, что я тебе нравлюсь, – шепчу я в ответ.

Она краснеет.

– Смотрите-ка, кто внимательно слушал.

– Когда речь идет о тебе, я замечаю все. Ты тоже мой лучший друг.

Она на каблуках, и я встаю на цыпочки, чтобы поцеловать ее. В ее глазах горит тот же огонь, что и во мне. Мои руки касаются металла на ее спине – металла, который я создавал для нее часами. Видеть ее в этом наряде и ощущать прохладную медь под ладонями, обнимая ее, – это невероятно. Желание перерастает в потребность, и мы целуемся еще более страстно, чем прежде. Я опускаю руки к ее талии, а она поднимает свои к моим волосам.

Удивительно, что она моя. Я могу испытывать такое счастье. И возможно, нам не стоит бояться. Вместе мы можем все.

Шорох заставляет нас остановиться.

– Ты слышал?.. – начинает Фаррен.

Мы оборачиваемся. За нами, в глубине пещеры, сидит Хорт, увлеченно жующий золото. Звук золотой чешуи, скребущей по полу, напоминает звуки того, как собака грызет кость.

– Хорт! – восклицаю я.

Он поднимает голову и наклоняет ее в мою сторону, с любопытством и без тени смущения.

Фаррен смеется:

– Ты знаешь, как часто он это делает?

– Понятия не имею. Больше двух раз, судя по тому, как мы его ловили развалившимся и жующим металл, словно переросший птенец. – Я смотрю на Нити, разводя руками. – И ты все еще позволяешь ему это?

Большие глаза Нити скользят к нам, затем снова закрываются, выражая немой укор: «Он твоя забота, не моя». Сердце сжимается при взгляде на него. Вероятно, его слишком рано отняли от серебра. Металлический покров уже успел вырасти, но он еще не достиг здорового, естественного размера. Возможно, эти золотые закуски объясняют его стремительный рост в последние недели. Это было бы благословением, если бы означало, что отец не захочет его, если ему не придется снова участвовать в гонках.

Хорт, кажется, считает мой зов недостаточно срочным и продолжает жевать. Я смотрю на Фаррен, и смех застревает в горле. Я собираюсь сказать ей, что, возможно, стоит просто позволить ему съесть это, когда что-то вдруг привлекает ее внимание. Движение у входа в пещеру – словно тень скользнула.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать или сделать, Нити просыпается. Зилар, Электрум и Ория реагируют на шум, и от одного фырканья Нити все трое прячутся за матерью. Фаррен свистит, начиная игру в прятки, и детеныши, уже напуганные, ныряют в туннели задней стены, полностью скрываясь из виду.

– Здесь кто-то есть, – предупреждаю я.

Фаррен настораживается и осматривается.

– Ты кого-нибудь видишь?

Нити рычит, издавая низкий, гортанный звук, который сотрясает все вокруг. Ее внимание приковано к входу в пещеру, и Фаррен присоединяется ко мне, заглядывая в угасающий свет. Я готовлюсь к встрече с отцом, его холодным голосом. Мне придется с ним сразиться. Мне нужно будет вывести Нити и детенышей на свободу.

Несколько теней мелькают, и вдруг перед нами появляются десять мужчин, все в черных масках и с металлическим оружием. Страх пронзает меня. Это не мой отец. Совсем не мой отец.

Мы с Фаррен уже столько раз обсуждали наихудший сценарий, что я знаю, кто перед нами. Я узнаю браконьеров, когда вижу их, и понимаю, что им нужно только одно – драконы позади меня.

Глава 36. Когда имеешь дело с чудовищами иного рода

ФАРРЕН

Мой кошмар оживает с пугающей скоростью, не оставляя времени на осмысление. Из мрака выступает мужчина в черном. Остальные тени, размытые без моих очков, теряются позади него, но я ощущаю их присутствие через ледяной холод металла, который они несут. Сначала меня охватывает отвращение к одному из них, затем – ко всей их зловещей сущности.

– Убирайтесь сейчас, и вас не тронут. – Его голос эхом разносится по стенам пещеры.

– То же самое могу сказать и вам, – выдыхаю я в ответ.

Он наклоняет голову, внимательно изучая меня, и усмехается. Я уверена, что мое фиолетовое платье подружки невесты и медные украшения не производят на него устрашающего впечатления.

Металлические оковы сжимаются, притягивая меня к земле. Я чувствую, как колени врезаются в острые камни. Серебряный браслет сверкает на моем запястье. Рядом со мной, так же закованный в цепи, на пол падает Джеймс.

– Тогда оставайтесь там и не мешайте мне, – с самодовольством произносит браконьер.

В этот момент я не думаю о последствиях своих действий, которые могут превзойти мои возможности. Мне неважно, что я раскрою свою истинную сущность. Я готова защитить Нити и ее детенышей даже ценой собственной жизни. Я разрываю наручники, словно это пустяковая ниточка.

Одно прикосновение металла – и серебряный браслет трескается пополам. Я поднимаюсь, и Джеймс следует за мной. Мы понимаем друг друга с одного взгляда: он здесь, чтобы защищать драконов вместе со мной. Больше никакого притворства. Если эти люди полагают, что могут войти сюда и украсть или уничтожить мою семью, я готова умереть прежде, чем это произойдет.

Браконьеры отступают, заметив, что я вырвалась. Это говорит мне о двух вещах: во-первых, у них может быть серебряное оружие, но не все они мастера по работе с металлом. Во-вторых, они не уверены в наших силах. Но мне нужно больше, чем их неуверенность. Я хочу, чтобы они пожалели о том, что вообще нашли эту пещеру или встретили того, кто направил их сюда. Мысль о мистере Мёрфи вспыхивает в голове, но я не могу отвлекаться на то, сколько могли предложить за Нити. Я сосредоточена на десяти угрозах, стоящих передо мной.

Нити не сидит сложа руки. Она облачается в золото, шипы покрывают ее бедра. Реакция мужчин, даже скрытая масками, читается в их движениях. Они поражены ее величием и блеском. Их неуверенность растет.

– Это реально, – шепчет один из браконьеров. – Это действительно золотой дракон.

Двое других бросаются вперед с медными и бронзовыми копьями, а один заряжает арбалет. Я сразу понимаю: это транквилизатор. Они собираются усыпить ее и снять каждую золотую чешуйку, как с тех виверн, которых спасала моя семья. Но я знаю, что даже в этой глуши одного ее золота им будет недостаточно. Она – единственный известный золотой дракон в мире. Никто не удовлетворится одной шкурой, когда можно получить бесконечный источник богатства. Они хотят забрать ее. Усыпить и увезти.

Мужчины с копьями приближаются, готовые бросить их, и у меня есть считаные секунды, чтобы решить, что делать.

– Я возьму бронзу, – говорит Джеймс рядом со мной, и в этих трех словах я понимаю, как мы будем действовать вместе.

Сосредоточившись, я вырываю медное копье из рук браконьера и с такой силой швыряю его в стену, что металл врезается в камень. Джеймс делает то же самое с бронзовым.

«Мы сильнее. Мы лучше. Мы сможем».

Пять копий пронзают воздух – смесь серебра, бронзы и меди. Первые два метательных копья были отвлекающим маневром, а это – настоящая ловушка. Нити ревет, готовая отбить копья, но у нее еще есть участки без чешуи после линьки. Если ее ударят в эти уязвимые места, она может погибнуть мгновенно. Ее уязвимость кричит мне: «Сделай что-нибудь!»

Инстинкт, продиктованный чистым страхом, заставляет меня призвать золотые слитки. Они послушно собираются вокруг меня, сплетаясь в непробиваемый щит. Через мгновение пять копий с грохотом врезаются в мою золотую преграду. Стена прогибается под натиском, но остается целой. Ни один другой драконий металл неспособен пробить золото. Я могу это сделать. Мы можем победить.

Джеймс внимательно наблюдает за мной, затем его взгляд резко падает на вмятину от копья, оказавшуюся всего в нескольких сантиметрах от его лба. Они целились в нас, не только в Нити.

– Фаррен, – произносит он, и в его голосе смешиваются благодарность, восхищение и, возможно, страх.

За золотой стеной слышатся ругательства мужчин, полные гнева и шока.

– Она золотых дел мастер? – кричит один, перебивая остальных. – Нам не сказали, что наш объект будет охранять чертов золотых дел мастер!

Слово «объект» заставляет мою кровь застыть.

– Никто и не знал, что золотое дело вообще возможно, – раздраженно отвечает другой.

– Хороший трюк, – снова восклицает главный браконьер. – Но что ты собираешься делать? Построить стену и запереться? – Он указывает на небольшое пространство рядом с нами, еще не покрытое золотом. В его голосе звучит насмешка. – Пожалуйста, облегчи мне работу, пташка, и запри себя в клетке.

«Пташка?»

Это я – «пташка»? Если у меня и есть крылья, то я – дракон.

Шаги мужчин эхом разносятся по пещере. Они приближаются, пытаясь взять нас числом и грубой силой. Даже если я превосхожу их в мастерстве, все равно два против десяти.

Мой взгляд прикован к браконьеру. Я добавляю золото, завершая стену. Взмахом металла я отрезаю нас от света, и мир погружается во тьму. Последнее, что я слышу, – разочарованное рычание главного браконьера. Я разгадала его блеф и оказалась права. Он не хотел, чтобы я это сделала.

– Фаррен? – зовет Джеймс из темноты.

– Джеймс.

Я делаю шаг в сторону, где в последний раз видела его, и спотыкаюсь о свое платье. Не раздумывая, я создаю золотой клинок и разрезаю ткань на колене. Платье рвется с громким треском. Когда я вновь поднимаю взгляд, над нами мерцают огни, позволяя разглядеть беспокойство Джеймса, стоящего всего в полуметре от меня. В два шага он подходит и обнимает меня.

– Хорошая работа, Фаррен. Ты выиграла нам время.

Глухой всхлип угрожает вырваться из моего горла. Нити тревожно мечется за моей спиной, готовая броситься на этих людей, если мы не предпримем что-нибудь как можно скорее.

– Я выиграла нам минуты, – шепчу я.

– Пташка? – снова зовет браконьер. Похоже, переговоры начинаются. – Пташка, если ты не проломишь эту стену, нам, возможно, придется отправиться на вечеринку неподалеку. Звучит заманчиво. Я видел, там драконы. Развлечений будет предостаточно, пока ты будешь сидеть в темноте.

Глаза Джеймса расширяются от этой угрозы, как и мои.

– Мы не можем оставаться здесь, – спешит сказать он.

Не теряя ни секунды, он сбрасывает пиджак и галстук и зовет Хорта, который стоит за нами в серебряных доспехах.

– Сделай проход в стене, достаточно большой для Хорта и меня, а я их отвлеку.

Я качаю головой:

– Они пришли за Нити. Они не уйдут без нее. – Никакое отвлечение не сработает, и я не позволю ему жертвовать собой. – Я выведу нас отсюда, – говорю я. – В лучшем случае они никогда не узнают о детенышах. Им слишком рискованно уходить и быть замеченными. Поэтому мы будем прятать их в туннелях. Если кто-то останется, защищай малышей. Если нет, лети на свадьбу.

– Что значит – если они останутся? Как ты собираешься их отвлечь?

Делаю паузу.

– Я возьму Нити.

Синий свет фейлинга освещает поднятую бровь Джеймса.

– Как ты собираешься взять ее?..

– Я собираюсь оседлать ее, – завершаю я.

Снимаю туфли, стряхиваю с плеч медную накидку Джеймса, стараясь подавить подступающую тоску. Затем направляюсь к огромному римбеку.

– Фаррен! – предостерегает Джеймс, его голос звучит тревожно. – Фаррен!

Я оборачиваюсь:

– Другого выхода нет. Ей нужен кто-то, кто ее защитит.

– Эй, девочка, – обращаюсь я к ней самым спокойным голосом, на который только способна.

Она поворачивается. Ее чешуя вздымается от волнения так, как я никогда раньше не видела. Хвост бьется в яростном движении. Она внушительна. Хищница. Сейчас мне нужно ее доверие.

Я протягиваю мягкую ладонь:

– Я выведу тебя и твоих детенышей отсюда. Я защищу тебя, хорошо?

Ее рептильные янтарные глаза испещрены хищным насилием. Все, что она знает, – это то, что я заперла ее. Она не понимает, что ее ждет. Эта мысль, мысль о том, что скрывается за моей помятой золотой стеной, сдавливает горло. Слезы без предупреждения текут по лицу.

– Ты просто должна позволить мне. Пожалуйста, Нити. Пожалуйста, дай мне увести тебя в безопасное место.

Кажется, целую вечность мы смотрим друг на друга.

– Пожалуйста, моя девочка.

Я чувствую, как меня переполняет облегчение, когда ее голова касается моей ладони. Да, она согласна. Да. Затем она поворачивается и указывает на своих детенышей, спрятанных в туннелях.

– Мы спасем и их тоже. Мы все выберемся.

Она фыркает в ответ, принимая мои слова. Прежде чем моя решимость ослабнет, я взбираюсь по передней ноге Нити к ее спине. Затем я создаю больше золота, притягивая его к себе. Этот металл поддается моему контролю легче, чем когда-либо ранее, и я осознаю, что это связано с Нити, с ее доверием. Устанавливается настоящая драконья связь. Она предоставляет мне полный доступ к своей силе. Золото обвивает мои предплечья и поднимается вверх, формируя блестящие рукава и доспехи вокруг моего торса. Возможно, я ношу первые золотые доспехи за столетия, и это ощущается... правильно.

Я всегда задавалась вопросом, возможно ли оседлать Нити. С ее шипами это казалось невозможным. Но благодаря золотому покрытию ее выступы и гребни сглажены настолько, что я могу удобно устроиться. Вместо того чтобы сидеть на ней, как на спринтере, когда ноги свисают по бокам, я просто поджимаю их и располагаю на огромной поверхности ее спины.

– Я выведу нас всех отсюда, – обещаю я.

Джеймсу. Нити. Даже себе.

Джеймс смотрит на меня с открытым ртом.

– Ты выглядишь потрясающе там, наверху, – говорит он тихим шепотом.

Он замолкает, будто желая сказать больше, вероятно, чтобы возразить против моего плана. Вместо этого он кивает и садится на Хорта без седла. После еще одного кивка готовности я начинаю действовать.

Я превращаю щит в нос ледокола, придавая стене форму острой V. Затем, с криком и напряжением всех своих сил, я пробиваю путь сквозь пещеру, стремясь к выходу.

– Ты же не хочешь... – кричит главный браконьер, но его голос теряется в грохоте металла, скребущего по камню.

Мужчины вскрикивают и отскакивают в стороны, чтобы не попасть под удар. Другие бросаются к выходу, ныряя в бурлящий океан, спасаясь от надвигающейся стены. Когда я позволяю золотой стене рухнуть у входа в пещеру, мы вырываемся на свет, вдыхаем свежий воздух и чувствуем соленый привкус свободы. Нити взмывает в небо, стремясь убежать и увести своих детенышей от этих людей так же отчаянно, как и я.

Мгновение – и страх уходит, уступая место ясному осознанию: мы в воздухе. Я лечу на Нити, по-настоящему лечу, чувствуя, как ее крылья рассекают небесную синеву. Ветер обрушивается на меня еще яростнее, когда энергия Нити возрастает.

Солнце – тонкая полоска над горизонтом – вот-вот исчезнет, погружая нас в темноту.

Я стремлюсь вверх, словно пытаясь догнать последние лучи света, будто они – мое спасение. Без них я не уверена, что смогу защитить Нити и выследить каждого браконьера. Обернувшись, я вижу девять всадников на драконах, преследующих нас.

«Девять».

Это означает, что за Джеймсом с детенышами охотится лишь один браконьер. А мне предстоит схватка с девятью мужчинами, жаждущими моей смерти.

Я снова смотрю вперед и подгоняю Нити. Вперед, вверх, прочь от этого кошмара.

Глава 37. Когда не можешь просто смотреть

ДЖЕЙМС

Из бушующих волн выныривают браконьеры, их голоса наполнены проклятиями и оскорблениями. На скалах и пляже их уже ждут оседланные спринтеры.

– Черт бы побрал эту соплячку! – бурчит главарь, тот самый, что дразнил нас, выбираясь из воды.

– Мы не можем найти Денверса! – выкрикивает другой мужчина.

Неподвижное тело покоится среди золота, которое Фаррен оставила у входа в пещеру. Внутри все переворачивается.

«Он не успел».

Затем в голову врывается еще более мерзкая мысль: «На одну угрозу меньше».

Главарь сбрасывает маску, и его светлые волосы привлекают мое внимание. Этот голос звучит знакомо. Арт Уимбли – главный скалер моего отца. Он наблюдал, как мой отец сломал мне руку. Не смеялся, не возражал, но улыбался, когда мои кости хрустели.

– Денверс был в курсе рисков. А теперь летите! За ней! – велит Арт своим промокшим товарищам.

Интересно, скольких из них я еще знаю, со сколькими работал бок о бок? Тошнота подступает к горлу. Команда по удалению чешуи всегда вызывала у меня страх. В эту профессию не идут, если не равнодушны к боли – как к ее восприятию, так и к ее причинению.

В этом хаосе меня забыли. Но, возможно, Фаррен права. Они не знают о детенышах. Все трое все еще находятся в туннелях, укрытые в камне и темноте. Хорошо натренированные нашими играми в прятки, они не выйдут оттуда еще долго. Я соскальзываю с Хорта. Может быть, я смогу это остановить.

Когда мужчины вскакивают на своих драконов, а Арт в спешке снова надевает маску, я кричу:

– Не двигайтесь!

Арт оборачивается, внимательно изучая меня.

– Юный Мёрфи, – произносит он, и в его голосе слышится разочарование. – Я надеялся, что мне это только кажется.

Он переступает с ноги на ногу, вода стекает с его черной одежды и посеребренной нагрудной пластины.

– Почему бы тебе не остаться на месте? Это не твоя битва, и ты не хочешь, чтобы она стала твоей.

При этих словах я замираю. В его тоне нет той угрозы, что ощущалась в разговоре с Фаррен. Он хочет, чтобы я сдался, и с тошнотворным предчувствием я понимаю почему.

– Мой отец послал тебя, – говорю я.

Арт наклоняет голову и ухмыляется.

– Отзови их, и ты получишь все это золото. – Я жестом указываю на сокровища у своих ног. – Откажись от планов моего отца и забери это.

– А что, если мы уже это сделали? – Он поворачивается к своему дракону.

Его слова не складываются в единую картину. Но у меня нет времени обдумывать их, пока он вскакивает на своего спринтера.

Я должен лететь в противоположном направлении от свадьбы. Спины скалеров обращены ко мне, золотой гигант парит в воздухе, отвлекая внимание. Я знаю это.

«Как ветеринары этих великолепных существ, мы не можем позволить страху остановить нас от вмешательства. Нельзя стоять в стороне и просто смотреть». Не могу и я, когда девять человек мчатся по небу за Фаррен и Нити. Когда она нуждается во мне.

Глава 38. Когда приходится лететь, рискуя жизнью

ФАРРЕН

Мужчины, словно мотыльки, слетаются к Нити и ко мне, притянутые, как к огню. Римбеки обладают силой и мощью, но спринтеры всегда быстрее. Моя пятиминутная фора стремительно тает – на горизонте возникают бронзовые и медные драконы. Они пытаются обойти нас с фланга. Нет, они уже обходят. Я могла бы устремиться к свадьбе, убедиться, что все в порядке, и позвать на помощь. Но, несмотря на то что мысль остаться одной в этой опасной ситуации пугает меня, любое движение в глубь суши может поставить под угрозу еще больше жизней. К тому же, как и на турнире, вода намного безопаснее скалистых утесов. Я и так едва удерживаюсь, цепляясь за спину Нити.

Транквилизатор из арбалета пролетает мимо. Мы снижаемся. Гарпун пытается обвиться вокруг лап Нити. Мы взмываем вверх. Самая большая сеть, которую я когда-либо видела, затягивает небо. Я встаю, снимаю золотую предплечную пластину и запускаю металл вверх, словно нож. Серебристая сетка провисает и падает, разрезанная пополам. Они используют все мыслимые орудия для браконьерства. Каким-то чудом мы еще не пойманы.

И каким-то чудом я все еще не упала.

А затем начинают лететь копья.

Крылья Нити работают вдвойне сильнее. Я пригибаю голову и прижимаюсь к острым как нож чешуйкам подо мной. Пальцы напряжены до боли, пока я пытаюсь удержаться, когда она кувыркается. Поток металла обрушивается на нас, в основном попадая по ее задним лапам и хвосту. Все отскакивает от ее золотой чешуи.

Затем снизу раздается рев, произносящий слова, которых я боялась больше всего:

– Цельтесь в грудь! Она линяет! Цельтесь в грудь!

Они выявили ее слабости. Они осознают, что она беззащитна. И если они достаточно умны, то понимают...

– Значит, нам нужно найти несколько детенышей золотого дракона, парни! – восклицает лидер.

Радостные крики окружают меня, напоминая восторженный лай голодных собак, предвкушающих охоту. Каждая мышца напряжена, словно натянутая струна, готовая порваться. В горле застрял ком, затрудняющий дыхание.

«Дети. Они знают о наших детях».

Что-то резко ударяет снизу, и Нити изгибается вверх, словно получив удар в живот.

Крылья смыкаются вокруг меня, и я осознаю, что она собирается сделать.

– Нити, не ныряй! Я не смогу...

Она ныряет. Я закрываю глаза, изо всех сил цепляясь за нее. Пронзительные крики наполняют воздух подо мной, Нити хватает когтями медного спринтера за крыло. Металл скрежещет, плоть рвется. Я вижу крыло, разорванное в клочья, почти уничтоженное. Они падают – и дракон, и всадник, кувыркаясь в вихре металла и крови. Всадник, который заметил ее линьку, исчез...

Восемь. Теперь восемь против одного.

Когда Нити расправляет свои крылья, пытаясь поймать поток воздуха и предотвратить падение, со стороны в нас летят копья. Я приседаю и отбрасываю их обратно в нападающих. Но этого оказывается недостаточно, и я поднимаюсь. Трансформирую любое оружие и любой металл, что бросают в нашу сторону. Именно так люди должны были поступать, когда научились обращаться с драконьим металлом: не красть у драконов и не убивать их, а стать партнерами и сражаться вместе. Для этого и была создана связь.

Без очков мое восприятие каждого металла и дракона с металлическим покрытием обостряется, шестое чувство только усиливается благодаря моей связи с Нити. Ее энергия безгранична, и я владею ей.

Я перенаправляю серебряное копье, нацеленное на смертельный удар, и бросаю его в океан, где ему и место. Еще три копья летят справа, и я блокирую их все. Одно ловлю и швыряю обратно в сторону ближайшего браконьера. Металл обвивает его торс, затем я прикрепляю его к седлу, пришпиливая лицом вниз к дракону.

Семь к одному.

Очередное копье летит прямо в меня. В тот же миг крыло Нити взмывает вверх, сбивая смертоносный снаряд с курса. Следующим молниеносным движением она атакует браконьера, словно обрушивая на него клинок меча. Он выпадает из седла, и земля окрашивается его кровью. Его крик разрывает тишину. Страх сковывает меня так сильно, что я не чувствую горечи. Инстинкт самосохранения обволакивает меня, словно прочная кольчуга. Но ужас проникает в самую душу, когда я осознаю, что означает каждый такой удар дракона по человеку.

В поле моего зрения появляется лидер. Единственный серебряный спринтер среди них.

– Сбейте ее! – требует он. – Прикончите, пока она не убила кого-то из нас.

Вот и она. Человеческая самооборона. Словно они не вторглись в пещеру с намерением причинить Нити вред с самого начала.

– Нет, – тихо произношу я, и тревога охватывает меня.

«Пожалуйста, нет».

Никогда прежде я не молила так отчаянно. Шестеро из них могли бы отступить, улететь. А ведь множество других присоединились бы к ним в поисках золотого дракона. Эта мысль впивается в мое сознание, как ядовитое семя. Если мы не положим этому конец сегодня, не обеспечим безопасность Нити и не улетим с ней отсюда, мира уже не будет никогда.

Она расправляет крылья, унося нас дальше, в открытое море. Лидер браконьеров остается с нами, приближаясь. Похоже, он намерен запрыгнуть на спину Нити. В его глазах я вижу лишь чистую ненависть, когда он подбирается все ближе.

Я тянусь к его спринтеру, но с другой стороны несутся копья. Мое внимание мгновенно переключается на эти смертоносные снаряды. Они пролетают всего в нескольких метрах от Нити. Это отвлекающий маневр. Я снова поворачиваюсь к лидеру – он уже совсем рядом.

– Ты труп, пташка, – рычит он, поднимаясь на колени.

В его руке сверкает серебряный осколок.

Бах!

Слышится скрежет металла, словно во время автокатастрофы. Другой серебряный дракон атакует лидера. Хорт! Джеймс и Хорт сплетаются в яростной схватке с противником, падая сквозь воздух. Нити резко поворачивает направо, и я отлетаю в сторону, не успевая осознать, что происходит.

– Джеймс! – кричу я, пытаясь снова встать.

Под нами разворачивается настоящая борьба: два дракона ревут и визжат, обрушивая друг на друга свой гнев. Оглушительный рев Хорта пронзает воздух. Что они делают здесь? Сейчас их место с детенышами. Я наконец снова обретаю равновесие и осматриваю темный горизонт. Ночь полностью поглотила мир, и лишь отблески лунного света на чешуе драконов прорезают мрак.

Внезапно меня осеняет: «Джеймс не знает». Он не подозревает, что браконьеры раскрыли тайну существования детенышей.

Другие всадники демонстрируют свою преданность, бросаясь на помощь. Они окружают Джеймса – четыре на одного – в то время как Нити устремляется в противоположную сторону.

– Нити, подожди! Пожалуйста, он нуждается в нас! – кричу я ей. Но она мчится вперед, словно растворяясь в ночном небе. – Нити! – снова взываю я, но мой голос тонет в реве драконов.

Глава 39. Когда вступаешь в схватку

ДЖЕЙМС

Фаррен и Нити получают шанс на спасение. Арт кричит, когда мы падаем, воздух свистит вокруг. Это то же самое падение, что и с Колмом. Вместо того чтобы разнять нас, я толкаю Хорта, наращивая его хватку и причиняя ему боль. Я чувствую, как Арт пытается разорвать нас магией, но я отвечаю своим заклинанием, и моя сила оказывается мощнее. Хорт тоже явно крепче. Именно поэтому в гонках учитывают вес и размах крыльев: сейчас он может одолеть соперников одной лишь силой.

Ветер свистит, пока мы вращаемся в воздухе. Я крепко держусь за Хорта, несмотря на отсутствие седла, и тревога отступает. Хорт понимает мой план, словно мы единое целое. Нам нужно подлететь достаточно близко к океанским волнам, чтобы сбросить Арта в море, а затем устремиться вверх. Было бы лучше, если бы Арт сам спрыгнул, чтобы спасти дракона, которого крепко держит Хорт. Но я знаю: он никогда не сделает этого, не пожертвует собой ради дракона.

– Ты избалованный ублюдок! Ты пытаешься убить нас обоих? Отпусти! – кричит Арт.

«Отпусти».

Эти слова я слышал, когда отец заковывал мою руку в серебро. Когда он сломал ее в трех местах, пока Арт стоял рядом и подстрекал его. Я до сих пор помню, как Арт сказал: «Возможно, тебе придется отказаться от него, Джон. Он слаб».

Эти слова лишь усугубили ситуацию. Мой отец не сдавался и не отпускал меня. Как я мог проявить слабость, особенно на глазах у другого мужчины, другого серебряного мастера? Я никогда не понимал, почему мой отец стремился впечатлить таких людей, как Арт Уимбли. Но теперь я осознаю. Вся моя жизнь была подчинена их представлениям о мужественности: быть лучшим во всем. Самым богатым, самым быстрым, самым жестоким. Как будто эти качества означают истинную силу. Как будто быть в чем-то самым-самым действительно делает тебя лучше.

Мы приближаемся к точке невозврата.

– Тебе придется прыгнуть! – кричу я, стараясь сохранять спокойствие.

Арт кричит, сбрасывая маску:

– Ты жалкий! Все это ради тебя! Ради твоего же блага, а ты даже не понимаешь этого!

Остались лишь мгновения. Я наблюдаю, как он принимает решение, и понимаю, что придется делать мне. В этот момент я замечаю, как его испуганное лицо сменяется улыбкой.

Я резко поворачиваюсь – трое других всадников мчатся к нам, желая спасти Арта. Но ближе всех оказывается бронзовое копье, направленное прямо мне в голову. Я использую свои силы, чтобы отвести его в сторону. Но как только это происходит, магия Арта одерживает верх, он вырывается из моей хватки.

Хорт не ожидает этого. Я должен был потянуть нас выше. Черный как ночь океан стремительно приближается, он всего в нескольких метрах. Я снова ошибся. Я подвел Хорта.

Но вдруг Хорт останавливается. Просто зависает над водой.

– Джеймс! – кричит Фаррен, ее голос полон напряжения.

Она и Нити парят над нами.

«Фаррен».

Фаррен удержала Хорта от падения в бушующий океан. Она снова спасает меня. Собрав все силы, я увожу своего дракона от волн. Его крылья бьют по воздуху, и мы взлетаем.

Хватка Фаррен ослабевает, и я вижу, как она с облегчением прислоняется к Нити.

– Этому конец! – ревет Арт, понимая, что я не на дне океана. – Вы, трое, возвращайтесь в пещеру. Найдите тех детенышей! – кричит он. – Я разберусь с девчонкой.

Фаррен восклицает. Я знаю ее хорошо, и она паникует не из-за того, что Арт идет за ней. Ее беспокоят детеныши, задание, которое я обещал выполнить.

– Я их достану! – кричу я. – Они никуда не денутся.

Я сворачиваю к трем приближающимся мужчинам, уже чувствуя металл, из которого они собираются в меня стрелять.

Арт поднимается вверх, к Фаррен и Нити. У меня все сжимается от тревоги.

– Фаррен! Лети!

Глава 40. Когда ты падаешь

ФАРРЕН

Мы с Нити беззащитны, словно утки перед хищником. Пока она отчаянно пытается увеличить расстояние между нами и преследователем, я вижу, как ее силы тают. Тяжелое дыхание сливается с порывами ветра и насмешливым хохотом главного браконьера. Его маска снята, и лунный свет играет в ярко-блондинистых волосах. Я узнаю его. Видела на тропах Мёрфи. Он один из скалеров, и это лишь усиливает мой страх перед тем, что случится, если нас поймают.

Копье отскакивает от живота Нити, и она вздрагивает. Я резко дергаюсь от силы удара, но тут же усаживаюсь обратно. Красные царапины на моих коленях углубляются, кровь стекает по ногам. Еще одна сеть пытается зацепить ноги Нити, но она серебряная, и я скорее чувствую ее, чем вижу в сгущающейся темноте.

Мы не сможем так продержаться всю ночь. Нам нужно укрытие. Я наблюдаю за низко нависающими облаками.

– Нити, вверх.

Расправив крылья, мы взмываем в небесную пелену.

Без поводьев я не могу подавать ей сигналы или управлять ею, но Нити понимает меня. Она вернулась за Джеймсом и помогла мне спасти его. Это значит, что мы действуем вместе. Достигнув облачного покрова, окутывающего нас холодной влажной мглой, она останавливается и начинает хлопать крыльями на месте.

Долго ждать нам не приходится.

– Пташка? – насмехается браконьер. Его голос вызывает другой, более пронизывающий холод. – Любишь прятаться, пташка? Так боишься, и ради чего? Это не твоя битва.

О, но на самом деле это моя битва. Нити выбрала меня, она даровала мне силу золота, чтобы я стала ее защитницей. Значит, я буду защищать ее.

Его голос, кажется, разносится эхом, когда он кружит надо мной, пытаясь найти меня в густых облаках, пытаясь выманить. Но мне не нужно полагаться на слух. Я должна сосредоточиться только на серебре.

Сначала я чувствую лишь страх, пронзающий меня. Затем закрываю глаза, игнорируя свист крыльев и даже собственное колотящееся сердце. Тянусь к металлу, словно нахожусь на полях заповедника.

«Вот он».

Глаза распахиваются. Я сбрасываю золотую броню с предплечья и бросаю ее вправо. Облака раздвигаются, когда мое металлическое оружие пронзает туман. Этого достаточно, чтобы увидеть серебряного спринтера, парящего в воздухе. Золото кружит прямо над седлом, но оно пусто.

– Ищешь меня, пташка?

Я оборачиваюсь. Скалер стоит всего в нескольких метрах позади, за спиной Нити.

«Как?»

Мой мозг сбивается с толку. Он сбросил свою броню. Единственный металл, который у него есть, – это тот же острый меч.

Я не воин. Я никогда не дралась. Я вырываю меч из его рук. Его оружие улетает.

– Значит, ты не хочешь, чтобы это было быстро? Мне все равно, маленький убийца.

Он выхватывает кинжал. Я поднимаю руку, чтобы подчинить металл своей воле и отбросить его тоже, но ничего не происходит.

Он смеется, когда я хмурюсь.

– Обсидиан.

Прежде чем я успеваю материализовать золотое оружие, он бросается вперед. Все мое внимание сосредоточено на этом ноже. Мне нужно увернуться. Следить за его движениями. Когда он хоть немного сдвинет это оружие, я...

Свободной рукой он бьет меня по щеке так сильно, что я теряю равновесие и падаю поперек спины Нити. Это похоже на падение на острые камни. Я вскрикиваю от того, как золото вминается в мою броню, впиваясь в бока и ноги.

Прежде чем я успеваю подняться, браконьер уже нависает надо мной.

– Ты такая сильная и одновременно такая хрупкая. Точно как Джеймс. – Он смотрит на меня свысока, словно хищник, играющий с добычей. – Признаюсь, я солгал. Та скромная свадьба у твоих соседей... Мои люди уже там. Мы прошли долгий путь, исследовали множество мест в поисках золотого дракона. Какое же везение, что мы заметили, как ты и Джеймс спускаетесь с утесов!

Голова пустеет, сердце сжимается от страха. Это моя вина. Я сама решила проверить, как у них дела.

Скалер усмехается.

– Похоже, ты поняла. Говорю прямо: ради безопасности всех отпусти дракона. – Он цокает языком. – Если мы не вернемся к сроку, мои люди получат приказ применить силу.

«Мой папа. Мама. Шелли и Джеффри. За кем они пошли?»

Он качает головой:

– Бессмысленное насилие. Все это тщетно, ведь в итоге я получу то, за чем пришел. Этот дракон – мой.

– Нет, – вырывается сквозь стиснутые зубы.

– Нет? Тогда...

Он вонзает обсидиановый кинжал мне в бицепс, прямо в обнаженную кожу. Из меня вырывается крик. Я не понимаю, как могла издать такой звук, когда горло сжимается от паники и боли. Что-то звенит. И я понимаю: это кинжал, пронзивший мою руку насквозь и ударившийся о золотую чешую Нити с другой стороны.

– У тебя был шанс сделать все легко, пташка. Мы могли бы спокойно забрать золото этого римбека с минимальной болью. Теперь с нее будут сдирать чешуйку за чешуйкой, пока ничего не останется. И я буду наслаждаться этим. Наслаждаться ее криками, как наслаждаюсь твоими.

Я задыхаюсь, как рыба, выброшенная на берег.

«Дай отпор!»

Но я не могу сосредоточиться, даже чтобы почувствовать металл. Пульсирующая боль захлестывает. Уже так темно, а перед глазами пляшут черные пятна.

– А теперь будь хорошей девочкой. Отпусти эту зверюгу. Может быть, я позволю тебе спасти тех, кого мои люди ранили на вечеринке, пытаясь найти тебя.

– Нити, – выдыхаю я, но сама не понимаю, чего от нее жду, как вообще она может помочь. Она ведь тоже измотана. Я не вижу выхода.

– Ее зовут Нити? – усмехается он. – Ты думаешь, она твоя подруга? Ей совершенно безразлично, жива ты или мертва.

Внезапно Нити дергается в сторону. Этот неожиданный маневр так поражает скалера, что он откатывается от меня. Я делаю свой первый за несколько минут полный вдох. Она... послушала меня. Спасла.

Я неуклюже встаю на колени, прижимая руку к кровоточащей от ножа ране. Вытаскивать его пока не решаюсь.

– Тебе так сильно нужно золото? – Я отрываю золотой браслет с предплечья и швыряю этот блестящий металл в него. – Возьми.

Золото ударяет охотника в грудь. Удар не убивает его, но отбрасывает на левый бок Нити. Он балансирует на краю.

– Нет! – кричит он.

Руки суетливо пытаются отцепить золотую гору металла, облепившую его тело. Он думает, что я собираюсь использовать ее против него, что собираюсь пырнуть его, как он пырнул меня.

– Нити никогда не будет твоей. Она слушает меня! – Я приседаю, крепко держась за шипы дракона, и выкрикиваю одну четкую команду: – Нити, повернись!

Она наклоняется вбок, и он спотыкается. Золото на его груди действует как гиря. Браконьер на мгновение превращается в вихрь рук, а затем исчезает. Он кричит, падая, а затем... тишина. Только стук крыльев Нити и ее тяжелое дыхание.

Небо спокойно. Я расслабляюсь, привалившись к чешуе, чувствуя, как мучительная боль пульсирует в руке. Я сделала это. Остановила их лидера, сбросила этого браконьера прямо с Нити. Я спасла ее! Я снова дышу, глубоко, с облегчением глотая воздух. Я...

Нити дергается.

Меня срывает с нее с такой неистовой силой, что я отлетаю в сторону, кувыркаясь в воздухе. Руки отчаянно ищут опору, но хватают лишь пустоту. На мгновение я осознаю только одно – падение. Затем, развернувшись, я вижу ее. Нити кувыркается в нескольких метрах от меня, в другую сторону.

– Нити! – кричу я изо всех сил.

Ведь она еще может спасти меня, вытащить из этой бездны. Мы еще не закончили. Я совершила ошибку, упустив атакующего браконьера, но она еще может все исправить. Она могла оправиться от удара низкосортным металлом, как делала это на протяжении всего боя.

Но Нити не машет крыльями. Она безжизненно обмякла. Ее сила, золотая энергия ее чешуи мерцает, как угасающий свет. Когда ее тело медленно поворачивается, освещая темноту желтым сиянием, я наконец замечаю его – копье, вонзившееся ей прямо в грудь. По золотым чешуйкам стекает кровь. Я не могу дышать. Ветер хлещет и ревет вокруг, словно вторя моему отчаянию. Реальность обрушивается на меня. И хотя я отчаянно пытаюсь не думать об этом, я знаю, почему Нити не управляет воздухом, почему она игнорирует гравитацию. Я знаю, почему я больше не чувствую ее присутствия. Это копье попало в одно из ее уязвимых, не защищенных чешуей мест.

Она продолжает падать, потому что она мертва. Последний золотой дракон мертв.

Время замедляется, и я тоже. Это, должно быть, игра моего разума, но я чувствую себя невесомой. В течение мучительных секунд я перестаю замечать ветер, холод, темноту. Я – сгусток крика. И кричу я не потому, что лечу навстречу смерти. Я кричу из-за Нити, тянусь к ней. Но все тщетно, ведь мы обе падаем. Каким-то образом она достигает океана раньше меня. Гигантский всплеск взрывается, как раскат грома. Затем – тишина. Потому что ее больше нет. Она не всплывает, и я тоже. Горе и агония накатывают одновременно с ледяной водой, обрушиваясь на меня всей своей мощью.

Глава 41. Когда пытаешься спасти любовь всей своей жизни

ДЖЕЙМС

Золотой свет окутывает Фаррен и Нити, когда они падают. Я вижу лишь ужас, ведь сам являюсь его воплощением. С криком я выдыхаю и погружаюсь в бездну. Фаррен стремится к воде, а Нити не в силах выровняться. Всего мгновение назад Арт упал с такой же высоты, его тело ударилось о волны океана, словно о бетонный блок.

Три всадника, которых я преследовал, сброшены с драконов. Тот, кто поразил Нити, проклинает нас и уходит. Даже если он направляется к пещере, я не двигаюсь, чтобы последовать за ним. Я тяну Хорта к Фаррен, которая падает сквозь воздух.

Я слишком далеко, чертовски далеко, но, мчась к ней, протягиваю руку и начинаю творить. Я уверен, что Нити сможет спасти себя, но Фаррен не умеет летать. Напрягая каждую мышцу, я собираю всю силу и направляю ее на девушку, сверкающую золотом. В моем отчаянии что-то находит свое место. Колодец силы, к которому я обращаюсь, расширяется. Пока я дрожу от напряжения, тянусь к Фаррен, словно могу ее схватить. И вдруг, чудесным образом, она замедляется, а затем замирает.

Я осознаю, что своим золотым творением остановил ее падение. Теперь Нити нужно лишь выровняться, и, возможно, она сможет подхватить ее в воздухе. Мое внимание переключается на золотого дракона. Что-то не так. Ее тело не держит нужного натяжения для пикирования. Крылья безжизненны, не прижаты к бокам.

Нити с грохотом врезается в воду, и я вздрагиваю. Волны поднимаются, словно разбиваясь о скалы. Она... она не выровнялась. Я держу Фаррен и жду, пока Нити всплывет. Но она не появляется. Темная вода окутывает ее. Моя связь с золотом Фаррен обрывается, когда понимание отбрасывает меня назад. Она не всплывет.

Нити... она...

О боже, ее нет. Просто нет.

Фаррен с такой силой ударяется о воду, что у меня останавливается сердце.

«Нет».

Я, возможно, уже опоздал. И все еще слишком далеко. Я снова подгоняю Хорта вперед. Думаю, он любит ее так же, как и я, потому что его крылья бьют по воздуху, словно это самая важная гонка в нашей жизни. Я фокусируюсь на месте ее падения, но волны стирают следы. Сердце колотится в груди, я не знаю, ныряю ли я в нужное место. Слишком темно. И мы слишком далеко.

– Хорт! Ныряй! – кричу я, несмотря ни на что.

Океан – это самый холодный водоем, в который я когда-либо попадал. Он также самый жестокий. Он борется с нами, когда я погружаюсь, отбрасывает в сторону. Но, когда Хорт уходит глубже, вода успокаивается в ледяных объятиях. Я ничего не вижу, глаза щиплет. Но я знаю, что Фаррен тонет, как камень, в своих доспехах. Я знаю, потому что сам прошел через это. Знаю, каково это – быть поглощенным. И все же я бы предпочел это, чем страх, который говорит мне, что я уже опоздал.

Хорт рвется к поверхности, прежде чем я успеваю его остановить. Мы выныриваем в такую непроглядную тьму, что граница между небом и водой стирается. Я не позволяю себе поддаться этому хаосу.

Вдыхаю полной грудью и кричу:

– Хорт, оставайся здесь! Не двигайся!

Мой дракон слушается. Я спрыгиваю с него, погружаясь в океан в одиночестве. Как только оказываюсь под водой, отгоняю панику. Я двигаюсь вперед, протягивая руку к тому же ощущению, которое испытал, когда на мгновение поднял Фаррен в воздух. Это было золото. Я создал золото. Мне нужно лишь повторить это. Почувствовать ее местоположение, как научила меня сама Фаррен на полях заповедника.

Вот оно! Справа от меня, глубоко внизу, что-то желтое мерцает в моем сознании, зовет из-под гнетущей мглы. Я тянусь к этому ощущению металла, более сильному, чем я привык. Затем, погружаясь глубже, я творю изо всех сил. Она там. Она прямо там.

Я несусь вперед, пока легкие не начинают гореть. Пока не сжимаю ее руку.

* * *

Я выныриваю на поверхность, жадно глотая воздух, и крепко прижимаю Фаррен к себе. Хорт, охваченный паникой, бросается к нам, затем ныряет и подхватывает нас на свою спину – так он научился у Дафин. Я держусь за Фаррен, позволяя Хорту нести нас, надеясь, что скорость сыграет нам на руку.

– Хорт, домой! – требую я, еще сильнее прижимая Фаррен к груди.

Лихорадочно ищу ее пульс. Ничего. Или, может, мое собственное сердце бьется так сильно, что заглушает ее. Но ее кожа холодна. Из ее бицепса торчит проклятый кинжал. Я отвожу взгляд и наклоняюсь к ее лицу. Она не дышит.

– Пожалуйста. Пожалуйста...

Я поддерживаю ее голову, чтобы она не дергалась. Времени нет. Как долго она была под водой? Я должен был сразу попытаться почувствовать ее золото. Я никогда не должен был оставлять ее.

Нужно начать делать ей массаж сердца. Мои руки ложатся на ее грудь... покрытую золотом.

– Нет! – кричу я.

В памяти всплывает ночь грозы.

«Это ведь ты тогда сняла его с меня, верно?» – спросил я. «Да, – призналась она. – Видишь ли, когда человек умирает, никто не обращает внимания на то, как с него сняли металл. Всех волнует только сам факт, что он снят».

Мне придется снять с нее эту броню. Это ее единственный шанс.

Когда в моей голове проносятся все воспоминания о Фаррен, возникает еще одно.

«Так мне просто нужно... разбить его?» – испуганно спросила она, когда речь зашла о том, как разобрать панцирь Ории. «Да, – ответил я. – Но осторожно».

Осторожно! Но нужно использовать всю силу, которую я могу собрать, чтобы что-то создать. Неудивительно, что Фаррен дрожала. Это как использовать вес горы, чтобы разбить яйцо.

Я сосредоточиваюсь на ее боку, где большинство всадников создают шов для связи. Фаррен этого не сделала, быстро надев броню и аккуратно подогнав ее вокруг себя. Но я все равно представляю, что там есть гребень, и концентрируюсь. Мои ногти царапают гладкое мокрое золото, пытаясь найти зацепку. Я кричу и тяну, вкладывая в это все, что у меня есть. Затем золото разрывается.

«Я сделал это».

Ни на мгновение не позволяю себе насладиться победой. Начинаю делать искусственное дыхание, стараясь задать ритм, который будет соответствовать биению ее сердца. Но ее сердце совершенно неподвижно, в то время как мое бешено колотится. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание от паники.

– Пожалуйста, не оставляй меня! Фаррен, не оставляй меня!

Мгновение спустя Хорт приземляется на скалы заповедника. Я спрыгиваю с Фаррен на руках, осторожно опускаю ее на твердую землю и снова приступаю к работе. На траве было бы легче, но с каждым нажатием моя ментальная решимость трещит. Слишком долго. Слишком далеко. Недостаточно.

– Джеймс? – раздается встревоженный крик.

Я не поднимаю глаз, не прекращаю искусственное дыхание. Меня можно убить, но отвлечь мое внимание от нее невозможно. Фаррен всегда умела это делать – завладевать всем моим вниманием. Настолько, что я никогда не мог перестать смотреть на нее, даже когда знал, что не должен.

Два человека плюхаются рядом со мной.

– Фаррен! О боже мой, Фаррен!

Это голос Шелли. Я тянусь к голове Фаррен, запрокидываю ее и вдуваю воздух ей в рот. Затем снова приступаю к реанимации.

– Что случилось? Как долго она была... – спрашивает Шелли, ее голос дрожит.

– Ее с Нити подстрелили, – выдавливаю я слова, каждое из которых дается с трудом.

– Это значит?.. – низкий рокот Джеффри звучит как предчувствие беды.

– Нити нет, – отвечаю я, стараясь сохранить спокойствие. – Но Фаррен выживет. – Я устанавливаю ровный ритм, но мои запястья протестуют, тело сотрясается от неимоверных усилий. – Фаррен, вернись ко мне!

Еще десять нажатий, и у меня подступает тошнота. Каждая моя клетка кричит: «Слишком долго! Уже слишком долго!»

После того как я снова делаю ей искусственное дыхание, я выкрикиваю инструкции, голос срывается от напряжения:

– Идите за доктором Уолшем! Он знает, что делать. Потому что я просто в ужасе! Возможно, я не прилагаю достаточно силы или, наоборот, рискую сломать ей ребро.

– Мы не можем, – с отчаянием в голосе отвечает Шелли.

Я ругаюсь про себя и вновь сосредоточиваюсь.

Нельзя сдаваться. Нельзя останавливаться, пока она не начнет дышать.

– Фаррен, ты слышишь меня? Ты нужна мне. Мне нужно, чтобы ты вернулась ко мне.

Словно по волшебству, Фаррен дергается и выплевывает воду.

Да.

Да!

Сердце сжимается от облегчения. Она жива. Я слегка поворачиваю ее, и она выкашливает еще больше воды. Глаза полуоткрыты, она смотрит на меня полсекунды.

– Джеймс? – выдыхает она.

– Это я. Это я! – кричу я, чувствуя, как слезы облегчения подступают к глазам.

Ее веки трепещут и закрываются, и вся радость исчезает. Что я упускаю? Нехватка кислорода? Травма головы? Потеря крови?

– Нет, останься со мной, Фаррен! Останься, пожалуйста.

Нежная рука Шелли крепко держит мое предплечье.

– У нее всегда с собой флакончик с золотом, – вспоминает она. – Оно уже готово к использованию.

Конечно!

– Это не поможет... Мы не можем, – произносит Джеффри, запинаясь.

Я не обращаю на него внимания, потому что знаю, что смогу создать это золото. Мне нужен тот же пузырек, который она использовала, чтобы спасти меня. В конце концов именно благодаря ему я до сих пор жив. Когда я тянусь к короткой, грубо сшитой юбке Фаррен, Шелли указывает на лиф:

– Он здесь. Мы попросили швею сделать скрытый карман.

Шелли копается, прежде чем протянуть его мне.

Я сжимаю флакончик в руках. Но когда открываю его и высыпаю металлические хлопья на ладонь, меня охватывают сомнения.

– Давай, – торопит Шелли. – У нас нет времени на раздумья.

Вес кажется обманчивым, но главное – мои инстинкты кричат, что увиденное расходится с ощущениями.

– Это... это не золото.

– Что? – вырывается у Шелли.

– Это железо... покрытое золотом.

Я растираю мелкие частицы металла. Они легко размазываются под слоем пота и масла на моих пальцах.

Шелли рядом всхлипывает, ее голос дрожит:

– Нет, нет, нет! Это должно быть золото. Фаррен всегда носит золото.

Слова Джеффри звучат особенно жутко, пронизанные отчаянием:

– Что я наделал?

– Что? – вскрикивает Шелли, ее голос полон недоумения и страха.

– Это все моя вина, – шепчет Джеффри, и в этом шепоте – вся тяжесть его признания.

В этот момент все встает на свои места. Прозрение обрушивается на меня, объясняя, почему в моих руках оказалось железо вместо золота. Я понимаю, почему Шелли сегодня выглядела так... иначе. Холодная дрожь пробегает по телу. Как мой отец и его люди узнали о существовании золотого дракона?

– Я погубил их обоих! – кричит Джеффри, и этот крик разрывает тишину.

Наконец я поднимаю взгляд. Их растрепанные волосы, грязь на лицах, смешанные эмоции – все это предстает передо мной. А затем я смотрю на их свадебные наряды. Они полностью в крови.

Глава 42. Когда ничего не осталось

ФАРРЕН

Меня крепко держит чья-то рука. Это первое ощущение, и я не могу понять почему. Когда я пытаюсь очнуться, сознание окутано туманом, отчего процесс пробуждения неприятен. Веки тяжелые, кожа влажная от пота, голова гудит.

– Фаррен? – доносится голос, полный надежды. Я его хорошо знаю. – Фаррен!

Передо мной – обеспокоенное, красивое лицо Джеймса Мёрфи. Он сидит рядом, и солнечный свет, играя в его кудрях, превращает волосы в огненно-рыжие.

«Ему не следует выглядеть так привлекательно», – проносится мысль.

– Я позову кого-нибудь.

Он встает, и я инстинктивно крепко хватаю его за руку.

– Что ты делаешь?

Но это не тот вопрос, который я хочу задать. Я оглядываюсь по сторонам, осматриваю белые стены. Где я? Почему я чувствую себя такой дезориентированной?

Я перевожу взгляд на верхнюю часть руки и задаю самый тревожный вопрос: почему эта область пылает такой болью, что затмевает все остальные ощущения? Сквозь плотную белую повязку просачивается немного крови.

– Что случилось?

– Все будет хорошо. Пока ты в сознании, все будет хорошо.

– Нет, как я сюда попала...

Я озираюсь вокруг. Я знакома с простыми больничными палатами в Форсене. Но я всегда была зрителем, когда Шелли лечилась здесь. Всегда была рядом с ней. Никогда не лежала в постели. Никогда не испытывала такой жгучей боли.

Джеймс следит за тем, чтобы я не попыталась встать.

– Тебе нужно просто отдохнуть.

Паника снова накатывает, и часть меня хочет подавить ее, подавить то, что я знаю наверняка.

– Разве я не должна быть мертва? – шепчу я.

– Я вытащил тебя из воды, – уверенно отвечает Джеймс, словно ему неприятно даже упоминание о смерти.

– Но Нити...

Теперь, когда я сосредоточилась, воспоминания накатывают, как удушающий поток.

«Нити. Копье. Кровь».

– Нет, пожалуйста, нет, – умоляю я, голос срывается.

Тело сводит судорогой, оно инстинктивно сжимается, пытаясь защититься от этой невыносимой правды.

«Нити больше нет».

Глаза Джеймса наполняются слезами.

– Мне так жаль, Фаррен. Мне очень жаль.

Не знаю, кто делает первый шаг, но я уже прижимаюсь к Джеймсу, и он обнимает меня в ответ.

– Ты уверен? Ты абсолютно уверен? – рыдаю я ему в плечо.

– Она погибла, Фаррен. Копье попало ей в грудь. Она не вынырнула.

Кажется, сердце вырывают из груди. Боль ослепительная, обжигающая. Все остальные чувства онемели, тщетно пытаясь найти способ остановить эту пытку. Но ее не остановить. Я чувствую себя опустошенной, разорванной на части.

– Детеныши? – выдавливаю я, цепляясь за единственную надежду, что ее дети живы.

– Они в безопасности, – говорит Джеймс, стараясь меня успокоить. – Их не обнаружили в туннелях, как мы и планировали. Не думаю, что их вообще искали после... после Нити. Шелли и Джеффри находятся в заповеднике и не сводят с них глаз. Они будут счастливы узнать, что с тобой все в порядке.

– Почему... почему браконьеры не стали их искать? – шепчу я, охваченная сомнениями.

При моем вопросе на лице Джеймса мелькает тень страха. Если Нити мертва, почему бы не забрать ее детенышей? Зилар. Электрум. Их чешуя переливается золотом. Но тут меня осеняет: золото можно найти и в других местах, и его гораздо легче украсть. Я ведь чуть не бросила его перед ними на выходе, когда мы спасались.

– Пещера, – мой голос дрожит. – Мы должны вернуться в пещеру!

Он крепче обнимает меня.

– Нет, не должны. Они забрали все.

Слезы текут по лицу, оставляя горькие следы.

– Все?

Джеймс зажмуривается.

– Да. Но сейчас главное, чтобы всем стало лучше.

Я замираю, пытаясь осмыслить его слова.

– Что значит «всем»?

– Фаррен. Мне так жаль. – Голос Джеймса дрожит. – Есть еще кое-что, что ты должна знать.

* * *

Я соображаю гораздо медленнее, чем мне бы хотелось. Скалер не пытался меня спровоцировать, он говорил правду. Их нападение было спланированным, они не хотели, чтобы что-то помешало им похитить Нити.

Моего отца атаковали, ударили ножом в живот. Он покинул операционную за несколько часов до того, как я пришла в себя.

– Врачи говорят, что все выглядит многообещающе, – снова заверяет Джеймс. – Они считают, что он выживет. Твоя мама сейчас с ним и...

В этот момент в комнату врывается мама.

– Фаррен? Она очнулась?

– Мама! – кричу я.

Она бросается ко мне, дрожа от беспокойства, и заключает в свои теплые, словно одеяло, объятия.

– Слава богу, – шепчет она. Когда она перестает меня сжимать, то берет мое лицо в свои руки. – Моя храбрая, храбрая девочка. Слава богу.

Я замечаю большой порез на ее лбу. Круги под глазами настолько темные, что кажутся синяками. Затем я вижу настоящие, расплывающиеся синяки на ее руках.

– Мама?

– Все хорошо. Ничего серьезного. Я в порядке. Как ты?

– Мама, я... Нити... – задыхаюсь я.

– Я знаю. – Она гладит мои волосы. – Джеймс мне все рассказал.

После того как меня еще раз тщательно осматривают, меня пускают в палату отца. Он лежит неподвижно в постели. Я думаю, выглядела ли я так же – на грани жизни и смерти.

Затем он приоткрывает глаз:

– Привет, детка.

Я обнимаю его так крепко, что боюсь причинить ему боль, но он издает смешок.

– Я в порядке. Все в порядке, – говорит он, как всегда.

Так мы сидим довольно долго.

Когда папа снова засыпает, а врачи находятся вне поля зрения, я шепчу Джеймсу то, что хотела сказать уже несколько часов:

– У меня есть золото. Флакон, который я всегда ношу с собой. – Я похлопываю по своей больничной рубашке. – Он в платье, которое я носила.

Лицо Джеймса омрачается.

– У тебя его нет. Не в том флаконе.

Я поворачиваюсь к нему:

– Что?

– Я пытался спасти тебя с помощью него. Я использовал серебряную пыль, которая у меня была. Боги, когда я подумал, что этого будет недостаточно... – Джеймс тяжело вздыхает и смотрит мне прямо в глаза. – Как сказал мне Джеффри, он подменил твой флакон на железный и использовал золото в настоях Шелли в течение последнего месяца.

Неверие охватывает меня. Они так твердо отказывали мне. Такие взрослые и мудрые.

– Он... он использовал его? Но...

– Не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы кто-либо знал, даже Шелли. Думал, что это защитит тебя и твою семью, если его поймают. Он планировал сказать властям, что купил его на черном рынке.

Я вспоминаю тот день, когда впервые предложила флакон, узнав о ремиссии Шелли. Буквально вижу его в руке Джеффри. И легко могу представить, как он подменил флакон. Он сделал именно то, что я хотела. Но это значит...

– Думаю, что так они и узнали, – тихо говорит мама.

Я в ужасе смотрю на нее.

– Не то чтобы это твоя вина или Джеффри. Виноваты эти люди. Но я думаю, что так они поняли, что у нас есть золото. Затем они использовали свадьбу как прикрытие для обыска заповедника.

Слезы текут сильнее. Они видели, как мы с Джеймсом спустились со скал, чтобы проверить Нити. Так они нашли ее.

– Фаррен, пожалуйста, не вини себя. Если бы они не смогли найти золото, они бы начали угрожать нам. Они, вероятно, следили за тобой только для того, чтобы использовать тебя против папы.

– Не нужно говорить «они», как будто мы не знаем, кто послал этих браконьеров, – говорит Джеймс тоном, которого я никогда раньше не слышала.

– Джеймс, милый, – мягко отвечает моя мама. – Ты тоже не можешь винить себя.

Он сжимает кулаки на коленях:

– Я не виню. Но я просто говорю, что не нужно ходить вокруг да около правды. Мой отец приказал сделать это.

* * *

На следующий день меня выписывают из больницы. Через два дня, когда я немного окрепну, Джеймс отвезет меня к пещерам. Я пытаюсь понять, не упустили ли мы какие-то кусочки золота. Не ради себя, хотя мне было бы приятно, если бы боль в руке утихла. И не ради отца, который медленно идет на поправку. Дело в трех маленьких дракончиках, которым необходимо это золото, они слишком юные, чтобы отлучить их от металла. Мы можем предложить им серебро, но для Зилара этого будет недостаточно на такой поздней стадии развития. Я даже сомневаюсь, что Ория сможет выжить, полагаясь только на серебро.

Гнездо Нити всегда было мрачным, но теперь в его новообразованных тенях поселилось уныние. Без золота и Нити оно лишилось радости и красоты. Нет, это больше, чем просто визуальная пустота. Сцена передо мной кажется пустой, лишенной всяческих возможностей. Потому что теперь есть вещи, которые не смогут произойти. Спасение всего вида... Увидеть, как Зилар, Электрум и Ория вырастут с крепкими металлическими покровами... Существование Нити открыло невозможное.

Я трачу все свои силы на поиски золота, пытаясь ощутить хоть малейший его след. Ничего. Проведя целый час в бесплодных поисках, я падаю на колени. Я умоляла ее довериться мне, и она доверилась. Провал, повторяет мой разум. Провал. Но я не просто не смогла спасти последний экземпляр вида, мое подопечное существо. Я подвела себя, ведь жила только ради нее. Притворялась, скрывалась, дышала, чтобы защитить ее. А без нее...

«Я ничто».

Я должна быть на дне океана.

– Тебе следовало позволить мне... – начинаю я, но замолкаю.

Вина растет, как лоза, обвивая мое сердце, и душит меня.

– Не смей говорить, что я должен был позволить тебе утонуть, – требует Джеймс, и боль пронизывает каждое слово. Он держит меня за плечи, пытаясь успокоить мой дрожащий голос. – Ты стоишь больше, чем золото. Ты драгоценнее всего на свете, а я чуть не потерял тебя.

Я, похоже, не выгляжу убежденной, потому что он продолжает:

– Ты знаешь это, правда? Ты знаешь, что ты драгоценнее любого металла.

Я киваю, рыдая, как будто его слова имеют смысл. Но дело в том, что я не уверена. Я не уверена, что моя жизнь драгоценнее золота, потому что, потеряв Нити, я чувствую себя никем. Я потеряла все. Дракон, которого я должна была защищать, исчез. Нити мертва. И теперь ее детеныши тоже умрут без ее золота.

* * *

Пустота отступает, и я снова поднимаюсь. Я не могу оставаться в этой холодной пещере, когда мои малыши ждут меня в амбаре. Они – мое единственное утешение.

Как всегда, драконята встречают меня с той же радостью, что и я их. Они подпрыгивают ко мне, словно кролики, и слезы сами катятся по щекам. Облегчение и счастье смешиваются с глубокой скорбью.

Ория толкает меня в подмышку, и я позволяю ей забраться ко мне на колени. Ее серебристая чешуя остается напряженной – страх или, возможно, горе не дают ей расслабиться. Я чувствую то же самое, окутанная скорбью и болью.

Я глажу ее, и одна из чешуек привлекает мое внимание.

– Джеймс?

– Да?

Его голос тоже дрожит от горя.

– У Ории всегда было это пятнышко здесь?

Джеймс поднимает голову.

– Какое пятнышко?

– Вот это.

Он смотрит туда, куда я указываю, где мои пальцы скользят по ее груди. Прямо над сердцем скопление из пяти чешуек сияет золотом. Не серебром. Ярким, как ночное небо, золотом.

– Это новое, – выдыхает Джеймс.

– О боже. – Я поворачиваюсь. – Электрум! – зову я, притягивая его к себе.

Я осматриваю каждый сантиметр, и да, оно есть и у него. Золота больше, чем серебра.

– Где Хорт? – спрашиваю я.

Джеймс не задает вопросов. Он засовывает пальцы в рот и свистит. Долгий, протяжный звук. Через мгновение Хорт появляется в амбаре, его голова поворачивается к нам с вопросительным выражением: «Время играть?»

Тот же Хорт, обожающий лужи и солнечные пятна. Я привыкла видеть его оранжевую чешую с черными кончиками, а не серебристую. Это еще одна причина проверить мою теорию.

– Сможешь заставить его надеть свой металл?

Джеймс хмурится.

– Ты думаешь...

– Я не знаю, что думаю. Но мне нужно подтверждение.

Джеймс кивает и свистит снова. На этот раз звук разносится эхом в низком регистре.

– Хорт. Щит.

Словно вытащенный меч, серебро покрывает тело Хорта, блестящее и сияющее. Я делаю шаг вперед, всматриваясь в каждую чешуйку, протягиваю руку, чтобы почувствовать ее. Джеймс тоже сканирует. И вот оно, на некогда сломанном крыле, прямо там, где мы бинтовали его неделями, – участок золотой чешуи.

Я ахаю.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Их металл может меняться. Он становится золотым. – Джеймс смотрит на Хорта. – У меня золотой дракон.

Эта мысль ударяет меня в голову, оставляя пустоту, как та пещера внизу.

– Только если они продолжают есть золото.

Гнев снова вспыхивает в моем сердце. Золото Нити не просто кормило их. Оно защищало ее детей, превращая их в золотых. Вот почему она так долго линяла, почему оставалась уязвимой, почему так долго наполняла пещеру тоннами этого металла. Ей пришлось работать на износ, чтобы защитить своих детей.

Еще одна мысль усиливает тоску по утраченной Нити. Если мы сможем вернуть это золото, Ория станет золотой, полностью золотой. Это означает, что Нити не просто защищала своих детей, она обращала вспять вымирание, создавая способ продолжения вида.

Новая решимость заполняет пустоту в моем животе.

– Я не позволю ее труду пропасть даром. Я верну его. Я украду золото Нити обратно.

Глава 43. Когда готовишься к ограблению

ДЖЕЙМС

Раннее утро окутывает нас, и мы облачаемся в костюмы всадника и наблюдателя. Коричневая кожа, металлические нагрудники. Фаррен впервые надевает серебро вместо меди, и оно выглядит на ней потрясающе.

После вчерашних обсуждений мы оба погружены в тишину, движимые тихой, но непоколебимой решимостью. Мы действуем. Мы становимся теми ворами, какими мой отец когда-то называл Уолшей. Но, как сказала Фаррен, мы вернем украденное.

Прежде чем она успевает сесть на Хорта, я окликаю ее:

– Фаррен, подожди.

Она оборачивается, ожидая. Я наклоняюсь и убираю выбившуюся прядь волос за ее ухо.

– Прости, ты не представляешь, как долго я хотел это сделать.

– Что? Весь последний час?

– Скорее годы.

– Ты не шутил, когда говорил, что странно флиртуешь, да? – спрашивает она, слегка краснея и сдерживая улыбку.

– Нет.

И я целую ее, быстро и легко, потому что не хочу думать о том, что что-то может пойти не так в нашей миссии. Это точно не будет последний раз, когда я уберу ее волосы за ухо.

Мы мчимся к моему дому на Хорте, чтобы успеть до восхода солнца. Прохлада приближающейся осени пронизывает предрассветный летний ветер, еще не тронутый теплыми лучами.

Когда Фаррен предложила свой план, я согласился не раздумывая. Вернуть то, что украл мой отец. Теоретически это должно быть легко. Мы ощущаем золото Нити. Вдвоем мы сможем попасть туда и затем сбежать и заодно забрать мою мать. Я уже позвонил ей, чтобы она была готова. Затем мы улетим с золотом и драконятами так далеко, что нас никто не найдет.

Таков план.

Сначала мы проверим родильные загоны и стойла. Есть несколько заброшенных мест, где он мог спрятать золото, объясняю я.

– Мы найдем его, – решительно заявляет она.

Я киваю. Меня не столько волнует его поиск, сколько беспокоит, как бы нас не поймали. Мама сказала, что устроит скандал ранним утром, чтобы заманить отца в город. Но мой отец, вероятно, выставит охрану, чтобы круглосуточно охранять металл, ведь это золото стоит миллионы фунтов на черном рынке. Мы приземляемся на территории поместья, посреди клевера и лилий моей матери.

– Хорт. Стой! – резко шепчу я.

Он наклоняет голову, и я понимаю, что он ни за что не послушается, даже со свистком.

Я вздыхаю:

– Уолш, скажи ему, чтобы остался.

Она гладит Хорта по шее:

– Мы скоро вернемся, хорошо? Оставайся здесь.

Хорт садится.

– Невероятно, – бормочу я. Но у нас нет времени на шутки. Фаррен, видимо, украла сердце Хорта так же, как и мое. – Родильные загоны здесь.

Я киваю и направляюсь к каменистой тропинке, которая огибает сад и боковую часть дома. Мы крадемся в тени, словно она стала нашим союзником. Достигнув угла, где нам придется ускориться, я оцениваю путь. Вниз, по склону лужайки, используя кусты для укрытия. Затем через боковые стойла, которые мы проверим по пути. А потом...

– Джеймс.

Фаррен сжимает мою руку.

– Что?

Я осматриваюсь в поисках опасности. Слышно лишь щебетание нескольких птиц. Я следую за взглядом Фаррен к закрытому окну наверху. Смотрю вверх, но там лишь темное небо, освещаемое молниями каждую секунду.

– Джеймс, это исходит из дома.

– Из моего дома? – Я делаю глубокий вдох, успокаивая дыхание, и напрягаю слух, используя свои навыки. Вот оно, это давление, то самое, которое я почувствовал, вытаскивая Фаррен из океана. – Я тоже это ощущаю, – признаюсь я, но смысл ускользает.

Зачем отец спрятал его здесь, в доме? Пробраться незамеченным было бы куда сложнее, охранять – тем более. Неужели он хотел защитить золото сам?

Я никогда не был из тех, кто сбегает из дома, но сейчас, пытаясь проникнуть внутрь, словно грабитель, ощущаю горькую иронию. Единственный плюс: мне не придется разбивать окна или выламывать решетки, ведь ключ все еще у меня.

* * *

Я никогда не думал, что тайно приведу Фаррен в свой дом. Тренировочные площадки и гоночная трасса раскинулись прямо под склоном холма. Иногда я представлял, как набираюсь смелости и приглашаю ее провести время после гонки. Другие гонщики и девушки звали меня, но это были лишь мечты. После гонки я никогда не был свободен. Никаких праздничных ужинов, даже если я выигрывал. Все расходились, а мне приказывали снова пролететь по трассе, пока отец указывал на каждую мою ошибку за день.

То, что мы делаем сейчас, нельзя назвать экскурсией. Мы проскальзываем через кухню и оказываемся в гостиной. Гигантская картина с первым всадником смотрит на нас с камина.

– Это? – спрашивает Фаррен.

– Да, – отвечаю я.

Нас могут заметить на открытом пространстве, поэтому я веду нас к задней лестнице.

– Дом просто огромный, – шепчет Фаррен в благоговении.

Я улыбаюсь, не раскрывая рта. Огромный, стильный, но... это тюрьма.

Мы спешим по лестнице, где наш путь разветвляется на правую или левую стороны дома. Я начинаю прислушиваться, пытаясь почувствовать, куда идти, когда кто-то распахивает дверь в конце коридора.

На всякий случай я дергаю Фаррен в коридорный шкаф. Пытаюсь выровнять дыхание, успокоить сердцебиение. Я до сих пор не знаю, что буду делать, если мы столкнемся с отцом лицом к лицу. В детстве мне быстро стало ясно, что мое послушание – путь к счастью отца. Поэтому я продолжал лепить из себя идеального сына. Поскольку он редко бил меня, я убеждал себя, что он не так уж плох. У меня масса привилегий по праву рождения, так на что жаловаться?

Но теперь он не просто человек, который сломал мне руку или оставил синяк под глазом несколько недель назад. Он убийца.

– Все будет хорошо, – шепчет Фаррен, прижимаясь ко мне.

Я смотрю на нее, прижатую к стене из полотенец, обнимая ее. Так близко. Так потрясающе.

– Откуда ты знаешь, что мне нужно было это услышать?

Она поджимает губы, грустно улыбаясь.

– Потому что я вижу тебя насквозь. Верно? – Затем она дарит мне настоящую улыбку. – Чем быстрее, тем лучше. Я чувствую его, – говорит Фаррен, открывая дверь и увлекая меня направо.

Место, которое до боли мне знакомо. Моя комната? Почему золото оказалось в моей комнате?

Мы с Фаррен проскальзываем внутрь, и я сразу понимаю, что она может догадаться, где мы находимся. Мои трофеи и медали украшают книжный шкаф. Чемпионская чаша с прошлого гоночного сезона занимает целую полку. В остальном моя комната – это большое, упорядоченное и простое пространство. Она кажется необитаемой, в воздухе витает запах чистящего средства.

– Кажется, это многое говорит о тебе? – поддразнивает Фаррен.

– Может быть, о прошлом мне, – говорю я на автомате, пока правда этих слов не сбивает меня с ног.

Я больше никогда не буду жить в этой клетке.

Фаррен закрывает глаза, ощущая золото. Я присоединяюсь к ней, и мы оба направляемся к моему шкафу.

Я открываю дверь – там ничего необычного. Но что-то, шестое чувство, подсказывает мне заглянуть внутрь. Я отодвигаю свою одежду. В глубине находится сундук со всеми моими старыми детскими вещами. Мама никогда ничего из этого не выбрасывала. Серебряный замок, которого раньше не было, удерживает сундук закрытым. Я аккуратно открываю его и, словно мы нашли сокровище, распахиваю крышку. Золото лежит перед нами: куски щита Фаррен, сломанные грубой силой. Но это, возможно, одна десятая того, что лежало на дне той пещеры.

– Они, должно быть, разбросали его, – произносит Фаррен, в ее голосе звучит смесь облегчения и едва заметной тревоги. – По крайней мере, мы нашли часть.

– А что, по-твоему, вы нашли? – раздается резкий, властный голос позади нас.

И я знаю этот голос. Знаю его так хорошо, будто он мой собственный, ведь я прожил с этим звуком, давящим на меня, все детство. Я оборачиваюсь и вижу отца, стоящего в дверном проеме.

План мамы, похоже, потерпел крах.

Глава 44. Когда не знаешь, кто настоящее чудовище

ФАРРЕН

– Что происходит? – Недоумение в голосе мистера Мёрфи звучит почти как обвинение. – Что вы здесь делаете?

Неужели он не ждал нас? Неужели думал, что мы просто будем сидеть сложа руки?

– Мы пришли забрать это, – отвечаю я, принимая боевую стойку. Джеймс напрягается рядом. – Без этого дети Нити погибнут.

– Этого? – переспрашивает он, его взгляд падает на кусок золота в моей руке. – Это золото?! – Мистер Мёрфи произносит это так, словно не верит собственным ушам.

Что-то здесь не так. Я чувствую это.

– Конечно это золото, – подтверждает Джеймс, но даже в его голосе слышится сомнение. – Вы приказали своим скалерам украсть его для вас.

– Что я?

Я обвиваю предплечье золотом. Мне совершенно не нравится, как разворачиваются события. Все мои инстинкты кричат об опасности, предостерегая от этой попытки успокоить нас. Мистер Мёрфи отступает назад.

– Золотое ремесло? – произносит он, и в его голосе снова звучит то же недоумение.

Я не понимаю его реакции.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Джеймс направляет оставшееся золото. Оно обвивает грудь его отца, прижимая того к стене спальни.

Глаза мистера Мёрфи расширяются от ужаса. Его кулаки сжимаются, и я понимаю: он пытается что-то сотворить. Но впервые в жизни он не может контролировать металл.

– Освободи меня, – требует он. – Сын, отпусти меня.

Джеймс медленно качает головой.

– Прекрати этот спектакль.

– Спектакль? – Его отец взрывается. – Объясни все сейчас же, Джеймс. Прямо сейчас.

Джеймс бросает на меня быстрый взгляд.

– Я не знаю, – шепчу я.

Но что бы ни происходило, я рада, что он прижат к стене и не может нам навредить.

В этот момент дверь резко распахивается, и в комнату врывается мать Джеймса.

– Что происходит? Что это был за звук?

Ее взгляд скользит от сына к мужу, запертому в золоте, и к моей руке, обернутой им.

– Онья! Так вот какой был план? – рычит мистер Мёрфи, пытаясь вырваться.

– Идите сюда, дети. Идите сюда! – Мама Джеймса машет нам рукой, призывая выйти из комнаты. Ее бледно-зеленая юбка развевается.

Мы с Джеймсом внимательно следим за ней.

– Ты не можешь этого сделать, Онья. Он не только твой сын, но и мой. Мой сын!

Миссис Мёрфи ведет нас в свою комнату. В отличие от аккуратной спальни Джеймса, здесь царит хаос. В стене зияет дыра. Разбитая фоторамка лежит в осколках стекла. Одежда валяется на полу, а на кровати стоит большой черный сундук.

– Прости, Джеймс. Я не смогла заставить твоего отца уйти сегодня утром, – произносит миссис Мёрфи, запихивая одежду в сундук, чтобы все поместилось. – Но мы уйдем сейчас.

Мы с Джеймсом стоим как вкопанные. Голова болит от попыток осознать происходящее. Ничто из того, что случилось за последние пять минут, не кажется правильным. И вдруг до меня доходит: она не была шокирована золотом. На самом деле она, похоже, ожидала этого.

Джеймс, кажется, понимает это одновременно со мной. Его лицо становится каменным.

– Мама? – тихо спрашивает он.

Миссис Мёрфи выдыхает с явным облегчением.

– Я так рада, что ты в безопасности, – говорит она, обращаясь ко мне. Именно ко мне. Затем она обнимает меня, как тогда, когда уезжал Джеймс, словно у нас одна общая цель. – Спасибо, дорогая. Спасибо.

– Фаррен. – Голос Джеймса звучит предостерегающе, хотя я пока не понимаю почему. – Мама, отпусти ее.

Ее руки сжимаются крепче, последнее легкое объятие, похожее на утешение, на проявление любви.

– Мама. Отпусти. Ее.

Миссис Мёрфи медленно отстраняется, нежно касаясь моих щек.

– Фаррен, мне понадобится еще немного твоей помощи. Ты нужна мне, чтобы спасти моего мальчика.

– Как? – спрашиваю я, просто чтобы она продолжала говорить, чтобы все стало яснее.

– Я не смогла заставить его уйти сегодня утром. Поэтому дай нам несколько часов. Скажи им, что это был Джон. Все улики, которые тебе понадобятся, находятся в верхнем ящике его кабинета.

– Онья! – Голос мистера Мёрфи гремит по коридору, за ним следует поток ругательств.

Все встает на свои места. Миссис Мёрфи. Она просит меня подставить ее мужа. Она хочет, чтобы я солгала, потому что на самом деле...

– Это были вы, – тихо произношу я.

– О чем ты, дорогая?

– Вы... все это. Вы...

Джеймс встает между нами, отстраняя ее руки.

– Ты украла золото, – завершает он за меня.

Глава 45. Когда тебя предают

ДЖЕЙМС

– Ты умеешь создавать золото. – Глаза мамы сияют искренностью. – Я так горжусь тобой, Джеймс. Невероятно горжусь.

– Ты гордишься мной?

Мама не раз говорила эти слова раньше, но сейчас они въедаются в мою душу, как смола. Все дело в отце. В моем строгом отце, который всегда был скуп на похвалу. Мы должны были быть против него. Я собирался вырвать маму из этой золотой клетки. А теперь она говорит о создании золота как о величайшей чести? Эта способность появилась у меня лишь потому, что Фаррен была на грани гибели. И теперь я понимаю: это произошло по приказу мамы. Нити убили по ее велению.

– Почему? – спрашивает Фаррен, ее глаза тоже наполняются слезами. – Почему вы убили Нити? Почему причинили боль моему отцу?

Мама вздыхает, и тревога напрягает ее лицо.

– Мне жаль, Фаррен. Золотого дракона нельзя было убивать. И твоему отцу не должны были причинять боль. Все вышло... из-под контроля.

– Из-под контроля? – эхом повторяет Фаррен, словно пытаясь осознать, почему она чуть не погибла у меня на руках. И почему мне пришлось ждать, чтобы увидеть, проснется ли она в больнице, а потом сообщить, что ее отец находится в соседней комнате в критическом состоянии.

Мои челюсти сжимаются так сильно, что кажется, будто я могу сломать зуб.

– Она не просила оправданий или извинений. Тебя никогда не волновал металл. Тебе даже не нравятся драконы. Так почему? Почему ты это сделала?

– Милый, давай поговорим позже. Сейчас нам нужно уходить.

Мама захлопывает чемодан и защелкивает его.

Она часто говорила о побеге из Форсена, о возвращении в Хардсилл. Даже когда она сидела внизу на диване и соглашалась, что мне стоит бросить Хорта и притвориться, что у меня сломана рука. Она говорила об уходе так же часто, как о том, что папа говорит не то, что думает, что он просто желает мне добра и никогда не причинит нам вреда. Даже вчера вечером по телефону она уверяла меня, что сможет придумать историю о посещении тети Рошин в Хардсилле, если ее план отвлечения провалится. «Твой отец меня не ударит», – заверила она. Нет, он просто вобьет кулак в стену рядом с ее головой. Разобьет стекло так, чтобы оно могло порезать. Но после всех этих лет она уходит именно так? Уничтожив последнего золотого дракона?

– Как ты могла?

– Джеймс, я сделаю все, чтобы защитить тебя. – Мама поворачивается и берет меня за руки. – Все.

Я вырываюсь из ее объятий.

– Не вешай это на меня. Не смей утверждать, что убийство Нити было ради меня. Я никогда ни о чем подобном не просил.

– Тебе и не нужно было. Я бы умерла за тебя. Я бы даже убила за тебя.

– Это ты и сделала, – говорю я, и мои слова звучат холодно, как у моего отца.

– Джеймс, – произносит она мое имя, и в этом звуке слышится разочарование, будто я провалил какое-то важное задание. Но какое право она имеет так смотреть на меня? – Это был всего лишь дракон. Твоя жизнь куда важнее. Драконы – опасные существа, убийцы. Я никогда не хотела, чтобы ты, мой сын, был рядом с этими гонками. Каждый раз, когда ты летал... – Она закрывает глаза, делая паузу, словно собираясь с силами. – Я думала, что после того, как ты сломал руку, у меня будет хоть какое-то доказательство, что мы можем тебя потерять. Все из-за одержимости твоего отца. Но он не остановился. Я никогда не хотела так жить. Нам нужно сбежать от него. С золотом мы сможем.

– Тогда где остальное, мама? – Мой тон, кажется, задевает ее.

Она хмурится:

– Остальное?

– Остальное золото, – настаиваю я, устав от этой игры в угадайку и повторений.

– Но я слышала, что дракон упал в океан. Разве это не все? – Ее голос дрожит.

«Что?»

Мама качает головой, словно это пустяк.

– Этого достаточно. Хватит, чтобы начать новую жизнь, Джеймс. Мы наконец-то уедем!

Вчера вечером она говорила так взволнованно, с такой надеждой. Теперь я понимаю почему.

Мой взгляд скользит к Фаррен, и сердце замирает, когда я вижу ее лицо. Она настороже, готовая сражаться.

– Я не могу вам позволить. Детенышам оно необходимо, – выдыхает она.

– Детенышам? Каким детенышам? – спрашивает мама, ее голос звучит недоуменно.

– У дракона, которого ты убила, было трое шестинедельных малышей, – отвечаю я.

Мама делает глубокий вдох, но тут же отбрасывает этот факт, лишь слегка покачав головой.

Моя мать всегда была холодной и несчастной, но я никогда не видел той бесчувственности, которую проявлял мой отец. Возможно, я просто не обращал на это внимания. Однако в тот момент, когда он сломал мне руку, кажется, ее мир рухнул. Он пересек ту черту, которую она считала неприкосновенной. Пощечины и шлепки можно было оправдать строгими мерами воспитания, но сломать руку до потери сознания от боли? После этого он уже не мог утверждать, что действовал в моих интересах.

– Как ты это сделала? Те люди были скалерами отца.

– Мне помогли, – отвечает она. – Я...

Помогли? В смысле те браконьеры?

– Ты хоть понимаешь, насколько жестоки эти люди? Что они сделали? И ты позволила им прийти за Фаррен, за Уолшами, за всеми хорошими людьми. Ты допустила, чтобы она погибла.

– Я не хотела, чтобы этот дракон умер. Поверь мне. – В ее голосе звучит раздражение.

– Как будто твои намерения имеют значение! Ее больше нет. Ее НЕТ! – Мой голос дрожит. – И ты позволила. Позволила им ее растерзать.

– Осторожно. Ты начинаешь говорить как твой отец, сынок, – раздается голос за спиной.

Мы оборачиваемся и видим незваного гостя. В дверях стоит доктор Бёрк, его глаза холодные и серые.

– Нам нужно уходить как можно скорее, – говорит он. – Готова, Онья?

– Джон... он отказался уходить, когда ты позвонил. Он понял. Поэтому я сказала, что уезжаю в Хардсилл на несколько дней, но... – Слова матери обрываются, и мой взгляд фиксируется на свежем отверстии в стене.

Затем я замираю, когда мама обнимает доктора Бёрка.

– Я знаю. Уходим отсюда прямо сейчас.

Она кивает, словно доверяет ему. Словно они вместе. Я отшатываюсь назад, словно получив удар.

– Я понимаю, что все это очень неожиданно и у тебя много вопросов. – Доктор Бёрк сжимает губы, как будто ему трудно говорить. – Но я здесь, чтобы помочь твоей матери, сынок. Я здесь, чтобы помочь тебе.

«Мне помогли». Это была его помощь матери? Это он послал браконьеров? В памяти снова звучат слова Арта: «Все это ради тебя! Ради твоего же блага».

Но... Но доктор Бёрк добрый. Я знаю его почти всю жизнь. Он не мог отправить тех браконьеров. Он полная противоположность убийце.

– Как? Как вы помогли? – Я хочу услышать его объяснение.

– Выйдем на улицу, – говорит доктор Бёрк. – Я объясню.

Фаррен поднимает руку, золотое лезвие угрожает блеском.

– Мне не нужны объяснения, и они мне не понадобятся. Веди нас к остальному золоту. Сейчас.

Глава 46. Когда имеешь дело с чудовищами

ФАРРЕН

Моя давняя симпатия к доктору Бёрку теперь омрачена зловещим предчувствием: именно он, кажется, стоит за всем этим безумием. Я чувствую, что столкнулась с настоящим чудовищем.

Мы следуем за ним к тренировочным площадкам у ипподрома. Это то самое место, где погиб Хендрикс и где мистер Мёрфи угрожал мне, узнав о моих талантах в обработке бронзы.

Все воспоминания об этом месте пропитаны мраком, за исключением тех, что связаны с помощью моему отцу. Сейчас он лежит в постели, его живот покрыт свежими, ярко-красными воспаленными ранами.

– Я спрятал остальное золото здесь, на случай если Джон найдет первый тайник, – заявляет доктор Бёрк.

Я не верю ему ни на секунду. Миссис Мёрфи не знала о других золотых изделиях, о младенцах. Если он действительно хотел ей помочь, почему держал в неведении? Когда доктор Бёрк останавливается у загонов для драконов, мы с Джеймсом следуем его примеру.

– Где оно? Я ничего не чувствую.

Джеймс качает головой, подтверждая мои сомнения.

Я научилась ощущать золото уже на довольно большом расстоянии, но сейчас не чувствую ничего. В животе сжимается тревожный узел.

Доктор Бёрк щурится на утреннем солнце, оранжевый рассвет разливается вокруг нас.

– Фаррен, Джеймс, я уверен, что мы хотим одного и того же.

– И чего же? – спрашивает Джеймс с напряжением в голосе.

– Делать правильные вещи. Помогать людям. Вы должны понять, это золото... Оно может спасти тысячи. Вылечить рак. Каждую болезнь, которую мы не можем победить, можно будет исцелить в одно мгновение. У тебя есть подруга, мисс Прайс? У нее диагностировали лимфому. Представь, что она выздоровела.

– Вы не смеете говорить о Шелли! Вы испортили ее свадьбу! Вы говорите о тех, кто может заплатить, о серебряных, готовых открыть свои кошельки. Я способна возродить вид. Вы говорите о тысячах! А я смогу спасти миллионы однажды!

Лицо доктора Бёрка застывает.

– Мы еще можем спасти миллионы. – Он делает паузу. – Вместе. Мне просто нужно ваше сотрудничество.

Он не собирается раскрывать, где браконьеры спрятали золото. А нам нужна только информация.

– У меня есть металл, – продолжает он. – Мне нужны только мастера. Помогите мне измельчить его и создать золотой настой, а взамен я буду кормить ваших драконов. Если хотите, чтобы они выжили, приведите их ко мне. Я обеспечу им нужное количество золота.

Да, они позаботятся о малышах Нити. Но только пока они не вырастут, пока их снова и снова не лишат металла, пока они не окажутся на грани смерти. Их превратят в фабрики.

– Все дело в нужном количестве. Вы готовы нам это дать?

В стальных глазах доктора Бёрка мелькает смирение. Воздух вокруг словно густеет. Я сглатываю, ненавидя, как легко ему дается это невысказанное «нет».

– Вы готовы уничтожить целый вид, устроить еще одну золотую резню ради денег?

Доктор Бёрк усмехается.

– Столько силы, а вы все еще невежественны. – Он пристально смотрит на меня. – Полагаю, это значит, что вы шли трудным путем.

Мы с Джеймсом хмуримся. Он выглядит таким же растерянным, как и я.

– Эти дети – не та разменная монета, которую вы себе представляете. У меня есть золото. Я могу создать своих золотых драконов. Я буду возрождать вид, с вами или без вас, – спокойно говорит он.

«Как он мог?..»

Я замираю, по спине пробегает ледяной озноб. Они скормят золото другому дракончику. Дело не в том, кто родил или кто отец. Важно лишь то, что они едят. Как было с Хортом.

Волоски на моих руках встают дыбом. Я смотрю на Джеймса – на Джеймса, который умеет создавать золото, – и что-то встает на свои места.

– Это касается и нас. Создание...

– Вот теперь ты начинаешь понимать, – подбадривает доктор Бёрк. – Силу не нужно зарабатывать. Ее можно поглощать. – Он хмурится. – Практика, преданность, связь – все это ничего не значит. Лучшие серебряные мастера обманули нас всех, не так ли? Накормили нас ложью, вместо того чтобы позволить нам поглотить единственное, что могло бы принести нам пользу, сделать нас равными.

То, что Джеймс и я обнаружили в отношении драконят, не было каким-то новым прорывом. Они знали. Конечно, они знали. Большинство серебряных мастеров, должно быть, знают, сколько металла они поглощают. Лекарства, принимаемые при малейших недомоганиях, в то время как другим мастерам скармливали пропаганду о том, что пить серебро или бронзу вредно. Люди сидят в тюрьме за употребление серебра. Меня пробирает дрожь. Теперь я понимаю почему. Чтобы сохранить эту чудовищную тайну.

Боже мой. Меня сейчас стошнит.

– Разве вы не обманули нас всех? – обращается доктор Бёрк к миссис Мёрфи.

Все внимание переключается на Онью, которая выглядит одновременно смирившейся и закаленной.

– Это правда? Ты всю жизнь кормила меня серебром? – спрашивает Джеймс, его голос дрожит.

Миссис Мёрфи с негодованием поднимает голову:

– Мы серебряная семья, Джеймс. Разве я не должна была дать тебе все, что могла?

– Но я никогда этого не зарабатывал, верно? – продолжает Джеймс. – Ты заставляла меня поглощать силу. И ты говоришь, что гордишься мной за это? За создание золота, когда единственная причина в том, что я ел золото?

– Довольно неприятное осознание и для меня за последние несколько месяцев, – вмешивается доктор Бёрк, глядя на Джеймса. – Я действительно думал, что Джон и Онья добыли золото и использовали его, чтобы залечить твою руку. – Затем доктор Бёрк смотрит на меня. – Но потом в мой кабинет вошла та девушка, мисс Прайс. Я никогда ничего подобного не видел. Вместе мы сможем спасти человечество.

– Вы просите нас доверять вам?

Это тот, кто убил Нити. Меня не волнуют его «благородные» намерения.

– Ты можешь мне доверять, – говорит доктор Бёрк. – Я посвятил свою жизнь заботе о других.

– Похоже, ваша эмпатия никогда не распространялась дальше людей.

Доктор Бёрк хмурится.

– Человеческая жизнь священна. Человечество всегда должно быть на первом месте. Но это не значит, что мне все равно. Единственная причина, по которой я не предал это огласке, – как раз ради этих существ. Вы беспокоитесь о жестоком обращении с драконами? Если эта информация просочится, кто знает, сколько еще будет браконьерства. Фаррен, будь моим золотых дел мастером, и я смогу помочь тебе найти любых других золотых драконов, финансируя все твои расходы на это. – Он, должно быть, видит желание на моем лице, потому что продолжает: – Я знаю, ты злишься на мои методы, но у нас схожие цели.

Джеймс сжимает мою руку, и мои мысли, кажется, распутываются. Реальность бьет сильно, разрушая нарисованные им образы.

– Если я их найду, вы тоже будете их эксплуатировать.

Он грозит пальцем, словно готов отчитать нас.

– Нет, мы должны помогать людям. Помогать всем. Избавить общество от власти этого лживого одного процента, которому совершенно безразлично, заболеет кто-нибудь или умрет.

– Она говорит «нет». Мы говорим «нет», – упорствует Джеймс.

– Роберт, – вмешивается миссис Мёрфи. – Если замешаны детеныши, давайте хотя бы вернем часть золота.

Надежда вспыхивает, когда мое внимание снова приковывает миссис Мёрфи. Возможно, я смогу до нее достучаться.

– Большинство моих людей мертвы, Онья. И ты хочешь забрать заработок у тех, кто выжил? – возражает доктор Бёрк.

– Но я уже заплатила им, – шепчет она. – Я заплатила тебе.

Черты доктора Бёрка становятся все резче, и я окончательно убеждаюсь: он не помогает миссис Мёрфи сбежать от мужа из любви. Он использует ее.

– Онья, – выдыхает он. – Я не хотел, чтобы дошло до этого.

Из теней появляются мужчины. Я поворачиваюсь, пытаясь их сосчитать. Три превращаются в пять, затем в восемь. Джеймс чертыхается рядом со мной, и мы шагаем навстречу друг другу, готовые прикрыть.

– Вы отказываетесь? Хорошо. Почему бы не сказать, что золото изначально принадлежало нам? Твое слово против нашего, – произносит доктор Бёрк спокойно и холодно.

– У вас нет доказательств! – кричу я, но голос предательски дрожит.

– Разве нет? То, что у Мёрфи есть золото и используют его для спасения сына после тяжелой травмы, звучит куда правдоподобнее, чем реальность. Никто из Уолшей не владеет золотом. Это нелепо, – излагает доктор Бёрк, словно рассказывает детскую сказку. – Но... наблюдатель на той гонке, девушка-медник, видела золото и с тех пор планировала ограбление все лето. – Он усмехается. – На самом деле Джон уже пустил слух, что Уолши – воры.

Я смотрю на Джеймса, чье лицо стало пепельным. Он пришел к тому же выводу. Насколько же все может исказиться. Или как легко это можно исказить.

– Есть одна проблема, – говорит Джеймс, выпрямляясь. – Мне придется подыграть этой истории, но я больше никогда не буду лгать ни для кого из вас.

Вперед выступает браконьер, размахивая обсидиановым клинком. Моя рука ноет, вспоминая, какой урон он может нанести, как ощущается его прикосновение, пронзающее кожу.

Доктор Бёрк улыбается:

– Мне нужен только один золотых дел мастер. Ты, Джеймс. Это еще больше укрепит мою историю.

– Золото – это наш инструмент, способный ломать и исцелять тебя снова и снова, – рычит один из браконьеров. – У нас будет все золото мира, и нам хватит лишь нескольких крупинок, чтобы сломить тебя.

Они говорят о пытках. О том, как будут терзать и исцелять Джеймса, пока он не покорится.

– Роберт, что ты такое говоришь? – возражает миссис Мёрфи.

В ее глазах мелькает осознание. Она наконец видит, насколько жестокими стали эти люди, что жадность к золоту разбудила в них звериную жестокость. Интересно, отпустили бы они когда-нибудь Нити? Если бы я отошла в сторону и позволила им усыпить ее, выжила бы она? Этот вопрос терзает меня с тех пор, как я упала. Теперь, отгоняя непрошеные слезы, я понимаю правду. Они не позволили бы ей жить. Как только она стала бы слишком большой проблемой, стремясь вернуться к своим детенышам, они бы ее убили.

– Как вы объясните мое мастерство в золотом ремесле? – спрашиваю я, и мой голос звучит твердо. – Моя сила – это доказательство, опровергающее вашу ложь.

В подтверждение своих слов я вновь превращаю золото в клинок – это единственный рычаг давления, которым я располагаю.

Лицо доктора Бёрка мрачнеет, становится суровым. В его глазах читается истинное, жестокое пренебрежение, когда он произносит:

– Что скажете, господа? Избавляемся от улик, не так ли?

Шок пронзает меня. Неужели он... неужели он только что намекнул, что я всего лишь улика, которую нужно устранить ради его плана? Вот она, вся священность человеческой жизни.

Браконьеры выступают вперед, сжимая в руках обсидиановое оружие.

– Роберт! Они же дети! – Миссис Мёрфи наконец-то выглядит по-настоящему испуганной.

Прежде чем она успевает сказать что-то еще, двое браконьеров оттаскивают ее и удерживают.

– Прикоснетесь к ней, и вам придется убить и меня, – говорит Джеймс, вставая передо мной.

Миссис Мёрфи снова кричит в агонии:

– Роберт, он мой сын! Мой сын! Ты обещал мне, что защитишь его!

– Ты давно стала бесполезной.

Миссис Мёрфи сопротивляется в руках браконьеров, и маленькая игла впивается ей в шею. В следующее мгновение она обмякает, прислонившись к тем самым людям, которых наняла. Джеймс дрожит, рыча рядом со мной.

«Они – чудовища. Мы имеем дело с настоящими чудовищами».

– Вы не уйдете безнаказанно! – кричу я.

Ложная уверенность, конечно, но мои родители наверняка разберутся, я уверена. Я вспоминаю записку, оставленную на кухонном столе с извинениями и объяснением, почему мне пришлось сюда прийти. К тому же если они собираются пырнуть меня тем же вулканическим стеклом, которым ранили меня в руку, а отца – в живот, то провести параллель несложно.

Доктор Бёрк поднимает руки, останавливая своих людей. Все замирают.

– Ты права, Фаррен. У меня есть более удачная идея. – Он обращается к тем, кто стоит ближе всего к стойлам. – Приведите дракона, с которым мы работали прошлой ночью.

Скрежет металла, будто его выворачивают наизнанку, пронзает воздух. Затем на тренировочный двор выходит Бекс, с намордником на голове. Ее рычание сотрясает землю под моими ногами. Я ахаю. Ее чешуя почти полностью содрана.

– Так будет меньше грязи, – говорит доктор Бёрк. – По крайней мере, для нас. Ты пришла сюда, чтобы украсть и ее. Мы не смогли помешать тебе подойти слишком близко. В последнее время она ранила многих тренеров. Это будет просто еще одна трагическая случайность. Бедная медная ремесленница, которая не понимала своих границ. – Он пожимает плечами. – Бекс должны были усыпить сегодня утром, так что можешь сделать эту работу за нас.

Браконьер тянется к наморднику Бекс, пока другие поднимают свои стеклянные клинки. Лишенная чешуи, она уязвима для любого оружия, и я не смогу ей помочь. Он собирается натравить ее на меня. Он ставит меня перед выбором: дать Бекс растерзать меня или убить этого измученного дракона, а затем позволить браконьерам добить меня.

– Фаррен, – окликает меня доктор Бёрк с насмешкой в голосе. – Я знаю, как ты ценишь Джеймса. Не позволяй ему вмешаться, иначе он погибнет вместе с тобой.

Утренний воздух пронизывает тренировочную площадку. Озеро неподалеку неподвижно, отражает тишину, которая резко контрастирует с одним из самых трудных решений в моей жизни.

– Это должна быть только ты, Фаррен! Ты одна должна исчезнуть! – вновь кричит доктор Бёрк.

Я смотрю на Джеймса, и в этот момент он становится для меня всем. Я всегда ощущала его присутствие после его падения и теперь понимаю почему. Мы были связаны с того момента, как я подарила ему золото. Он стал для меня продолжением моего золотого ремесла. А этим летом, когда мы встретились снова, я влюбилась в него. Отчаянно, без оглядки.

– Джеймс, – произношу я тихо, с горечью. – Возьми Хорта и уходи. Найди золото, спаси малышей. Беги сейчас, а потом останови их.

Он на мгновение прикрывает веки, прежде чем снова посмотреть на меня своими темно-карими глазами. Как же мне хотелось увидеть его ямочки на щеках в последний раз.

– Не смей, Уолш. Даже не думай жертвовать собой ради меня.

Слезы текут по моим щекам, когда люди с Бекс приближаются к нам и она снова ревет. Я могла бы уничтожить Бекс. Могла бы. Но тогда они придут за мной. Я вспоминаю, как легко Арт одержал надо мной победу. Я не боец, по крайней мере, не в физическом смысле. И у меня недостаточно золота, чтобы защитить себя.

– Джеймс, пожалуйста.

– Я люблю тебя! Ты понимаешь это? Я люблю тебя! Если ты умрешь, это сломит меня.

– И я люблю тебя! – кричу в ответ.

Его лицо наполняется удивлением. Он, должно быть, никогда не думал, что я могу его любить. Никогда не считал, что заслуживает этого, хотя влюбиться в него было проще простого.

– Но только один из нас выживет. Я могу спасти тебя.

Я не хочу, чтобы он сражался, если не собирается бежать. Золото сжимается в моей ладони. Джеймс смотрит на меня, я вижу страх в его глазах. Я чувствую его сопротивление, словно перетягивание каната. Мне легко было бы взять верх. Я сильнее его. В этом я сильнее.

Он приближается, пока не оказывается достаточно близко, чтобы схватить мою руку.

– Фаррен, пожалуйста, – умоляет он. – Ты не одна. Тебе не нужно быть моим спасителем. Мы справимся вместе.

Я опускаю руку. Неуверенность душит меня. Я не хочу делать это одна. Больше не хочу притворяться, что могу. Среди этого гула Джеймс вдруг свистит.

– Делай свой выбор, Фаррен! – гремит доктор Бёрк, и Бекс освобождают из ее упряжи.

Огромный дракон надвигается на меня, как и тогда, в том же самом месте. Я полностью отстраняюсь от Джеймса, концентрируясь на приближающейся Бекс. Пытаюсь противостоять ей, как и раньше. Но серебряными остаются лишь ее когти, и этого мало, чтобы остановить ее вес и ярость. Бекс – ярко-оранжевый зверь. Чтобы выжить, мне придется ее убить.

Но каким-то образом мы с Джеймсом оказываемся лицом к лицу с этими людьми. Вместе. Когда я готовлю копье, настраиваясь на немыслимое, в поле зрения мелькает серебро. Хорт скользит по грязи и ревет в лицо своей матери. Звук разрушителен и оглушителен, и я точно знаю, что он говорит: «Нет! Не трогай их!»

Бекс отступает, ее гнев угасает, когда она видит своего ребенка. Она кряхтит и трясет головой, в ее глазах – боль потери.

– Устраните этого дракона! – настаивает доктор Бёрк.

На мгновение я не могу поверить в невежество браконьеров, но вскоре понимаю, как они это воспринимают. Увидев непокорную Бекс, они думают, что Джеймс вызвал Хорта для нашей защиты. Они не осознают, что это не битва между самцами драконов из-за территории или жажды крови. Это сын, успокаивающий свою мать, испытывающую сильную боль. Сын, который говорит: «Я здесь. Я рядом. Ты не одна».

Их первая ошибка – использование транквилизатора. Хорт укрывает мать своим крылом. Седативное средство с серебряным наконечником отскакивает от его золотой чешуи. В ярости, защищая своего детеныша, Бекс наносит когтями удар браконьеру, все еще острыми, чтобы пробить его медную броню. Их вторая ошибка – не убежать немедленно. Они выставляют свою обсидиановую защиту. Хорт снова движется, чтобы защитить мать.

Бекс быстро расправляется с остальными браконьерами, разбрасывая их хвостом по всей территории. Один из них летит прямо к озеру. В этот момент некоторые из мужчин начинают осознавать происходящее и бросаются наутек.

– Что это?! – восклицает доктор Бёрк.

– Материнский инстинкт, – отвечаю я, прежде чем сковать его золотом и прижать к земле.

Я глажу Хорта, когда он подходит проверить нас с Джеймсом. Я не боец, но, как оказалось, мне это и не нужно.

Люди или драконы? Кто из них будет доминировать? Этот вопрос обсуждали наши предки, и именно он стал причиной возникновения ремесла. Но никогда не было ни одной, ни другой стороны. Мы созданы для того, чтобы работать вместе.

– Нет... Нет! – взывает доктор Бёрк, прикованный к земле, а я не ослабляю хватку.

Я сильнее его. Пока я сосредоточена, я могу удерживать его здесь вечно. Когда я приближаюсь к нему, в воздухе раздаются сирены.

– Тысячи погибнут из-за тебя. Тысячи могли бы быть спасены.

– Не переживайте, мистер Бёрк, спасение людей и драконов – моя специальность. Теперь все, что я хочу услышать от вас, – это местонахождение остального золота.

Полицейские машины окружают нас, пока он кипит от злости. Моя мама выбегает из первой машины и мчится ко мне. Джеймс был прав – я не одна.

– Вы слышали ее, – говорит Джеймс с моей стороны, положив руку мне на спину в знак поддержки. – Начинайте говорить.

Глава 47. Когда говоришь со своей преступной семьей

ДЖЕЙМС

Полиция прибывает в полном составе, арестовывают доктора Бёрка и всех выживших браконьеров. Мою маму срочно доставляют в больницу, и я еду с ней. Тем временем Фаррен везет наше золото в заповедник, где ждут трое голодных детенышей-драконов.

Позже нас допрашивают несколько часов. Несмотря на то что существование золотых драконов становится общеизвестным, мы не собираемся раскрывать тайны нашего общества. Как показал случай с доктором Бёрком, эта информация слишком опасна и превращает детенышей в мишень. Мы обнародуем ее только после принятия необходимых законов и обеспечения их защиты. В противном случае, когда станет известно, что любой может использовать золото для превращения в золотого мастера, за драконятами начнется настоящая охота.

В течение следующих двух недель с помощью полиции мы находим золото Нити. Каждый из браконьеров и скалеров имел при себе спрятанные части. Фаррен и я становимся довольно опытными в поиске металла, оттачивая свои навыки. Один из браконьеров оказывается двоюродным братом Колма Диттерса. Я навсегда запомню его лицо. Когда он пытается протестовать, Фаррен указывает на бронзовый медальон и отстраняет его. Я лишь усмехаюсь, проходя мимо: «Ты мешаешь моей девушке».

Доктора Бёрка и мою маму обвиняют в убийстве Нити и краже золота. Адвокат уверяет меня, что маме грозит мягкий приговор. Однако вся ситуация приводит к тщательному расследованию происшествий на гоночных трассах Мёрфи. С доказательствами, которые моя мама собрала против отца и спрятала в верхнем ящике его стола, это расследование становится одним из самых простых в истории. Шантажировать моего отца оказалось легче, чем я думал. Он подделывал данные о количестве металла и размерах драконов для гонок. Самое серьезное обвинение? Превышение размеров, что считается жестоким обращением с животными. Я поражен тем, что никогда не ставил его методы под сомнение.

Теперь ему придется отказаться от прав на каждого дракона, находящегося под его опекой. Хорт выставлен на продажу. Он мог бы быть самым желанным драконом – настоящим золотым спринтером. Но на бумаге он слишком велик для стандартных гонок, и ни один из всадников не обращает на него внимания. Это значительно снижает его цену. Спустя три недели я держу в руках его документы. Теперь он законно мой, навсегда. Я готов защищать его и заботиться о нем так, как он этого заслуживает.

Я остаюсь в заповеднике Уолшей, пока продолжается поиск золота. С началом учебного года несколько родственников предлагают мне пожить у них. Но большинство из них живут в других городах, разбросанных по всему Тулину. Тетя Рошин говорит, что мне придется оставить Хорта, если я вообще захочу поселиться в ее доме в Хардсилле.

Однажды, сидя за ужином с Уолшами, Шелли и Джеффри, я собираюсь с духом, чтобы высказать свою просьбу.

– Я надеялся поговорить с вами о том, чтобы остаться здесь и закончить свой последний год в школе. Конечно, я буду помогать с драконами, как этим летом. Мне еще многое нужно узнать, и я надеялся...

Миссис Уолш начинает смеяться.

– Ты думал, нужно спрашивать? – Затем она смотрит на меня с такой теплотой, что мое сердце сжимается. – Ты часть этой семьи.

– Если бы мы могли тебя усыновить, мы бы это сделали, – шутит мистер Уолш.

Он уже вернулся из больницы и чувствует себя прекрасно. Мы с Фаррен справляемся с некоторыми ветеринарными случаями сами, но скоро он снова сможет нас направлять. Телефон не перестает звонить с просьбами отовсюду. Впереди у нас много работы.

– Спасибо. Но чтобы официально присоединиться к вашей семье, я намерен сделать это через брак.

Шелли и Джеффри одобрительно гудят и улыбаются.

Фаррен шлепает меня по руке, а затем кладет голову на руки.

– Не могу поверить, что ты это сказал.

Доктор Уолш прокашливается.

– В таком случае нам нужно обсудить некоторые правила.

– Я согласен на любые условия, если мне разрешат встречаться с вашей дочерью. По этому поводу я не могу вести переговоры.

* * *

Я готовлюсь к встрече с мамой. В отведенные часы посещений я сижу напротив нее. Она отбывает шестимесячный срок, после чего ей предстоит отбыть еще несколько лет условно. Она подала на развод с отцом. Парадоксально, но даже здесь, за решеткой, она чувствует себя свободнее. Мы говорим обо всем, пока есть время. В конце нашей встречи я обнимаю ее. Знаю, что вернуть доверие будет непросто, но чувствую – это возможно. Постепенно, шаг за шагом.

Затем я направляюсь к отцу. Он не дает мне даже присесть, как только я вхожу, и сразу начинает:

– Я оплачу академию «Ривир». Оплачу все, что ты захочешь. Решение за тобой.

Я делаю паузу. Эти слова я ждал годами, но сейчас они мне совершенно не нужны.

– Полагаю, ты ждешь благодарности?

Его губы сжимаются, в глазах вспыхивает гнев. Кажется, впервые он видит меня настоящего, без маски.

– Как к тебе относятся Уолши?

– Хорошо. Это хорошие люди. Фаррен – моя девушка.

Он кивает, не споря. Меня мутит от мысли, что он, вероятно, доволен. Единственное правило, которое теперь стало лишь призрачным воспоминанием, рухнуло, когда выяснилось, что Фаррен – золотых дел мастер. Я усмехаюсь.

– Что?

– Ты принимаешь Уолшей только сейчас, потому что они лучше тебя. Выше тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: они всегда были такими.

Он кладет руки на стол.

– Да, я слышал, что они занимаются золотым ремеслом уже больше года.

– Нет, они были лучше нас и раньше. Они не причиняют вреда ни драконам, ни людям. Они никогда не стали бы жестоко обращаться со своими детьми. – Я делаю паузу. – Знаешь, когда Арт и браконьеры пришли за Нити, я сразу заподозрил именно тебя.

Он вздрагивает от обвинения.

– Я бы никогда не украл собственность другого ремесленника. Я бы никогда не убил собственность другого ремесленника.

– Собственность? – кричу я. – Нити была семьей! Она...

Горло сжимается от боли, и я не могу говорить.

– Уверен, она была впечатляющей. Мне бы хотелось ее увидеть.

Его глаза блестят, но не от сочувствия.

Увидеть или снять чешую?

– Нет. Нет! – Я стараюсь взять себя в руки. – Ты не смеешь говорить о ней. – Я стою на своем. – Я пришел попрощаться и сообщить, что мне не нужны твои деньги.

– Джеймс, я все еще твой отец. А ты все еще мой сын.

– Ну, ты мне не нужен. Мне не нужен тот, кто ожидает благодарности, когда я заслуживаю извинений. Однажды, когда я женюсь на Фаррен Уолш, я возьму ее фамилию. Я покончил с тобой.

Он сжимает кулаки и встает.

– Ты как та девушка. Ничего не знаешь о том, как работает бизнес и жизнь.

Я снова усмехаюсь, словно это оскорбление.

– Как это у тебя получается? – Я поворачиваюсь к двери. – Ты все еще ничего не знаешь о сострадании.

Выходя, я не чувствую ни сожаления, ни вины. Я иду навстречу своему будущему, нетерпеливо шагаю вперед.

Глава 48. Когда все хорошо

ФАРРЕН

Наше с Джеймсом появление в национальных новостях стало для меня настоящим шоком, но, к моему удивлению, принесло неоспоримую пользу. Благодаря внезапной огласке, заповедник Уолшей получил не только необходимую финансовую поддержку и усиленную охрану для вымирающего вида, но и надежную юридическую защиту. Теперь любое посягательство на жизнь золотого дракона будет караться лишением свободы.

Для той, кто всегда предпочитал оставаться в тени, такое публичное внимание стало настоящим испытанием.

Две недели назад мы с Джеймсом обновили свои заявки на стипендию академии «Ривир» и прошли металлическое тестирование под руководством мистера Мура. Это было мое первое испытание за год, а для Джеймса – первое в этом сезоне. К моему счастью, отец Кары не стал швырять мне в голову металл. Он явно был ошеломлен, запинаясь и сбиваясь с мысли, пока мы с Джеймсом успешно справлялись с каждым заданием. Мы продемонстрировали свои навыки, перемещая золото, складывая его и, в моем случае, поднимая в воздух максимально доступный вес.

– Ну, кажется, это все. Вы двое... настоящие золотые мастера. Я подготовлю документы... Но сначала мне придется разработать необходимые формы. – Он качает головой. – Это потребует времени.

– Фаррен! – зовет Кара, когда мы выходим после испытания. – Она спрыгивает со своего дракона и бросается к нам. – Папа позвонил мне, как только вы появились.

Ее дыхание прерывистое. Я не знаю, насколько она рассержена, но выпрямляюсь, ожидая потока обвинений и готовясь умолять о прощении.

– Так вот почему? – спрашивает она.

– Да. Мне так жаль... я...

Она налетает на меня, обнимая так крепко, что я едва могу дышать.

– Ты солгала.

– Да...

– Не могу поверить, что тебе нравится Джеймс Мёрфи.

Я невольно смеюсь.

– Тебя разозлила эта моя ложь?

– Есть такое. Видишь ли, твоя самоотверженная защита драконов – это ожидаемо. А вот парень... это уже совсем другое дело.

– Прошу прощения, – вмешивается Джеймс, притворяясь задетым.

Она отстраняется от меня, подходит к нему и протягивает руку.

– Придется тебе привыкнуть ко мне. Ведь ты встречаешься с моей лучшей подругой. Я ее больше от себя не отпущу.

Слышать это обращение снова – как надеть любимый свитер после долгой зимы. Джеймс пожимает руку Кары, словно они заключают важную сделку.

– Я готов поделиться.

– Эй! Я же не кусок металла, – возмущаюсь я.

Мёрфи улыбается Каре, обнимая меня со спины.

– Конечно, ты гораздо ценнее.

Она отступает, оценивающе разглядывая его.

– Ладно, я беру свои слова обратно. Это мне придется привыкнуть к тебе, Мёрфи. Я никогда раньше не видела тебя таким улыбчивым. Немного пугающе, знаешь ли. Я даже не знала, что у тебя есть ямочки на щеках.

– Вот-вот! Я ему так же сказала! – восклицаю я.

Джеймс, услышав мои слова, сжимает меня еще крепче.

* * *

Несколько месяцев спустя мы с Джеймсом стоим на утесах у амбара, держа в руках одинаковые конверты с печатью академии «Ривир». Ладони предательски потеют. Прежде чем думать о стипендии, нам нужно сначала поступить в академию. Забавно: как я всегда упускала этот момент из виду?

На счет три мы одновременно разрываем конверты, и обрывки бумаги разлетаются по сторонам.

– Меня приняли! – изумленно выдыхает Джеймс. – На медицинский факультет!

Мой взгляд скользит по тексту, пока не выхватывает нужную информацию.

– Поздравляю! Меня тоже...

Не успеваю я договорить, как Джеймс подхватывает меня и кружит в объятиях. Затем, будто опомнившись, мягко опускает на землю.

– А что насчет стипендии?

– Понятия не имею, – смеюсь я, пытаясь отдышаться. – Кое-кто схватил меня, прежде чем я успела прочитать об этом.

Счастье освещает его лицо, заставляя ямочки на щеках проступать глубже, когда он ухмыляется.

– Ой.

Пробегаю глазами письмо.

– Я не получила ее.

– Что?! Да они спятили!

Его возмущение неподдельно. Я указываю пальцем на его бумаги.

– А ты?

Джеймс хмурится, просматривая свои документы.

– Не может быть...

Его брови сходятся еще сильнее.

– Ты тоже ее не получил? – восклицаю я.

Я совершенно не учла, что мой отказ от участия в отборе приведет к тому, что стипендия достанется кому-то другому. Но, видимо, именно это и произошло.

– Получил. Кто-то совершил самую большую ошибку в своей жизни. – Его взгляд останавливается на мне. – Фаррен...

Он так поражен, а я испытываю такое облегчение, что не могу сдержать смех.

– Ты смеешься? Это неправильно. – Но его голос звучит скорее растерянно, чем осуждающе.

Я показываю ему еще один лист.

– Мне одобрили дополнительную стипендию. Я разговаривала с Уиллой на прошлой неделе. Она была очень рада, что я приняла ее предложение.

Осознание медленно приходит к нему, и черты его лица смягчаются.

– Ты сделала это для меня.

– Для нас, – поправляю я с улыбкой.

– Фаррен... – говорит он, явно собираясь начать нравоучение о том, что я больше заслуживаю бесплатное обучение благодаря своим академическим достижениям.

И хотя это мило, я ни о чем не жалею. Впервые в моей голове нет ни тени сомнения. Мне не нужно соревноваться с Джеймсом Мёрфи. Я просто хочу быть с ним.

– Предлагаю сделку, – перебиваю я.

Он внимательно смотрит на меня.

– Ты поможешь мне подготовиться к гонкам, а я взамен...

– Продолжишь быть моей девушкой. Никаких других обязательств, Уолш.

Я удивленно вскидываю бровь.

– Кажется, мне достается самая выгодная часть сделки.

Он смеется:

– Вовсе нет.

Его слова заставляют меня залиться румянцем. Оттого, что он принимает меня такой, какая я есть.

– Это будет наша самая простая сделка, – говорю я, обнимая его.

Он усмехается.

– А я думал, ненавидеть меня было проще всего...

– Ну, похоже, я не справилась. Это оказалось, на удивление, тяжело.

Он обнимает меня за талию:

– Я рад, что ты не смогла устоять передо мной.

– Не смогла устоять? – фыркаю я, игриво отстраняясь. – Кто это сказал?

Джеймс крепче обхватывает меня, пресекая мою слабую попытку высвободиться.

– Ладно. Значит, только я не смог.

У меня перехватывает дыхание от его искренности. Я не знаю, почему так упорно сдерживаю свои чувства. Я ощущаю их, но все равно держу в себе, без всякой видимой причины. В итоге я становлюсь такой же серьезной, как Джеймс, прекращая свою показную борьбу и прижимаясь к нему.

– Нет, я тоже.

– Ты тоже что? – поддразнивает он.

Я смотрю на него... по-настоящему, как он сам не раз делал, наблюдая за мной в школьные годы. Мой взгляд призван передать ему, что я разделяю его искренность.

– Я считаю тебя неотразимым.

– И?

Джеймс проводит рукой по воротнику моего кремового свитера. Того самого, который раньше принадлежал ему, а потом сменил владельца.

– Нет. – Я мотаю головой в знак протеста. – Я полностью расплатилась за этот свитер на прошлой неделе! – Он продолжает улыбаться, и я сдаюсь. Что он со мной делает? – Признаю, ты отлично выглядишь без рубашки. Даже если растерял свои кубики пресса, – добавляю я, чтобы подколоть его.

Он выдыхает.

– Какая непостоянная в своем восхищении поклонница.

– Нет, наоборот. Я вполне уверена, что буду любить тебя вечно.

– Вполне уверена, говоришь?

Джеймс светится, и легкое смущение, которое я чувствую, признаваясь в этом, кажется полностью оправданным. Все вокруг в этот миг дышит совершенством. Особенно когда Джеймс наклоняется и говорит: «Я знаю, что буду любить тебя вечно», прямо перед тем, как поцеловать меня.

Но счастье длилось недолго. В следующее мгновение драконята пикируют на нас, обдавая водой с чешуи. Дафин учит их ловить рыбу у побережья. Хорт и Дафин, как старшие брат и сестра, помогают нам заботиться о малышах, а Ория и Электрум с каждой неделей становятся все более золотистыми. Душераздирающая боль по Нити никуда не уходит. Это боль, которая, как мне кажется, останется навсегда. Но теперь мы семья, объединенная тем, что она была с нами, и доверием, которое она нам дарила.

Джеймс ворчит на драконят, отмахиваясь от них, чтобы продолжить меня целовать. Но Ория тут же подлетает и тычется ему в плечо, прерывая нас, а Зилар толкает меня в икру, требуя внимания. Их непосредственность вызывает у нас смех. Мы с Джеймсом, можно сказать, родители, и, кажется, не самые плохие.

Джеффри и Шелли приближаются к нам от своего коттеджа, а мои родители идут от амбара. Все с нетерпением ждут новостей о письмах, которые мы все еще держим в руках, и о нашем будущем, таком же ярком, как золото. Однако я сосредоточена на настоящем, на этом конкретном моменте. Ведь именно сейчас я чувствую себя собой, в окружении любимых людей, и мы все вместе имеем дело с драконами.