Любовь Минеева

Королева Лета, умри

© Минеева Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

Двадцать девять лет назад случился ее исход.

Она вышла из леса, перестав прятаться. Из темного, дремучего леса, где она прожила больше месяца. Дней она не считала, но луна успела дважды округлиться до полноты. Она жила в заброшенной лесничей хижине, питаясь едва созревшими ягодами, рыбой и тощими кроликами, которых удавалось поймать. Она прожила бы там все лето и дольше, но Охотник, который нашел ее, смог убедить, что огненные демоны ушли, бояться больше нечего.

Охотник привел ее в свой аул, она покрылась, приняв ислам, и никогда не снимала платок, если рядом был хоть кто-то чужой. Не из-за истовой веры. Она боялась, что ее найдут и сожгут. Как сожгли всех ее подруг тогда, в страшную ночь солнцестояния. Всех – в одну ночь.

Каждый год воспоминания душат ее, как только приходит время летнего солнцеворота. Бесконечно долгий день, когда нет конца страху и она теряет связь с реальностью, ожидая возвращения страшной ночи. Но приходит благословенное утро, и все снова становится на места. Она идет доить коров, сбивать масло, распекать внуков и язвить невесткам. Шестерых сыновей подарила она своему Охотнику, двое умерли, не прожив и года, двое уехали в город, и двое остались рядом, построив себе дома по обе стороны от старенькой хибарки родителей. Двор был общим, общей была и «саманка» – летняя кухня, так что внуки и невестки постоянно путались под ногами, но она все равно их любила.

Но зимой ее Охотника не стало, и страх перед огненными демонами скрутил ее, едва наступило время посевных и в местный колхоз приехали сезонные работники. Чем ближе был самый долгий день, тем сильнее опутывал ее страх.

И сегодня это произойдет. Она чувствует запах гари. Демоны вернутся, чтобы забрать отступные паленым мясом. Сегодня случится страшное – и наступят черные времена. Как тогда, когда она в ужасе бежала все глубже в лесной мрак.

– Бабушка Нафиса!

Кто-то зовет ее, настойчиво, умоляюще. Если пойти на голос – вернешься в реальность, может, и страх немного отступит. Но сил идти не было.

– Ол-эсей^[1], бабушка Нафиса!

Айсылу, внучка, ее любимица. В голосе – слезы.

– Оставь ты ее, кызым^[2]. Каждый год одно и то же, Алла-сакласын^[3]!

Невестка уводит дрожащую девочку с крыльца, и она снова остается дежурить одиноким изваянием, устремив немигающий взгляд в зелень июньских полей. Быть беде.

* * *

Дискотека в клубе набирала обороты, девчонки восторженно голосили, едва заслышав звуки очередного хита, ребята сбивались в кучки, втихаря посасывая пиво, и даже молодые училки, поставленные наблюдать за порядком, болтали между собой, смеялись и пританцовывали, не особенно обращая внимания на происходящее. И над всем этим праздником жизни царила, разумеется, Таня Япрынцева.

Леня Плетнев стоял отдельно от всех, подпирая стенку и наблюдая за «королевой». Так ее прозвали за роль Королевы лета, которую она уже года три подряд, из праздника в праздник, играла на деревенском фестивале в честь Дня земли. Странный полуязыческий обычай давно уже не смущал жителей Юмаково и для Леньки был в порядке вещей – он здесь родился и вырос. Но вот для Майи, которая переехала сюда меньше года назад, как раз в конце прошлого лета, этот праздник показался дикостью. На самом деле похожие фестивали проходили едва ли не в каждом селе, только назывались иначе – сабантуй^[4]. Праздновали успешное завершение посевных работ, возможность передохнуть до сенокоса. На таком сабантуе собирались жители со всего района. Выбирали поле поровнее и попросторней, ставили лотки, нарядные юрты, где угощали чаем из самовара и сладким баурсаком^[5], проводили состязания – курэш^[6], борьба на поясах, конские скачки, тут же ставили сцену для местных артистов. Гулянье продолжалось целый день, а вечером все разъезжались по домам.

Но Юмаково почему-то стояло особняком, предпочитая устраивать свой фестиваль, назвав его Днем земли и приурочив к летнему солнцестоянию. Все то же самое: и детский ансамбль из местной музыкальной школы со своим неизменным «Танцем пчелок», и пляски парней в костюмах джигитов, и соревнования борцов из юмаковской спортшколы. И конечно, шоу Тани Япрынцевой, короткий спектакль, в ходе которого Таня, в образе языческой богини славянского вида с пышным венком на голове, величественно благословляла будущий урожай, символически представленный связкой искусственных колосьев да горкой пластиковых овощей.

После представления взрослые шли в колхозную столовую на банкет и награждение выдающихся работников, а молодежь – отсыпаться перед дискотекой.

На которой Таня теперь и отплясывала в кругу своих фрейлин, так и не сняв сценического костюма.

Цветки в венке поникли, а подол красно-белого пышного сарафана запылился. И все равно она приковывала взгляды. Лёне захотелось сплюнуть от злости. Он знал, что она специально не сменила одежду, чтобы быть в центре внимания.

– Танька – красотка, конечно, – бухнул Степа Абрамов, пристраиваясь рядом с другом. – Видал, как извивается? Как стриптизерша у шеста.

– Ничего особенного, – пробормотал Ленька. – Нашлась уж стриптизерша. Ни сиськи, ни письки и жопа с кулачок, – злобно добавил он громче.

Степка загоготал.

Степа – его самый близкий приятель, они учились в одном классе все одиннадцать лет, вместе поступили в ветеринарный колледж в Биишево и уже отсидели там первый из трех курсов. Впрочем, это не было их осознанным выбором – просто деваться особо некуда. Колхоз выделил несколько целевых направлений, им тоже досталось, вот и пришлось идти. Совершенно не туда, куда Леньке на самом деле хотелось.

– У цыганочки твоей, определенно, получше будет, факт!

Это он про Майю.

– Замолкни.

– Бероева-то она снова отшила. Танька. Слыхал? Он к ней и на тачке, и с цветами, а она – ни в какую!

– Не иначе, для тебя себя бережет.

Степка снова засмеялся, но уже натянуто. Подкол засчитан. Это ему за оценку Майиной фигуры, идиоту. Ясное дело, никакая Япрынцева им не светит. Им обоим. Только Степка, как дурак, продолжает надеяться. А Леня решил, что синица в руке – это, в общем-то, лучше, чем ничего.

Что-то опаздывает его синица.

Он отвел взгляд от Япрынцевой и сделал глоток из маленькой бутылки с колой. Бутылкой угостил тот же Абрамов, и кола была так щедро разбавлена самогонкой, что у Леньки перехватило дыхание. Напиваться в его планы не входило, но чуть-чуть смелости сегодня точно не помешает.

– Пле-е-етень! – услышал он над ухом и поморщился. Его раздражала эта кличка, состряпанная из фамилии и рифмующаяся с «плесень». – Привет!

Сашка Бондарева, соседка, в детстве они частенько гоняли вместе на великах или ходили на речку. Но Сашка как-то быстро выросла, и уже в классе седьмом догонялки и велики стали ей не так интересны, как взрослые ребята, выпивка и сигарета за заброшенными сараями, – и дружба закончилась вместе с детством. В девятом классе чуть ли не каждый Ленькин одноклассник похвалялся, что переспал с Бондаревой. У Леньки от таких откровений горели уши, но еще обидней было за Сашу. Хоть они и не дружили больше, но она продолжала улыбаться ему, всегда здоровалась и спрашивала, как дела. «Совместное купание в огородной бочке роднит», – думал Ленька, но все равно старался поменьше попадаться ей на глаза. Подмоченная репутация заразная, точно грибок.

– Чего скучаешь? Айда с нами на станцию, клуб в двенадцать закроют уже!

«Станцией» называли полузаброшенный железнодорожный вокзал, где собиралась Сашкина компания.

– Да не, другие планы.

– Майку, что ль, ждешь?

Майка и Плетень, замечательная парочка.

– Майю, да, – нажав на имя подруги как на клаксон, ответил Леня.

– Так она уехала вроде?

Музыка долбила так, что приходилось кричать друг другу в уши. Леня подумал, что ослышался.

– Чего?

– Уехала она! Мы ее встретили у мотеля, шла к объездной! В город, наверное, покатила, к бабке своей.

Пару секунд Ленька переваривал информацию, чувствуя, как холодеет нутро. Потом грязно выругался, сунул Сашке бутылку с самогонным коктейлем и бросился из клуба, расталкивая плечами всех, кто стоял на пути.

– Крышак поехал на этой Майе, что ли, – пробормотала Саша и приложилась к бутылке.

* * *

«Дура, дура, дура...» – билось у Леньки в мыслях, пока он бежал по деревне. «План провалился, план провалился...» – нашептывала дорога под ногами.

Она все перепутала.

Договор был такой: после праздника, пока взрослая часть деревни сидит в столовке на банкете, а другая – отсыпается перед дискотекой, они с Майей по отдельности, чтобы не спалиться, прячут рюкзаки в трубе у объездной дороги. Вечером на дискотеке дружно светят фейсом, ни у кого не вызывая подозрений, а потом тихонько сваливают – в одиннадцать вечера, как раз к последнему автобусу на Арслан. Автобус ехал из Кумера и тормозил у мотеля, официально обозначавшего единственную юмаковскую остановку. Так что неудивительно, что Саша, встретив Майю в переулке у мотеля, подумала, что та «уезжает». Майя, видимо, забыла, что они договорились помелькать в клубе, а потом уже сбежать. Сбежать вдвоем, навсегда из этого захолустья. Сначала в Арслан, а дальше... а дальше – огни большого города и сплошные мечты! Родные спохватятся не раньше завтрашнего утра, думая, что они загулялись – для лета это норма, уже не раз они торчали на реке с другими ребятами до самого рассвета. А тут тем более – праздник. Ну а к утру их уже и след простынет. Ищи-свищи. В общем-то, еще не все потеряно, если Майя ждет его там, у мотеля.

Когда Ленька подбегал к перекрестку, где тоненькая ниточка юмаковского проулка вливалась в черную гудящую жилу федеральной трассы, ему показалось, что у самой дороги мелькнул девичий силуэт, и он даже будто разглядел красное платье, в котором Майя была сегодня на празднике. Но подойдя ближе, Ленька признал, что ему померещилось. Изредка пролетали машины, у мотеля стояла пара грузовиков, на летней террасе за пластиковым столиком курили дальнобойщики. В остальном было тихо. Мотель – длинный узкий домина с десятком номеров, серый червь, присосавшийся к двухэтажному строению, где располагались кафе с караоке, сауна, продуктовый магазин и собственно офис, – молчаливо тонул в летних сумерках. Ленька, стараясь держаться тени, прошмыгнул к самой трассе, которая теперь гудела над правым ухом, и пошел вдоль высокой насыпи. Огромная, в человеческий рост, труба пронзала дорогу насквозь и могла бы даже служить пешеходным переходом, если бы на той стороне дороги было хоть что-то интересное.

Рюкзак, который он припрятал тут днем, лежал на месте. И ничего не говорило о том, что Майя приходила сюда.

* * *

Дискотека и впрямь окончилась в двенадцать. Когда врубили свет и завклубом призвала всех расходиться по домам, девчонки недовольно загалдели.

– Мы же пойдем на речку? – спросила Неля, считавшаяся лучшей подругой и первой фрейлиной в свите «королевы».

В последнее время Таня все чаще проводила вечера в другой компании, с кем именно – Нелька только догадывалась, сама же Таня загадочно улыбалась и пожимала плечами. Как будто своих пацанов не хватает, ей-богу! Нелька злилась и вымещала злость на окружающих – тех, кто не мог ей ответить. На Майе Дьячковой, например. Утром в школе, где их собрали перед отправкой на праздник, узнав, что Таня накануне опять путалась с таинственным ухажером, Нелька не отказала себе в удовольствии отпустить пару колких шуточек в адрес Майи, унизив ее перед всей компанией. Сиротинка несчастная. И что Плетень в ней нашел?

– Да, но мне надо переодеться, – ответила Таня, оглядывая свой пышный сарафан. – В этом на речке неудобно, да и порвать боюсь. Мне же его еще возвращать в музыкалку.

Наряд Тане одолжил местный ансамбль народных танцев.

Для переодевания придется идти в школу, так как собирали Таню там, в кабинете русского языка. Наряжали, завивали, красили, укрепляли венок и так далее. Благо школа располагалась напротив клуба.

Выбравшись из ДК, Нелька подметила, что практически все, кто был на танцах, идут за клуб и в переулок – в сторону речки.

– Девчонки, дуйте на наше место, а то столько народу прется, потом не найдем, где присесть. Займите наши бревна и никого не пускайте. Костер пока разведите, мы скоро придем. Только, чур, без нас не начинайте!

Аленке Богдановой, конечно, удалось слить целый литр самогонки из родительских запасов, но Нелька все равно переживала, что не хватит. А выпить хотелось до смерти. Вечер только начинается.

Девчонки, привыкшие подчиняться Нелькиным командам, влились в толпу и вскоре растворились в темноте. Центр внезапно опустел, последние стайки молодежи растекались во всех направлениях: к реке, к станции, к мотелю – старшие, у которых водились денежки на кафе, или же по домам – младшие, у которых «горшок свистел».

– Идем?

Взявшись за руки, подружки перебежали через дорогу и, скрипнув калиткой, вошли в школьный двор. Непривычный, темный, таинственный, с шепчущими акациями и запахом ночной фиалки, который пьянил и дурманил голову. На первом этаже горел свет, второй и третий – тонули во мраке, два больших окна освещали крыльцо с четырьмя колоннами, выкрашенными в зеленый цвет, между которыми стояла пятая – такая же толстая, но пониже – сторожиха баба Ляля.

– Чего шастаем тут?

– Это я, Таня Япрынцева. В класс – переодеться.

– Дык раньше надо было, закрыта школа, никого нет. Как я тебя пущу? Или с тобой таскаться, следить, чтоб ты ничего не сперла? А мне потом отвечай!

– Да ничего она не сопрет, что несете! – огрызнулась Нелька. – Быстро переоденется и выйдет.

– Мне буквально на пять минуточек!

Возмущенно посопев, баба Ляля махнула рукой:

– Идем уж, так и быть. Но только на пять минут! А ты куда собралась? Тут подождешь!

Нелька уже хотела закатить скандал, но Таня предупреждающе взяла ее за руку:

– Да ладно, чего время на ругачку тратить! Что я, сама не переоденусь, что ли?

И они со сторожихой скрылись за дверями школы. Не успев придумать самую страшную месть для вредной бабки, Нелька отвлеклась на мобильник. Звонила старшая сестра.

– Мама с отцом дома.

– Да ладно? Уже?

Надежды на веселые посиделки у реки рухнули в один миг. Родители не отличались особой строгостью, но насчет Дня земли у мамы пунктик, объяснения которому Нелька найти не могла: сиди дома – и все тут. Она-то рассчитывала, что родаки побудут на банкете значительно дольше!

– Вроде собираются к соседям, продолжать праздновать. Приди, отметься, потом сможешь свалить втихаря, – сказала сестра.

Неля слишком обрадовалась неожиданному совету, прежде чем понять, что получать такие преступные наставления от взрослой и рассудительной Залии было странно.

– Бегу!

Сестра положила трубку, а Неля с нетерпением бросила взгляд на дверь. Сомневалась она не дольше секунды. Разблокировав телефон, быстро набрала сообщение: «Надо сгонять домой, иди на речку, там встретимся» и рванула в сторону дома.

Уже на углу, заворачивая за школьный двор, она заметила в тени деревьев на другой стороне улицы странную фигуру. Высокая женщина, укутанная в черное покрывало, точно монахиня, неподвижно стояла напротив школы. До Нельки донесся призрачный, как ветер, горестный вздох. А потом женщина всхлипнула.

Плачущая Эльза!

Ужас, порожденный страшилками о местном чудовище, едва не свалил Нельку с ног. Плачущая Эльза! Она несет проклятие всем и каждому, кто посмотрит ей в лицо! А лицо ее все источено тленом и изъедено лисами, потому что она – покойница, проклятая покойница! Вот уже сотню лет она мыкается, неприкаянная, ищет утешение, попутно сея страх и беды.

Нелька, не в силах даже кричать, издала сипящий звук и кинулась в сторону дома. Вот это номер в День земли! Плачущая Эльза явилась – не жди ничего хорошего!

* * *

На ходу отцепляя тяжелый венок, Таня поднялась на второй этаж. Здесь царствовал мрак, а где искать выключатели, Таня понятия не имела. Хорошо, что школу она знает как свои пять пальцев, да и глаза быстро привыкли к темноте. Дверь в класс была не заперта, и здесь-то уж точно можно было включить свет. Нашарив язычок, Таня щелкнула выключателем – и ничего. Тьма не среагировала, оставаясь полной.

– Что за фигня, – пробормотала Таня и на ощупь двинулась между рядами парт. Ее вещи где-то там, в начале, свалены на широкий учительский стол.

И тут она замерла, почувствовав, что холодеет, охваченная первобытным ужасом. Фигуры в черном. Сидят за передними партами, лицом к доске, как будто так и надо. Силуэтов шесть, не меньше. Да быть не может, это обман зрения, игра теней!

– Кто здесь? – прохрипела она в страхе.

И фигуры начали поворачиваться – медленно, одновременно.

Голос внезапно вернулся, и Таня завизжала, в ту же секунду почувствовав, как сотни рук схватили ее, вынырнув из темноты.

Баба Ляля, сидевшая в подсобке на первом этаже, услышав этот нечеловеческий крик, полный животного ужаса, удовлетворенно крякнула и, бряцая связкой ключей, направилась к выходу.

Глава 2

Проторчав у трассы больше часа, Ленька решил вернуться в центр, на дискотеку.

Нашел кому верить – Бондаревой! Которая с самого праздника закладывает, он же лично видел, как они с Камилой Кабировой, Майиной двоюродной сестрой, замахивали «сэм» из пластмассовых стаканчиков, спрятавшись за рядом юрт. Как будто на Дне земли можно было от кого-то спрятаться. Короче говоря, Сашке могло и померещиться, и Майя все поняла правильно, пришла в клуб, а его там нет. Как в дурацком анекдоте, ей-богу. Чего она только на звонки не отвечает? Не слышит, что ли?

Деревня будто вымерла. В окне кафе при мотеле мелькнули тени, но тут же скрылись в глубине полумрака. Тамошняя компания совсем не Ленькиного круга – взрослые ребята, давно уже не студенты, в отличие от него, имеющие бабки на дорогой алкоголь и развлечения в виде караоке и танцев. Ленька, конечно, пару раз сводил туда Майю на свидание – для порядку, так сказать. Пойти в Юмаково особенно некуда, тем более зимой, когда они только начали встречаться. Ни ему, ни ей там не понравилось, слишком много пафоса, высоких цен и презрительных взглядов завсегдатаев, которые так и шипели в их сторону, мол, а эти-то щеглы че тут делают? В общем, не стоило оно того. Когда на голяк он предложил Майе сходить туда в очередные выходные, она нежно улыбнулась и предложила погулять на свежем морозном воздухе, а потом погреться в заброшенном ангаре картофелехранилища. Зимой он служил местом сбора юмаковской молодежи – той, что попроще, типа Леньки, Степки, Камилы и остальных. Посреди заброшки разводили костры, пили дешевый алкоголь и жарили сосиски на погнутых шампурах. Романтика та еще, в общем. Ленька эти сборища тоже не особо жаловал, но надо же было где-то встречаться.

Кафе и мотель остались позади, и он уже проходил мимо одноэтажного здания правления СПК, юмаковского сельскохозяйственного производственного кооператива – колхоза, как все называли его по привычке. Правление темной и приземистой глыбой плыло по правую руку, рокот сверчков перекликался с шелестом его шагов, но тишина все равно побеждала. Поэтому Ленька сразу услышал странный звук, который никак не вязался с шумом и шорохами летней деревенской ночи. Сдавленные хрипы. За поворотом, в тесном проулке кто-то то ли рыдал, то ли стонал.

Там любовь или страдания? Ленька неуверенно замедлил шаг, раздумывая, не перейти ли ему на другую сторону улицы, – ни в первом, ни во втором случае свидетели тут явно ни к чему. Однако любопытство победило, и он чуть прибавил скорость. Проходя мимо проулка, густо заросшего побегами сирени, полынью и лебедой, он вгляделся в темноту. Лунный свет выхватил силуэт, сидящий прямо на земле, спиной к глухому забору. На секунду Ленька решил, что человеку плохо – тот содрогался, хрипя и постанывая. Он притормозил и хотел уже подать голос, спросить, не нужна ли помощь, но в следующий миг они узнали друг друга. Рыдающий в переулке парень просипел:

– Вали отсюда.

И Ленька свалил, не возражая. Чуть позже, когда все откроется, он вспомнит, что парень, кажется, терзал в руках цветочный ком, похожий на венок с волос Королевы лета.

* * *

Стрелки часов тащились по кругу мучительно долго.

Бабе Ляле казалось, что с каждым «тик-таком» лопается по меньшей мере сотня ее нервных клеток. Зря она в это ввязалась. Но как откажешь Рогатой Матери? Жить ей, что ли, надоело? Или сын у нее есть запасной или внуки? Да и Маринка клялась, что никто ни о чем не узнает.

Кружка с чаем тряслась в руке, уже вторая. Плохо для ее больных почек – столько крепкого чая дуть. Тем более что она даже вкуса не чувствовала. Эти часы ожидания убьют ее здоровье сильнее, чем последний десяток лет.

Страшнее ждать было только тогда, после Большого Пожара. Но все обошлось. Рогатая Матерь всех защитила.

Воспоминания съели еще с полчаса. Она даже немного задремала, уткнувшись в мягкий бок старого кресла. Кружка выпала из расслабленных пальцев и, звеня, покатилась по дощатому полу.

– А! – Подпрыгнув, сторожиха метнула взгляд на часы. Половина третьего. Времени прошло достаточно, даже с запасом. Все закончилось. Пора возвращаться.

Жила она в Школьном переулке, в двух шагах от работы, что бабу Лялю более чем устраивало. В ночную, а иногда и дневную смену, особенно когда директриса в отъезде, ничто не мешало ей сходить домой перекусить, немного отдохнуть или даже полить огород. Но сегодня она оставила пост не ради отдыха, поэтому торопилась вернуться быстрее обычного, изо всех сил семеня толстыми короткими ножками. Резиновые калоши громко шаркали в ночной тиши, и сторожихе казалось, что весь поселок слышит ее бег. И вот-вот разоблачит ее отсутствие.

Самая короткая ночь в году подходила к концу, и ночная мгла уже готова была раствориться в предрассветных сумерках. Идя по улице, баба Ляля различала знакомые силуэты домов, соседствующих со школой, из-за густых березовых крон выглядывала крыша ДК. Она повернула налево, через короткую дорожку – к воротам школы.

Центральная калитка была распахнута, и на фоне ярко освещенного крыльца покачивался, свисая с козырька, какой-то куль. Женщина замерла, приглядываясь. И медленно двинулась ближе.

– Вот ироды! – пробормотала баба Ляля. – Чучело, что ли, подвесили? Опоздала чуток, и уже нашкодили, сволочи! Уж попадись мне!

Но сделав еще пару шагов, сторожиха обомлела. Куль был наряжен в белое платье, залитое красным, а лицо скрывал большой растрепанный венок, нацепленный на волосы.

Прошло не меньше минуты, прежде чем бабка-сторожиха поняла, что над школьным крыльцом болтается Королева лета. Похрипев, как старый глохнущий жигуленок, баба Ляля начала медленно заваливаться на бок.

* * *

Уже светало, когда Ленька, волоча рюкзак в опущенной руке, побрел от трассы в сторону дома.

Зря только бегал по пустому центру – дискотека закончилась, клуб и школа угрюмо молчали, нависая над Юмаково мрачными громадами. Он даже никого из знакомых не встретил. Оставалась глупая надежда, что они снова разминулись и Майя пришла-таки в назначенное место – к трубе. Но когда он вернулся, то никого не обнаружил. Подождав еще добрых два часа, он понял, что ждать бесполезно. Майя не придет. Что еще более странно – ее телефон отключен, либо – об этом Лене даже думать было страшно – она кинула его, Леньку, в черный список. Но почему? Что случилось?

«Самое простое объяснение обычно самое верное», – думал Ленька, волоча рюкзак в опущенной руке так, что тот шаркал днищем по пыльному асфальту. «Стопудово она просто спалилась, и ее закрыли дома. А Сашке померещилось спьяну». И ему тоже померещилось? Ведь он явно видел Майкин силуэт и сарафанчик этот ее дурацкий, красненький.

Шум на главной улице вытряхнул Леньку в реальность. Он прибавил шагу, подходя к перекрестку. У школы стояла толпа, слышались визгливые рыдания. Во дворе – скорая и... полиция? Увидев Степу и Сашу, Леня замешкался. Что сказать, если спросят про рюкзак? Не проще ли смотаться домой, пока его не заметили? Но любопытство победило, и он подошел к друзьям.

– Что там такое?

Степа бросил на него беглый взгляд, не обратив внимания на рюкзак.

– Таньку Япрынцеву убили, прикинь!

– Что?! Как?

– Зарезали. Говорят, просто в фарш... Как теленка освежевали...

– Заткнись! – не выдержала Саша. – Мы о человеке все-таки говорим!

Все мысли моментально выдуло из головы точно порывом холодного ветра. Леня почувствовал, как леденеют руки, а к горлу подкатывает предательский ком. Таня. Отрешенная улыбка, взгляд с поволокой – точно у какого-то неземного, нездешнего существа. Танька-русалка, хрупкая изломанная линия, нежная, как бабочка-однодневка, которую так хотелось посадить в банку, гладить осторожно крылышки и держать при себе... Упорхнула, улетела. Но в этот раз – так далеко, что уже не достать... Больше не полюбоваться, не услышать ее тихий манящий смех... Таня...

– Кто? – Голос прозвучал хрипло, и Ленька кашлянул.

– Говорят, придурок Бероев. Они поругались на банкете, оказывается. Еще до дискотеки. Он там был со своим папашей, а она – ну на правах королевы, типа.

Бероев?

– Он же любил ее.

– А она его отшивала! Вот и решил, мол... Я тебя полюбил, я тебя и убью! Или как там?

– Ой, заткнись лучше! – снова встряла Саша. – Ничего еще не ясно. Не верю я, что Димка на такое способен. Он, конечно, тот еще говнюк, но чтоб вот так... Это же садизм. Ее тело над крыльцом подвесили! У гондона, который это сделал, явно крыша течет!

Леня разглядел, что двери в кабину скорой помощи открыты и там сидит какой-то темный сгорбленный силуэт, напоминающий мешок картошки.

– Кто там в скорой?

– Баб-Ляля. Она Таньку в школу пустила вещи забрать и пошла на обход. Ну и подумала, что Танька вышла, пока она по территории ходила. А когда под утро выглянула во двор, то увидела тело. Ну и поплохело старушке. Ничего, полегчало уже. Даже в больничку не поехала.

– А чего все тут стоят-то?

– Полиция ищет возможных свидетелей. Учителей, Танькиных подружек – всех опрашивают.

– Хотят найти по горячим следам, – пробормотал Ленька понимающе. Он много чего знал о работе полиции, спасибо стопке детективов, проглоченной меньше чем за полгода.

Леня попытался заглянуть за школьный забор поверх голов. Из дверей как раз вышла Неля Лукманова в сопровождении родителей, и он почувствовал жалость: зареванная, трясущаяся, бледная. Понятное дело, Танька ее лучшая подруга. Толпа почтительно расступилась, но кто-то все же не справился с любопытством:

– Неля, расскажи хоть толком, что случилось?

Зульфия Юнусовна, училка по биологии. Старуха совковой закалки, из тех, кто ничего не слышал про выражения «чужие границы», «ребенок – тоже личность» и так далее. Ее девиз по жизни звучал как «Учитель задал вопрос!».

Неля остановилась, обвела толпу блуждающим взглядом и сказала:

– Это Плачущая Эльза. Я ее видела.

Толпа ахнула, кто-то из парней – Ленька не видел, кто именно, – насмешливо фыркнул. Мать подтолкнула Нелю вперед.

Леня понял, что, потрясенный страшными новостями, совсем забыл о Майе, и оглядел толпу. Может, она что-то увидела, когда шла к мотелю, и испугалась? А может – увидели ее?..

– Майи здесь не было, случайно? – небрежно спросил он.

– Не видал.

– Так она не уехала, что ли? – гнула свое Саша.

Леня пропустил вопрос мимо ушей.

– А Камилы?

Камила – Майина сестра, кому знать, как не ей. Но в толпе ее не было. Степа тоже покачал головой – нет, не видал.

– Вон Асия Рауловна.

Мать Камилы и тетя Майи работала школьной библиотекаршей. Эта нелепая, чересчур добрая, заискивающая даже перед учениками, блеклая женщина вызывала у Лени чувство жалости. В деревне знали, что муж ее лупит, как напьется, и гоняет по всему двору. Девчонкам тоже доставалось, и Асия Рауловна даже не заступалась за них. Но Майя ее любила.

Подходить к ней Ленька не решился. Мало ли что произошло, вдруг спалится.

Толпа редела. Саша зевнула и заявила, что идет домой, Степа решил проводить ее, и они попрощались. Никто не обратил внимания на Ленькин рюкзак. Он топтался в народе, сам не ведая, для чего. Может, надеялся увидеть Майю или Камилу, у которой можно было что-то узнать. Или же место Таниной смерти не отпускало его. На низком заборчике у клуба заметил бело-зеленую спортивную кофту – такая только у Степки. Бросил тут и забыл, раззява.

Леня поднял «олимпийку» и перекинул через локоть – все равно вечером встретятся, если не раньше, как усидеть дома, когда тут такие новости! – и побрел в свою сторону. Леня уже завернул в безлюдный проулок, как из кармана Степкиной куртки вдруг выскользнула тонкая серебристая змейка – цепочка из крошечных звеньев, парни такие не носят. Леня на ходу вытащил украшение. Длинновата для браслета, такую только на шею. С маленьким кулоном в виде пузатого сердечка.

Он сразу узнал эту вещь.

Слишком уж часто сердечко качалось в вырезе Таниной блузки.

* * *

Матери дома не было, но она, скорее всего, просто выбежала к соседке обсудить случившееся, вот-вот вернется и будет допекать его вопросами. Хотя он и сам не прочь был узнать, что случилось на банкете между Таней и Димой Бероевым. Что Танька вообще там забыла? Туда же приглашали только юмаковскую верхушку да работников СПК, которых награждали за хорошую работу. Мать вот позвали в этом году.

Леня засунул рюкзак под кровать, решив, что разбирать его еще рано. Подумав, сунул туда же и олимпийку, застегнув покрепче карман с цепочкой. Он пока не решил, что делать со странной находкой, тут надо подумать.

Пожевал бутерброд с колбасой, не почувствовав вкуса, и решил отправиться к Майе – будь что будет! В конце концов, он ее парень, это всем известно, ну пришел ни свет ни заря, какая в этом странность? Тем более вся деревня на ушах.

Неужто Бероев убил Таню? Простая и очевидная версия обычно самая верная. Стив Корелла из его любимой детективной серии частенько говорит, мол, ответ все это время был буквально у нас на глазах! Таня... Даже не верится, что ее нет. Вот ведь несколько часов назад отплясывала на дискотеке, сама жизнерадостность! И даже не подозревала, что смерть дышит ей в затылок...

От этих мыслей стало совсем тошно, и Ленька, небрежно поставив кружку с недопитым чаем в раковину – влетит ведь от матери, что не помыл за собой! – бросился на улицу.

Майя жила на главной улице, от Ленькиного дома – минут десять по заросшему травой узкому переулку. Перешел главную дорогу – и вот ты уже стоишь по шею в крапивных зарослях перед ветхим серым забором из широких досок. За забором – маленький дом в облупившейся зеленой краске, заросли черемухи, а больше ни черта не видно. Самый бедный дом в Юмаково, соседям с их аккуратно выкошенными лужайками и цветниками у забора – как бельмо на глазу.

Майя поселилась тут осенью, года еще не прошло. Она переехала в Юмаково после того, как погибли в автокатастрофе ее родители и единственная родственница, тетя Асия, оформила опеку и забрала племянницу из города к себе. Леньке всегда казалось, что это стало для Майи вторым страшным ударом. Она была достаточно взрослой и самостоятельной, чтобы остаться жить в родительской квартире – у себя дома! – в Арслане, и тетка могла бы лишь формально ее «опекать». Всего-то год до совершеннолетия! Но выбора Майе не предоставили. Все ценные вещи вывезли или продали, городской хате нашли квартирантов, а племяннице-сироте – закуток в своей хибарке. «Зато не одна, с семьей», – приговаривала тетя Асия и гладила бледную Майю по черным завиткам волос. Впрочем, Леньке ли жаловаться? Не появись тут Майя, так и болтался бы, как снулая рыба, безуспешно пытаясь поймать эту красивую бабочку, легкую и пустоголовую. Хотя чего уж теперь...

Повернув большое чугунное кольцо, поднимавшее затвор, Ленька приоткрыл калитку и скользнул в образовавшуюся щель. Все же страшновато. Дядя Майи – злобный алкаш, тиранивший все семейство, к Леньке относился с ревнивым подозрением. «Снова тут шастаешь!» – самое доброе приветствие, которое Леньке посчастливилось услышать. Если он еще и с похмелья – недолго и леща поймать!

Ленька медленно пошел по тонкой тропинке двора к крыльцу, кривовато прилепленному к дому.

В окне вдруг мелькнуло белое личико с большими глазами, взметнулся черный поток волос – Майя! Она махнула рукой и тут же скрылась в глубине дома, а Ленька приободрился. Но когда открылась дверь, то душа снова тоскливо заныла. На крыльцо вышла Камила. Он перепутал. Майя и Камила слегка походили друг на друга, но старшая все же повыше ростом, более хмурая и угловатая. Разница в четыре года, но Майя как будто быстрее «оформилась». Собственно, на приятные формы Ленька и клюнул изначально, так хотелось прижимать ее к себе!

– Привет. – Камила улыбнулась, зажмурилась на солнце и спустилась на дорожку. Ленька уловил запах перегара. Все вчера хорошо поддали, кроме него. Торчал в этой трубе, как идиот, и все пропустил, даже убийство Япрынцевой.

– Майя дома?

– Уехала в Арслан, вчера еще. Бабку навестить. Та совсем плохая, мамка говорит, помрет скоро.

И три раза пожала плечами – на каждое из сказанных предложений. Ленька молчал и не отводил взгляд. Девушка закатила глаза, схватила его за руку и потащила к калитке, за забор, в заросли крапивы. Оглянувшись на пустую улицу, торопливо зашептала:

– Ладно, вижу, ты не дурак и не купишься на эту чушь. Но батя не должен ничего знать, ясно? Он убьет мамку! Скажет, она недосмотрела! А Майка побегает и вернется. Она после того батиного запоя, наверное, в себя не пришла...

– Ты о чем?! Где Майя?

– Сбежала она! Ночью, походу, на последнем рейсовом из Кумера! Вещей нет, у мамки из кошелька пятихатку вытащила – последние деньги! Ладно, хоть у меня заначка есть. Да и видели ее у мотеля. Уехала, наверное, в Арслан. Может, к подруге какой...

Ленька молча обдумывал, сказать ли Камиле, что вообще-то они собирались сбежать вместе. И он не понимает, почему Майя его бросила.

– Она бы мне сказала.

Камила усмехнулась и посмотрела на него с жалостью.

– Она тебя использовала. Нужен ты ей, городской телочке с приданым в виде недвижимости! Сама мне говорила, что она с тобой так, просто поразвлечься...

Врет. Не могла Майя так говорить.

– Ты про Япрынцеву слышала?

– Конечно! Мамку час назад еще в школу вызвали. Допрашивают всех подряд...

– Может, и с Майей что случилось? Может, она что-то видела... Мне кажется, надо заявить в полицию.

Теперь она схватила его за обе руки и затолкала еще глубже в заросли.

– Не вздумай, понял? Ты знаешь, что опека с родаками сделает?

Перестанет выплачивать пособия?

– Мамку и так каждый раз сократить грозятся! А тут – такое! Довели сиротку до побега! Знали бы вы, что за штучка эта Майя!

В черных глазах Камилы метались злобные бесенята, да и сама она походила сейчас на бисуру^[7] из страшных башкирских сказок – черные длинные волосы, тонкие губы презрительно искривлены, за ними – ряд мелких, как у щуки, зубов.

– А что ты предлагаешь? Делать вид, что ничего не произошло?

Камила выдохнула и отцепилась от Ленькиных рукавов.

– Ну найди ее, отважный Ромео! Раз у вас такая любовь... Убеди вернуться. К тебе хотя бы, если не к нам. Сучка неблагодарная... Короче, никто ничего заявлять не будет. Мы будем говорить, что она гостит у бабушки в Арслане, и тихонько ее искать. Мамка сейчас вернется – поедем с ней в город. Ты сидишь и не отсвечиваешь. Поддерживаешь нашу версию. Понял?

Ленька неторопливо поправлял футболку, бросая на Камилу холодные взгляды. Внезапно она расплакалась и уткнулась в его плечо, как бодливая коза в оградку загона.

– Ну Леня... Нам хана с мамкой, если полиция начнет расследование... Это же пипец, такой скандалище! Родня довела племянницу-сироту до побега... Что о нас говорить будут? Вдруг батю посадят?

– Глупости не говори... Никто никого не посадит...

Леньку страшно смутили ее слезы, тем более Камила всегда выглядела такой жесткой и уверенной в себе! Она – взрослая девушка, тусуется с компанией старшаков и считается там одной из «центровых» девчонок. И вот – плачет у него на груди! Он даже попытался ее приобнять, но тут она выпрямилась.

– Если не найдется в ближайшие дни, конечно, пойдем в полицию. Все равно они сразу не бросятся ее искать. Они вон все Япрынцевой заняты. Скажут, сбежала и сбежала... Узнали, кстати, кто Япрынцеву?..

– Говорят, Бероев.

Камила хмыкнула.

– Этот «золотой мальчик»? Кишка тонка! Ну ладно, скоро батя очухается, надо идти завтрак собирать... Нажрался вчера в дымину... Майка, поди, из-за этого и убежала. Вернется через пару дней, вот увидишь! Она давно в этот Арслан рвалась. К подружкам.

Камила утерла щеки и скрылась за забором. Стукнул затвор. Ленька выбрался из зарослей и побрел в сторону дома, думая о том, что вопросов теперь только прибавилось.

Глава 3

Матери все еще не было, но Ленька твердо решил ее дождаться, чтобы узнать, что произошло на колхозном банкете. Свалившись на кровать, он попытался привести мысли в порядок. Может, он что-то упустил? Может, Майя не так поняла план? Но они же все детально обговорили! И вчера – на празднике, и вечером до, когда он пришел на берег. Кстати, там же была и Таня, и Бероев, да и вообще вся «честна компания», как говорила мать о его друзьях. Она не знала, что никаких друзей у Леньки, по сути, не было.

Усевшись поудобнее, он начал вспоминать вечер накануне Дня земли, когда они с Майей договорились встретиться на речке. Вдруг он тогда упустил что-то важное? Первое, что вспомнилось, – как он психовал, собираясь на эти посиделки.

После долгого дня, на протяжении которого он чистил сарай и курятник, качал воду в огородную бочку, долбил мотыгой черствую землю между рядами картошки, последнее, что ему хотелось, – это тащиться на реку и терзать уши блатными песнями под треньканье плохо настроенной гитары. Лучше бы полежать в прохладном чуланчике на старом диване и почитать о крутых американских копах из 87-го полицейского участка, которые лихо расследуют убийства сбытчиков и проституток, разбираются с сицилийской мафией, гнездящейся на улицах Чикаго, и вообще ловко выпутываются из всяких передряг. Кипа этих книг, американских детективов, написанных Макбейном, Чейзом, Стаутом и другими совершенно немодными сейчас авторами, лежала тут же, в чуланчике, который в летнюю жару заменял Леньке комнату, прямо на полу. Ленька называл эту книжную горку «отцовской библиотекой» и не позволял матери пустить книги на растопку бани. Эти старые американские детективы, изданные еще на заре девяностых, – единственное, что осталось от отца. Не было больше ни фотографий, ни писем, и даже воспоминания тускнели с каждым днем, а мать отказывалась освежать их. Она про отца вообще не говорила, словно его и не было в их жизни.

А вот Ленька не хотел его забывать. Отец ушел, когда ему было шесть. Отвел сына в первый класс, напился по этому поводу, поругался с матерью, собрал вещи и ушел – прямо так, в ночь, с какой-то одеждой, закинутой в пододеяльник. И больше не появился. Остались только его книги, которые, по словам матери, он читал зимними вечерами, когда дел по дому особенно не было. Если не бухал, конечно.

Иногда в книжках Ленька находил отцовские закладки: фантики от ирисок, автобусный билет еще советского образца, один раз даже игральную карту – туз бубен. Ленька складывал все находки в ящик стола, а карту положил в свой кошелек, в прозрачный отдел, куда другие суют фотографии или бумажные иконки. Он решил, что теперь это его талисман. Ему нравилось думать, что эти фантики и билеты – подсказки, которые оставил ему отец. Расшифровав их, он получит какой-то важный ответ. Например о том, куда папаша делся и почему ни разу не вспомнил о сыне.

Впрочем, все эти детские игры пора бы оставить в прошлом. Понятно, что отец был алкоголиком и до семьи ему не было никакого дела, вот он и ушел. И сгинул, поди, уже где-нибудь в подвалах Арслана. А бумажки в книгах – это просто мусор, и бережно хранить его не стоит. И вообще, важнее всего сейчас – Майя и то, что они с ней задумали. Скоро наступит время, когда ему будет совершенно не до книг.

Он думал обо всем этом, подходя к берегу. Большая и разношерстная компания сидела вокруг костра на поваленных деревьях, брошенных на землю кофтах или просто на траве. Майе посчастливилось урвать местечко на краю старого бревна, почти у воды. Даже в сумерках, спустившихся на речную низину, он разглядел, как зарумянились щеки Майи, когда она заметила его. «Цыганочка моя!» – удовлетворенно подумал он, ощущая, как по нутру разливается приятное тепло. Она любит его, Ленька знал наверняка. Это обожание сквозило в каждом ее жесте. Хорошо, что он тогда выбрал ее, синицу в руках, так сказать. А тот журавль, как надеялся Ленька, еще попадется в чьи-нибудь коварные силки. Еще наплачется.

– Привет! – Черные глаза Майи на загорелом лице сияли как звезды. Она поднялась с поваленного дерева и потянулась к Леньке. Он обнял ее, вдохнув терпкий и сладкий запах ванили – ароматизированный спрей для волос, который он подарил на Восьмое марта. Заказал по какому-то каталогу у Сашки Бондаревой, которая банчила этой косметикой. Запах ему не нравился.

– Как дела? – спросил он, разглядывая публику – одноклассницы Майи, но никак не подруги. Парочка парней из его бывшего класса. Удивительно, что Майя сидит среди них. Он знал, что Нелька Лукманова обижает ее, остальные и вовсе не обращают внимания. – Что ты здесь забыла? – добавил он тише.

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Дома трындец. Дядя пьяный в дым, мы с Камилой быстренько свалили. Она там, со старшаками. С ними еще скучнее. А тут хоть Нелькины страшилки можно послушать.

Да уж, Лукманова тот еще местный фольклорист. Эти истории он знал с детства, но у Нельки была особенность – всякий раз добавлять новых деталей, так и казалось, что слышишь эти сказки впервые.

Ленька присел рядом, незаметно разглядывая публику. Япрынцевой не было, Бероева тоже, зато была Сашка Бондарева, уже хорошо поддатая. Она радостно замахала ему рукой и поделилась банкой пива.

Нелька между тем начала вещать:

– Ее называют Плачущей Эльзой...

– Эльзой? Как Эльза из «Холодного сердца», что ли? – хихикнула Дарина.

– Сама ты... из «Холодного сердца». Наша Эльза пострашнее будет. Это было давно, лет сто назад. Может, восемьдесят... Короче, не суть. Эльза жила здесь, и говорят...

– Где это – «здесь», на берегу реки, что ли?

– В Юмаково, дурища! Еще раз перебьете, не буду рассказывать! – Нелька возмущенно замолчала и отвернулась, мол, вот так вот – не буду, и все!

Девчонки примирительно заныли: ну дава-а-а-ай! Хотя эту байку о Плачущей Эльзе все слышали сто пятьсот раз.

– ...две дочери, прекрасные, как весна! И с богатым приданым к тому же. Все деревенские парни к ним сватались, но Эльза – она была уже вдовой – не подпускала к своим дочкам разную деревенскую шелупонь. Она хотела, чтобы ее умницы-красавицы вышли замуж за каких-нибудь дворян, ну или на крайний случай – купцов из города...

Ленька хмыкнул. Восемьдесят или даже сто лет назад Эльза вряд ли могла мечтать о зяте-дворянине. О командире Красной армии вот могла! Или об ударнике-рабочем. Или о председателе колхоза. Нелька и история – явно несопоставимые вещи. Он бросил взгляд на Майю, надеясь, что она тоже посмеивается над этим провалом. Но та слушала как зачарованная.

– ...без роду, без племени да еще и зэк! Убил по пьяни своего дружка и загремел в тюрягу. Но сколько бы Эльза его ни спроваживала, он все равно ошивался возле младшей дочки – люблю, мол, хоть ты лопни, хоть ты тресни! Сказал – моя будет, и все тут!

Вечер, однако, славный, с реки веяло прохладой, и Леньку, набегавшегося днем по жаре (пришлось полоть огород, собирать чертову клубнику, таскать воду в баню – все как всегда), как будто разморило. Не хотелось ни шевелиться, ни разговаривать. Нелькина сказка – и та убаюкивала.

– ...и тогда он схватил нож – огроменный тесак, таким мясники на базаре туши рубят! – и ударил им несчастную Эльзу! О, но она умерла не сразу. Ей удалось вырваться – она выбежала из дома и хотела спрятаться во дворе, в сарае, но из ран сочилась кровь, и он нашел ее по кровавому следу. Тогда она бросилась к соседям, стала кричать и просить о помощи, но ворота были крепко заперты – и у других соседей, и у следующих. Никто не вышел на ее крик. Никто не отворил засов. Они все испугались этого зверя, убийцы с огромным тесаком. Эльза бежала куда глаза глядят, и только луна жалела ее и показывала дорогу. Он настиг ее здесь, у реки. Прямо у моста. И резал, резал, в ярости молотя ножом как отбойным молотком. Умирая, Эльза прокляла его. И всю деревню, жители которой не пришли ей на помощь. И – сильнее всего – свою дочь, которая предала родную мать и согласилась на это страшное дело. А он выбросил тело Эльзы в реку. И с тех пор она здесь живет – прямо у моста, вон в той заводи. И иногда – раз в семь – десять лет – она выходит из воды, бредет по берегу и плачет от горя и боли. И если увидишь ее – это знак, что в деревню придет беда. Большая беда.

Девчонки потрясенно молчали. Хоть они и знали эту страшилку наизусть, все равно каждый раз судьба бедной Эльзы задевала их до глубины души.

– Интересно, а что случилось с другой дочерью?

Но не успела Нелька открыть рот, как последовал другой вопрос:

– А мне интересно, появлялась ли Эльза, когда случился Девичий Пожар? Или это было раньше?

– Нет, это было позже! – уверенно ответила Нелька, и никто не посмел спорить с главным «сэсэном».

– Что еще за Девичий Пожар? – спросила Дарина. Она была не здешней – приезжала из Арслана гостить к бабушке и тусовалась с их компанией первое лето.

Если история Плачущей Эльзы вызывала у Леньки будоражащее волнение, то в байку о Девичьем Пожаре он не верил и едва ли не фыркал, пока Неля расписывала ее в красках.

– Это было в тридцатые годы, когда только-только создавались колхозы. Сталин требовал много урожая – и плевать ему было на засуху или, наоборот, дожди – сдавай норматив, города требуют хлеба. А если колхоз не справлялся – разговор короткий: председателя и всю «головку» – к стенке!

Нелька таращила глаза, народ слушал, затаив дыхание.

– Короче, у тогдашнего председателя дела не заладились. Урожая в тот год было – хрен да маленько, в Поволжье свирепствовал голод, и это все грозило серьезными неприятностями. А жена у председателя была ведьма. Ее так и звали – Рогатая Ведьма, или просто – Рогатая...

Девчонки захохотали, а Ленька заметил, что Нелька немного смутилась. Видимо, прозвище ведьмы было ее собственной художественной находкой.

– Да я вам говорю, сама слышала от мамы, а она – от ол-асяйки^[8]. Короче, жена председателя знала один языческий ритуал... Она вообще поклонялась демонам или какой-то другой черной силе... Нужно было принести в жертву тринадцать молодых и красивых девушек. Председатель, боясь за свою жизнь, послушался жену. Их собрали в приезжей избе – типа общаги, большой деревянный барак. Якобы на собрание Женсовета или Комсомола – короче, придумали что-то такое. Ну, они пришли после работы, поздно вечером. А председатель с Рогатой заперли дверь снаружи и подожгли избу. Все девушки сгорели. Это произошло как раз в солнцестояние. Вы думаете, почему мы празднуем этот День земли? Ни одна деревня в округе, ни один колхоз его больше не отмечает! Это от той Рогатой пошло, языческий праздник, поклонение демонам.

– Значит, твоя подружка, эта Таня, тоже им поклоняется? – смеясь, сказала Дарина. – Она же королева на этом празднике!

– За базаром следи! – грубо одернула ее Нелька. За свою лучшую подругу она была готова башку оторвать. – Танька просто делает, что ей велят. А организует все колхоз! И оплачивает. Он, может, до сих пор и держится на плаву благодаря этому празднику...

– А что потом случилось с Рогатой? – неожиданно подала голос Майя. Ей, видимо, понравилась и история, и Нелькина ведьма, и ее имя.

Неля окинула Майю высокомерным взглядом, но снизошла до ответа, польщенная вниманием к своей выдумке:

– Председатель, хотя его и не наказали, а даже похвалили за выполнение плана, вскоре спился. Видать, совесть его замучила. А потом повесился – может, это она его заставила, чтоб не проболтался. А Рогатая ушла из деревни. Больше ее тут не видели.

М-да, можно было бы зафиналить поинтересней!

Ленька повернулся к Майе, чтобы сказать, что им пора, но тут из темноты в свет костра вынырнула Таня Япрынцева. В голубом сарафане, открывающем плечи, с распущенными волосами, она походила на нимфу, прекрасную и непостижимую, внезапно явившуюся людям. Девчонки радостно завизжали, будто их посетила какая-нибудь Ариана Гранде. Леньке показалось, что позади зашумели колеса машины, удаляясь в сторону деревни. Таню, видимо, кто-то подвез. Один из ухажеров? Почему только этот «кто-то» не присоединился к их компании и не продолжил свои ухаживания? Странно, подумал Ленька, и за размышлениями забыл о решении уйти.

Следом пришел Степа, и они принялись обсуждать плюсы и минусы отечественного автопрома на фоне недавней покупки новенькой «Лады» Степкиным отцом. Майя отошла к соседнему костру, поговорить с Камилой, а когда вернулась – на ней лица не было.

– Что такое? – тихо спросил Ленька, наклонившись к подруге.

Майя, казалось, едва сдерживала слезы.

– Да Нелька эта... дура! – Она мотнула головой в сторону, и Ленька заметил шушукающихся Нельку с Таней: они отошли от костра и увлеченно о чем-то болтали. Даже слишком увлеченно. Леньке показалось, что они спорили. В конце концов Нелька резко махнула рукой и вернулась на прежнее место. Таня подошла следом с легкой усмешкой на лице, мол, ей все по барабану.

– Что она тебе сказала? – строго спросил Ленька и внутренне застонал. Он уже заколебался думать, как защитить Майю от нападок Лукмановой. Нагрубить и пригрозить? Но она все-таки девчонка, пусть пьет и матюкается не хуже любого парня! Делать вид, что ничего не происходит? Но это означает проявить слабость и малодушие, да и Майю жалко. Сто раз он учил ее, как давать отпор таким, как Нелька, но у нее вечно не хватало духу.

– Да просто... наорала, как всегда. Типа, я их подслушиваю, хотя я просто мимо шла, к Камиле! Дура!

– Ну и хрен с ней, пошли уже отсюда! Есть что обсудить...

Но Майя не успела ответить.

Ритмичные басы, громкие и частые, точно бубен шамана, впавшего в экстаз, прорвались в гул береговой тусовки. Музыка стремительно приближалась – по дороге, ведущей из деревни, быстро ехала машина. Все на миг затихли, вытянув головы или даже поднявшись со своих мест, – не так уж много местных ребят раскатывали на тачках, особенно по ночам. Лихо войдя в поворот, черная машина с дерзкой мордой затормозила у их костра. Не выключая музыки, из-за руля вышел Дима Бероев, Ленькин бывший одноклассник, а тачка, на которой он приехал, – новенькая «бэха» – принадлежала его отцу – местному предпринимателю Михаилу Яковлевичу.

Поняв, кто прикатил, Ленька фыркнул и демонстративно сел спиной к Димке и его тачке. Все знали, что Димка давно уже сохнет по Япрынцевой и все эти фортеля на отцовской «бэхе» выделывались ради нее.

– Показушник тупоголовый, «золотой» сынок, – прошипел Ленька банке пива. Услышала его только Майя и, ласково сжав локоть, улыбнулась. Он заставил себя расслабиться и улыбнуться в ответ. Взял себя в руки, так сказать. Просто больно было видеть разочарование в глазах Майи – она поняла, что он все еще ревнует Япрынцеву.

Между тем выяснилось, что помимо собственной неотразимости Дима привез еще и бутылку виски, и ее демонстрация вызвала почтительные возгласы у всех присутствующих. Дима – высокий, медноволосый, с выразительными глазами и вечной усмешкой на лице – самодовольно обвел взглядом компанию и будто бы невзначай присел возле Тани. У Нельки, оттесненной его плечом, перекосило лицо, однако она промолчала.

Дима тут же принялся болтать с Япрынцевой, но о чем именно – Ленька не слышал. Из машины орала музыка, кто-то продолжал подпевать бедолаге, бренчащему на гитаре, Дарина постоянно закатывалась от смеха, вызывая сальную ухмылку у сидевшего рядом парня, и все, казалось, говорят одновременно. Так что Леньке оставалось только наблюдать – а это он любил. Быть тайным наблюдателем не только интересно, но и очень полезно – многое можно узнать, не задавая вопросов. Он видел, что Япрынцева не особо охотно участвовала в диалоге с Бероевым, равнодушно озиралась по сторонам и чуть ли не зевала. Все же интересно, почему она его динамит? Трудно признать, но эти двое подходят друг другу как соль и перец: блондинка, звезда школы, и качок, капитан баскетбольной команды. Эталонная пара, прямо как из американской молодежной комедии.

Степа начал строить планы на завтра, Ленька отвлекся от созерцания сладкой парочки, стараясь отвечать что-то подходящее случаю, хотя на самом деле плевать ему было на завтрашний праздник. Если все сложится как надо, они с Майей в это время будут уже в Арслане, за чертой прошлой жизни.

Внезапные крики на той стороне круга заставили всех примолкнуть. Кто-то вырубил музыку в тачке, кто – не ясно, потому что Дима стоял тут. Стоял и орал на Таню с перекошенным от гнева лицом.

– Ну и вали, овца! Шлюха тупая!

– Ты че, ваще оборзел? – тут же вступилась Нелька, а Таня покраснела как помидор и что-то прошипела, но Ленька не расслышал, что именно.

Димка замахнулся, и все разом вскрикнули. Но удара не последовало – в последний момент Бероев взял себя в руки.

– Дура ты, поняла? – Он выдавил из себя усмешку. – Такие обычно плохо кончают.

И ушел, расталкивая вскочивших ребят, к машине. В этот момент Ленька увидел Вику, Димкину сестренку, одноклассницу Майи. Она стояла у тачки и испуганно хлопала глазами. Секунду спустя машина умчалась, увозя Бероевых-младших в сторону деревни.

После недолгой паузы вновь затренькала гитара и захихикали девчонки. Таня пыталась делать вид, что ничего не произошло, зато Нелька заливалась за двоих, понося Бероева, но не слишком старательно.

Майя шепнула:

– Ну что, идем?

Они ушли, ни с кем не попрощавшись. Впрочем, их ухода все равно никто не заметил, только мрачные тени прибрежного леса долго вздыхали вслед.

Глава 4

Разобравшись с воспоминаниями и ничего в них не найдя, Леня сгонял на велике к парочке бывших Майкиных одноклассниц, с которыми она общалась чуть ближе, чем с остальными, узнать, может, она с ними выходила на связь. Регину, с которой Майя сидела за одной партой, он дома не застал, зато вторая, Аленка, сама так и засыпала его вопросами, мол, почему это он ищет Майю, если ближе Леньки у нее никого не было? Поняв, что вести расспросы таким топорным методом – плохая затея, он поспешил ретироваться.

Вернувшись домой, Ленька наконец застал мать. Она возилась на кухне, с порога он слышал громыхание посуды и за двадцать лет своего существования научился по этим звукам различать материно настроение. Сейчас, судя по легкому дребезжанию, она была в умеренной степени взвинченности.

– Леня? – окликнула она, услышав его возню у двери.

– Да.

Он прошел в маленькую кухню, теперь, в летний сезон, заставленную банками свежеприготовленного варенья, ведрами с еще не переработанными ягодами, подносами с порезанной мятой и матрешкой, выставленными на просушку, и всякого рода тарой, где вечно что-то перебиралось, остывало, отмокало и засахаривалось. Живности они не держали, матери этого удовольствия и на работе хватало, а вот огород – самое милое дело. Засажено все от забора до забора, куда ни ступи – обязательно попадешь в грядку. Вот они уже где у Леньки, эти грядки.

Мать – Лидия Николаевна – полненькая, невысокого роста, в домашнем платье и с вечно перекинутым через плечо кухонным полотенцем, хлопотала у плиты.

– Дядя Миша тебя не встретил? Или ты уже оттуда?

Дядя Миша – юмаковский участковый. Нутро вдруг неприятно заныло, хотя он понимал, что старлей, скорее всего, просто опрашивает всех, кого видели ночью рядом с Таней. Всю толпу, что плясала вчера в клубе, в общем-то.

– Нет. Он заходил?

– Ага. Беда-то какая, ужас. Вроде тихо у нас, но раз в пятилетку обязательно – как гром среди ясного неба – что-нибудь да отчебучат! И надо же подумать – в самой школе! Камеры-то у них не работают, оказывается, а директриса на них деньги с родителей собирала!

«Как удобно», – подумал вдруг Ленька. Вот он, например, не знал про неработающие камеры. А кто мог? Димка Бероев, чей отец – главный местный меценат, постоянно жаловал школе немалые суммы? Степка, чья мать в этой школе – директорская секретарша?

– Чего молчишь? Чай будешь?

– Я завтракал.

– Надеюсь, тебя там рядом не было, с этой девушкой?

– Эта девушка – Таня Япрынцева, моя бывшая одноклассница, мам. Так говоришь, как о посторонней.

– Знаю я, что там за одноклассница.

В голосе он уловил нотки презрения, что для его добродушной, хоть и любившей поворчать маман было не свойственно.

– Видимо, правду болтали, раз так кончила.

– Ты о чем?

– Как будто и сам не знаешь. Похождения эти ее... королевские.

Ленька напряженно размышлял, пытаясь понять, к чему она клонит. Сплетней, связанных с Япрынцевой, ходило, конечно, немало: кого она отшила, с кем флиртовала, куда ходила... Но ничего такого, чтобы согласно кивать головой, мол, да-да, именно к такому концу все и шло, он припомнить не мог. После окончания школы она тоже поступила в колледж в том же Биишево, соседнем большом селе. Только не в Ленькин, а в педагогический. Там их пути совсем не пересекались. Может, она там что-то натворила?

Разговор прервал вернувшийся дядя Миша. В форме, с папочкой – все как положено, он обошел всю Ленькину улицу и снова заглянул к ним на обратной дороге. Разговор вышел коротким.

– Видел Таню после дискотеки?

– Нет, я не остался до конца.

– А где был?

– Дома. Ушел из клуба в одиннадцать.

Мать и бровью не повела. Значит, ее самой еще не было. Отлично, этой версии и будем держаться.

– Может, заметил что интересное? Подозрительное?

Бероева, рыдающего у забора. Танин кулон в Степкиной куртке.

– Нет.

Проводив гостя, Ленька ушел в комнату, лег на кровать и достал телефон, снова и снова обновляя Майину страницу в соцсети. Ничего не изменилось. Последний раз была вчера, 21 июня, в 15:41. И дурацкая фотка с праздника. На страничке Тани – куча фотографий в образе Королевы лета, целая фотосессия. Под постом – уже сто пятьдесят комментариев. Стенания об утрате, соболезнования родным, кто-то открыл сбор материальной помощи... Ничего интересного, никаких коварных замечаний в духе «так тебе и надо» или еще чего-то в этом роде.

Сам не заметил, как заснул. Мать, заглянув в комнату, задернула штору и вытащила мобильник, все еще зажатый в руке.

Разбудил его приход Степки. Мать, видимо, возилась в огороде и разрешила ему пройти в комнату.

Он бесцеремонно плюхнулся на кровать, от чего Леньку аж подбросило.

– Ты долбанулся?!

– Бероева арестовали.

– Чего? Димку?

– Ну. И какие-то придурки разгромили их магазин.

– Кто?

– Поди знай кто. Подписи не оставили.

– Он признался или что?

– Хрен знает. – Степка поднялся с кровати, и Леня смог выбраться из-под покрывала, больше не зажатого тушей друга. Отодвинул штору, глянул на телефон – ни звонков, ни сообщений.

Степа между тем продолжал вещать новости, прохаживаясь по Ленькиной комнате. После обхода участкового и первых допросов биишевских следаков Димку увезли на допрос в соседнее село, откуда он уже не вернулся. Кто и что рассказал – неизвестно, но вроде как он первый и единственный подозреваемый. Многие рассказали про их ссору на банкете, кто-то и позавчерашнюю перепалку на берегу припомнил.

А как новость разошлась по деревне, в бероевском продуктовом магазине выбили стекла.

– Кагарманыч это, стопудово. И его друганы, отморозь ходячая, – говорил Степа. Леньке показалось, что он в каком-то перевозбужденном и даже приподнятом настроении. Рад, что арестовали Бероева? Или просто удивлен таким стремительным развитием событий?

Опустившись на корточки, он вытянул из-под кровати олимпийку. Степка, увидев свою кофту в Ленькиных руках, осекся на полуслове.

– Откуда?

– Вчера возле школы нашел, на заборе оставил.

Степка облегченно рассмеялся и схватил свою вещь:

– Думал, посеял! Спасибо, дружище.

И Ленька увидел, что он обрадовался еще больше, когда едва заметным движением ощупал карман, в котором лежал кулон.

* * *

Училкина затея казалась полным бредом.

По настоянию директрисы и инициативе Марины Игнатьевны – русички и бывшей Ленькиной классухи – в актовом зале клуба собрали юмаковскую молодежь – тех, кто согласился прийти, и тех, кто был вынужден. Над Леней, Степой, Сашкой и другими бывшими одноклассниками Япрынцевой учителя, конечно, уже власти не имели, поэтому ни Абрамов, ни Бондарева не явились. А Ленька пришел в надежде узнать какие-то новости о Майе, ну и немного – о Тане и даже Димке. Послушать сплетни, понаблюдать. Думал, будет обычный треп о безопасности, о том, чтобы они не шлялись ночами по деревне, что алкоголь – зло, и все в таком духе. Но Марина Игнатьевна решила применить один из своих многочисленных креативных подходов.

Русичке было немногим за двадцать пять, она недавно вышла замуж, и муж ее вскоре стал главой СПК. Отец Марины полжизни провел в председателях и передал кресло зятю по наследству, так сказать. Марина Игнатьевна в школе имела вес едва ли не больше, чем сама директриса, смотрела на всех свысока, и вообще они с Япрынцевой могли поспорить, кто из них тут реальная королева.

– Каждый из вас напишет анонимное письмо. Я всем раздам одинаковые листы бумаги и черные гелевые ручки. Можете писать печатными буквами или левой рукой, но не волнуйтесь, никто не будет пытаться вычислить вас по почерку! Напишите все, что вы думаете о произошедшем, что вас пугает, что вы, возможно, хотите рассказать, но боитесь. Может, это поможет следствию. Или вам самим. Или кому-то другому, кто тоже стал в какой-то мере жертвой этого ужасного события! Напишите все, что вам захочется сказать. Ваши письма мы разберем с психологом, и позже она проведет свою часть беседы, возможно, не только с вами, но и с вашими родителями.

С задних рядов раздались саркастические смешки. Марина бросила ледяной взгляд, и насмешливый гул затих.

– Ну и, разумеется, если там будут какие-то свидетельства об убийстве, я передам эти письма следствию...

– А зачем? – Голос Айдара Кагарманова, наглый и вызывающий. – Бероева же взяли! Чего там еще расследовать?

Еще один ледяной взгляд от Марины и полная ненависти отповедь от директрисы:

– Как ни стыдно, Кагарманов, ни стыда ни совести! Дима ведь твой товарищ! И ты вот так легко записываешь его в убийцы?! Хотя должен думать о том, как помочь другу! Этот арест – просто формальная необходимость, и мы вот всем педагогическим составом уверены...

Уверены, что Бероев-старший прикроет меценатскую лавочку и хрена с маслом получит от него школа в будущем, если обвинения с сыночка не будут сняты. Директриса из кожи вон вылезет, чтобы дать ему блестящие характеристики. Поди, ради него и затеяли эту тему с записками. Впрочем, что Димка – убийца, Лёне и самому слабо верилось.

Между тем Марина уже раздавала листочки с ручками. Леня обвел взглядом присутствующих: не было Вики Бероевой, оно и понятно, те, кто поверил в версию убийства из ревности, ее бы сейчас заклевали. С досадой отметил, что нет тихони Регины, с которой Майя сидела за одной партой весь одиннадцатый класс, что провела в юмаковской школе. Ну и Майи, разумеется. Ее тоже не было. Но подавляющее большинство пришло.

– Пустые листы я не приму! – возвестила Марина и призвала всех начать писать «записки признаний».

Для удобства Марина даже прикрепила листы к планшеткам, и Ленька теперь задумчиво вертел такую в руках. Рассказать, что ли, о странном исчезновении Майи? Это явно обнародуют, как минимум спросят у Асии Рауловны. Камила сразу поймет, откуда растут ноги у этого признания. А он вроде как дал молчаливое обещание. Бросив взгляд на соседнее кресло, он с удивлением обнаружил там Нелю, которая старательно выводила на листке какие-то круги и лепесточки. Когда она успела к нему подсесть?

– Ничего не хочешь написать? – шепотом спросил он.

Неля бросила на него быстрый взгляд.

– Напомни еще о Плачущей Эльзе, – кривя губы в горькой усмешке, ответила она. Леньке вновь стало ее жалко. Видок у нее был как будто всю ночь полоскалась в стиральной машинке.

– Ну, об этом ты уже всем рассказала, напиши теперь что-то новенькое. Веришь, что это Бероев?

Вялое пожатие плечами.

– Как сказала Марина, информация не обязательно должна быть ценной. Напиши то, что тебя волнует.

– Может, расскажу им занятную историю, как я видела убийцу и долго шла по его следу, блуждая по деревенским улочкам, а потом, когда уже была готова сорвать маску дьявола с его лица, – проснулась? Пусть читают и трепещут, а потом обломаются!

Ленька усмехнулся. Нелька и ее фантазия в своем репертуаре.

– Классно придумала.

Она кивнула, и по лицу пробежала смутная улыбка.

Между тем сидеть в зале надоело, надо было писать что-нибудь и сваливать. Может, дойти опять до дома Регины, расспросить ее? Или снова к Кабировым наведаться, ездили ли в город? И что там узнали? Торчать дома без дела и тонуть в грустных мыслях сил не было. Тем более что у него на это лето были совсем другие планы. Эх, Майка-Майка, дуреха ты кудрявая! Куда ж ты делась, какого хрена – без меня?

В конце концов он написал: «Я считаю, что Дима Бероев ни при чем. Он был влюблен в Таню и не смог бы причинить ей боль. Потому что когда любишь – это невозможно. Лучше умереть самому. А еще вам стоит обратить внимание на тех, кто сегодня отсутствовал на собрании. Может, кто-то не просто так не явился. Спасибо за внимание». Ставьте лайки, делайте репост. Он сдал листок и выкатился из душного актового зала.

Небольшое крыльцо клуба заливало полуденное солнце, и Ленька с тоской подумал, что до дома Регины ему минут двадцать тащиться по самому пеклу. Пока он размышлял, не сходить ли к ней вечером, из-за угла клуба вышла девчонка и, приглядевшись, окликнула его:

– Плетень! Эй, Плетень! Да Ленька, блин!

Вика Бероева для верности замахала руками. Пришлось подойти ближе. Поозиравшись, точно шпион из стереотипного сериала, она схватила его за руки и утянула за собой, прямо в заросли шипастых акаций.

Вид у нее был еще хуже, чем у Лукмановой, совсем какой-то ошалелый. Волосы собраны кое-как, хвост съехал набок, тушь размазалась, губы искусаны до лоскутов. Она была одета в джинсы и тонкую кожаную курточку поверх майки. В такую-то жару!

– Что там говорили?

Леньке было лень препираться и вредничать, хотя стоило бы – назвала его «Плетень»! Малолетка – а все туда же. Рассказав ей суть эксперимента, он смотрел на Вику с любопытством. Расспросить ее, как там Димка? Ему это надо?

– Представляю, что понапишут эти гондоны драные! – злобно заявила она. Неплохо для девочки, а?

– Ты про кого именно?

– Да про всех! Все они сначала руки целовать готовы, но стоит чуть оступиться – бросаются горло грызть! Все только и рады, что это произошло с нашей семьей...

Ленька хотел возразить, что навряд ли кто-то сейчас чему-то рад, но осекся, подумав, что злопыхатели у такого человека, как Бероев-старший, наверняка найдутся.

– Если хочешь знать, я написал, мол, не верю, что это Дима.

Она бросила на него недоверчивый взгляд и как-то странно дернулась, словно хотела обнять в порыве чувств, но сдержалась.

– А ты чего один? Где твоя цыганочка? Вы же всегда вместе таскаетесь, как приклеенные.

Ленька приготовился выдать непринужденную ложь о том, что Майя уехала к родственникам, но неожиданно для себя скорбно выдохнул:

– Да хрен ее знает...

– В смысле?

– Вроде как в Арслан уехала, но что-то как-то неожиданно... Не могу дозвониться. Сбежала, что ли.

– В смысле? Ушла из дома?

Леньке показалось, что в ее голосе проскользнуло восхищение.

– Типа того. Только не говори пока никому, – опомнился он. – Камила и Асия Рауловна пытаются ее найти.

– Когда она сбежала?

– Да в ту же ночь, когда Таню убили.

– И ты молчал?! Она же наверняка что-то знает! Думаешь, это простое совпадение? Надо найти ее. Почему ты ее не ищешь?

– Да где ты ее найдешь! – выпалил Леня, успев пожалеть, что открыл рот. Одно дело – самому сомневаться в правильности своего бездействия, и другое – слышать упреки от посторонних.

– Тихо!

Из клуба повалил народ, видимо, Марина пригрозила какой-то новой пыткой, если все быстро не закончат свои признания. Вика осторожно выглядывала из-за угла, постоянно шикая на Леню, как будто ему было дело до ее шпионских игр!

– Ладно, с этим потом разберемся. Сейчас нужно выкрасть эти писульки у Марины Игнатьевны.

– Ты шутишь, верно?! На хрена они тебе?

– Ты дурак или прикидываешься? А вдруг там правда есть ценная информация? Я хочу их прочитать.

Глядя, как она, не переставая вести наблюдение, лихорадочно колупает штукатурку ногтями с облезшим черным лаком, Ленька сдался окончательно. Ему стало жаль ее, как и всех этих дурех, начиная от Майи и заканчивая глуповатой Сашкой Бондаревой. Понятно, Вике больно видеть, как тонет ее семья, страшно за брата и обидно за всю эту несправедливость.

– Марина явно потащит их домой, школа все еще опечатана... – бормотала Вика. – Ну и хорошо, так даже проще... Ага, вот и она...

Учительница вместе с директрисой спустились с крыльца, потоптались у калитки, прощаясь. Директриса кивнула на стопку бумаги в руках Марины, та кивнула в ответ, после чего обе разошлись по сторонам: первая – к школе, а Марина – к машине, припаркованной у клуба.

Вика повернулась к Леньке:

– Ну, ты со мной?

Закрыв на секунду глаза, Ленька так и видел, как эти ручонки с черным облезлым лаком на ногтях волокут его куда-то в приключения – те самые, которые обычно находят на задницу. С другой стороны – а вдруг там и правда будет что-то важное? Про Майю? Неужели ее исчезновение и убийство Тани – это простое совпадение? Отказать сейчас Вике – это значит остаться в одиночестве под палящим солнцем и снова не знать, куда податься. Нет, уж лучше хоть как-то действовать.

– С тобой, – проворчал он, выходя из блаженной тени акаций.

Вика схватила его за руку и потащила за клуб.

Глава 5

Марина Игнатьевна жила в одном из особняков, расположившихся по берегу реки, с видом на лес и горы по другую сторону Агидели, с личным мостком для рыбалки и купания, с высоким забором, гаражом на пару машин, панорамными окнами на втором этаже и стальными воротами. В этой части деревни местных жителей почти не было – здесь покупали дома бизнесмены и начальники нефтяного завода из Арслана, и дома эти служили им чем-то вроде дач. Но среди приезжих были и свои, юмаковские – Бероевы, Лукмановы, Зотовы; пожилые родители Марины Игнатьевны, чей отец лет двадцать председательствовал в колхозе, и, собственно, сама Марина с мужем – нынешним председателем – жила тут же.

Под палящим солнцем Вика с Леней прошли всю Береговую улицу, пустынную в этот жаркий час. Дом учительницы – недавно достроенный коттедж в два этажа – находился в самом конце, слева он соседствовал с другим особняком, похожим на него как брат-близнец, а справа начинался лес. Не сказать, что буквальный, с непролазными чащами, но довольно густой. Он отгораживал поселок от колхозных полей. Стоя перед высоченным забором, Ленька с облегчением понял, что попасть внутрь незамеченными им не светит. Да и вообще, вся идея с кражей была тупостью, причем довольно опасной.

Но Вика, не сбавляя шаг, завернула за угол – лишь хрустнули заросли клена, смыкаясь за ее спиной.

– Только не говори, что ты надеешься перелезть! – заявил Леня, ныряя следом.

– Старик Зотов пару дней назад жаловался отцу, что дочке, мол, не довезли забор. Они ж еще толком не достроились. Поэтому у самой реки – прогалина. Пошли скорее, чего ты там плетешься?

Пришлось тащиться через лес, а потом чуть ли не на коленках спускаться к линии воды с крутого берега. На другом, северном конце поселка, где жили Ленька с Майей, таких домов не построишь – берег слишком низкий, и весной река разливалась едва ли не до центральной улицы.

Забор и в самом деле до воды не доходил, поэтому, чуть посидев в кустарнике и убедившись, что все тихо, они просто обошли его и, поднявшись по насыпи, попали во внутренний двор.

– Если засекут – нам хана, – нервически хихикая, прошептала Вика, когда они доползли гусиным шагом до пышных смородиновых зарослей. Одну сторону двора покрывала ярко-зеленая газонная трава, прерываясь тут и там пестрыми клумбами и мелкими декоративными кустами. Обсаженная цветами тропинка упиралась в аккуратную новенькую баню. На другой стороне – скромный огородик, совсем несерьезный по деревенским стандартам: угадывались грядки с зеленью, вдоль забора росли вишни, яблони и в самом дальнем углу – смородина, в которой они и засели.

– Надо придумать какую-то легенду, – ответил Ленька.

– Не парься, я скажу, что пришла написать покаянную записку, но не захотела светиться на собрании, что ты благородно решил меня проводить, а с заднего двора мы зашли... ну так, по-соседски. Гуляли вдоль реки.

– Ага, по обрывистому берегу. Твоя легенда рассыплется при первом же вопросе.

– Тихо. Да не ссы ты, никто нас не спалит.

И она стала пробираться ближе к дому. Леньке пришлось ползти за ней. В вишне сидеть было не так безопасно, зато они хорошо видели заднее крыльцо и террасу с большими окнами. Дверь внезапно открылась, и на веранду вышла Марина – уже в домашнем халате и с большой кружкой в руках. Она открыла окно и с минуту задумчиво разглядывала двор. У Леньки душа ушла в пятки. Ему казалось, что они с Викой как на ладони за этими вишнями. Он боялся пошевелиться и с негодованием почувствовал, что Вика трясется от едва сдерживаемого смеха. Наконец Марина поставила чашку на столик и скрылась в доме.

– Ты что творишь? – зашипел Ленька. – Хорош ржать!

– Прости, это нервное...

Вику продолжало колыхать от смеха, и Леньке пришлось несильно ткнуть ее в бок. Марина вернулась. К груди она прижимала стопку собранных писем. Ну ясно, уютно устроилась с кофейком, приготовившись к увлекательному чтиву.

– Надо ее отвлечь, – зашипела Вика. – Ползи обратно. Иди к парадной двери и стучи изо всех сил. Пока она пойдет открывать, я стащу записки. Встретимся за забором, на берегу, где камни и заросли шиповника. Постарайся, чтоб она подольше с тобой трепалась.

– Она же поймет, что писем нет...

– Да плевать, потом разберемся! Давай быстрее!

– А вдруг...

– Быстрее, пока она там уткнулась в эти каракули!

Ленька сам не понял, как вприсядку, бросками от зарослей к зарослям, добрался до реки и утек на другую сторону забора. Оказавшись в лесу, он помчался вверх по берегу изо всех сил. Конечно, ему было все равно, если Марина заподозрит, что его приход и пропажа писем – не простое совпадение. Школу он уже окончил, да и вообще, пусть попробуют доказать. Так или иначе, он скоро свалит отсюда, как и собирался. Правда, собирался он вместе с Майей, и все еще остается надежда, что она выйдет на связь и они доведут дело до конца. Если же нет... Что ж, он уедет один.

Оказавшись у ворот, он попытался отдышаться и вытер лицо футболкой, хотя вряд ли это помогло вернуть нормальный вид. Попробовал придумать, чего бы такого важного сообщить Марине, но в голове гуляли перекати-поле. «Да гори оно все!» – успел подумать он и нажал на кнопку звонка. Вскоре в динамике раздался голос учительницы:

– Кто там?

– Это Леня Плетнев, Марина Игнатьевна. Можно с вами поговорить?

Домофон пискнул, и Ленька толкнул калитку. Его встретил ухоженный двор, как с рекламной картинки коттеджного поселка: жасминовые кусты вдоль дорожки, выложенной булыжником, высокое светлое крыльцо, лавка-качель на толстых цепочках... Через секунду дверь открылась и навстречу ему вышла Марина – в уже знакомом домашнем халате и с удивлением на лице.

– Здравствуй... Что случилось?

– В общем, это... Я забыл вам сказать... Степа Абрамов просил передать, что не сможет прийти на собрание. Он заболел.

Она усмехнулась. Ленька надеялся, что Вика там уже ломится через кусты к реке с письмами в зубах.

– Понятно... Это все? Ты какой-то испуганный.

– А вы случайно не знаете, где Майя Дьячкова? – выпалил он. – Ее тоже не было.

– Асия Рауловна сказала, что она уехала бабушку навестить. Ты разве не в курсе? Вы же вроде встречаетесь.

«Все-то ты знаешь», – мысленно проворчал Ленька.

– Не в курсе. Это-то и странно. Уехала вот так, не предупредив.

Ох, идешь ты по краю, Плетнев! Но надо было как-то ее задержать, чтоб наверняка. Марина пожала плечами, мол, ну это вы уж между собой разбирайтесь.

– Что-то еще? Мне некогда.

– Да нет... Переживаю за Майю просто. Ну и вообще. Извините за беспокойство, до свидания.

– Погоди.

Она спустилась вниз и подошла ближе. Ленька никогда не видел ее так близко. Она была молода и очень красива – жгучая брюнетка с яркими чертами лица. Ленька невольно задержал взгляд на жилке, пульсирующей на нежной шее, и кулоне из синего камня, лежащего у опасной впадины... Хватит пялиться, придурок!

– Как там мама? – спросила она тоном заботливой тетушки.

Ленька потрясенно поднял глаза и смутился, увидев, что она снова насмешливо улыбается. Вопрос, однако, удивил.

– Хорошо, – пробормотал он.

– Справляетесь? Отец не объявлялся?

С чего этот интимный тон и странные предположения? Ленька, продолжая таращить глаза, отрицательно покачал головой.

– Хорошо, – кивнула она.

«Да что ж тут хорошего», – подумал Ленька и попятился к калитке. Марина снова усмехнулась и поднялась по ступеням. Калитка и дверь хлопнули одновременно.

* * *

Вика сидела на земле, опершись о широкий ствол дерева. Письма белыми хлопьями валялись вокруг. Одно она держала в руках и, не прерывая чтения, сказала:

– Зря мы так рисковали. Тут полная чепуха!

Добежав глазами до конца, она злобно отшвырнула листок и взяла следующий.

– Может, стоит как-то поаккуратнее? Вдруг удастся вернуть.

Ленька принялся собирать раскиданные бумажки, а после устроился рядом и начал читать.

В общем-то, Вика была права. Ленька пробегал глазами одну записку за другой: нелепые обвинения, предположения о серийном маньяке и даже о случайности (случайно ткнуть человека ножом раз пятнадцать?). Короче, народ веселился кто во что горазд. Было несколько писем, согласных с версией о Бероеве, кто-то даже выделил несколько причин, аккуратно пронумеровав их:

Читая этот бред, Ленька в ужасе бросал взгляды на Вику, от души надеясь, что она не успела увидеть этого письма. Он успел потихоньку сунуть его в карман, чтобы позже выбросить, как Вика подскочила:

– Вот оно!

Ленька склонился над ее плечом. В записке было всего несколько строчек: «Кажется, я видела убийцу. Но почему он был так далеко от школы? Я не понимаю, что видела, поэтому не хочу разговаривать с ментами. Когда пойму – тогда и расскажу. Так что отвяжитесь от меня».

– Хотя... – Вика перечитала письмо и нахмурилась. – Может, это Нелька? Снова несет свой бред про Плачущую Эльзу. Но ведь она говорила, что видела ее напротив школы. Разве это может считаться «далеко»? Что думаешь?

Ленька задумчиво перебирал листки и наткнулся на письмо, разрисованное чудаковатыми цветами. И внизу несколько кривых строк:

«Ищите того, с кем Таня была на свидании перед дискотекой. Кто привез Королеву в клуб. P. S. Дима Бероев ни при чем».

Эти лепестки и завитушки рисовала Нелька. Вот ее письмо. А она, скорее всего, знает, о чем говорит. Он молча показал письмо Вике.

– А это интересно... Знаешь, кто написал?

Ленька неопределенно мотнул головой. Сдавать Нельку ему пока не хотелось – Вика тут же вцепится в нее мертвой хваткой и начнет трясти как бульдог добычу. Пусть Лукманова сначала немного отойдет от потрясения.

– Мне кажется, это можно выяснить. В смысле, с кем она была на свидании. Вообще неплохо было бы знать, чем Япрынцева занималась в тот день. Ну знаешь, в деталях.

– Полдня торчала на празднике, полдня – в столовке на банкете. Вечером в клубе плясала. Я сам видел.

– Значит, между столовкой и клубом было что-то еще. Вернее, кто-то еще. И потом, на празднике она только в конце выступала в этой своей тупой постановке. Что она делала все остальное время?

У Леньки перед глазами мелькнул прошедший праздник, с удивлением он понял, что это было лишь два дня назад – а кажется, что в другой жизни! Воспоминания накладывались друг на друга, словно кадры из трейлера какого-то кантри-фильма: вот на наспех сколоченной сцене отплясывает школьный ансамбль, вот они с Майей глазеют на соревнования борцов, вот Майя ест беляш, зажмуривая глаза от наслаждения... Стоп. Эдак он сейчас расплачется от тоски. Надо выловить в этих кадрах Япрынцеву. Бероева. Что-то важное.

– В общем, надо подумать...

– Только не здесь.

– Да, идем. Родители меня потеряют.

Они пошли по лесу все дальше на юг, отдаляясь от поселка. Вика правильно рассудила, что было бы опасно сейчас выхаживать по Береговой, мимо дома Марины, которая уже явно заметила пропажу. Придется сделать крюк, чтобы выйти на центральную улицу.

– Может, вечером встретимся, обсудим? Да и надо решить, что делать с письмами...

Ленька понятия не имел, что им обсуждать и зачем встречаться. Но и дел у него особо не было.

– Я сфоткаю эти два письма. Может, удастся вычислить по почерку... Раздобыть школьные тетрадки как образец... Как думаешь, реально пробраться в школу? В кабинете Марины наверняка что-то есть.

– Там половина написавших уже школу-то окончили! – фыркнул Ленька.

– Но вторая-то половина – нет! – в тон ему ответила Вика. – Может, повезет!

– А что потом? – усмехнулся Ленька. – Припрешь к стенке и потребуешь ответа?

– Ну, это уже второй шаг. Я так далеко не планирую.

Какое-то время шли молча, наконец Ленька решил, что после эпопеи с вторжением на частную собственность и последующей за этим кражей он имеет право задавать неудобные вопросы.

– Как там Дима? Что он вообще говорит? Разве у него нет алиби?

Вика бросила на него хмурый взгляд, мол, что за хрень ты несешь?

– Был в клубе, вся его компания подтвердила. Да только ментам похрен. Надо кого-то упечь. Доказательств вообще никаких.

Был в клубе, как же. Может, и был, но успел куда-то сгонять и сильно расстроиться.

– Адвокат говорит, сегодня-завтра его отпустят. Только это вряд ли заткнет рты этим... кастрюлеголовым.

Ленька понял, кого она имеет в виду. Соседей. Одноклассников. Кого-то из тех, кому Бероев-старший был хозяином. Кто завидовал, злился и, в общем-то, действительно был рад, что наконец-то на этих богатеев обрушились проблемы.

– Поэтому ты так хочешь найти другого виноватого?

– Не другого, а настоящего! Сам-то не хочешь? Ты вроде был влюблен в Япрынцеву, даже с Димкой что-то там дрался из-за нее. Не жалко девочку? Или, может, она по заслугам получила?

Ленька промолчал. Была такая мысль. Черная, злобная, леденящая душу. Что Танька доигралась. Допрыгалась. Влипла в неприятности – и вот чем это закончилось. Все скакала как стрекоза, ждала какого-то принца на коне, а была бы с ним... И тут в мысли врывалась Майя. Которая была с ним. И сбежала.

Они вышли из леса и дошли до дороги, ведущей в поселок. Вика записала себе его номер и повторила предложение встретиться вечером.

– Посмотрим, – проворчал Ленька, хотя в глубине души уже знал, что придет. Договорились списаться.

У своего поворота Вика сунула стопку писем за пояс и прикрыла майкой.

– Как-нибудь донесу. Попробую что-то придумать, где раздобыть образцы почерка. Ладно, на связи!

День прошел в огородно-домашних делах: Ленька полол, качал воду в бочку, перед ужином успел сгонять на велике к тихоне Регине, но та ничегошеньки не знала, да и вообще – слова из нее не вытянешь. Только краснела, улыбалась да качала головой. Заехал к Степке, но тот ушел на речку. Психанул, что без него, немного пообижался, но потом остыл. Степка привык, что он всегда с Майей, давно уже отошел от их прежней компашки. И подумал: хорошо, что сегодня они встречаются с Викой. Что у него тоже есть свои дела и своя жизнь. Тем более теперь, когда нет рядом Майи, он остро чувствовал, что мается от безделья. Мается без Майи, вот такой стишок.

После ужина, сполоснувшись в холодной бане, как раз взял в руки телефон, лежавший в комнате на зарядке, чтобы написать Вике. И увидел, что она его опередила: «У них камеры по периметру. Мне кранты. Все отрицай. Позвоню как смогу».

Ленька вздохнул и даже не расстроился. Ну точно, он попал в один из детективных романов, которыми так увлекся! Но не успел он обдумать произошедшее, как услышал, что мать с кем-то разговаривает во дворе. Выглянув в окно, он увидел Марину Игнатьевну.

Глава 6

Мать во дворе приседала в реверансах:

– Ой, Марина Игнатьевна, да что ж вы сами-то? Проходите. Аккуратно, а то туфли запачкаете. Позвонили, Леня бы сам прибежал... Надо чем-то помочь?

Леня стоял на крыльце и не торопился подходить ближе. Даже не поздоровался – виделись, и не раз.

– Все в порядке, я же на машине. Да, хотела кое о чем попросить Леонида. Это убийство просто с ума всех свело. Хотим вот с Анжелой Григорьевной организовать что-то вроде дружинного отряда. Чтобы мальчики провожали девочек, вечерами патрулировали улицы... Разумеется, под присмотром старших мужчин. Мы пока собираем желающих.

Ох и заливает! А еще учительница.

– А и правильно! Леня, конечно, не откажет. Леня!.. А, ты уже здесь...

– Здравствуй, Леня.

– Здравствуйте. Еще раз.

– Можем мы с тобой где-то поговорить?

Мать снова засуетилась:

– Проходите в дом! Проходите. Я сейчас тут траву уберу и чайник поставлю...

– Да я сам поставлю, мам...

Марина между тем уже заходила в дом, Леня пропустил ее вперед и плотно закрыл дверь. Может, повезет и мать не узнает о его позоре. Не зря же училка не огласила истинную цель визита.

Марина непринужденно прошла в кухню из маленького коридорчика и села за стол. Верный обещанию, Леня подошел к плите.

– Чаю не нужно, Леня, спасибо. Садись, поговорим.

– Насчет дружины – я согласен. Когда выступаем?

Марина усмехнулась.

– Не торопись, батыр. Эта идея пока только обсуждается. Я здесь по другому вопросу, ты же знаешь.

Ленька все еще стоял спиной и разглядывал цветочки на чайнике. Отмазываться и увиливать было не в его принципах.

– Сегодня ты приходил ко мне, и пока мы с тобой разговаривали во дворе, кто-то выкрал ваши записки. И над передним, и над задним крыльцом висят камеры, и я сразу же узнала, кто это сделал. Этот человек уже вернул письма, но утверждает, что действовал в одиночку, и то, что именно ты так удачно меня отвлек, – чистое совпадение.

Вот как, значит. Он не попал на камеру, и Вика решила его не сдавать. Смелая девчонка!

– Вика меня прикрывает, мы были вместе.

– Леня, повернись и сядь наконец за стол.

Он так и сделал, но глаз не поднял.

– Я могу понять Вику и ее мотивы. Да и то это все равно очень глупо. Меня больше пугает не моральная сторона вашего поступка, а эта самодеятельность. Вика, чтобы спасти брата, решила сама вести расследование, так? Тоже мне тимуровцы! Ладно она, но ты-то чем думал?

Он молчал. Действительно, чем? Поверил, что убийство Тани и исчезновение Майи связано? Что в записках будет что-то, что даст ему в руки кончик путеводной нити? Что они и правда смогут сами найти убийцу? Пожалуй, все варианты верны.

– Вика из кожи вон лезла, доказывая, что ты ни при чем. – в голосе училки Леньке послышалась теплота. Он поднял глаза и увидел, что Марина улыбается. – Ты не раздумывая во всем сознался. Почему?

– Мы вместе это устроили, и будет несправедливо, если попадет только Вике.

– Ничего вам не будет, всем и так хватает сейчас расстройств. Вика – импульсивная впечатлительная глупышка, как и все девочки в ее возрасте. Но ты – серьезный парень, тебе пришлось рано повзрослеть. Леня, ты должен в будущем отговаривать и уберегать ее от подобных эскапад. А не потворствовать дурацким затеям! Вот о чем я тебя прошу.

Ленька чуть слышно фыркнул. Оберегать Вику? Что-то он не припоминал, чтобы Бероевы нанимали его телохранителем.

– Ты мне нравишься, Леня, – неожиданно добавила она. – В тебе есть какое-то благородство. И преданность. Таких мужчин сейчас мало...

Марина говорила тихо, с сожалением. Он удивленно посмотрел на нее. Она глядела в окно и словно говорила сама с собой.

– Кругом одно предательство, неуважение... Женщин ни в грош не ставят... Как будто в Средневековье живем. Так что, – она повернула голову и прожгла его взглядом чернущих глаз, – твоей Дьячковой очень повезло. Так и скажи ей, когда она вернется.

* * *

Солнце медленно катилось за полоску леса, что прятал заброшенную ветку железной дороги. Леня сидел за пластмассовым столиком в летнике кафе, прилегавшего к мотелю. Над головой – брезентовый купол грязно-белого цвета с надписью «Сибирская корона» на внешней стороне. Кроме него, на крошечной террасе никого не было – рано, стадо еще не пригнали, жара только начинала спадать, а значит, самое время идти поливать огород. Тусовка в деревне раньше десяти-одиннадцати вечера обычно не начиналась, а сейчас едва перевалило за девять.

Он пил пиво из банки и в сотый раз за последние два дня проверял соцсети Майи. Как и прежде – «Была 21 июня в 15:41». Последний пост – фотка с чертового праздника, Дня земли, который в итоге обернулся Кровавой ночью. Майя сделала селфи на фоне юрты. Идиотское фото, глупо выпяченные губы и взгляд исподлобья – в реальности никогда она не выглядела эдакой гламурной телочкой, которая надувает губы и закатывает глаза.

Ленька сидел лицом к трассе, по которой сновали машины. Трасса была далеко, метрах в двадцати от мотеля и кафе, так что ни пыль, ни шум не могли помешать постояльцам и посетителям, а вид на нее почему-то завораживал. Проехала очередная маршрутка «Арслан – Кумерташ», на две минуты остановившись у поворота к мотелю, и Ленька увидел, что на ней приехали Камила и Асия Рауловна. Пока они переходили дорогу и спускались по переулку, ведущему в деревню мимо мотеля, Ленька размышлял, позвать ли Камилу или наведаться к ней позже, не привлекая внимания ее матери. Они явно из Арслана. Ездили туда искать Майю?

– Пле-е-етень! – обрадованно воскликнула Камила, заметив его за столиком. Ленька стиснул зубы, но поднялся из уважения к Майиной тете.

– Здравствуйте.

Они подошли ближе, слегка отклонившись от дороги.

– Как дела, Леня, как учеба? – спросила Асия Рауловна, как всегда с заискивающей улыбкой, которая бесила Леньку. Лучше бы ты почаще огрызалась, заступаясь за девчонок, когда их гоняет твой пьяный муженек.

– Хорошо.

– Как отучишься – в колхоз?

– В армию, – буркнул Ленька. Хватит с него юмаковского колхоза.

– А... – недоуменно ответила тетя Асия.

– Мам, я посижу немного, ты иди. – с этими словами Камила обошла невысокий заборчик, огораживающий веранду, и по двум ступеням поднялась в летник. Тетя Асия кивнула и засеменила в деревню.

– Ого, пивасик! Ты у нас при бабле?

Ленька вернулся за стол и нацепил солнечные очки. Солнце опускалось все ниже, и козырек шатра не спасал.

– Ну что, какие новости? – спросил он вместо ответа.

– Угостишь баночкой – расскажу!

Так и знал, что она так скажет. Молча сунул руку в карман и бросил на стол сотку. Камила тут же сцапала ее и скрылась в баре.

Что ж, пока он действительно «при бабле». Но это бабло очень быстро закончится. Все деньги, собранные на побег, остались у Майи, почти сто пятьдесят штук. Все, что он скопил за два года. Должно было им хватить на первое время.

Зарабатывать он начал еще в школе, в выпускном классе, когда они со Степкой Абрамовым узнали, что его сосед, Макс, купил почти новую «Нексию» всего за двести пятьдесят тысяч! Тогда они решили, что сумма вполне подъемная, в крайнем случае можно будет заработать общими силами и купить тачку на двоих. Они были уверены, что пацанская дружба на века. Но оказалось, что найти работу в Юмаково не так-то просто. В колхозе предложили восстанавливать свинарник или обслуживать картофелехранилище: чистить огромный ангар, перебирать кучи картошки высотой с одноэтажный дом, короче говоря, это была очень тяжелая и грязная работа, поэтому они отказались. Решили попробовать предложить помощь приезжим богачам на Береговой, но после неловких переговоров с парой домовладельцев Степка психанул и сказал, что на хрен ему не сдалась эта разбитая «Нексия», он лучше подождет, пока батя сдастся и, спасаясь от его нытья, купит ему мотоцикл или хотя бы скутер.

Но Ленька сдаваться не привык. Он состряпал что-то вроде визиток и продолжил обходить дома, которых на Береговой было десятка два. Наконец ему повезло, и один бизнесмен из Кумерташа, владелец строительной фирмы, нанял его косить траву и поливать клумбы, пока он с семьей торчит в городе. Приезжали они только на выходные. Вскоре ответственного работника заметил сосед и тоже предложил ему работу на участке: то картошку прополоть, то полить грядки, то наколоть и перекидать дров для бани. Деньги были небольшие, но ему удавалось и на машину отложить, и на карман потратить. Ну а когда в его жизни появилась Майя, он согласился и на картофелехранилище. Работать приходилось по выходным, и иногда ночами, когда не успевали. Зато платили хорошо и даже разрешали брать по мешку картошки за смену, в качестве премии. Картошка у них с матерью была своя, так что Ленька возил «премиальную» в Биишево и продавал там на фермерском рынке.

Ну а когда у них созрела мысль о побеге, мечта о машине развеялась как дым. На эти деньги они должны были перекантоваться в Арслане, пока не подыщут жилье в Уфе, где он устроится на работу, а Майя пойдет учиться. Впрочем, был еще вариант вернуться в Арслан через годик, но так далеко они не загадывали.

Перед днем побега он ушел с подработки и предупредил хозяев на Береговой, что этим летом он им не помощник. Можно, конечно, попытаться вернуться, но зачем? Вдруг Майя вот-вот объявится, и все все-таки пойдет по плану...

Бо́льшая часть суммы была отдана Майе, он и сам не знал, зачем сделал этот босячий жест. Мол, вот он я – мужик, который притащил мамонта, а твоя задача, женщина, им распоряжаться... Себе оставил меньше четверти, просто на всякий случай. Но эта четвертинка тает как мороженое в жаркий день...

Камила прервала его размышления, плюхнувшись на соседний стул. Запотевшую банку пива она сжимала в руке, другой положила на стол тридцать рублей сдачи. Леньке не хотелось забирать монеты, но нужно было экономить, поэтому он постарался как можно небрежнее сгрести их в карман.

– Ох, хорошо! – протянула Камила, отпивая из банки. – После жаркого денька...

– Короче!

– Ладно, ладно, не ори!

Она намеренно медлила, сделав еще один долгий глоток, почавкала, словно пережевывая, и сказала:

– У бабки ее не было.

Леньке захотелось с психу двинуть стол, отнять у нее банку и вытолкать с веранды. Столько важности ради хреновых новостей?

– А даже если и была, то фиг она что помнит. Вообще из ума выжила, на ладан дышит. Скоро помрет. Мать едва узнала, не хотела нас в квартиру пускать. Мать говорит, лишь бы сдуру завещание не накатала в пользу кошачьего приюта или еще куда-нибудь. Деньжат-то у нее до хрена...

– Да по фигу! Где Майю искать будем?

Камила приосанилась, словно скидывая с себя вальяжность, и заговорила более серьезно:

– Написала нескольким ее подружкам в Сети. С которыми она в Арслане дружила. Посмотрим, что ответят.

Подружкам? Он засомневался еще тогда, когда она в первый раз упомянула о каких-то городских подружках. Майя говорила, что после смерти родителей подвела черту и ни с кем из той, прошлой жизни не хочет общаться. Она даже страничку в интернете новую завела.

– Кому именно?

– Тебе по именам, что ли, назвать?

– Да.

Камила пожала плечами и достала мобильник. Потыкала пальцем, заходя в соцсеть.

– Алина Мингазова, Илона Степанова, Гузель Гумерова... Короче, всем, кого Майя упоминала. Ну, из тех, кого я запомнила, конечно.

– И что они?

– Пока не ответили.

Имена он запомнил, надо будет проверить, есть ли они в друзьях у Майи, и, может, написать им самому... Почему-то он не доверял ни Камиле, ни Асие Рауловне. Что-то не заметно, чтоб они особенно переживали и сбились с ног, разыскивая Майю. Хотя, может, он слишком строг? В конце концов, они же поехали в Арслан, как Камила и обещала. Поперлись к этой сумасшедшей бабке...

– Что отец? Не спрашивает, где Майя?

Камила махнула рукой и откинулась на стуле.

– До сих пор в запое. Даже не заметил, что ее нет. Но надо найти, пока он не очухался. Иначе...

Она замолчала, задумчиво провожая глазами снующие по трассе машины. В этот момент на веранду поднялась Вика.

Ленька, собственно, ее и ждал. После ухода учительницы они созвонились и договорились встретиться. Вика немного замешкалась, увидев Камилу, но Ленька взмахнул рукой, вроде как приветствуя. Он тут же пожалел об этом идиотском жесте: в крошечном летнике на шесть столиков никого, кроме них, не было – можно подумать, Вика бы его не заметила! Он почему-то почувствовал себя неловко от того, что Камила торчит здесь и пьет с ним пиво. Она, конечно, девка центровая, да уж больно потасканная. Хотя в глазах Степки и других пацанов он сейчас, безусловно, вырос в статусе. Однако Вика такую подругу вряд ли оценит.

Камилу, впрочем, ничего не смутило:

– О, Бероева, здоро́во! Как там твой брат? Ситуевина говно, конечно. Ни в жизнь не поверю, что он смог бы кого-то убить.

Вика села за стол спиной к дороге и загородила солнце. Леня снял очки. Выглядела она куда лучше, чем днем. Как минимум пришла умытой и причесанной, длинный густой хвост черных волос никуда не сползал и находился где надо – на макушке. Одета тоже почти по погоде – в джинсовые шорты и черную майку с логотипом группы Ramones во всю ширь.

– Нормально, отец нанял крутого адвоката.

– Ну кто бы сомневался! – усмехнулась Камила.

– У ментов никаких доказательств, только какие-то сплетни, что они поссорились на банкете... Димки там даже не было.

– Может, имели в виду их ссору на речке? За день до? Танька там что-то пищала возмущенно, я помню.

У Леньки эта сцена тоже не выходила из головы. Красная от ярости Япрынцева орет в лицо Димке, чтобы он от нее отвязался. Димка, перекошенный от гнева и сжимающий кулаки, едва сдерживается, чтобы не пустить их в ход.

Вика пожала плечами. Обсуждать отношения Тани и брата она явно не горела желанием.

– Вообще, конечно, вашей семье Япрынцева явно была не по вкусу. Ну, кроме Димы, само собой, который так жаждал ее попробовать! – захихикала Камила.

Леньке стало за нее стыдно, но Вику будто не смутили эти слова.

– Что это ты имеешь в виду?

– Помнишь, как ты ее испугала в классе? Тогда, в день убийства, когда утром ее собирали-наряжали, Королеву, блин. Ей-богу, до усрачки.

Камила засмеялась. Ленька посмотрел на Вику. Он не понимал, о чем шла речь. Вика чуть ухмыльнулась и сказала:

– А что еще ты помнишь? Ну, о том дне. Что Танька делала, что говорила? В классе и на самом празднике?

– Да ни хрена особо. Башка с похмелья болела, так что мне эту вашу Таню хотелось прибить. – И она снова засмеялась, добавив: – Ментам только мои слова не передавайте!

* * *

Тонкие, как паутинка, и такие же белесые волосы рассыпались в пальцах, никак не желая формироваться в локоны. Япрынцева постоянно вертела башкой, и Камиле хотелось огреть ее тяжелой титановой плойкой, приложить так, чтоб кожа на голове зашипела и оплавилась!

В глазах то и дело расходились черные круги, хотелось то ли спать, то ли жрать, но больше всего – сдохнуть. Впереди – долгий и тяжелый день. Она и так встала ни свет ни заря, чтобы сделать прическу этой долбаной Королеве, потом – трястись в вонючем автобусе до поля и, пока все веселятся и глазеют на представления, помогать варить чак-чак до пузырей на пальцах, стоять за прилавком одного из лотков, этот самый чак-чак продавая. И это при том, что на банкет ее не позвали. Она в колхозе только второй год, да и к тому же фиговая из нее получилась доярка. Какие уж тут заслуги и премии – ни хрена ей не светит. Одно радует – завтра выходной, можно выспаться. А сегодня – снова надраться.

Она мечтала стать парикмахером. Эстетичная непыльная работа, к тому же с пользой для себя. И звучит аристократично: «Я работаю в бьюти-сфере!» Окончив школу, она всеми правдами и неправдами уговорила мать заплатить за колледж. Да, есть курсы – быстрее и дешевле, но колледж – это статус, это имидж, это, в конце концов, куда лучшая подготовка: есть разница, учиться месяц или два года? К тому же ей и правда было интересно все связанное с парикмахерским искусством, она не пропускала занятий и, открыв рот, слушала все лекции – от основ анатомии и физиологии до истории прически. Конечно, для того чтобы стать лучшей ученицей, нужно было ездить на конкурсы и показы, а это стоило денег. Ну и лениво было сделать лишний раз прическу для модели, собирать какое-то резюме... Все равно она не собиралась искать работу в городе, она хотела вернуться в Юмаково. Золотая жила! Парикмахерская была только одна, предприимчивая тетя Лиля организовала ее прямо в своем гараже. Но она была взрослой теткой советского образования, умела стричь каскадом или каре, делать кудри, но, естественно, слыхом не слыхивала про голливудские локоны, окантовку, омбре и так далее.

Окончив колледж, Камила уговорила мать взять кредит, накупила дорогого оборудования и стала искать клиентов. Сначала она будет стричь на дому, а потом, глядишь, откроет собственный салон. Но тут все планы провалились. Выяснилось, что мало кто из юмаковцев воспринял всерьез – и ее саму, и ее дело.

– Эй, висельники! – Голос Нели Лукмановой вернул Камилу в реальность. – Че там шушукаетесь, а, тихушницы?

Она обращалась к Майе и Регине, сидевшим тут же, в классе, на задних партах. Всем, до кого Марина Игнатьевна смогла дозвониться, было велено прийти сегодня на сборы Королевы – помогать. Фигасе честь! Майя в этом году школу окончила, но была слишком хорошо воспитана, чтобы отказать учительнице, да тем более Марине! Камилу это бесило. И важная училка, и томная Королева, и наглая грубоватая Нелька, первая фрейлина, которая вечно задирает Майю.

– Ну-ка метнулись за пирожками, че-то жрать охота! – продолжала выделываться Нелька.

– Ты щас сама у меня метнешься, из окна, вниз башкой, – тихо и почти ласково проговорила Камила. Почти. Она радостно почувствовала, как Таня сжимается под ее руками.

Нелька делано рассмеялась:

– Да я шучу! Столовка-то не работает, какие пирожки! – И пробормотала, только для Камилы: – Вечно забываю, что эта тихоня – твоя сестра.

Камила не ответила и бросила взгляд на Майю. Та послала ей благодарную улыбку, и Камила невольно улыбнулась в ответ. Лучик солнца в ее беспросветной жизни.

Первая же клиентка дала ей понять, что платить за работу ей тут никто не собирается. Первой, кстати говоря, была соседка, тетя Аклима. Работавшая главным бухгалтером в колхозе и, как болтали, прилично там наворовавшая. После того как Камила четыре часа стригла, красила и укладывала ее, тетя Аклима решила расплатиться с ней банкой меда.

– Три тысячи пятьсот рублей, – твердо ответила Камила.

Соседка надулась как жаба и разразилась целой тирадой:

– Ты посмотри на нее, а! Какие три пятьсот? Ты кто такая, а, соплячка? Сколько я вам, нищебродам, продуктов давала, сколько банок огурцов перетаскала? Сколько мамаше твоей отдала одежды? Ты посмотри на нее, сволоту неблагодарную! Бери что дают и спасибо не забудь сказать!

– Три тысячи пятьсот рублей.

В конце концов она швырнула в Камилу две тысячные купюры, и та ушла, незаметно прихватив и банку меда.

Соседка на этом не успокоилась. Она разнесла по всему поселку, что Камила не только «оболванила» ее, испортив стрижку, но и нахамила и чуть ли не обокрала. Все, конечно, знали склочный характер бухгалтерши, но и обращаться к новоиспеченному парикмахеру не торопились. Кредиты за оборудование висели на матери и копили проценты, пришлось идти на поклон к председателю СПК и проситься на любую должность. Так она и стала дояркой.

Даже прическу Япрынцевой она сейчас делала бесплатно. Колхоз «обязал». Он всех к чему-то обязывал в преддверье главного праздника села. Кто-то готовил банкет, кто-то убирал в Доме культуры, кто-то ставил лотки и юрты на поляне... Все должны были приложить руку к празднику. Даже вон школьников обязали прийти на сборы Королевы. Вдруг нужны будут лишние руки.

Наконец у нее получилось сложить непослушные Танины волосы в какое-то подобие волнообразных локонов. Теперь осталось прикрепить пышный венок из живых цветов – тяжелый и громоздкий.

– Всем общий хеллоу! – в класс вошла Вика Бероева. Как всегда, плохо причесанная, в драных джинсах, майке на пару размеров больше необходимого и с грубо подведенными глазами. Зачем она себя так уродует? Так-то вполне симпатичная девчонка. Хотя Майя в их классе все равно самая красивая!

– О-о-о, Бероева... – Медово-тягучий тон Нельки так и сочился ядом. – Ты сегодня в костюме помойного ведра?

Некоторые девчонки услужливо хихикнули.

– А ты, как обычно, в роли цепной овчарки? – съязвила Вика, и Камила невольно прыснула.

Нелька состряпала рожу, но, видимо, не решилась продолжить перепалку, таки Бероев-старший – местный богатей, прилагающий немало усилий для процветания поселка, и цеплять его дочь было не очень-то умно.

– О, Япрынцева, и ты здесь! – В голосе Вики слышалась издевка. – А куда это ты собираешься?

Вика ухмылялась так дерзко, что Таня нервно заерзала на своем стуле. Камиле, вгонявшей в венок шпильку за шпилькой, снова захотелось огреть ее чем-то тяжелым.

– Ты что, не в курсе, что королеву перевыбрали?

Все снова захихикали, но уже не так уверенно. По язвительному тону было непонятно, шутит Вика или торжествует. Таня и вовсе сжалась в комок. «А было бы неплохо обломать ее», – подумала Камила.

– Что за бред... – пробормотала Япрынцева испуганно. Оказывается, ей очень дорога эта роль, хотя она так старательно показывала, что ей плевать на эту почетную должность и она просто выполняет просьбу колхоза. Вот же лицемерка! Бероева между тем продолжала:

– Мой отец – спонсор этого безумия, и теперь я его возглавляю! Все вы должны понимать, что этот паршивый поселок получит ту королеву, которую заслужил! – Она театрально развела руки, мол, вот эта королева – Вика Бероева.

– Паршивому поселку – паршивая королева, – бухнула Саша Бондарева, и все заржали.

– Именно! – Вика обернулась к ней и ткнула пальцем. – Именно! Так что, Япрынцева, давай сюда корону! Этот мир прогнил, не нужны им цветы и твои белокурые патлы. Тут все – мрак и тлен...

– Бероева, прекратить балаган!

Все так увлеклись представлением Вики, что не заметили, как в класс вошла Марина Игнатьевна.

– Камила, сворачивай свою парикмахерскую, Япрынцева, на выход, за тобой машина приехала, остальные – вниз, ждать школьный автобус.

Камила торопливо впихнула еще одну шпильку, и Таня ойкнула. Но тут же весело захихикала. Роль Королевы осталась за ней!

После рассказа Камилы под брезентовым шатром повисла тишина. Леня с любопытством смотрел на Вику.

– Что это на тебя нашло?

Она пожала плечами:

– Да выбесила она меня на речке, когда Димку при всех отшила. Вот и захотелось... Отомстить. Я же знаю, что эта должность Королевы для нее – смысл всей жизни.

– Да-а-а, перепугалась она до чертиков, – добавила Камила. – Даже потом, на празднике, ревела.

– С чего ты взяла?

– Да видела, как она плакала за сценой. Нелька со своей сестрой и ваша училка успокаивали. Ну, по крайней мере пытались.

– Ты думаешь, это из-за моих слов? – с недоверием спросила Вика.

Камила осеклась, и улыбка сползла с ее лица.

– Да что-то я не парилась на эту тему... Так, мельком увидела. Не знаю, если честно, о чем они говорили...

По ее наморщенному лбу Ленька понял, что идет сложный мыслительный процесс. Сам он думал, что давно пора было поговорить с Нелькой – спросить про записку и заодно узнать, чего это Япрынцева рыдала в день, который любила больше собственного дня рождения. Только... зачем ему это? Он что, на полном серьезе решил ввязаться в это глупое Викино расследование? Не лучше ли сосредоточиться на поисках Майи? Теперь, когда понятно, что у бабки ее нет... Он должен сам уже что-то предпринять. И он даже знал что.

Глава 7

На похороны Королевы пришла едва ли не вся деревня.

Леня потолкался немного у Таниного дома, где собралась толпа из школьников и соседей, нашел Степу, и тот рассказал ему новость:

– Слыхал, Бероева-то выпустили. Не получилось у ментов пришить ему это дело, короче.

Ленька лаконично кивнул, но в глубине души почувствовал облегчение, в основном из-за Вики. Может, откажется теперь от своей идеи вести расследование да и вообще успокоится.

– Говорят, Бероевы оплатили похороны и дали Танькиным родакам нехилого отступного.

– Зачем? Если у ментов так и так нет доказательств.

– Сплетни хуже пистолета... Или как там было? Короче, чтоб они не болтали лишнего. Не бросались обвинениями и все такое.

Это звучало логично, тем более что семья Тани достатка была ниже среднего и мать ее работала продавщицей в одном из бероевских магазинов. Так что Бероев их чуть ли не облагодетельствовал.

Толпа между тем заполнила двор Таниного дома и часть улицы. Многие заходили внутрь, но у Леньки такого желания не возникло. Он уже бывал на похоронах, прошлым летом утонула девчонка-восьмиклассница, и он видел, что внутри домов умерших девушек. Они лежат в красивом гробу посреди самой большой комнаты, наряженные в свадебное платье. Вид той девчонки вызвал у него такой шок, что Леньку едва не стошнило. Он не хотел смотреть на Таню.

Словно из жалости к скорбящим, солнце сегодня решило прятаться за облаками, и жара спала. В посвежевшем после ночного дождя воздухе чувствовалась легкость и аромат мяты, и Леня подумал, что, не будь сегодня похорон, он с радостью прогулялся бы до дальнего пруда с отцовской удочкой. Но пропускать похороны было как-то неправильно, а после он намеревался отправиться в Арслан.

Вчера он нашел у Майи на страничке этих девчонок, о которых говорила Камила. У всех троих – закрытые профили, так что написать им сразу было невозможно. Пришлось стучаться в друзья и надеяться, что они его пустят. Пока ни одна не добавила. Адреса бабки он не знал и не мог придумать предлога, как выведать его у Камилы. Придется действовать другим способом.

Деревенское кладбище раскинулось на северной окраине поселка. Одна половина – православная, другая – мусульманская, обе части разделены широкой дорожкой, ведущей от главных ворот. Таню хоронили на первой, и вся толпа, пройдя сквозь распахнутые створки ворот, свернула направо.

Место для Тани нашлось на дальней стороне у забора, в первом ряду. Над прямоугольной ямой росли елки, стволы которых были теперь безобразно завалены комьями земли, но это ничего – землю вернут на место, стволы и нижние лапы отряхнутся, а колючие ветви будут склоняться над самым крестом...

Степа озирался и вытягивал шею как на представлении, и Лёне даже пришлось незаметно одернуть друга. Впрочем, ему и самому было любопытно поглазеть, кто пришел на похороны, кто плачет, а кто – делает вид. Детектив-любитель из множества прочитанных им романов так и поступил бы: втихаря наблюдал за поведением окружающих. Вдруг убийца – среди них?

Гроб опустили на трехногие подставки у самой ямы, на крышку положили цветы. Ленька облегченно вздохнул, поняв, что его больше не откроют. Он так и не увидел Таню мертвой. Пусть она останется в его памяти живой, улыбающейся и с распахнутыми горящими глазами. Какой ночью, засыпая, он не мечтал, чтобы эта сияющая улыбка была отдана только ему? Сколько долгих месяцев эта девушка была для него главным стимулом искать работу, откладывать деньги и даже планировать побег? Он бы и самому себе тогда не признался, что представлял, как Таня увидит его: успешного, богатого, в крутом костюме и темных очках – или как там ходят бизнесмены? – и тут же начнет локти кусать, восхищенно глядя, как он выходит из черного внедорожника – заехал в Юмаково навесить мать, проездом из Москвы. Или из Нью-Йорка. Иногда в этих картинках рядом на пассажирском сидела Майя, преобразившаяся в экзотичную красотку из турецкого сериала, который мать смотрела по телику во время ужина. Но в основном он красовался перед Таней один – одинокий волк, готовый дать ей последний шанс быть рядом.

Вспоминая об этом, Ленька покраснел – каким же ребенком он был! Да и перед Майей стыдно – она так любит его, а он все лелеял мечты о Япрынцевой! И вот теперь и Таню не уберег, и Майю упустил, тоже мне крутой уокер! Ленька порывисто вздохнул и тут же поймал на себе жалостливый взгляд Степки, который словно говорил: «Я все понимаю, дружище!» И разозлился на себя еще больше.

Смущенный тем, что его переживания были так легко разгаданы, Леня отдалился от друга, спрятавшись за спинами соседей, благо толпа все время бурлила и перетекала, словно неторопливая, но глубокая река, огибающая каменистый островок – могилу Тани. Так что стоило сделать пару шагов в сторону – и он уже совершенно среди других людей.

– ...тоже мне королева! – тут же услышал он злобный шепот. Не дергаясь, замер и прислушался. Рядом шушукались женщины, не обращая внимания на какого-то мальчишку, стоящего к ним спиной. – Еще в прошлый раз на собрании все недовольны были и говорили ему... Мол, у нас своих, что ли, колхозных девчат красивых нет?! Да хоть мою Диану возьми!..

Ясно, тетя Аклима, бухгалтерша. Вся деревня знала, что она усиленно пропихивает на место Тани свою дочку, черноволосую Дианочку. Ее бесило, что Таня – девочка «не колхозная», родители которой никакого отношения к СПК не имеют.

– Чем уж она его взяла, непонятно. Страшная ведь, алла-сакласын! И учится плохо. Вот моя Дианка ведь круглая отличница!

Голоса отдалились, толпа снова задвигалась, Леня нашел Степу и замер, раздумывая. Могла ли, например, тетя Аклима избавиться от Тани из зависти, чтобы освободить место своей дочери? Он как-то читал в новостном канале, что одна домохозяйка из Америки отравила антифризом половину участниц школьного конкурса красоты ради победы своей дочки. Каких мотивов только не бывает! Душа человека – потемки...

– Смотри, Бероев!

Громкий шепот пронесся по головам собравшихся как ледяной сквозняк. Все тут же закрутились, озираясь, и наконец увидели: они вдвоем медленно входили в расступающуюся толпу, Вика и Дима. Он в темных очках, Вика в длинном черном платье, на ногах – тяжелые ботинки на толстой подошве, но все равно едва достает брату до плеча. Он – в джинсах и рубашке поло, ничего вычурного, но видно неискушенным взглядом, что стоит этот прикид как вся одежонка собравшихся, вместе взятая. Высокий, статный, смазливый – предмет воздыхания многих юмаковских девчонок. Парни же или заискивали, ища его расположение, или завидовали втихаря. Но бросить вызов в лицо никто никогда не решался. Никто, кроме Леньки.

Вика держалась прямо и вызывающе, Дима – не так уверенно. Он шел, склонив голову, и, хоть сестра взяла его под руку, чувствовалось, что это он опирается на нее и следует туда, куда она ведет. Пройдя вглубь толпы, они остановились возле Леньки со Степой, который тут же открыл рот от удивления.

– Привет, – сказала Вика, а Дима дернул рукой, словно не решаясь предложить парням рукопожатие.

Ленька благородно протянул ему ладонь. Раз уж заявил о своей позиции, отступать некуда. Следом подал руку и Степка.

– Ну как ты, братан? – Степка глядел на Бероева во все глаза. Они не были никакими «братанами», но Абрамову льстило такое внимание – как со стороны публики, так и со стороны Димки, самого авторитетного пацана в компании! Который теперь казался еще круче – уязвлен, но не сломлен! Многие из якобы «друзей» боятся в открытую его поддерживать, и Степке нравилась возможность оказать Димке эдакое покровительство.

Бероев кивнул, но продолжал смотреть на Леньку – грустно и преданно.

– Спасибо, Плетень. Вика сказала, ты помог ей, и вообще...

– Давай не здесь, – резко ответил Ленька и отвернулся. Во-первых, какой он ему «плетень», а во-вторых, Степка и парочка рядом стоящих «ушей» уже и так недоуменно на него пялились – в чем это он «помог» Вике?

Бероевы, как будто осаженные его строгим тоном, немного поникли, но остались рядом.

Гроб начали опускать в яму. Кто-то подходил и бросал в могилу комья жирной черной земли, Степа принялся протискиваться вперед, но Лёне не захотелось участвовать в подобной церемонии.

Зато другие ее участники проходили перед его глазами как артисты спектакля на поклонах: вот Неля, все такая же поникшая, одной рукой вцепилась в мать, словно боясь свалиться в Танину яму, а другой – старательно бросает горстку, но та не долетает до черного провала. Вот ее старшая сестра, Залия, по совместительству подруга Марины Игнатьевны, спокойно отправляет свой ком вниз вместе с недоуменным взглядом, как будто не веря в происходящее. Вот сама Марина стоит поодаль рядом с мужем, нынешним председателем СПК, который осторожно поддерживает жену за локоть. В этот момент Марина резко отпрянула от супруга и отошла к подруге. Председатель же, Роман Альбертович, пробормотав что-то под нос, лишь развел руками.

Позади толпы Леня увидел семью Майи – Асию Рауловну, Камилу и Асхата – отца-молодца. Последний явно едва проспался: мрачное одутловатое лицо, глаза-щелочки, глядящие в одну точку, неуверенное покачивание. Камила старалась придерживать его, но он все равно болтался как лодчонка, прибитая к берегу. Несмотря на потрепанный вид, дядя Асхат сохранил крупицы былой стати – он все еще высок, в теле чувствовалась сила. Неудивительно, что даже когда он едва на ногах стоит, мало кто решится на него косо глянуть. Словно бы в нем спал опасный хищник, дергать которого за хвост себе дороже. Потому и держит в страхе все свое семейство.

Зачем они вообще его притащили? Впрочем, может, он их и не спрашивал, ведь после похорон обычно бывают поминки, а там точно нальют.

В этот момент кто-то потянул Леньку за рукав.

– Все, нечего тут особо высматривать, пойдем, обсудим наши планы. – глаза Вики горели жаждой деятельности, и Леня понял, что это не сулит ему ничего хорошего. Рядом тут же нарисовался Дима.

– Лень, слушай, я хотел сказать, что тоже буду участвовать в расследовании...

Это его совсем допекло. Он развернулся и пошел в сторону ворот, Бероевы – за ним.

– Давайте в кафе? Или лучше к нам домой? В общем, я подумала, что надо уже припереть Нельку и выведать все подробности. Дима может помочь: Нелька – я точно знаю! – уже не первый год по нему сохнет...

– А я-то здесь при чем?! – вспылил Ленька. Все, все в этом драном поселке влюблены в Бероева!

Они отошли уже на приличное расстояние, и можно было не бояться лишних ушей.

– Но мы же вместе ведем расследование! Ты не собираешься искать свою Майю?

– Как его домогательства до Нельки помогут мне найти Майю?

– В смысле «домогательства»?

– А ты вообще не лезь!

– Слышь, Плетень...

– Дима, успокойся, подожди!.. Да как до тебя не дойдет, что это все связано? Я уверена, что Майя не просто так пропала, она что-то знает, боится и прячется!

– Да на хрена ей прятаться-то?

– Да потому что ее тоже могут убить!

– Она могла хотя бы со мной на связь выйти, но вместо этого она меня кинула, заблокировала, забрала шмотки, бабло и укатила в Арслан – ищи-свищи ее там! Может, она не хочет, чтобы ее нашли!

После того как он решился высказать эту самую страшную мысль, внутри вдруг все провалилось в какую-то пустоту. Звон их возмущенных голосов, наполнявших кладбище, затих, и наступила оглушающая тишина. Вика и Дима смотрели на него с сочувствием, и его это взбесило еще больше.

– Короче, отвалите от меня вместе со своим расследованием! Я сам по себе, вы – сами по себе, ясно?

– Она прячется в лесу.

Услышав это, все трое замерли и повернулись на голос. В отдалении от дороги, среди надгробных камней и кустов сирени стояла маленькая фигурка, закутанная в покрывало на мусульманский манер. Женщина опиралась на клюку.

Они ее знали – бабка Сабаниха, местная сумасшедшая да к тому же выпивоха. У нее сыновья и куча внуков, и все живут по старинке, одним двором. И держатся особняком. Сыновья работают «сами на себя», пытаясь фермерствовать, невестки редко выходят за калитку своего забора. Толпу внуков деревенские не различали и называли попросту «сабанята». Сабанята носились однородной белесой стайкой, играли только между собой и постоянно наводили суету везде, где появлялись: то сопрут конфеты в магазине, то оборвут цветник, то поломают изгородь. А бабка Сабаниха вместе с невестками всю дорогу их защищала, громко и грязно ругаясь со всеми недовольными.

И вот эта самая Сабаниха вдруг является им среди могил и заявляет, что Майя прячется в лесу.

Леня сделал неуверенный шаг ближе.

– Откуда вы знаете?

– Так заведено. Раз в тридцать лет демоны приходят за кровавой данью. А та, что исчезла, прячется в лесу.

– Какие еще демоны? – хихикнула Вика. Ленька уже понял, что смех – это ее защитная реакция и нервничает она сейчас не меньше его.

– Огненные. Страшные. Таков ритуал. Быть беде, быть беде...

С этими словами бабка Сабаниха, ловко раздвигая клюкой заросли травы, прошла мимо них на другую, мусульманскую, сторону кладбища и вскоре скрылась за березами.

Глава 8

– Сказали, она умерла около двух ночи, плюс-минус полчаса. Баб-Ляля ее запустила в школу десять минут первого, потом пошла на обход и решила забежать домой – это она следователю призналась – да и уснула там под телевизор. Велика новость, как будто никто не знал, что она вечно к себе бегает... Ну а когда пришла, Танька уже того... над крыльцом болталась.

Леня слушал Диму вполуха, все еще сомневаясь в правильности своего решения. Согласившись прийти сюда, он как будто отступил от собственных принципов и подписал капитуляцию, проиграв холодную войну, которая шла у него с Бероевым последние полтора года.

Слова полубезумной бабки Сабанихи не произвели на него особого впечатления, и искать Майю в лесу только потому, что так предсказала старуха со странностями, он не собирался – у него был свои идеи. Но Вика чуть ли не в горло ему вцепилась на кладбище (а именно – в рукав, всеми своими тонкими пальчиками), убеждая, что они должны действовать вместе, надо составить план и так далее. Она так умоляла, что ему стало неловко упрямиться точно мул, да и к тому же они своими горячими спорами начали привлекать внимание. Хотелось уже свалить куда-нибудь, хоть к черту на кулички, хоть за забор бероевского дома.

Где они и засели на заднем дворе, в просторной беседке. Солнце снова припекало, тень высокой черемухи, скрадывающая его лучи, была очень кстати. Мама Вики и Димы встретила их приветливо и вскоре вынесла кувшин с самодельным лимонадом и тарелку с бутербродами, но Ленька ничего не попробовал из принципа, хотя не ел он с самого утра.

– Ее ударили ножом восемь раз, а перед этим, кажется, держали связанной...

Бероев-младший как будто не в СИЗО торчал, а расследовал это дело вместе с ментами. По деревне, конечно, ходили слухи разной степени дикости, от вырезанного на спине таинственного знака до группового изнасилования, но близких к правде было чуть, так что информация, принесенная Димкой из первых рук, была очень кстати. Потому что до сих пор внятной картины убийства у них не было. Однако Леньку раздражало, что источником этой ценной инфы был именно Бероев.

На миг он вспомнил Танин кулон в кармане Степкиной куртки и попытался представить, как Абрамов заносит руку с ножом над беззащитной испуганной девчонкой... И не смог.

– Восемь? Интересно, что означает эта цифра? Или удары... как это... наносились импульсивно, – выдал он, стараясь придать тону небрежность. Ему почему-то захотелось перетянуть внимание Вики и показать, что он тоже не лыком шит.

– Что может значить цифра восемь?

Пришлось лихорадочно соображать.

– Ну, например, она напоминает знак бесконечность и вроде бы символизирует стороны света... О, в Японии четверка – несчастливое число! А восьмерка – это двойная четверка. Или в Китае?

Окончательно запутавшись, он замолк. Но Бероевы все равно впечатлились.

– И как это может нам помочь?

– Ну, может, убийца помешан на восьмерке. Или бесконечности. Или Китае.

– Откуда ты все это берешь? – потрясенно спросил Дима.

– Детективы люблю читать. Зачем ее держали связанной?

Дима развел руками.

– Ее пытали? Или убийца чего-то ждал?

– Может, пока баба Ляля уйдет на обход? Чтобы остаться незамеченным... – выдвинула версию Вика.

– Зачем держать ее живой? Нет, он что-то хотел добиться, выведать. Но что? Какой такой важной информацией могла обладать Япрынцева?

– Может, это связано с ее таинственным парнем, – осторожно сказал Дима.

– Опять этот таинственный парень! – Вика аж подскочила. – Надо срочно расспросить обо всем Нельку!

– Так она тебе и скажет! Полиция-то от нее ничего не узнала!

– Так мы не полиция, мы прикинемся ее друзьями, ты – влюбленным в нее осликом...

– А ты что о нем знаешь? – Этот вопрос волновал Леньку больше всего. Что происходило между ним и Таней? Чего они ругались на банкете и тогда, у реки? Может, из-за этого она рыдала на празднике? А он – после, ночью в глухом проулке?

Димка помолчал, наливая себе лимонад. Видно, что тема ему неприятна. Ну а кому сейчас легко? Долго они будут ходить вокруг да около, щадя его чувства?

– Тогда, в День земли, уже после праздника... Мы все дома были, батя с матерью собирались на банкет. И я услышал, что Танька там тоже будет – мать возмущалась, мол, какого хрена эта пигалица будет сидеть на торжестве со взрослыми и уважаемыми людьми. Ну, я и... тайком спрятал папку с этими... грамотами. Вытащил из пакета. Отец, как почетный гость, должен был вручать заслуженным работникам. В общем, они ушли, и, как я и ожидал, вскоре батя позвонил и попросил привезти эту папку. Разрешил взять тачку. Я нарвал тут цветов, прямо с нашей клумбы. Отдал папку и вывел Таньку на улицу, поговорить. Хотел извиниться за свое поведение на реке, типа, пьяный был, психанул с пустого места... Ну а она заявляет, мол, отстань ты от меня, у меня уже давно есть парень.

Ну и что тут интересного? Ну, парень и парень, мало их за ней бегает, что тут, что в Биишево. Сам Бероев учился в Арслановском институте на самом дорогом факультете «Технология и предпринимательство» и весь этот год Таню видел разве что по выходным. Но ведь и Нелька твердила о каком-то ухажере в том письме. И к реке ее кто-то привез, может, это кто-то из местных? Кто?

Дима между тем продолжал:

– Ну и я сорвался. Кинул в нее цветами. Наорал. А какого хрена она сразу нормально не сказала? Ни да, ни нет, все хвостом виляла. Парень! Давно есть! В общем, психанул и уехал. Весь вечер пили с пацанами на реке, на дискотеку не пошел, чтоб не видеть там ее...

Тут Бероев взглянул Леньке в глаза, и тот прочитал в них мольбу. Ясно – не хочет, чтобы он спрашивал при Вике про то, что видел той ночью. Неужели Димка так расстроился из-за парня Япрынцевой? Сам Ленька, когда она его отшила, конечно, злился, тосковал... Но не ревел же белугой!

– Давно – это сколько? – сказал он вслух. – И таки зачем он держал ее связанной? Следак не говорил, где именно?

– Понятно уж, что из школы они не выходили! – вставила Вика.

– Это само собой, но где именно? Можно пробраться туда и посмотреть. Вдруг что-то найдем...

– Улики! – восторженно завопила Вика. – Так. – Она достала из кармана телефон и начала быстро набирать заметку. – По делу Тани. Первое: попробовать расколоть Нельку на предмет Танькиного парня. Второе: обыскать школу. Третье: разузнать, кто написал те две странные анонимки...

– Одну из них написала Нелька, – вздохнув, сказал Леня. – Ту, которая про «выясните, кто привез Королеву на танцы». Я рядом сидел, видел, что она писала.

Пришлось пожертвовать Нелькиной тайной, чтобы сохранить свою значимость. Вика хитро прищурилась, но не стала расспрашивать, почему он сразу об этом не сказал.

– О’кей, одной проблемой меньше. Так. Теперь по Майе. Первое и единственное, что мы можем сделать, – это сходить в лес. Скорее всего, эта бабка говорила о той стороне реки...

– Ты что, серьезно? Веришь Сабанихе? У нее же крыша течет! – Дима покрутил у виска.

– Других зацепок у нас все равно нет!

– Ну, – осторожно начал Леня. – Я хотел съездить в Арслан. Показать фото Майи на вокзале, может, в гостиницах каких. В торговом центре, в супермаркетах. Город не такой уж большой, можно поискать ее. В буквальном смысле...

Бероевы с сомнением переглянулись. Очевидно, что эта идея показалась им еще бредовей, чем обшаривать лес. Однако крутить у виска в его адрес Дима не решился.

– Мы тебе поможем! – возвестила Вика. – Да же?

– Конечно. Могу машину у отца попросить на полдня, чтобы было быстрее...

– Займемся этим завтра, а сейчас – прогуляемся по тенистому лесочку... Заодно придумаем, как обработать Нельку. И когда обшарить школу! И кто мог написать второе письмо...

* * *

Река когда-то делила Юмаково на две части: башкирский аул и русскую деревню. Однако после появления колхоза башкирские семьи начали перебираться на «русский» берег вместе со своими пожитками, и аул постепенно пустел. Последние жители съехали отсюда в восьмидесятых, и с тех пор «другой» берег стоял заброшенный, все больше утрачивая приметы былой цивилизации. Лес, за которым стеной возвышался уральский хребет, за ним – бурзянские леса, дикие, опасные, глухие...

На тот берег из деревни вели два моста – северный и южный, и поскольку Бероевы жили ближе к южному концу Юмаково, то именно к последнему и отправились Вика с Ленькой. Дима с ними не пошел. Они уже направлялись к калитке, когда явился Бероев-старший, Михаил Яковлевич, и, строго глянув на детей, заявил, что сын нужен ему в городе, много дел. Ленька вспомнил, что в Арслане у Бероева тоже имеется несколько торговых точек – цветочных магазинчиков в основном, и подумал: будь у него такой крутой и предприимчивый батя, он бы в жизни не страдал такой херней, как убиваться по Таньке Япрынцевой. Он учился бы делать бизнес, чтобы помогать отцу в делах. Димка же, состроивший кислую рожу, явно подобных чувств не имел.

– Он злой на Диму, – объясняла Вика по дороге. – Ему эта тема с Таней никогда не нравилась. Постоянно орал на него, мол, какого черта он позорится, бегает за девчонкой, которая его динамит... Частенько скандалили, Дима психовал.

Интересно, чего это Бероев-старший так внимательно следил, за кем там волочится его сын. Понятно, что он родитель и все такое, но... Мало ли у Димки еще будет девчонок?

– Ну а после этого дурацкого ареста папа вообще с него глаз не сводит.

Ленька, впрочем, был даже рад, что Дима не пошел с ними. Как ни крути, ему было неуютно в присутствии Бероева. Неприятный таки тип: заносчивый, вспыльчивый... Не, он бы ни за что не пошел с ним – ни в разведку, ни в расследование.

Берег и мост были пустынны в этот час дня. Вечером здесь соберется тусовка, а пока – тишина и журчание реки, мирно бегущей между берегов, заросших ракитовыми кустами и диким щавелем.

На другой стороне моста тишина была еще более глухая и таинственная. Леньке показалось, что они попали не на тот берег, а куда-то в потусторонний мир. Эти места не пользовались популярностью у здешних, даже вездесущая детвора старалась сюда не соваться. Пара десятков шагов в глубь – и чаща становится практически непроходимой. Бурелом, коварные овраги, едва зримые ниточки тропинок – все будто шептало: поворачивай, тебе тут не место! Все знали – где-то там, за деревьями, вот-вот может мелькнуть поросшая лебедой крыша давно оставленного дома, из-за густого ельника вдруг махнет с надеждой одичавшая яблоня, а за поворотом тропы встретят немым укором покосившиеся надгробия старого мусульманского кладбища...

Ребята в нерешительности топтались у берега.

– Пойдем в заброшенный аул? – спросила Вика, и Леньке показалось, что голос ее тоскливо дрогнул.

– Ты знаешь, как туда дойти? – с сомнением спросил он.

Все в деревне в курсе, что аул когда-то существовал и, возможно, еще стоит посреди дикого леса, а ребята постарше похвалялись, что в далеком детстве они часто бегали играть на заброшенных его улицах. Будучи совсем мелкими, Леня, Степа и другие мальчишки пытались как-то раз его найти – но едва не заблудились в густой чаще, струсили и повернули обратно. А потом и интерес к нему пропал.

Только сейчас становилось ясно: сказать легче, чем сделать. Как они, интересно, должны обыскать этот громадный лес? Будто прочитав его мысли, Вика предложила:

– Давай пока пойдем, держась берега. Возможно, ходить придется не один день. Завтра-таки отпросим Диму и попробуем найти аул. Он говорил, вроде они с парнями как-то туда ходили, проверялись на смелость. – Вика усмехнулась и закатила глаза. – Так что должен вспомнить дорогу.

Опять этот Дима! Леня захотел было возразить, что они и без него найдут аул, уж не так далеко в лесу он запрятан! Но потом подумал, что сейчас не время для препирательств из вредности и толку от их бесцельного блуждания по лесу в поисках аула будет чуть.

Поэтому он кивнул и первым пошел на север по чуть зримой тропинке, бегущей вдоль берега. За редкими рядами плакучих ив и кленов блестела, перекатываясь, река. Чвиркали лесные пичуги, нагло звенели комары, то и дело мелькая перед глазами, так что вскоре ребятам пришлось обломать пару веток и обмахиваться на ходу.

– Что конкретно мы должны искать? Майю, сидящую под деревом?

– Да я-то откуда знаю? Это была твоя идея!

– Это идея бабки Сабанихи, – ворчливо ответила Вика. – Ты правда думаешь, что она могла просто сбежать?

– Бабка Сабаниха?

– Да, бабка Сабаниха! Майя твоя, конечно же! Я к тому, что ты серьезно думаешь, что она не хочет, чтобы мы ее нашли?

Ленька помолчал, вслушиваясь в собственные мысли.

– Вряд ли ее удерживают в заложниках в заброшенной хижине... Это уж совсем из рода фантастики. Она либо вынуждена была сбежать – если ее что-то сильно испугало, как ты говоришь. Либо она просто... сбежала ото всех.

– Она тебя любила. Это было видно невооруженным взглядом.

Ленька не ответил. Он сам это знал. Вика, плетущаяся позади, продолжала:

– А ты просто позволял ей себя любить.

– Тоже видно невооруженным взглядом? Или пришлось надеть прибор ночного видения? – съязвил он, чувствуя, что разговор уходит в неприятное русло.

– Ну правда же! Ты к ней относился как к щенку: ой, какой миленький, дайте потискать! Но если начнет сильно надоедать, можно и отмахнуться. Хорошо, если не ногой...

Ленька резко развернулся, и Вика по инерции врезалась лицом в его грудь.

– Ерунду не неси!

– Ладно, громила! Не психуй только...

«Громила» – при его росте в 170 см и весе в 60 килограммов – звучало явно как насмешка, однако Ленька не успел придумать едкого ответа, как Вика вытаращила глаза куда-то в глубь леса за его спиной:

– Ой, что это?!

Ленька повернулся и ничего не заметил. В стороне от берега гуща деревьев немного расступалась, видимо, там что-то вроде поляны... Меж стволов вдруг мелькнуло что-то яркое, пестро-красное – явно чужеродное этому месту.

– Как будто кофта какая-то висит на дереве, – шепотом сказала Вика.

«Или красный сарафанчик», – подумал Ленька и стал продираться сквозь заросли кустарника. Вика – за ним.

Вскоре они и правда вышли на небольшую полянку, в центре которой возвышалась одинокая береза с причудливо переплетенным раздвоенным стволом. На стволе, на высоте вытянутой руки, висел венок. Пышный, огромный, с большими головками маков, пионов, бордовых роз... Очень знакомый венок. Ровно в таком же красовалась на своем последнем празднике Королева лета.

Вика и Ленька молча приблизились к березе.

– Кто его сюда принес? – потрясенно пробормотал Ленька.

– Это не Танькин, – спокойно сказала Вика. – Этот больше. Целая гирлянда.

– Висит уже не первый день.

– Да, цветы заметно подсохли. Смотри!

Она ткнула пальцем в сторону, и Ленька увидел на другом дереве у края поляны еще один венок, поменьше. Потом, через пару стволов, еще. И еще. По всему кругу они насчитали восемь венков. Девятый – в центре.

– Под ним что-то есть... – Ленька осторожно приподнял рассыпающуюся цветочную конструкцию. На стволе был вырезан знак – глубокий, буквально впечатанный в дерево. Круг, дважды перечеркнутый крестами – один повыше, другой пониже. Хвосты крестов образовывали ромб в центре круга.

Вика быстро сфоткала знак и отправила фото в поисковик.

– Есть что-нибудь?

– Это символ славянской богини Лады.

Глава 9

– Нет, я ничего не понимаю! – бухтела Вика, глядя на поля в окно маршрутки. – При чем тут какая-то славянская богиня? Послушай вот, что пишут...

И в седьмой раз начала читать с телефона о том, что богиня Лада покровительствовала любви, счастливому браку, помогала роженицам, и что в ее честь плели венки в день Ивана Купалы, и дерево ее – береза...

Ленька не слушал, продумывая свой план расследования. Сейчас они приедут в Арслан – было решено ехать сразу, не дожидаясь Димки и отцовой тачки. Распечатают в ближайшем копицентре листовки с фото и данными Майи и в первую очередь пойдут на вокзал. Или лучше по гостиницам? «Дубль-гис» показывал, что в Арслане имеется один четырехзвездочный отель, восемь гостиниц поскромнее и с полтора десятка дешевых хостелов. Начать лучше с тех вариантов, что попроще, хотя исключать отель тоже не стоило. Или лучше поспрашивать на вокзале? Вдруг кто-то из работников видел, как она приехала. Или водители маршруток «Кумерташ – Арслан» ее запомнили... Может, она вообще не пошла в гостиницу... В конце концов, в Арслане у нее есть родительская квартира. И бабушка. Может, она попросила бабку соврать Камиле и Асие Рауловне.

– Значит, это был какой-то ритуал... – продолжала бубнить Вика. Она рвалась в Арслан с другими целями. Видите ли, уверена, что венки на березах – один в один с тем, что был на голове у Тани. А этот венок ей делали в бероевском цветочном магазине. Так что Вика решила выяснить, кто еще заказывал такие венки.

– Такое количество венков невозможно не запомнить!

– Ну и зачем нам эта информация? – скептически спросил Ленька. – С чего ты взяла, что эти венки вообще связаны с убийством? Ну поклоняется кто-то этой Ладе. Это не преступление.

– Ты же вроде детективы читаешь? И что, часто бывают такие совпадения? И к тому же бабка Сабаниха сказала...

– ...что Майя прячется в лесу! Про ритуал она ни слова не сказала.

– Но она сказала про демонов!

Спорить было бесполезно, проще подыграть. В целом он был рад Викиной компании. И хорошо, что Димка не поехал с ними.

До города доехали за двадцать пять минут. Неплохо было бы успеть на вечернюю электричку и сэкономить на билетах: на коротком расстоянии от Арслана до Юмаково, которое поезд пролетал минут за семь, контролеры, как правило, подходить не успевали. Электричка будет в восемь, а сейчас – уже половина пятого. Если передвигаться в темпе...

Но с Викой это оказалось невозможно.

– Зайдем сначала в цветочный, это один пункт из нашего списка, а потом уже будем распечатывать, сходим на вокзал...

– Но мы уже на вокзале! И вон копицентр! Зачем наворачивать круги по городу?

– Что ты мешаешь все в одну кучу? У нас есть план, нужно ему следовать!

– Нужно рационально использовать ресурсы – время и наши силы!

– Разберемся с венками и все остальное время посвятим поискам Майи!

Ленька раздраженно махнул рукой и пошел в сторону остановки. Препираться с этой упрямой ослицей – только воздух сотрясать!

Вика вприпрыжку бежала рядом, стараясь успеть за его быстрыми шагами. Это не мешало ей беспрестанно болтать:

– В конце концов, уезжать мы тоже будем с вокзала, тогда и поспрашиваем. Да и вообще, шансов очень мало...

Так вот в чем дело! Она просто не верит в его план. Леньке стало совсем горько. Он чувствовал себя круглым идиотом, гоняющимся за призраком.

– Хорошо бы наведаться к этой ее бабке! – Вика явно старалась говорить с энтузиазмом. – Куда вероятней, что если Майя и сбежала, то к ней.

– Ага, да. Где ее будут искать в первую очередь? Ты ж сама говорила, что она прячется. Да и вообще, я ни имени этой бабки не знаю, ни адреса. Хотя имя вроде Майя упоминала. Луиза, что ли.

– Велика задача – адрес! Можно выведать у Камилы или в школе поискать, в личном деле. Когда мы пойдем обыскивать школу?

– Чувствую, что шило в твоей заднице потащит нас туда не позднее, чем этой ночью.

Вика прыснула, и у Леньки от ее смеха немного отлегло от души.

Цветочный магазин, названный все той же «Викторией», находился на небольшой площади недалеко от вокзала – они проехали буквально пару остановок. На вопрос, почему она уверена, что именно тут делали венки – ведь у Бероева несколько магазинов по городу! – Вика пожала плечами и ответила:

– Интуиция! – И, подумав, добавила: – К тому же он самый крупный. Остальные – просто киоски. А тут и свадебные букеты собирают, и разные композиции. И флористы тут самые обученные.

В магазинчике, который и впрямь был довольно просторным для цветочного, Вику знали и встретили приветливо, любезно осведомившись, чем они могут помочь.

– С неделю назад вам заказывали около десяти пышных венков, наподобие тех, что делают для нашей Королевы лета...

– Да! – перебила флористка. – Мы слышали! Просто ужас! Говорят, она так в венке и висела там, на площади?

Вика старалась держаться вежливо:

– Не на площади. Над школьным крыльцом. И да, венок был на ней. Так вот, о венках – вы не помните, кто заказывал их в таком количестве? Может, сохранилась какая-то запись или номер телефона или просто можете описать?

– Могу и описать, но думаю, ты сама можешь представить внешность этого заказчика, – рассмеялась флористка. – Это твоя мама, дорогая! Она заказала венки для праздника. Десять штук. Сама за ними и приехала утром, в тот день. А что случилось-то?

– Ничего. Спасибо большое.

Вика опрометью бросилась вон. Ленька попрощался с растерянной продавщицей и вышел следом. Вику он догнал уже на углу – она шла к вокзалу.

– Мама? Неужели она в этом замешана!

– Не торопись с выводами. Может, она просто передала их кому-то...

– Точно! Наверняка она вообще не в курсе происходящего! Надо будет расспросить ее сегодня за ужином. Так, невзначай.

Ленька промолчал на тему того, что невзначай такого не спросишь.

Неожиданно Вика нырнула в один из магазинчиков, что рядком тянулись вдоль улицы. Ленька поднял глаза на вывеску: «Ксерокопия». Значит, она помнит и о его плане. Почему-то от этой мысли стало приятно.

Они быстро распечатали листовки, но на улице нерешительно переглянулись.

– Ты хотел начать с гостиниц?

– Да, но... Слушай, я уже и сам понял, что затея идиотская.

Вика с улыбкой сжала его предплечье.

– Давай-ка поуверенней! Затея и правда идиотская, но лучше, чем без дела сидеть. А вдруг и правда что-то выясним? Под лежачий камень и вода не течет.

В интернете они выяснили адреса ближайших хостелов и решили начать с них, постепенно двигаясь к центру – к дорогому отелю. Передвигаться пришлось на маршрутках и троллейбусах, и это изматывало. После третьей гостиницы Ленька пожалел, что они не дождались Бероева с тачкой. На машине было бы проще. Поиски результатов не приносили, хотя, к удивлению Леньки, сотрудники на ресепшене выслушивали их с сочувствием, искренне пытались помочь, соглашались оставить у себя листок с портретом и данными Майи и номером Ленькиного телефона, чтобы показать своим сменщикам, охране, постояльцам.

Осмелев, Вика занесла листовки в попадавшиеся по пути рестораны и даже добилась разрешения повесить одну на стенд в супермаркете. Ленька вдруг почувствовал, как растет его оптимизм. Если Майя и правда в Арслане, ее точно кто-то да опознает. И позвонит. Или она сама увидит, что он ее ищет. И позвонит.

За полчаса до последнего автобуса, следовавшего мимо Юмаково, они поспешили обратно на вокзал. Об электричке нечего и думать – время уже приближалось к одиннадцати вечера. Вика все еще сжимала пару оставшихся листовок – как раз оставить кассирше или показать контролеру с водителем.

Они купили билеты, когда до отправления оставалось десять минут. Вика приложила фото Майи, глядящее с листовки, к стеклу.

– Не видели эту девушку? Она пропала. Ушла из дома чуть меньше недели назад и не вернулась.

Тетка-кассирша мельком бросила взгляд:

– Нет.

– Можно оставить вам листовку? Вдруг другие сотрудники узнают?

Тетка устало вздохнула. Ее явно раздражал этот диалог не по делу, но и отказать в помощи по поиску пропавшего человека она не могла – слишком бессердечно даже для кассирши с вокзала. Она снова бросила взгляд на фото.

– Погоди-ка...

Вытянув руку в окошко, она взяла листок. Вика с Ленькой в волнении переглянулись. Тетка уставилась на Майю.

– Ну да, я ее помню. Числа двадцатого или позже. Когда у меня там смены? Двадцать первого, получается, уже за полночь. Она хотела купить билет до Уфы, но у нее не хватило денег. В красном сарафане. Пыталась уговорить меня продать ей за полцены, а потом просила «сколько не жалко» у пассажиров. Ну настреляла – сколько ей там не хватало? Рублей двести? И купила билет на утренний рейс.

– И что, уехала в Уфу?

– Понятия не имею. Я не контролер, да и смена у меня как раз закончилась.

Объявили о посадке на маршрут «Арслан – Кумерташ». Поблагодарив кассиршу, ребята побежали на автобус. Плюхнувшись на свободные кресла – благо автобус был полупустой, – они повернулись друг к другу с горящими глазами:

– Уфа?

– Но почему у нее не было денег?

В заначке больше ста штук!

– Надо было спросить, была ли она с рюкзаком?

– Зачем?

– Если она еще и без рюкзака... Это может означать только одно – она убегала второпях и не могла забрать деньги и вещи.

* * *

– Может, у нее и телефона нет.

Они сидели за столиком у бероевского мотеля, время близилось к полуночи, и Ленька понял, что за весь день в его желудке побывал только утренний кофе. Мысленно посчитав, сколько у него в кармане, он предложил:

– Может, перекусим?

Вика растерянно оглянулась на мотель.

– Кухня уже закрыта. Но я спрошу у Олеси, вдруг что осталось, и она покормит нас. В крайнем случае всегда есть чипсы и сухарики.

Олеся, которая в ночную смену выполняла обязанности и девушки-хостес, и бармена, и официантки, была не из местных, а из соседнего Биишево, и работала в мотеле всего-то пару недель – студентка, получившая подработку на лето. Леньке она нравилась куда больше тети Розы, от которой сроду не дождешься ни привета, ни улыбки. Она бы точно не нашла ничего съестного для них, а вот Олеся – вполне вероятно.

Вика вернулась с широкой улыбкой, подтвердив Ленькины надежды.

– Сейчас разогреет картошку фри и пару бургеров!

Бургеры в мотеле были отменные. Только они и могли утешить его сейчас.

– Наверное, дело было так. – Вика села обратно за стол и предалась размышлениям. – Майя готовится к побегу. Может, она вышла на разведку или что-то типа того. Или даже у нее был с собой рюкзак и деньги. Она идет к дороге, где ее видит Сашка – и, кстати, та думает, что Майя едет к бабушке. Почему? Может, Сашка видела рюкзак и поэтому сделала такой вывод? Короче, она подходит к мотелю или уже к дороге... и видит что-то страшное. Бросает или теряет рюкзак, может, в нем и деньги. Прыгает в проезжающую маршрутку или попутку... Доезжает до Арслана, но ей кажется, что тут ее быстро найдут. Она в ужасе. Надо срочно уехать как можно дальше. Слезно выпрашивает бабки у проезжающих и покупает билет.

– В Уфе мы ее сроду не найдем... – пробормотал Ленька.

– Меня больше волнует, что ее могло так напугать?

Вика вскочила из-за стола и выбежала с летней веранды. Ленька встал, наблюдая за ее действиями. Она скрылась в темноте переулка, но вскоре показалась вновь.

– Итак, я Майя, я иду к дороге. Что я вижу? Ярко освещенную террасу кафе, здание офиса, сам мотель уходит в темноту... Там может кто-то или что-то скрываться... Дорога. Хорошо освещена, горят фонари. Та сторона теряется во мраке лесополосы... Справа – заборы и огороды. Дома видно плохо. В огородах тоже может кто-то притаиться... Чей это дом, кстати?

– Аклимы Мухтаровны, бухгалтерши.

– Ага. Злобная тетка, которая мечтала пристроить дочь на место Япрынцевой?

Вика села обратно за стол.

– И что Майя могла видеть? Как та упражняется с ножом, тренируясь на чучеле? Таньку-то позже убили.

– Может, она слышала что-то... Разговор, планы...

Появилась Олеся, неся в руках поднос с бургерами и картошкой.

– Во-о-от, – улыбаясь, сказала она, ставя тарелки на стол. – Угощайтесь! Все, что могу.

– Ты чудо! Спасибо, Олесенька! – Вика повисла на ней, целуя в щеку. Видно, тоже успела проголодаться.

– Пиво, сами понимаете, предлагать детям не буду, но есть лимонад, сок, чай... Ой, кто это?

Она смотрела на оставшиеся листовки, брошенные на стол.

– Лучше сок. Это Майя, она пропала, и мы пытаемся ее найти.

Ленька подумал, что местным лучше не знать об этом – Камила просила его молчать. Не хотелось бы иметь врага в ее лице, она им еще пригодится!

– Слушай, только это тайна... Не говори никому.

– Странные вы, – рассмеялась Олеся. – Надо найти человека, но листовки раздаем по секрету?

– Типа того.

Она ушла за соком, и Ленька принялся за бургер.

Вскоре Олеся вернулась с двумя стаканами яблочного сока. Поставила на стол, но вместо того, чтобы уйти, неожиданно села к ребятам.

– Какие вы интересные, прямо заинтриговали... А когда она пропала? Эта ваша... – она придвинула листовку, – Майя Дьячкова.

– Шесть дней назад, – с полным ртом картошки ответила Вика.

– Когда был сабантуй? И убили ту бедняжку?

– Ага. В День земли. Точнее, уже после.

– Так я же ее видела!

Ленька и Майя перестали жевать и уставились на Олесю.

– Здесь?

– Ну да. Она пыталась снять номер. Темень уже была, около полуночи.

– Что значит... пыталась? – Ленька вдруг почувствовал, как по телу бежит холодок.

– У нее денег не хватило. Честно говоря, у ней был такой жалкий вид, что я бы ее и так пустила. Но я тогда всего неделю как работала, испугалась, что накажут.

– А что не так с ее видом? – насторожилась Вика.

– Ну... Грязная, чумазая, платье это красненькое все в разводах, руки в земле... Как будто... – Олеся усмехнулась: – Как Ума Турман в том фильме, где она из могилы вылезла! И пахло от нее... Как от погреба.

Ленька бросил на тарелку недоеденный бургер. Есть ему больше не хотелось. Он посмотрел на Вику и увидел ужас в ее глазах.

Глава 10

Время подбиралось к полуночи, когда Ленька и Вика спустились с веранды кафе и пошли в сторону поселка.

– Ну давай, жги, – язвительно нарушил он молчание. – Говори это ваше коронное: «Я же говорила!»

– Я же говорила! Она спасалась от кого-то! Платье в грязи, спутанные волосы – может, бежала, может, ползла или падала...

От страшных картин у Леньки заныло сердце, и он поморщился. Не время сейчас терзать себя жуткими фантазиями, это не поможет найти Майю. Переживать и сокрушаться будем после, в безопасности, спокойствии и в обнимку.

– Она шла к тебе, на дискотеку в клуб. Значит, по дороге что-то случилось, и она изменила маршрут.

– Надо расспросить Сашу. В деталях. Как шла, что было при ней, не было ли кого-то рядом.

– Сейчас? Можно зайти к ней по дороге в школу.

– В школу?

– Ты же сам сказал, что ночью будем обыскивать школу.

– Я так сказал? Когда?

– В Арслане, когда листовки раздавали! Я уже и маму предупредила, что ночую у подружки...

Ленька остановился, и Вика, которая снова вприпрыжку бежала за ним, ткнулась носом – на сей раз в плечо.

– У какой, на хрен, подружки?! Вик, это был пипец какой долгий день! Ни в какую школу я тащиться не собираюсь!

– Но ты же сам сказал...

– Я иду домой.

Ленька развернулся и поспешил к перекрестку. Раздражение росло внутри как горный оползень, который вот-вот разнесет все вокруг. Неугомонность Бероевой переходила все границы! И хоть он не особенно радовался перспективе сидеть дома в компании грызущих мыслей, но ни о каком обыске школы сейчас и думать не хотелось.

Дело, конечно, не в Вике. Раздражала собственная беспомощность, бесило, что он не верил в беду, а малодушно обвинял Майю в том, что она пропала. Какой идиот!

За главной улицей оставалось лишь нырнуть в свой переулок, заросший крапивой и лебедой, и через несколько минут оказаться дома. Но на повороте он, естественно, остановился. И прислушался. В темноте позади него шуршали торопливые шаги. Вскоре в пределах видимости показалась хмурая Вика.

– Проводить тебя домой?

– Я иду в школу!

– Каникулы вообще-то, – попытался пошутить он, но Вика только сильнее насупилась.

Он догнал ее и схватил за руку.

– Ладно, куда собралась? Правда очень хочешь шнырять там одна в ночи? Для Япрынцевой это плохо кончилось.

– А куда мне идти прикажешь? Домой уже поздно, отец прибьет!

– Подружка? – усмехнулся он.

Вика вырвала руку и пошла прочь. Пришлось снова догонять.

– Да погоди ты! Ну прости...

Никакой подружки у Вики не имелось – в этом он был уверен, хоть и не знал ее близко, да и не интересовался особо прежде. Но не надо быть супернаблюдательным, чтобы заметить: Вика Бероева – одиночка, всегда державшаяся особняком. Класса с восьмого у нее начался какой-то бурный протест и сплошное отрицание: сколько он ее видел, она плелась, вся в черном, с густо подведенными глазами и в футболке с эмблемами рокерских групп, за своим классом по школьным коридорам. Леня припоминал также парочку школьных скандалов, когда Вика подралась с Лукмановой, а потом ее закрыли в туалете, откуда она выбралась, разбив окно. Родителей – к директору, отмена осеннего бала с дискотекой и общее ополчение против виновницы, которой почему-то назначили только Вику. Потом была перепалка с учительницей по культуре и этике, где Вика из урока в урок упрямо оспаривала все темы, доведя слишком чувствительную Юлию Тимуровну до нервного срыва. Ее чуть не отчислили, Бероеву-старшему пришлось отремонтировать школьную спортплощадку, чтобы дочь могла с горем пополам окончить школу.

В кармане брякнул телефон. Ленька прочитал сообщение, писал Степка, а еще раньше – Саша Бондарева. Не слышал, наверное, пока ехали в автобусе.

– Пошли, – сказал он и потянул Вику в сторону своего дома.

– Куда?

– На вечеринку по случаю Танькиных похорон.

* * *

Вечеринку они услышали, едва войдя в темный проулок. Надрывались колонки, но гомон голосов перекрывал музыку. Из-за забора Сашкиного дома виднелся костер и мельтешащая кучка теней.

Обогнув бондаревский забор, Леня вышел на свою улицу и направился к калитке. Вика неуверенно шла за ним. Зато Леню в кои то веки ничего не смущало – здесь были в основном его приятели, Сашку он знал как облупленную и в ее доме был чуть ли не членом семьи. Прийти к ней – все равно что прийти в гости к родственнице, да и свои пенаты рядом, вон, через забор видно. Мать уехала к тетке в соседнее село, так что окна были темными. Сашкиных родаков, видимо, тоже не было дома.

Во дворе под навесом стоял грубо сколоченный деревянный стол, к нему придвинуты лавки. В мангале, стоящем чуть поодаль, горел высокий костер, сосиски, уже насаженные на шампура, ждали своего часа.

Едва хлопнула калитка, пропуская их во двор, как Сашка повисла у него на шее, а Абрамов радостно заорал матерные приветствия. Ленька понял, что все тут уже хорошо поддали.

– Ну наконец-то! О, Бероева, а ты какими судьбами?

– Она со мной.

– Ну проходите! Пиво будешь?.. Эй, ну-ка жопы сморщили! Ринтик, дай-ка пиво! Или, может, «сэма» налить? Камила принесла, у ее бати самогонка что надо!

Леня отказался и взял банку с пивом. Точно, Камила была здесь – зачем? Это не ее компания, малолетки. Ну, тем лучше – может, у нее, поддатой, удастся расспросить про поиски Майи или выведать адрес бабки.

– По какому случаю вечерина?

– Ну как – поминки! – Саша ловко смела шелуху семечек, мятые салфетки и огрызки яблок со стола в мусорный мешок, наделила их одноразовыми тарелками и велела ни в чем себе не отказывать. Из закуси на столе стояла огромная жестяная тарелка огурцов-помидоров, пара пачек чипсов и странное месиво в миске, смутно напоминающее квашеную капусту. Ленька бросил быстрый взгляд на Вику. Та украдкой разглядывала публику и выглядела немного растерянной. На краткий миг он уловил чувство стыда за такие посиделки, но быстро одернул себя – нашлась аристократка! Переживет.

Кроме Степы и, собственно, хозяйки вечера тут была пара бывших одноклассников, Камила и Сашкин братишка – младше них года на три. Потянувшись к пластиковому стаканчику с самогонкой, он словил подзатыльник от сестры, все тут же заржали.

– А вы, я смотрю, вообще не расстаетесь! – закричала через стол Камила.

Ленька ждал подколов в таком стиле и был к ним готов.

– А что, ревнуешь?

– Да не-е-е, наоборот, рада за вас!

Саша уставилась на Камилу.

– А ничего, что он с твоей сестренкой встречается?!

Та пожала плечами и продолжала насмешливо улыбаться.

– Да подумаешь, большое дело! В этой жизни надо все попробовать, а?

И засмеялась над собственной шуткой.

– Фу, дура! – пробормотал Ленька себе под нос. Как бы увести Сашу от толпы и расспросить про Майю? С Камилой явно сегодня разговора не получится – уже пьяная в дрова, вон, все сидит улыбается сама себе, рот до ушей.

Саша сама присела рядом, отгородив его и Вику от остальной компании.

– Кстати, где Майка-то? Ты чего ее с собой не взял?

Леня посмотрел на Камилу – та увлеченно перекрикивалась о чем-то с парнями.

– Она не вернулась из Арслана, – ответил он тихо. – Помнишь, ты ее видела?

– До сих пор? Чего она там так долго торчит?

– Не знаю, она не выходит на связь.

– Поругались?

Ленька пожал плечами.

– Слушай, а может, через Камилу попробовать? С нее-то она трубку возьмет? – засуетилась Сашка, гордая своей гениальной идеей.

– Тихо. Камила не в курсах, и не надо ей знать лишнего.

Да, вот так. Напустим таинственности, не вдаваясь в подробности. Сашка девчонка простая и по-своему добрая. Не будет лезть с вопросами.

– Ты лучше скажи, в тот раз, когда ты встретила ее по дороге в клуб, она была одна? Вещи при ней были? Сумка там или рюкзак.

Сашка развела руками:

– Да фиг его знает... Темно было. Вроде налегке. Не знаю, ну сумочка-то была, наверное.

Олеся из мотеля не упоминала ни о сумочке, ни о тем более рюкзаке.

– Ее вроде дядя Асхат провожал!

– Вроде?

– Ну не знаю. Я так подумала. Какой-то мужик шел следом, я и решила, что он ее провожает. Время-то позднее.

Услышав, как пискнула Вика, он легонько ткнул ее локтем.

– Может, это вообще не Майя была? – бухнула вдруг Саша. – Я вот вспоминаю, вроде она, а может, и нет...

– Ты уж определись! – встряла Вика.

Саша засмеялась, и Ленька тоже, неожиданно для себя. Повернув голову, он увидел, что Камила внимательно смотрит на них, ехидно улыбаясь.

– Ну чего там, сосиски ставить не пора? – заорала она парням и вылезла из-за стола, направляясь к мангалу.

Стукнула калитка, пропуская новую порцию приглашенных. У Леньки глаза на лоб полезли, когда он увидел Нелю, Дарину и пару девчонок из тех, кто считался подружками Тани.

– Привет, вы чего так долго?

Девицы неуверенно подошли к столу и брезгливо оглядели как сам стол, так и всех, за ним собравшихся.

– Да у нас так-то свой вечер в честь Тани был, – ответила Дарина.

– Ну а у нас – не вечер, а старые добрые поминки! Степ, дай-ка стаканчики! Да вот же они, слепошарый! Уф, я сама...

– Присаживайтесь, девочки, чего стесняетесь? – слащаво улыбнулась Камила.

– Слушай, может, Диме написать? – зашептала Вика, кивая на Лукманову. – Пусть приедет. Подсядет к ней, утешит, она уже готовая...

– Дима твой утром вышел из СИЗО, где сидел по подозрению в убийстве Тани. По-твоему, это уместно?

Вика скривила губы, но ничего не ответила, признавая его правоту. А Леня снова ощутил укол ревности – вот еще одного Бероева здесь не хватало! Как будто он сам не в состоянии расспросить Нелю про записку. Словно отвечая его мыслям, Вика выразительно кивнула в сторону Лукмановой, мол, ну вперед! Чуть заметно пожав плечами, Ленька глотнул из банки – надо дождаться подходящего момента. И тут же услышал шипение Вики:

– Да боже ж ты мой!

И следом громкое:

– Нель! Слышь, Нель! Иди-ка сюда на пару слов.

Нелька недоуменно оглянулась, но Вика уже выбиралась из-за стола, энергично махая рукой – давай-давай, иди! Ленька встал следом за Викой, и Неля неуверенно двинулась к ним.

Они отошли в глубь двора, подальше от остальных, впрочем, дворик у Бондаревых был крошечный.

– Что такое? – недовольно спросила Неля.

– Есть новости об этом деле. Об убийстве Япрынцевой.

– Какие?

– А вот это уже тайны следствия, так сказать. Мы ведем расследование, – гордо заявила Вика. – Мы с Леней.

– Что, правда? – Неля уставилась на Леньку.

Тот кивнул, хоть тактика Вики и показалась ему идиотской. Он бы выбрал более завуалированный подход. Теперь вся деревня будет знать об их «расследовании».

– И что вы выяснили?

– Что Таня в тот вечер была с неким молодым человеком, которого скрывала ото всех. Что он имеет отношение к ее смерти.

– Не может быть!

– Почему это?

– Ну... Не похоже на него... Он хорошо к ней относился, подарки дарил, цветы там... – Неля недоуменно хмурила лоб.

Ленька затаил дыхание: только бы Вика не бахнула что-то вроде «Говори, кто он!».

– Но у него же были причины, ты знаешь, о чем я...

– О его жене, – кивнула Неля.

Ленька едва не ахнул, но сдержался. Вика тоже оставалась невозмутимой:

– Именно. Таня не говорила, что собирается пойти к ней и все рассказать? Может, она его шантажировала?

– Нет, говорю же! Она слова лишнего сказать боялась, какой там – шантажировать!

– Ну, а его жена?..

Неля уставилась на Вику, словно только сейчас поняла, с кем разговаривает. И злобно прищурилась:

– Что – его жена?

– Она могла узнать об их... шашнях!

Неля неожиданно усмехнулась:

– Ни черта вы не знаете, сыщики хреновы! Стоят тут, разводят меня...

– Нет, знаем. Что у Таньки твоей был роман с женатым мужиком. Спасибо тебе за информацию. Пошли, Лень.

– Стойте! – Нелька вцепилась Леньке в рукав. – Вы тоже теперь скажите, что узнали! Я же поделилась. Расследование они ведут! Таня моя подруга, быстро говорите, что знаете!

– Да не ори ты! – шикнул Ленька. И тут неожиданно вмешалась Камила.

– Чего там верещишь, Лукманова? Ну-ка иди сюда, базар есть! – Судя по развязному тону, Камила уже конкретно опьянела. – А, Вика, и ты здесь... Слу-у-ушай! – Камила выбралась из-за стола и подошла к ним.

Шум затих, Камила явно жаждала исполнить какой-то номер. Все глазели на них, не забывая уничтожать горячие подрумяненные сосиски.

– Твое предсказание сбылось, а? Насчет того, что это место прогнило и заслуживает другую Королеву! Помнишь? Ты помнишь, Лукманова? А, Саш? Паршивому поселку – паршивая королева! – Она взметнула банкой, зажатой в руке, и расплескала содержимое едва ли не на их головы.

Саша подошла ближе.

– Камил, садись уже. Ты б поела...

– Нет! Слышь, Лукманова! Теперь-то твоя Танька – идеальная королева, а?

– Пошла ты...

Леня посмотрел на Нельку с уважением. Не сдрейфила, молодец! А Камиле пора завязывать нести эту околесицу. Таня сейчас – едва ли не мученица, разнесут эти слова по деревне, всему семейству Кабировых не поздоровится. Но вмешиваться он не торопился.

– Че сказала? – Отбросив банку, Камила подошла к Нельке впритык, едва ли не касаясь ее лица кончиком своего носа.

– Че слышала.

– Думаешь, я забыла, как вы Майку травили? Как ты ее цепляла вечно? Я не этот щегол, – она кивнула в сторону Леньки, – у меня яйца есть! Щас так тебя отмудохаю, тварь паршивую... Майку мою травила! За своей Королевой отправишься, тварь!

Они сцепились как две собаки, Ленька и глазом моргнуть не успел – сплошной клубок рук, ног, волос и матерной брани. Все бросились ближе, кто-то пытался разнять, кто-то, смеясь, подзуживал. Наконец Степке удалось оттащить лохматую, красную Камилу, а Нелька шмыгнула Лёне за спину.

– Пусти меня! Слышь, овца!

– Сама овца!

– Сюда иди! Да отпусти ты, придурок...

Ленька видел, что Степа долго не справится с этой вертлявой осой, и подошел к ней вплотную.

– Успокойся. Или ты о Майе хочешь поговорить? – сказал он тихо, так, что расслышал его максимум Степка. – Обсудим, может, ее поиски? Или тебе про яйца интересней?

Камила злобно смерила его взглядом, но неожиданно расслабилась. И улыбнулась.

– Да все нормально, че вы все подорвались-то... Нормально же сидели! Пока эти не пришли! – Она кивнула в сторону Нели и ее девчонок.

– Мы уже уходим. Охрененные у вас тут поминки, – ответила Дарина, и все засмеялись. Даже Неля.

Компания Танькиных фрейлин ушла, несмотря на попытки Саши перевести все в шутку и уговорить остаться. Вскоре, покачиваясь, ушла и Камила, хотя хозяйка, опять же, пыталась успокоить и даже предлагала переночевать: все знали, что дядя Асхат чуть что – раздает нехилых люлей своему семейству. Но та стояла на своем. Когда она скрылась за калиткой, Саша присела рядом с Ленькой и Викой.

– Эх, хотела же нормально посидеть, спокойно, Таньку помянуть...

– Зачем тогда позвала Камилу? – тихо ответил Ленька.

– Сама пришла. С пацанами. Они с центра шли, она им по дороге попалась, вот и увязалась – не выгонять же.

Стол опустел, сосиски были доедены, а разговоры становились всё пьянее.

– Ладно, нам тоже пора, – решил Ленька и оглянулся на Вику.

Та кивнула. Все, что они хотели получить от вечеринки, – получили. Почти все.

– Слушай, что там Нелька голосила? Вы ведете расследование, правда?

Ну вот, началось. Леня пожал плечами, а Вика решительно ответила:

– Правда. Я хочу снять клеймо с Димы, а Леня... мне помогает.

Он ожидал насмешек и идиотских подколов, но Саша выглядела серьезной, даже слишком.

– Много чего узнали?

– Довольно много. Но рассказать не можем, сама понимаешь... – Вика многозначительно замолчала, а Саша кивнула, хотя вряд ли и правда что-то понимала.

– А вы, случайно, не знаете... Могли ее убить... ну, не в школе? А, например, на соседней улице, или в школьном дворе, или... В общем, в другом месте? А потом в школу принести и повесить?

Ленька задумчиво рассматривал трещины на деревянной столешнице.

– Теоретически да, но логически... вряд ли. Это довольно проблематично, сторожиха ходит поблизости, да и народ еще слонялся по улицам, праздник как-никак. И зачем?

– Ну да, да, понятно... Значит, это не то...

– А с чего такой вопрос? – вмешалась Вика.

Сашка рассмеялась и махнула рукой:

– Да просто так, тоже решила в следователя поиграть. Строю безумные теории.

За воротами было темно, хоть глаз коли – фонари гасли в два часа ночи. Леня небрежно бросил:

– Пошли ко мне. Мать у тетки в Биишево, ее до завтра не будет. Тебе ж нельзя домой.

Вика глупо хихикнула и согласно кивнула.

Долгий день, принесший столько новых загадок, наконец-то закончился.

Но ночь только начиналась.

Глава 11

– Ложись в комнате, а я – здесь, на веранде.

– А тебе тут будет удобно? – с сомнением спросила Вика, брезгливо оглядывая пыльный закуток со старой кроватью, заваленной каким-то тряпьем, гору книжек, сложенных прямо на полу, и хлам на хлипких полках. Большое окно было распахнуто настежь, и остывающий воздух с ароматом ночных фиалок приятно освежал кожу. Прохлада, пожалуй, единственный плюс этой каморки.

– Да, нормально, я летом частенько здесь сплю.

Вика плюхнулась на кровать и покачалась на пружинистом каркасе. Взяла верхнюю из стопки книг.

– А-а-а, твоя знаменитая коллекция детективов! «На улицах не было ни души. Оно и понятно. В такую ночь из дома выходят только полицейские и идиоты», – прочитала она, открыв наугад страницу. – Ха-ха-ха! Это точно детектив?

Ленька забрал у нее книгу и бросил в общую кучу.

– Я бы тоже хотела писать романы, – мечтательно протянула Вика, устраиваясь поудобнее среди подушек. – Только не детективы, а что-нибудь...

– Про любовь? – хмыкнул Леня.

Вика закатила глаза:

– Что сразу про любовь? Приключения, попаданки, драконы...

– Очень оригинально...

– Ну, я бы написала так, чтоб было... не так! Чтобы и правда получилось оригинально!

– Что мешает?

Вика вздохнула:

– Отец. Димку он готовит себе в преемники, меня – в Димкины помощницы. Заставляет выбирать между менеджментом, управлением персоналом и бухучетом... Скука смертная! В жизни полно других интересных дел! Журналистка, писательство, да даже следователем быть куда прикольней! Расследовать всякие преступления. – она снова потянулась к книжной горке.

– У тебя слишком романтизированное представление о работе следователей.

– Ну что ты такой зануда!

Не нагловато ли для гостьи? Но лучше, конечно, не давать ей повода повторять обзывательство.

– И что выбрала? Куда поступаешь?

– Да никуда. Пытаюсь уговорить родителей дать мне год до следующего лета, чтобы я определилась, чего именно хочу. А хочу я их переубедить!

Да уж, парадокс. Для Майи отказ от поступления стал почти приговором. Она так и не смогла прийти в себя после трагедии и переезда, весь год едва успевала в учебе и в итоге завалила экзамены. С такими низкими баллами и «троечным» аттестатом ей даже биишевские колледжи не светили, что уж говорить об Арслане. Платить за ее обучение Кабировы, естественно, не собирались – не из чего, поэтому, долго не думая, дядя Асхат объявил, что нахлебников в его доме нет (его это правило, видимо, не касалось) и Майя пойдет работать на ферму. Подразумевалось, что она попытается пересдать ЕГЭ через год, но Ленька сильно сомневался, что в будущем Асхат откажется от лишнего дохода. Майя в это тоже не верила, когда прибежала к нему вся в слезах. Тогда они окончательно поняли, что побег – единственный выход. В Арслане их нашли бы сразу, поэтому решено было рвануть в Уфу, а через год или два, когда Кабиров смирится с тем, что племянница теперь – сама по себе, можно было вернуться в Арслан, в конце концов, у Майи там своя квартира!

– Что думаешь о словах Нельки?

Голос Вики выдернул его из раздумий. Леня пожал плечами:

– Странная история.

– А я ожидала чего-то подобного.

– Да неужели?

– Да. Потому что – зачем еще Тане скрывать своего эм-че? Нет, наша Королева любила порисоваться! В чем же причина? Либо он какой-то чудила, которого ей стыдно было показать, а это вряд ли, такая девица, как Япрынцева, ни за что не влюбилась бы в лошару. Или – он женатик, и у них тайный роман!

– И кто же этот женатик?

– Это сложный вопрос, – с сожалением в голосе ответила Вика. – Нелька, видимо, знает, но сейчас хрен мы ее расколем. Если только надавить на совесть, мол, он виновен в смерти твоей подруженьки и ты, дорогуша, обязана его сдать!

– Может, стоит пойти в полицию... Рассказать про Майю, про Таню и ее роман...

– Может, они и так уже знают. Такого шила в мешке долго не утаишь. По-любому, ходили какие-то слухи, просто мы с тобой не из тех, кто слушает сплетни.

– Надо порасспрашивать, – согласился Ленька. – Может, мать моя в курсе. В колхозе вечно все всё знают.

Вика не ответила. Ночь становилась тихой, даже сверчки наконец угомонились. В такие моменты хочется подать голос, особенно если ты один, – проверить, на месте ли реальность и слух.

– А как тебе рассказ Саши? – спросила Вика.

– Про мужика, который шел за Майей?

– Ну, это ей, может, и показалось... А вот ее вопросы о том, могли ли Таню убить в другом месте... Помнишь ту записку?

Вика достала телефон, открыла фото и прочитала:

– «Кажется, я видела убийцу. Но почему он был так далеко от школы? Я не понимаю, что видела, поэтому не хочу разговаривать с ментами. Когда пойму – тогда и расскажу. Так что отвяжитесь от меня».

– В Сашкином стиле, – кивнул Ленька.

– Так что она видела-то? С чего она решила, что это – убийца?

– Ну, Сашку-то мы сможем склонить на свою сторону. И заставить все рассказать. – он посмотрел в сторону соседнего дома. Ни единого звука. Вечеринка с их уходом подошла к концу. – Завтра заглянем к ней – на трезвую голову, так сказать, – решил он.

И тут в дальнем углу двора послышался шорох. Явственный звук движения, такой не создает ветер или птица, встрепенувшаяся в кустах. Вика вскочила и уставилась в распахнутое окно.

– Что это было?

– Эй! – крикнул Ленька в сторону двора. – Кто там?

Он выбежал на крыльцо и пошел по дорожке к зарослям вишни. Прихваченную по дороге лопату занес заступом вверх.

– Осторожнее, – дрожащим голосом попросила Вика.

Снова движение – шумное, уже совсем не скрытное: кто-то отчаянно ломился через кусты. В следующую секунду – большущая тень мелькнула над забором. Ленька бросил лопату и рванул вперед, продираясь сквозь заросли. Упершись в забор, долго вглядывался в соседний двор. Там жила одинокая древняя бабка, редко выходившая из дому. Вряд ли она смогла бы так резво перемахивать через штакетник. Сколько он ни ждал, больше не раздалось ни шороху.

– Кто-то подслушивал нас, – сказал он, вернувшись к дому.

Вика стояла на ступенях, обхватив себя руками.

– Может, собака какая забрела, – без особой надежды пробормотала она.

Ленька не ответил и оглянулся на темноту позади себя. Что она скрывала? По спине вдруг побежали мурашки. Видимо, Вика чувствовала то же самое.

– Пошли в дом...

Они зашли внутрь, и Леня запер дверь. Включил свет на крошечной кухне, Вика же торопливо задернула шторы. Когда она обернулась, он увидел, что ее глаза блестят от выступивших слез.

– Да ладно тебе, никто нас не тронет. Он же сбежал, понимаешь? Значит, не хотел, чтоб мы его видели.

– Ага, подготовится и вернется... – Вика всхлипнула. Какой же она еще ребенок при всей своей напускной дерзости!

– Ну ладно тебе... – Ленька притянул ее за руку и крепко обнял. – Мы же ведем расследование, помнишь? Естественно, найдутся те, кому это не понравится, нужно быть готовыми!

– Как? Может, у тебя пистолет есть или разряд по боксу?

– Нет, но я что-нибудь придумаю. Надо впредь держать язык за зубами насчет наших дел. Ну хватит дрожать-то...

Он погладил ее по волосам, она подняла взгляд, отняв голову от груди, и посмотрела на него – удивленно и обрадованно. А потом прикрыла глаза и потянулась к губам.

Ленька по инерции наклонился и поцеловал ее. В голове билось: «Зачем? Зачем?!» Но ее губы были такими сладкими и пахли вишневым соком, и он чувствовал, как она прижилась к нему всем телом, и низ живота томяще заныл. Он провел рукой по ее талии, и она затрепетала. Поцелуй все длился, становясь жадным и требовательным. Наконец Ленька нашел в себе силы отпрянуть и выпустить ее из рук. И сделать шаг назад.

– Л-ладно, – сказал он ближайшему стулу. Голос был хриплым, и он кашлянул. – Это был ужасно долгий день. Надо поспать.

Выйдя в коридор, он решился взглянуть на Вику. Она поправляла волосы и улыбалась, глядя себе под ноги.

– Ты иди в комнату, туда, – махнул рукой в темноту коридора. – А я – на веранду.

– Думаешь, это не опасно?

Ленька подумал, что для него сейчас даже пребывание в горах Афганистана было бы не таким опасным, как с ней в одной комнате.

– Ну, если явится убийца и начнет рубить меня тесаком, я заору, ты проснешься и успеешь убежать, – попытался пошутить он. – Все будет нормально.

– Ладно. – Вика пожала плечами.

Он бросился за дверь, даже не удостоверившись, что она поняла, где ей ложиться. Впрочем, в их крошечном доме заблудиться было проблематично. Разберется!

Ленька плотно закрыл дверь, прошел в свою каморку и рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушку.

* * *

Уснуть Вика так и не смогла. Шорохи в старом доме заставляли вздрагивать от страха и волнения – и она сама не знала, боялась ли, что дверь сейчас тихо откроется, или ждала этого. Но если он – Леня! – таки придет, что она будет делать?

С ней такое впервые. Начать с того, что класса с восьмого у нее и друзей-то не было. Одноклассники, как только чуть повзрослели и стали понимать, как устроена жизнь, сразу начали относиться к ней с холодным презрением: учителя льстили и завышали ей оценки, прощали оплошности и только и делали, что заискивали да гладили по головке, – а как иначе, когда ее папаша оборудовал в школе студию звукозаписи, подарил беспроводные микрофоны, поставил проекторы в каждый класс, отремонтировал спортзал... Димке проще – он умник от природы и почти все свои пятерки и спортивные регалии сам заработал. Даже если где-то и недотягивал, то умело компенсировал харизмой и белозубой улыбочкой. А вот Вика терялась и мямлила. Физика и химия – вообще что-то на марсианском, для алгебры с геометрией ей не хватало усидчивости, для истории – интереса. Литература и русский с английским давались легко, но кому они не даются? Та же Лукманова со своим подвешенным языком и бурной фантазией вечно ее обходила. В общем, посредственность и серость, «да ты же никакая, ничтожество» – плевали ей в лицо бывшие подруги, которые внезапно выросли и стали завистницами.

Тогда она решила взбунтоваться и совсем забить на учебу. Чтобы у учителей не было шансов ставить ей пятерки «за старание». Но это не особо помогло: посыпались жалобы на телефон родителям, отец грозил страшной судьбой, которая постигает всех, кто плохо учится, мать взывала к совести, мол, мы с отцом из кожи вон лезем, чтобы вы ни в чем не нуждались, сложно немного поднапрячься? Или еще хуже: «Бери пример с брата!»

Горькая обида на сверстников переросла в отчаяние и злобу, а позже – в огрызания и потасовки. Кое-как дотянув до выпускного, Вика уже готова была согласиться на любой институт, который выберет отец, лишь бы свалить подальше от Юмаково и всех, кто его населяет. Пока в тот жаркий полдень Леня не согласился пойти с ней красть записки.

Он был ее первым другом-мальчиком, первым другом за последние три года и первым парнем, который ее поцеловал. Лежа сейчас на его кровати и чувствуя, как колотится сердце, Вика хотела и глупо хихикать, и горько рыдать. Сама не зная от чего.

Пришедшее утро не принесло ни облегчения, ни ответов. Около восьми она услышала, как он чересчур громко возится на кухне. Вскоре, после нервного покашливания, раздался стук, и Леня просунул голову в приоткрытую дверь:

– Хочешь чай или кофе? Мать вот-вот приедет...

Намек был таким толстым, что она отказалась от посиделок за чаем и пулей вылетела из дома. Замешкалась, конечно, уходя – будет ли поцелуй на прощание? Но Леня сказал лишь:

– Ладно, созвонимся!

О том, был ли в этой фразе какой-то подтекст, она размышляла всю дорогу до дома.

Вика успела как раз к завершению завтрака. Отец рассеянно чмокнул ее в макушку, выходя из кухни, Дима сидел за столом перед недоеденным омлетом, уткнувшись в телефон.

– Как ночевка у подруги? – спросила мама, наливая кофе.

– Лучше и быть не могло! – искренне ответила Вика, плюхаясь на стул. – Нальешь и мне кофейку?

– Че за подруга? – подозрительно сощурился Димка.

– Одноклассница!

– Какая именно?

– Бондарева Саша! Чего докопался?

– Бондарева? Фу, иди помойся!

– Придурок!

– Она сифозная, тебя теперь только сжечь!

– Может, тебя?

– Ладно вам! – Мама со стуком поставила перед Викой кружку с кофе и тем закончила перепалку. – Чем занимались?

Вика пожала плечами и ответила как можно небрежнее:

– Устроили что-то типа вечера памяти Япрынцевой. Посидели во дворе с другими ребятами...

Дима поднял голову:

– А чего мне не сказала? Я бы тоже приехал!

– Это к сифозной-то?

– Или твоя новая «подружка» не разрешила? Я сейчас не про Бондареву!

– Ой, заткнись, а?

– Скажешь, не так?

Вика замялась, поскольку Леня и правда был против присутствия Димы. Благо мама вновь пришла на помощь:

– Дим, хватит доводить сестру! Поел? Собирайся, отец ждет!

– Он снова поедет с папой?

Дима скорчил недовольное лицо и нехотя вышел из-за стола.

– Да, папа сказал, это будет что-то вроде летней подработки.

– Димка наказан?

Мама пожала плечами.

– Если бы не перечил отцу, не вляпался бы в неприятности. Отец сразу был против его одержимости этой девочкой.

– Да не было никакой одержимости! – заорал Дима из прихожей.

– Иди уже! – ответила Вика. Лучшей возможности расспросить мать про венки не придумать, и ей не терпелось остаться с ней наедине. Наконец хлопнула дверь.

– Мы вчера весь вечер болтали с девчонками... Ужасно, конечно... Кто-то говорит, мол, это такое наказание для поселка. Таня ведь... как это... олицетворяла богиню Ладу. Ну, языческую. Она вроде как богиня плодородия, да?

Мама смотрела кулинарное шоу по телику и не повела бровью.

– Не знаю, дочь. Ты про праздник?

– Какой праздник?

– Ну, День земли? Таня же богиню лета там играла?

– Я про славянскую богиню Ладу! Ты слышала о такой?

– Не-а. Вы на истории проходили?

– Типа того.

Мама кивнула и снова уставилась в телик. Вика лихорадочно думала, как перевести тему на венки, и решила применить тот же метод, что и с Лукмановой. На Нельке же сработало!

– Кстати, а куда ты дела остальные венки?

– Что? – Мама отвернулась от телика и удивленно воззрилась на дочь. Ну наконец-то!

– Я про цветочные венки: один был на голове у Тани, но ты же их с десяток заказала. Зачем?

Взгляд матери заметался по столу, и Вика вдруг похолодела. Она бы, конечно, разочаровалась, если бы эта ниточка никуда не привела, но... Если мама в чем-то замешана...

– Марина Игнатьевна попросила. Не знаю зачем. Кажется, должен был быть какой-то номер. Представление. Несколько девочек в венках, которые сопровождают Королеву лета. Что-то такое, точно не скажу.

– Но?..

– Что – но? Видимо, передумали. Откуда ты узнала про венки?

– Ну так Марина Игнатьевна сказала. Что мы все будем участвовать в новом представлении. В венках! Но потом, видимо, передумала.

Мама сверлила взглядом и как будто порывалась возразить, но Вика приняла такой безмятежный вид, что упрекнуть ее было не в чем.

– Вот мне и стало интересно, куда девались остальные венки.

– Не знаю. Я их передала Марине Игнатьевне.

– Понятно. Ладно, я к себе.

Мама рассеянно кивнула и снова уставилась в телик.

Хлопнув погромче дверью своей комнаты, Вика осталась в коридоре второго этажа и прислушалась. Бормотание телика стихло. Осторожно ступая на цыпочках, она медленно спустилась вниз и затаилась у входа в кухню. Мама разговаривала по телефону. Начало Вика явно пропустила.

– ...пришлось уж сказать! Марин, ты меня извини... Да? Ну отлично. Она этого не сказала... Что мне делать? Хорошо. Поняла. Да, пока.

Словно на невесомых крыльях Вика взлетела вверх по лестнице и тихонько скрылась в комнате. Бросилась на кровать и достала телефон. Мама явно что-то знает. А Марина – это же их Марина Игнатьевна? Да уж, интересная картина! Есть повод позвонить Лёне.

* * *

Черт знает что!

Ленька бросил книжку на пол, поймав себя на том, что в который раз перечитывает один и тот же абзац, не улавливая сути.

На фига нужно было ее целовать? Она, конечно, сама тянулась, не отталкивать же. Но можно было чмокнуть в лобик, по-братски, и похлопать по плечу. А этот поцелуй – да еще и такой страстный! – смешал теперь все карты. Во-первых, Вика, поди, возомнила невесть что – он видел по ее взгляду, полному ожиданий! – во-вторых, он теперь чувствует себя подлым предателем. Одно дело – грезить о Япрынцевой втихаря от Майи, за мысли даже по закону не наказывают, и совсем иное – в открытую целоваться с другой девчонкой!

Когда лежал ночью на веранде и прокручивал в голове все эти мысли, его вдруг озарило: а что, если этот Шуршащий-в-кустах – Майя? Может, она тайком пришла к нему и хотела укрыться, попросить помощи, позвать, наконец, с собой, а он тут с Викой трется? Что, если она вообще рядом, прячется где-то в Юмаково, наблюдает и постоянно видит их вместе? Что она подумает? Или вдруг Камила таки держит с ней связь? Или тихоня Регина? Слухи уже разлетелись по всему поселку – они с Викой неразлейвода. Кто-кто, а Камила-то уж точно доложит – первая их вчера подколола!

Короче говоря, эта идея с расследованием недаром показалась ему идиотской. Тем более что к Майе они пока ни на шаг не приблизились – он все еще без понятия, где ее искать! Да и о Тане узнали хрена с два. Ну встречалась она с женатым мужиком, об этом наверняка скоро и так весь поселок болтать будет.

В общем, хотел действовать один – так вперед!

Только вот как теперь отвязаться от Вики?

Звякнул телефон. Легка на помине! «Узнала кое-что очень любопытное. Встречаемся у мотеля через час. А потом можно к Саше заглянуть».

Раскомандовалась – через час! Как будто у него дел нет. А к Сашке он и сам заглянуть может, чего ходить туда-сюда? Вон она, через забор!

Он ответил «ок» и пошел собираться. В основном с мыслями, но эта задача оказалась непосильной. Через полчаса Ленька уже заходил во двор к Бондаревым. Сашкина мать возилась в огороде. Леньку встретила с улыбкой, но недовольно заявила, что Сашки дома нет – с утра успела куда-то удрать, паразитка такая! Даже двор после своего «шалмана» не прибрала!

Уходить куда-то, когда еще и двенадцати нет, – на Сашку совсем не похоже, обычно она только просыпается в это время! Да и побаивается предков, чтобы вот так не убраться после тусовки. Видимо, случилось что-то важное, интересно – что?

К мотелю он подошел минут через десять – сам не заметил, как оказался на пятачке у развилки дорог. Тут в этот час было оживленно – дальнобои останавливались пообедать, да и легковых машин стояло немало. Но жара загнала всех в ресторан, под кондиционер, и на террасе было пусто.

Сев за столик, он вновь и вновь пытался придумать нужные фразы, крутя в руках жестяную пепельницу, и не заметил подошедшую Вику.

– Привет.

Ленька поднял голову и обомлел. Он впервые видел Бероеву в платье, да еще и таком кукольном: тонкая ткань, рукава фонариком, оборки по подолу. Белый цвет оттенял черные волосы, которые, опять же, впервые на Ленькиной памяти остались распущенными. «А она красивая», – мелькнуло в голове, и эта мысль тут же распугала все его криво скроенные фразы.

Вика смущенно заправила прядку за ухо и присела на пластмассовый стул. Тут же ойкнула, вскочила, провела рукой по сиденью на предмет пыли, пригладила подол и села снова. И взглянула на Леньку с выжидательной улыбкой. Он кашлянул и принял хмурый вид.

– Ты сказала, какие-то новости?

– Что?

– Ну, в сообщении. Что-то узнала? Кстати говоря, Сашки нет дома. Я зашел по дороге. И вообще, мать приехала с кучей заданий, надо картошку полоть, так что мне некогда.

Вика чуть отодвинулась и скрестила руки на груди, словно холодность его тона обдала ее сквозняком.

– Ясно. В общем-то, ничего серьезного. Извини, что оторвала от важных дел.

Ленька смущенно поерзал, не зная, как реагировать. Он привык, что Вика скачет рядом, догоняя и припрыгивая, убеждает, уговаривает и тащит его куда-то, и сейчас ожидал примерно такой же реакции, в ответ на которую ему придется одергивать и ставить на место. Он не был готов к тому, что на место поставят его.

– Ну иди, раз так занят.

Теперь холодом уже повеяло на него. Вправду уйти? Но тогда точки над i так и не будут расставлены.

– Слушай, я хотел поговорить насчет вчерашнего. Ну, ты понимаешь, о чем я. Так вот. Не стоило нам этого делать. Я ведь ищу Майю и... люблю ее.

Молчание повисло тяжелой тучей.

– Я просто не хочу, чтобы между нами были какие-то недоразумения. – Ленька постарался придать голосу весомость и уверенность.

– Майю, значит. Понятно. А я думала, Япрынцеву. Ее имя написано в сердечке на обоях. У твоей кровати.

Ленька почувствовал, как заливается краской. Да это было еще в восьмом классе, кто ж виноват, что они слишком нищие, чтоб делать ремонт хотя бы раз в пять лет! Однако вывалить это дурацкое оправдание язык не поворачивался, поэтому он молчал. Вика встала.

– Рада, что помогла тебе определиться!

И выбежала с террасы.

Наблюдая за ней из-за стола, Ленька видел, как она вытирает лицо ладошкой.

– Да блин... – пробормотал он и уткнулся лбом в столешницу.

Глава 12

– Ну и вали, придурок! Катись к своей Майе... или к Япрынцевой – вместе в аду горите!

На секунду Вика опомнилась – слишком уж кощунственной показалась ей мысль – и машинально огляделась: на жаркой пыльной улице было пусто. Она вновь дала волю чувствам:

– Тоже мне нашелся! Герой-любовник! Да кому ты нужен, валенок? Всю жизнь – на задних партах! Скажу Димке – он тебя вообще прибьет! Вместе с твоей Майкой толстожопой! Ну и будьте счастливы, два чмошника!

Она стрелой летела по улице, не поднимая взгляда от подола платья. Вырядилась еще как дура! Не дай бог кто увидит – засмеют. Но улица оставалась пустой – слишком жарко и для досужих прогулок, и для работы во дворе.

Сначала она и правда верила, что хочет разобраться со всем этим ради семьи, хотя и мелькало иногда чувство мрачного удовлетворения, что всеобщий любимчик Димочка вляпался в такую стремную историю, наконец-то и он доставил родителям неприятности! Но когда дело дошло до камней в витрины отцовских магазинов и откровенно ненавидящих косых взглядов односельчан, Вика по-настоящему испугалась. Она слышала, как отец с матерью рассуждают о том, что, возможно, придется спешно все продавать и уезжать куда-то подальше, чуть ли не с пустыми руками, а там – начинать все заново. Вика слышала, как плачет мать, и видела состояние отца – растерянное, как у ребенка, который не понимает, куда делся привычный мир.

Потом Диму отпустили, Япрынцевым заткнули рот приличной суммой денег, и все вроде постепенно возвращалось на круги своя, но Вика вдруг поняла, что за это придется заплатить дружбой с Ленькой. А она уже привыкла, что он рядом. К хорошему ведь быстро привыкаешь.

Перед калиткой своего дома Вика остановилась. Мама сейчас непременно припашет: заставит убираться или помогать с готовкой, потом отец с Димкой приедут на обед... А все, чего ей хотелось, – тишины и одиночества! Развернувшись, она пошла к мосту.

Лес встретил приятной прохладой и спасительной тенью – Вика какое-то время постояла в наслаждении, закрыв глаза и прислонившись к дереву. Мысли постепенно успокаивались.

– Ну и ладно! – выпалила она деревне на другом берегу. – Я сама разберусь с этим делом! Буду вести расследование в одиночку, найду этого ублюдка, отстою честь семьи и в полном блеске славы уеду навсегда из вашего дурацкого Юмаково!

И пошла по еле заметной тропинке вдоль реки – в сторону поляны со знаком Лады на березе. Вдруг там остались какие-то следы? Они в тот раз что-то проглядели, она уверена! Надо пошарить в траве. Всегда что-то находится: окурок со следами помады, обрывок платка с инициалами... Вот ведь наслушалась от Леньки про его идиотские детективы!

Чем дальше в лес – тем менее гостеприимными казались его своды. Тени стали гуще, воздух – холоднее. Или у нее бегут мурашки от этих мест? Словно бы тут кто-то есть. Сверлит взглядом, легкой тенью скользит по пятам – то вспугнет птицу, то хрустнет валежником... Вот и поворот к поляне. Виден просвет среди деревьев.

Вика перевела дух, пристально оглядела местность. Что-то темное качнулось меж зарослей... Нет, всего лишь старый тополь с почерневшим от времени стволом.

Поляну заливало солнце, и Вика на секунду зажмурилась.

Страх не исчез. Прохладный мрак леса все еще дышал в спину, Вика не слышала шума реки, а это значило, что она уходит все глубже от деревни. Все дальше от мира людей. Но тут более практичные дела вытряхнули ее в реальность.

Венки исчезли.

– Как... Что это значит?

Вика потрясенно обводила взглядом деревья, окружающие поляну, – пусто. Она рванула к центральной березе.

– Вот черт!

На месте знака – голый ствол, белый, еще влажный, совсем недавно расставшийся с корой, покрывавшей его. Знак срезали. Вика недоуменно провела по стволу пальцами. Обрывки мыслей в голове никак не желали принимать какую-то форму.

«Но у меня есть фото... Да, но как доказать, что оно не постановочное? А зачем мне это доказывать? Но раз венки сняли, а знак срезали, значит, это все же улики? Мама знала... мама знала... Она сказала Марине Игнатьевне... И знака сразу не стало... Они это сделали?»

Вновь бросив взгляд на окружающий поляну лес, она вздрогнула. Фигура в черном. Не морок, не ствол тополя. Фигура, замотанная в черный балахон. Неподвижно стоит меж деревьями и смотрит на нее. Лица не разглядеть – слишком далеко, но взгляд сверлил Вику парализующим холодом.

Несколько секунд она пыталась убедить себя, что это просто обман зрения, игра теней старого леса, почерневший обломанный ствол. Но тут фигура пошевелилась.

Захлебнувшись криком, вместо которого вышло сипение, Вика бросилась бежать.

Босоножки путались в высокой траве, заросли чертополоха больно полоснули по голым ногам, но Вика ничего не чувствовала, стремясь поскорее спрятаться в тени деревьев. Уже забежав за первые кусты, она обернулась и увидела, что человек в балахоне идет через поляну. Крик наконец прорвался – короткий, полный отчаянного ужаса. И Вика бросилась дальше, не разбирая дороги.

Лишь на другом берегу она остановилась и, сойдя с моста, без сил рухнула в прибрежную траву.

* * *

Больше часа Ленька бесцельно сидел за пластиковым столиком на веранде придорожного кафе. В голове – ни единой мысли, пустота, как в чисто выскобленном казане, накинутом на штакетину для просушки. Гонял ленту соцсети, в сотый раз зашел на страницу Майи. Листал чуть ли не до начала все ее записи. Набрал номер – недоступен. Позвонил Бондаревой – недоступна.

Была бы рядом Вика – она бы что-нибудь придумала. Потащила бы его обыскивать школу, следить за Нелькой, сидеть где-нибудь в засаде. Можно было, конечно, все это делать самому – как он и собирался, только без Вики все кажется глупостью. Да и плевать он хотел на «дело Япрынцевой». Можно подумать, он жаждет отмазать Бероева! Ему нужна Майя – а к ней ведут нити от Бондаревой, которая что-то видела, сама не понимая что, и от Камилы, которая явно что-то скрывает за своим упорным нежеланием признавать, что Майя пропала. Почему она так уверена, что Майя его бросила и сбежала одна? Пойти рассказать ей про то, что Майю видели у мотеля той ночью? Что она на это скажет?

Звякнул телефон. Помощь пришла откуда не ждали.

Одна из бывших Майкиных подружек наконец-то добавила его в друзья – не прошло и недели! Зайдя в соцсеть, Ленька принялся торопливо строчить сообщение – а то сейчас снова выйдет из онлайна, еще дня на три!

«Привет, это парень Майи Дьячковой, помнишь такую? Она ушла из дома неделю назад, ты, случайно, не знаешь, где она может быть? Она не выходила с тобой на связь? Я ее ищу».

Прочитала. Тишина. Алина Мингазова была в Сети пять минут назад.

Ленька швырнул телефон и уткнулся лбом в ладонь. Но тут мобильник ожил.

«Привет, помню, конечно! Ого, а что случилось? Она сейчас где? А тебе сколько лет? Вы давно встречаетесь?» и миллион других тупых вопросов.

Минут двадцать он убил на переписку, но таки выцедил из девчонки арслановский адрес Майи.

«Только вряд ли она там, квартиру-то сдали». Как будто он без нее не в курсе. Бросил взгляд на часы – почти полдень. Вот-вот подойдет маршрутка. Хорошо, что он всегда предусмотрительно сует в карман немного денег! Ленька поднялся из-за стола и пошел к дороге.

* * *

До старой квартиры Майи он дошел пешком, ориентируясь на карту в мобильнике. Оказалось, прежде Майя жила в новом и довольно симпатичном районе, хоть и на окраине города. Тихо и зелено. Ленька немного помедлил во дворе ее дома из красного кирпича, поглазел на башенки, выложенные над самыми верхними балконами, оглянулся на тенистую детскую площадку с кучей горок, качелей и скамеечек. Да, им с Майей хорошо бы тут жилось! Может, по утрам он покупал бы свежие булочки вон в той пекарне – им двоим на завтрак! – а по дороге с работы забегал за продуктами в супермаркет на углу. Она стояла бы на балконе и махала рукой. Он почти увидел эту картину – Майя в своем красном платье с короткими рукавчиками, черные волосы развевает ветерок... И почувствовал в груди такую щемящую тоску, что чуть не застонал от боли.

Нельзя позволять себе проваливаться в это отчаяние, нельзя! Чуть дашь слабину – пиши пропало.

Быстро вычислив, что Майя жила в третьем подъезде, Ленька набрал нужную квартиру. Открыли, не спросив.

На звонок вышла милая молодая женщина с ребенком на руках. Вежливо и с улыбкой она рассказала, что Майю не видела и даже не знает, как она выглядит. Связь держит с Асией Рауловной и именно ей переводит арендную плату. Где живет двоюродная бабушка по имени Луиза – без понятия. Ленька почувствовал, как наваливается усталость. Очередная ниточка привела в никуда.

Но в этот момент на их разговор вышла соседка по площадке. Грязноватого вида бабулька в синем шерстяном платке.

– Луизку, че ли, ищешь? Она мне, сволота такая, триста рублей должна! Все шастала тут, а новые туфли мои и пропали! Кто взял? Все свои ведь! Нет бы сидеть тихонько у себя, не-е-ет, ей же все неймется, ка-а-а-ажный выходной тут торчала! Внученька, внученька... А какая она ей внученька? Двоюродная бабка – тьфу! Тоже мне родня!

– А где она живет, эта Луизка, знаете? – громко, разделяя слова, спросил Ленька.

– Тоже, что ли, занимала у тебя?

– Ну, можно и так сказать.

Молодая женщина прыснула. Но бабка не заметила, вглядываясь в Леньку.

– Ты хто? Светкин, что ли, малай?

Не зная, как лучше ответить, Ленька развел руками.

– Очень нужно найти бабу Луизу, можете помочь?

– А мои триста рублей заберешь у ней?

– Заберу!

– Ага, и себе оставишь!

– Нет, вам принесу. Могу вот сразу отдать.

Ленька сунул руку в карман и отсчитал три сотки. Бабка поправила платок и облизала губы.

– Ну ладно...

* * *

До адреса бабки Леня поехал на маршрутке, так как та жила совершенно в другом конце города. Он слышал про этот район Арслана, «Пролетарка». Тут – бараки и общаги, пивнухи, подворотни и плохо освещенные улицы, а через дорогу – огромный заброшенный парк, страшные истории о котором дошли даже до Юмаково. Да уж, неудивительно, что баба Луиза стремилась по любому поводу навестить своих родственников, пусть и не очень близких. Впрочем, получалось, что мать Майи и Асия Рауловна – ее родные племянницы.

Пришлось немного поплутать в тесных однообразных дворах, забитых облезлыми хрущевками, на половине из которых порядковые номера то ли стерлись, то ли в принципе никогда не стояли. Наконец он нашел нужный дом и подъезд. Домофона тут не было. Поднявшись на второй этаж, Ленька постучал в тонкую деревянную дверь. Пока кто-то за дверью шебуршал засовами и щеколдами, Ленька готовился увидеть полусумасшедшую грязную старуху типа той, в синем платке.

В узкую щель глянули черные блестящие глаза, и низкий, почти мужской голос проговорил:

– Ниме кэрек?^[9]

– Здравствуйте! Я друг Майи Дьячковой. Можно поговорить с... Луизой? Бабушкой Луизой?

Отчества он не знал. За дверью замешкались. Но вскоре щель стала шире, и он смог разглядеть высокую худощавую старуху: длинное платье в мелкий цветочек, черная бархатная жилетка, белый платок, завязанный под подбородком так, что длинные его концы закрывали плечи. Строгое морщинистое лицо с хитрыми черными глазами.

– Майя приехала?

– Нет. Я ее ищу.

– Зачем это?

– Люблю ее потому что. Я ее парень.

Дверь наконец открылась шире, и Леня увидел за спиной старухи довольно опрятную однушку: светлые обои, шторка, закрывающая проход в комнату, лоскутный коврик в прихожей. Ничего особенного, но уютно. Домик доброй бабушки.

– Проходи.

Ленька зашел внутрь, и дверь закрылась. Он снял обувь и прошел за старухой вглубь – в единственную комнату. Тут тоже – лоскутный коврик, пирамида подушек на кровати, вязаная салфетка на кофейном столике, ваза с искусственными тюльпанами.

– Майя теперь живет в деревне. С этой дурой, Аськой. Чтоб ей... Кехэр хуккыры...

Старуха забормотала какие-то проклятия на башкирском, но Леня слишком плохо знал язык, чтоб разобрать.

– Я сам из Юмаково, – вставил он. – Майя ушла из дома. Пропала неделю назад. Я ищу ее. Она к вам не приходила?

– Что? Как пропала?! – закричала старуха и вцепилась Леньке в плечи. – Майка моя пропала?! Что ты такое говоришь?!

Глядя в глубину безумия, плескавшегося в ее глазах, Ленька понял, что вляпался, и испугался не на шутку. Камила говорила, что бабка на ладан дышит (хотя по виду и не скажешь), а вдруг отъедет прямо тут, у него на руках. Впрочем, пока он сам был «у нее на руках», так как от плеч она так и не отцепилась.

– Успокойтесь, бабушка! С ней все хорошо, она жива и здорова! Я знаю! Я просто пытаюсь ее найти! Она к вам не приходила?

Кажется, подействовало. Старуха убрала руки и с трудом села на диванчик.

– Была, была. Вот, в воскресенье...

– Вчера, что ли?

– Погоди ты. Сегодня что у нас? Вторник? А, ну тогда, может, в среду? Дня три назад.

Леня не стал говорить, что три дня назад была пятница, а не среда. Похоже, в днях баба Луиза заблудилась окончательно и бесповоротно. На его памяти Майя навещала бабушку чуть ли не в прошлом месяце. Могла ли старуха так сильно путаться во времени?

– Одна она была? Что говорила?

– Да прям, одна. Они ее разве пустят! С этой! Шалавой!

Асие Рауловне можно было придумать разные обзывательства, но шалава? Смиреннее женщины он в Юмаково не встречал. Может, она про Камилу?

– Все шастает тут, мечтает о моих деньгах! Не получат!

Бабка вскочила, зацепила Леньку острыми пальцами и усадила рядом с собой.

– Слушай, у меня денег – полные сундуки! Вон тот сундук видишь? Полный, до краев. Они за сундуком и охотятся. Хотят меня убить! Приносит свои кульки да тарелочки, тоже мне святоша! А я все в фикус выливаю. Через месяц засох!

В комнате не было никаких сундуков. С грустью слушая старуху, Ленька понял, что она основательно, совершенно очевидно съехала с катушек.

– ...всё Майке, всё! До копеечки! А эта шалава со своим шайтаном пусть издохнет, как собака, под забором! Пусть издохнет!

– Ты что тут делаешь?

Строгий голос, прозвучавший откуда-то сверху, заставил вздрогнуть их обоих. В проеме стояла полноватая женщина лет сорока в деловом костюме – довольно измятом.

– Ты кто такой? А вы, баб Луиза, чего дверь не закрываете?

– Я друг ее внучки...

– Нет у нее никаких внучек, иди отсюда, а то щас милицию вызову.

– Майкин жених! – гордо представила старуха.

– А, этой внучки. Ну так скажи ей, пусть хоть навещает бабушку-то! А то она, бедняжка, только о ней и говорит.

Не прекращая болтовню, бойкая тетечка подхватила Леню под локоть и красноречиво повернула в сторону выхода.

– Я – соцработник, Ирина Ивановна. Приставлена к вашей бабушке, приглядываю за ней. Совсем плоха. Все путает, деменция это, старческая. Ей бы постоянную сиделку. Ты поговори с родными. Если надо, мы подскажем, подберем человечка.

Искать сиделку для бабки Луизы – последнее, чем он собирался заниматься. У нее есть целое семейство родственников, если что. Натягивая кроссовки, Ленька снова почувствовал эту тяжесть – безысходность, тупик. Зря только три сотни отдал той соседке. Ну, сделал все, что мог.

Соцработница гремела посудой на кухне, и старуха, словно бы тайком, скользнула в прихожую и снова вцепилась в него.

– Ты Майку-то мою найди.

– Постараюсь.

– Я-то не доживу уже, верно. Так что ты скажи ей правду.

– Какую?

Ленька готов был подыграть чему угодно, лишь бы старуха отстала и дала ему уже выйти из этой палаты психбольницы.

– А я ее на могиле написала. Всю правду. Найдешь могилу-то?

– Какую могилу?

Старуха наклонилась, и на секунду Ленька вновь заглянул в ее глаза. Абсолютно холодные, хитрые – ни искры безумия. И она прошептала ему на ухо:

– Плачущей Эльзы.

* * *

Вернувшись домой, Ленька получил суровый втык от матери.

Пришлось пропустить ближайшую «газельку» на Кумерташ, так как все билеты были раскуплены, и сорок минут торчать на вокзале. Телефон сел, и он ко всему прочему остался без связи. Пытался привести мысли в порядок, думая о бабке Луизе, Плачущей Эльзе и всем том, что она сказала. Где найти истоки этой легенды? Покопаться в интернете, а может, в школьном архиве? Но как он туда попадет? Обшарить все кладбище в поиске могилы некой Эльзы? Вика бы сейчас точно что-то придумала, но Вики не было рядом.

Он понял, что ему сейчас влетит, едва переступив порог. Мать, ясное дело, увидела его из окна, и по тому, как яростно звенела посуда, было ясно, что она злится. Заглянув в кухню, он тихо поздоровался. Мать – маленькая, кругленькая, похожая сейчас на разъяренного дракончика – мыла посуду.

– Явился?

Она зыркнула на него и снова загромыхала тарелками.

– Совсем от рук отбился, все шляется где-то, нет чтоб матери помочь... Огород зарос – жопой не влезешь, на картошке палец о палец не ударил, бардак развел по всему дому!

Ленька покорно присел за стол, ожидая, пока она выпустит пар. Мать ругалась очень редко: особо повода не было – учился он прилежно, ночами по деревне не шарахался, пьяным ни разу пойман не был. Вся мужская работа типа колки дров для бани и чистки снега лежала на нем, да и вообще он давно чувствовал себя настоящим мужчиной в доме, и мать неофициально это признавала, советуясь с ним по поводу крупных расходов или хозяйственных дел.

– Подработку бросил, дома тоже никакой помощи... Вот какого ляда поперся вчера к этой Сашке? Нашлась подружка! Да о ней вся деревня болтает, на дойке бабы о ней такое рассказывают – слушать стыдно!

– Не нашлась она?

– Нет!

Теперь понятно. Мать боится. Переживала за него, перенервничала – и теперь выплескивает накопленное.

– Связался с этой Бероевой... Тебе девочек мало? То Кабирова эта таскалась сюда! Хороша невестушка! Такой поганой родни врагу не пожелаю!

– Она не Кабирова!

– Да какая разница?

– Я думал, Майя тебе нравится...

– Индюк тоже думал, да в суп попал! Вот с Сашкой случилось что-то, а ты и рядом был! Хочешь, чтоб тебя козлом отпущения сделали? Я не богатей Бероев, откупиться не смогу!

– С чего ты взяла, что с Сашкой что-то случилось?

– Весь день ее ищут. Телефон на месте, все вещи на месте, а ее – нету.

В этот момент Ленька похолодел. На Сашку это совсем не походило. Несмотря на все свое отвязное поведение (бо́льшая часть которого – сплошное показушничество!), Сашка никогда не сбегала из дома, не пропадала ни у каких подруг, да и вообще... Снова пропавшая девушка. Как и Майя.

Он поднялся из-за стола.

– Схожу к ним, может, помощь нужна с поиском.

– Сиди уже, сыщик! Без тебя разберутся.

Помедлив, Ленька покорно сел. Конечно, он мог настоять на своем, но ругаться с матерью хотелось сейчас меньше всего.

– Слушай, мам. Ты знаешь о Плачущей Эльзе?

Мать, не поворачиваясь от мойки, бросила через плечо:

– Как будто и сам не знаешь. Этой Эльзой меня еще твой отец пугал. Старая сказка.

– Она правда тут жила?

– Понятия не имею. Я же не местная. Как твой отец меня из Мустафино забрал к себе, так и узнала про эту страшилку.

– А кто тут дольше всех живет? Бабка Красовская?

– А тебе зачем?

– Да так... Девочке одной с проектом по истории помогаю.

– Ой ли? Давно эт ты историей заинтересовался? – съязвила мать, и Ленька понял, что она оттаивает. – И какой это девочке, интересно?

– Ну Вике Бероевой...

– Че эт ты с ней подружился? С Димкой дрался всю дорогу...

– Да это же в детстве...

– Ага, год назад...

– Ну так что? Красовская знает?

Мать повернулась и махнула на него полотенцем, которым перетирала тарелки:

– Не вздумай к ней ходить! Понял? Я не разрешаю!

– А к Сабанихе можно? Они-то точно старожилы – последние из старой деревни перебрались на этот берег... Ты сама рассказывала.

– Ни к кому нельзя, – ответила мать, возвращаясь к посуде, – нечего людям допросы устраивать. Ишь, деловой нашелся.

К ночи Сашка так и не объявилась. Зарядив телефон, Ленька через Степу Абрамова добавился в чат, созданный Сашкиным братишкой, куда скидывали все новости. Облазили весь поселок, но никаких следов не нашли. Договорились с утра идти прочесывать лес и другой берег. Полиция уже подключилась, но помощь не помешает. Ленька вписался в одну из групп поиска, как раз на другом берегу.

Ночью его мучили дурные сны – он все бежал по непролазному лесу, пытаясь догнать девчачий силуэт в красном сарафане: то ему казалось, что это Майя, то Япрынцева в растрепанном венке, то Сашка...

Открыв глаза на рассвете, Ленька вздохнул с облегчением. Он не знал, что утро принесет еще больший кошмар.

Глава 13

Тело лежало в густой некошеной траве, у дальнего края двора.

Акманов проводил взглядом примятый след, прошел по нему до забора и сквозь дыру, образованную парой выломанных штакетин, вылез в узкий проулок. Оглянулся. Стояло раннее утро, но скоро деревня проснется, и вести начнут разноситься с кошмарной быстротой. Надо побыстрее заканчивать и убирать тут все. Тем же путем он вернулся обратно.

– Ну что там, Рафкатыч?

Криминалист, возившийся около трупа, поднялся.

– Лежит тут не меньше суток. Пять проникающих ранений. Пока сложно сказать, какое именно привело к смерти. Судя по всему, удары наносились хаотично. Чем-то типа кухонного ножа. Широкое длинное лезвие.

– Позвать, чтоб увозили? – едва сдерживая дрожь в голосе, спросил участковый. Он сам обнаружил тело, с час назад. Не спалось ему, решил пройтись по деревне. Заглянув за сломанный забор, увидел девчонку, лежащую в траве. Акманов посмотрел на него с жалостью. Ясное дело, он знал, поди, эту девчонку.

– Погоди пока.

Кивком отпустив криминалиста, следователь Булат Акманов повернулся к старшему лейтенанту Горинову, которого дали ему, так сказать, в напарники. «Молодой, но перспективный, – заявил полковник, – ты уж поднатаскай его, постарайся». Булат подозревал, что за красавчиком с модельной внешностью стоят какие-то важные люди, желающие обеспечить ему быстрый взлет по карьерной лестнице. Вникать в подковерные игры не хотелось, поэтому он молча кивнул начальнику и взялся за дело. Уж он поднатаскает.

– Что видишь, лейтенант?

– В смысле?

– В прямом. Говори все, что видишь.

Горинов откашлялся, оглянулся и начал:

– Девушка, на вид лет восемнадцать. Ну не больше двадцати. Блондинка. Весит, наверное, около пятидесяти. Светлая футболка, джинсовые шорты. Грудь окровавлена, очевидно, бо́льшая часть ударов ножом была нанесена в область сердца... Лежит на спине... Глаза закрыты, руки сложены на животе.

– И?

– Ну что еще... Тело расположено во дворе жилого дома, двор заросший, трава... без понятия, что это за трава. Возле забора. Забор смежный с другим участком. Вижу соседний дом, огород, вишневые деревья...

– Куда тебя понесло! Ты о трупе говори.

– Да все уж сказал, товарищ майор!

– Убита была не здесь. Видишь след, трава примята?

– А, это! Ну, само собой, это мы сразу поняли.

– Убили ее в том проулке. Там брызги крови на заборе, и даже на земле следы видны. Отправь Рафкатыча, чтоб взял на экспертизу, – обратился он к участковому. – А потом притащили сюда. Зачем?

– Хотят подставить тех, кто здесь живет?

– Ай, молодца, – усмехнулся Акманов. – А кто здесь живет? Участковый тебе сразу сказал, бабка старая, лет восьмидесяти. Хороший кандидат в подозреваемые?

– Не особо. Ну значит, труп хотели спрятать.

– Как-то плохо хотели. Тут речка недалеко, вон там – посадка какая-то. Ну ладно. Что еще можешь сказать о трупе?

– Да что тут скажешь-то еще?

– Лежит странно.

Акманов подошел ближе к телу. Девушка будто мирно спала. Лишь окровавленная футболка разрушала эту иллюзию.

– Руки сложены, волосы убраны с лица...

– Жест раскаяния, – пробормотал Горинов.

– Да.

– Ну не мог же он случайно...

– Пять раз ножом ударить?

– Почему тогда?

– Может, он был вынужден.

* * *

Время приближалось к девяти утра, и уже сейчас было ясно – день будет жарче некуда. Акманов сидел на крыльце старушкиного дома, приспособив ржавый ларь под письменный стол.

– Напомни имя жертвы.

– Бондарева Александра Юрьевна... Сашка... Я ж ее с такого вот возраста...

– Год рождения?

Сиплым голосом участковый повторил все необходимые данные и свои показания.

– До родителей достучался?

Мужик кивнул.

– Ну хорошо. Сейчас к ним пойдем, тебе, дорогой, тоже придется. При тебе они более открыты будут. Бабку эту позови, посмотрю на нее.

Участковый скрылся за покосившейся дверью, обитой голубой клеенкой. Возле калитки между тем собралась небольшая толпа, однако внушительный вид Сереги-оперативника держал всех на почтительном расстоянии. Булат рассматривал лица соседей – встревоженные, испуганные. Топтались в основном женщины, конечно.

– Маньяк... Маньяк завелся, – донесся до него ропот толпы. – Порезали-то точь-в-точь как Таню Япрынцеву! Тем же ножом, говорят...

Деревня! До чего быстро тут слухи разносятся!

На крыльцо вышла старуха, укутанная в черный платок, в черном же платье в пол. Но не по исламским канонам. Чего она так замоталась?

Платок, надвинутый глубоко вперед, чуть ли не капюшоном, скрывал волосы, но лицо Акманов разглядел – страшная, однако, старуха! Морщины изъели кожу, будто термиты – дерево. Вот-вот осыплется трухой.

Держалась бабка, однако, на удивление прямо и даже величественно. Опираясь на клюку, села на лавку и уставилась на Булата ясными голубыми глазами.

– Чем могу быть полезна? Сразу скажу, я ночью хорошо сплю и ничего не слышу.

– Почему вы думаете, что убийство произошло ночью?

Она удивленно раскрыла глаза:

– А разве нет?

Акманов пожал плечами.

– Как ваше имя?

– Красовская Мария Петровна.

– Одна живете?

– Одна.

– Может, помогает кто? Дети, внуки, племянники?

– Никого нет. Иногда вон соседки заходят проверить, не померла ли. И все.

– Девушку эту знали?

– Не помню. Может, знала. Их тут полно развелось. Молодежи. Никого почти не знаю. Я на улицу-то не хожу. Дальше крыльца и палисадника шагу не сделаю.

– Дочь вашей соседки. Может, заходила к вам? Помогала чем?

– Ага, дождешься... Впрочем, чего уж теперь, о мертвой...

Булату показалось, что голос старухи дрогнул. Но она быстро взяла себя в руки и снова полоснула его ледяным лезвием своего взгляда.

– Ну ладно... Я к вам еще загляну.

– Буду ждать.

Булат усмехнулся и направился к выходу, кивком показав участковому следовать за ним. Толпы на улице меж тем прибавилось.

– Миша, скажи, что там?! – крикнул кто-то из народа.

Участковый с тревогой бросил взгляд на Акманова. Тот молчал, погруженный в свои мысли.

– Потом, потом. Скоро всё узнаете, – хриплым голосом ответил участковый.

– Когда уже примут меры? Поймайте уже этого урода!

– У нас вообще полиция хоть что-то делает?!

– Два убийства – это ерунда, по-вашему? Так выходит?

И вдруг наступила тишина. Акманов, пробиравшийся к машине, даже не сразу понял, что произошло, и бросил недоуменный взгляд на Горинова, который дожидался его у служебной «Шкоды». А потом оглянулся и увидел Красовскую. Она стояла на крыльце, окидывая толпу строгим взглядом. Люди молча расходились.

И в этот момент Акманов увидел нечто, поразившее его. Пришлось собрать в кулак все самообладание, чтобы не выдать себя раньше времени, сделать вид, что он ничего не заметил. Он снова оглянулся – Красовская уже повернулась к двери. Но Булат Акманов был уверен, ему не показалось.

Женщины из толпы – украдкой, едва заметно! – поклонились ей.

* * *

Председатель сельсовета хотел выделить ему свой кабинет для допросов, но Акманов отказался. Удобнее принимать тут, в буфетной, куда сразу ведет дверь из фойе здания правления. А до кабинета – тащиться на второй этаж. И чайник электрический с микроволновкой, опять же, рядом.

Запивая бутерброд горячим чаем, Акманов пробежал глазами по списку. Итак, судя по всему, Александру Юрьевну убили после вечеринки, которую она закатила в честь похорон Япрынцевой. Да уж, смертельная ирония. Младший брат смог назвать всех гостей – и участковый Тарасов как раз поехал их собирать к нему на разговор. Почти все – совершеннолетние, что, конечно, упрощает ему работу.

Горинова отправил на подворовой обход, наказав напарнику:

– Порасспрашивай невзначай об этой Красовской.

– Подозреваете? Она же старуха!

Акманов не ответил.

– А что расспрашивать-то?

– Ну спроси, например, может ли она быть замешана в этом деле?

Горинов неуверенно рассмеялся.

– И посмотреть на реакцию?

– Схватываешь на подлете.

Горинов ушел вместе с оперативником, а Акманов принялся устраивать себе удобное место для работы. Подвинул один из столов поближе к окну, выложил блокнот, пару ручек, стопку чистых листов в картонной папке – так, для виду, для серьезности. На самом деле Булату с его прекрасной памятью и блокнот-то был не нужен. Вскипятил чайник и нашел на подносе возле мойки самую большую чашку. Успел съесть пару бутербродов, заботливо принесенных председателем на блюдце под салфеточкой, – как подозревал Акманов, тот пожертвовал ради него собственным перекусом. Ну ничего, стройнее будет. А вот Булат, между прочим, не завтракал.

В открытую створку двери протиснулся участковый Миша Тарасов.

– Ну, почти всех собрал, товарищ майор. Лукманова, Бероева, Плетнев, Абрамов, Кабирова... С кого начнем? Кабирову, может? Она из этих, неблагополучных...

Булат взглянул на лежащий перед ним список «гостей», что-то прикидывая.

– Нет, Кабирова пусть пока маринуется. Начнем... ну вот, например, с Бероевой.

* * *

Вика Бероева напомнила Акманову собственную племянницу, Алинку. С полнокровных щечек еще не сошла детская пухлость, так и тянет пощипать. Наверняка при улыбке проступают ямочки. Конечно, вряд ли ему удастся это проверить – девчушка потрясена, напугана и еле сдерживает слезы. Футболка с затертым принтом помята, видимо, натянула первое, что попалось под руку. Черные как смоль волосы убраны в густой хвост, съехавший на бок.

– Во сколько ушла от Бондаревой?

– Около двух...

– Кто-то еще остался?

– Степа Абрамов и пара ребят из его класса, вроде только они.

– Плетнев?

– Нет-нет! – торопливо, даже испуганно. – Мы с Леней ушли вместе.

– Дружите?

– Ну... раньше дружили. Какое это имеет значение?

– Да так, просто болтаем.

– У вас есть подозреваемые? Это тот же, кто убил Таню Япрынцеву?

– Не маловероятно...

– Я уверена, что так!

– Кого-то конкретно подозреваешь?

Мнется. Петляет взглядом.

– Может, брат тебе что-то говорил? Его ведь задерживали по делу Япрынцевой, я правильно помню?

– Это не он!

Девчонка перегнулась через стол – как будто в пустом буфете их кто-то мог подслушивать! – и торопливо зашептала:

– У Тани был тайный парень, и он женат! Спросите у Лукмановой! Димы не было ни в клубе, когда был праздник, ни на Сашкиной тусовке – его там близко не стояло!

Интересно. Булат чиркнул в блокноте. Вику это, похоже, успокоило.

– Только не говорите, что это я сказала.

– Конечно, не скажу. Ты очень мне помогла! После вечеринки Сашу видела?

– Нет. Мы пошли домой.

– Мы?

Снова заминка. Треплет хвост – судя по виду, ему сегодня немало досталось.

– Я ночевала у Лени. Но родители не в курсе, ясно? Они думают, что я была у Саши. Узнают правду – прибьют...

– Ну, ты же умница и понимаешь, что это так и так всплывет. Так что лучше скажи им сама, хорошо? Думаю, они даже рады будут, ведь Сашу убили в ту ночь.

Вика порывисто вздохнула.

– Итак, ночевка у Плетнева. Это же соседний дом? Что интересного видели-слышали?

Пожала плечами:

– Ничего.

* * *

Лукманова Неля смотрела на него с недоверием. Вообще, она вся выглядела как один большой знак вопроса: сидела ссутулившись, глядела исподлобья – в те редкие моменты, когда в принципе поднимала на него глаза. Светло-каштановые волосы собраны в небрежную косичку, перекинутую вперед. Мода у них, что ли, на растрепанные прически? Бледное усталое лицо, опрыснутое мелкими веснушками, темные круги под глазами и потрескавшиеся губы говорили о бессонных и, верно, тревожных ночах.

– Чаю налить? Или кофе?

Он встал и для приличия погромыхал чашками на столике у мойки. Оглянувшись, удовлетворенно отметил, что недоверие на лице девушки сменилось любопытством.

– Да нет, спасибо, – тихо ответила она.

– Ну, как знаешь. Мне сказали, что эти девочки были твоими подругами. Соболезную.

– Только Таня. С Сашей мы мало общались.

– А чего тогда в гости к ней пошла?

– Все пошли – и я пошла.

– Что там интересного было?

– Да вот именно, что ничего. Мы с девчонками ушли минут через двадцать.

– Понятно. Тогда ты последний раз видела Сашу?

– Да.

Булат замолчал, делая записи в блокноте. Неля неуверенно поерзала на стуле. Пауза затянулась, но Акманов делал вид, что старательно пишет показания, и она расслабилась, откинувшись на спинку.

– Чего ж ты подругу-то бросила?

– Что?

– Там, возле школы. Не дождалась ее?

Девчонка замялась, уткнулась в ладони и заплакала – навзрыд, совсем по-детски. Булат подождал, пока схлынет эмоциональная волна, протянул Лукмановой бумажный платочек.

– Я не бросала! Мне... сестра написала, что нужно срочно домой. Я Тане отправила эсэмэску. Я же не знала...

– А что за срочность?

Взгляд серых глаз забегал зигзагами, а руки принялись терзать салфетку.

– Родители пришли с праздника, а я... должна была быть дома. Сестра предупредила, что мне влетит, если не покажусь. Потом они ушли в гости, и я убежала. Мы должны были встретиться у реки. Но Таня так и не пришла.

– Говорят, ты видела кого-то возле школы?

– Мне померещилось.

– Расскажи.

С явной неохотой Неля повторила историю о высокой женщине в черном, что стояла на другой стороне улицы, как раз напротив школы.

Высокая женщина, закутанная в черное. Это интересно.

– Я тебе верю. Думаю, тебе не показалось.

* * *

Девица Кабирова вальяжно развалилась на стуле, нагло перекатывая во рту жвачку и глазея на следователя с бесцеремонным любопытством. Ей, разумеется, никакого предложения попить чайку не светило. В остальном, в отрыве от поведения, девушка была красива – а Акманов был ценителем женской красоты: длинные прямые волосы, тонкая фигура, точеная, как у балерины, большие карие глаза – характерная национальная раскосость придавала выражению ее лица сходство с кошачьим. Ее бы приодеть, навести, так сказать, лоску...

– Фамилия, имя, отчество, год рождения.

Кабирова тут же встрепенулась, выпрямилась на стуле и ответила как бывалый зэк – четко и без запинки.

– На вечеринке у Бондаревой чем занимались?

– Ну как... тем же, чем и обычно... Так, болтали, сосиски жарили...

– Выпивали?

– Ну, если только чуть-чуть.

– Так «чуть-чуть» или «если»?

– Ну, было дело.

– Много выпили?

– Нет. Вам Лукманова что-то наплела, да? Она, если что, сама первая полезла!

– Куда полезла?

По неохотным и обрывочным фразам Акманов понял, что у Кабировой и Лукмановой случилась какая-то свара.

– Саша Бондарева встречалась с кем-то?

– А я откуда знаю? Вроде нет.

– Как это – откуда? Вы разве не подруги?

Камила усмехнулась:

– Даже близко не родня.

– А чего ты тогда забыла на этой тусовке с малолетками? Они же тебя младше лет на пять?

– Ну, позвали – вот и пошла.

– Сестренка твоя тоже была?

Обсуждая список гостей на бондаревской тусовке, участковый Тарасов именно так объяснил присутствие Камилы – наверное, мол, пошла с сестренкой, вся молодежь в списке – ее возраста. Хотя брат Саши сестренку не назвал.

Кабирова почему-то заволновалась – но лишь на пару секунд.

– Нет. Она в город уехала. К бабушке. У нас бабушка в Арслане, и мы по очереди ездим за ней присматривать. Навещаем время от времени, по дому помогаем, туда-сюда...

– Сашу когда в последний раз видела?

– Ну вот, на тусе, у ней во дворе. Я рано ушла, раньше всех почти.

– Ясно. Можешь идти.

Камила замешкалась, словно не веря, что ее так быстро отпускают. Но ненадолго – секунду спустя торопливо вскочила со стула и вышла.

Булат задумчиво смотрел на дверь, за которой скрылась ее стройная фигурка.

Интересно дело поворачивается.

Девица-то врет.

* * *

Плетнев выглядел собранным и серьезным: в чистой выглаженной одежде, причесанный, хотя едва завязывающиеся вьюны в темно-каштановых волосах таки придавали виду некоторую «вихрастость». Несмотря на жару, стоящую в их регионе с мая месяца, лицо его осталось светлым, даже бледным. Однако загорелые руки говорили о постоянном пребывании на улице, наверняка работе во дворе или огороде. Одет он был в футболку поло, и Акманов подумал, что это говорит о многом в его характере: не франт, конечно, но в одежде педант, скорее всего, щепетилен в вопросах учебы, не любит опоздания и, вероятно, книжный червь, а значит, наблюдательный и склонный к анализу. В общем, идеальный кандидат на должность засланного казачка.

– Чаю или кофе? Рановато пришлось вас поднять.

Такому обязательно нужно рациональное объяснение каждого жеста, не вписывающегося в его картину мира.

– Нет, спасибо.

– Ладно. Итак, посиделки у Бондаревой. Ты ее близко знал?

– Да. Она моя соседка, мы все детство вместе...

– Враги у нее были?

Следователь не должен болтать о том о сем, как с девчонками. Он должен задавать серьезные вопросы.

Плетнев внезапно замялся, неуверенно глядя на Булата. Тот спокойно ждал.

– Возможно, она кое-что видела.

И Леня, немного сбиваясь от волнения, рассказал про Сашкину анонимку, опуская детали на тему, как именно эта анонимка к нему попала, и Булат решил пока не вдаваться. Наконец-то хоть какая-то зацепка!

– С кем она была тогда, в ночь убийства Япрынцевой?

Леня назвал пару ребят из Сашкиной тусовки. Булат записал.

– С посиделок во сколько ушел?

– Часа в два, наверное.

– Один?

Молчание. Неужели не успел поговорить с Бероевой и уточнить, созналась она насчет ночевки или нет?

– Один.

Ладно, герой. Думай, что ты всех обхитрил.

– Если это всё...

– Погоди. Вот это тебе, часом, не знакомо?

Сдвинув бумажную стопку, Акманов придвинул Лёне листовку с фотографией Майи – одну из тех, что они с Викой разнесли по Арслану.

– Это же ты ее ищешь? Что у вас произошло?

Пряча усмешку, Булат наблюдал, как пацан старается сохранять невозмутимость, лихорадочно придумывая, как выкрутиться. Однако ничего придумать он так и не успел – обе створки двери вдруг распахнулись и в столовую влетела такая изящная и грозная валькирия, что Акманов невольно залюбовался ее стройной фигурой и разлетающимися волосами.

– Простите, что прерываю. Я хочу присутствовать на допросе. Я учила этих ребят, понимаете? Они, конечно, совершеннолетние, но для меня всё еще дети. И разве вы можете вот так, без согласия родителей...

Пока она лепетала, пытаясь придать тону весомость, пацан стремительным и незаметным движением сунул листовку с фотографией Майи Дьячковой под Булатову папку и бросил на следователя умоляющий взгляд. Тот ответил движением век.

– Можешь идти, Леня.

– До свидания.

Проводив пацана взглядом, зеленоглазая фурия, скрестив руки, снова бросилась в атаку:

– Я хочу видеть все протоколы допросов, и обязательно нужно показать их родителям...

Какая рьяная защитница! Это интересно.

– Представьтесь для начала.

– Ой. Сафина Марина Игнатьевна, учительница русского языка и литературы и классный руководитель подавляющей части детей, которых вы допрашивали.

– Рад встрече. Майор Акманов, Булат Фаритович. Следователь уголовного розыска Арслана и Арслановского района.

Булат раздвинул листы веером.

– Как видите, никаких протоколов. Я ничего не записывал. Это так, предварительная беседа, не более. На допрос приедут в город, с родителями, учительницами, соцопекой, адвокатами – и всеми, с кем пожелаете. Присаживайтесь, прошу.

Чуть помедлив, Марина села на стул, который минуту назад занимал Плетнев. Села очень прямо, не разжимая сложенных на груди рук.

– Но, – продолжал Булат, – раз вы так хотите, я поведаю, чего тут наговорили ваши детишки.

Зеленоглазая красавица явно заволновалась. Она отвела взгляд, уже не сверкавший так решительно, и принялась поправлять идеально уложенные волосы.

– Слушаю внимательно.

– С чего бы начать... С женатого любовника Япрынцевой, возможно? Не стал расспрашивать об этом у ее подруги, чтобы не травмировать нежную психику ребенка. Или они у вас не такие уж и нежные? Не такие уж и «ребенки»?

Марина окончательно сдулась и со стоном опустила лицо в ладони. Булат не собирался давать ей время на сочинительство.

– Знали вы об этом или нет? Вы же понимаете, что я все равно скоро это выясню.

Она подняла голову, и Акманов увидел смятение, мелькнувшее в ее глазах.

– Точно я не знаю. Но слухи ходили, да. Таня была... своеобразной девочкой. Эта роль Королевы лета совсем свела ее с ума. Она просто помешалась на том, чтобы никто не смог занять ее место! И ради этой... должности была готова на многое. Бедняжка...

– Кто принимает решение о том, кому достанется роль Королевы?

Глаз Марина Игнатьевна больше не поднимала, предпочитая рассматривать край стола.

– Бероев, наш главный местный меценат. Он спонсирует поселковые праздники, поддерживает школу, СПК, культурные мероприятия клуба...

– Он единолично?

– Ну разумеется, играет роль и согласие директрисы, родителей участников фестиваля. Мнение главы сельсовета... Ну и председателя СПК, само собой.

– Кто председатель?

Марина посмотрела на него и с вызовом ответила:

– Мой муж.

– Понятно. Вы, значит, проводили что-то вроде анонимного письменного опроса?

Учительница явно обрадовалась смене темы и оживилась, поудобнее устраиваясь на стуле.

– Да, мне показалось, это хорошая идея. Прочитала на одном педагогическом форуме. Дети могли без опаски рассказать все, что их волнует...

– Почему же записки не отнесли биишевским следователям, которые вели дело Япрынцевой?

– Я не нашла там ничего интересного.

– Хотелось бы взглянуть.

– Разумеется.

– Марина Игнатьевна, я вижу, что вы очень умная женщина с неординарным мышлением. Так что мне хотелось бы узнать ваше мнение еще по одному поводу.

– Да?

– Красовская Мария Петровна. Может ли она иметь какое-то отношение к этим убийствам?

По той волне чувств – от ужаса до паники, – что за пару секунд промелькнули на лице Марины, Акманов понял, что попал не в бровь, а в глаз.

– Мария. Петровна? Вы о бабке, которая на низах живет? Я хочу сказать, в том конце, на спуске к реке... Ну что вы, она совсем старенькая. Из дома носа не кажет. С чего вы это взяли?

– Тело Бондаревой нашли в ее огороде.

Марина вздохнула с облегчением и улыбнулась.

– Ерунда. Она и мухи не обидит.

Что ж, может, и так. Но мухи Акманова интересовали меньше всего.

Глава 14

Ленька пробирался к мотелю словно диверсант – к линии фронта.

Чтоб наверняка никого не встретить, он шел не привычной дорогой, а глухим переулком, заросшим высокой травой и кустами сирени. Выбравшись на окраину поселка, он пошел вдоль трассы на север, подходя, таким образом, к мотелю с другой стороны. Офис, кафе и перекресток с остановкой – все осталось вне его маршрута.

В сумерках шагая вдоль ряда дверей с золотистыми номерками, он старался как можно тише шуршать гравием. Будет глупо попасться, когда он почти достиг цели. Вот и десятый. Поозиравшись, как герой в шпионских фильмах, он коротко постучал. Потом еще раз.

Дверь широко распахнулась, следователь Акманов радостно улыбнулся:

– А, царь Леонид пожаловал! Проходи, гость дорогой!

Леня поморщился от его громогласности и быстро шмыгнул внутрь. Разве им не нужно соблюдать осторожность?

Леня еще ни разу не бывал внутри мотельных номеров. Довольно уютно, хоть и тесновато. Одноместная кровать, телевизор на высоком комоде. Слева от двери, у окна – столик и два кресла, в дальнем углу – небольшой шкаф рядом с дверью в туалетную комнату. Акманов между тем подобрал полотенце с одного из кресел и жестом предложил присесть.

– Чаю хочешь? Или, может, сок? У меня и лед есть. Тяжелый денек выдался, еще и жара.

– Спасибо, не нужно.

– Ну тогда к делу. Так что за история с пропажей Майи Дьячковой?

– Расскажите сперва, откуда вы узнали, что это мои листовки?

– Так ты сам написал моей племяннице, Алинке, что Майя, девушка твоя, пропала. Она сразу мне звонить, я пробил – никаких заявлений. А потом увидел эти листовки и понял, что тут что-то не сходится. Почему от родственников нет запроса?

Ленька рассказал все как на духу. И про их сговор, и про появление Майи на вокзале, и про то, что она пыталась снять тут номер, и что он нигде не может ее найти, даже у бабки она не появлялась. Умолчал только о странных словах старухи насчет Плачущей Эльзы. Он говорил и чувствовал, как тает груз на его душе, наконец-то он знал, что делает все правильно, делает хоть что-то, что может помочь. Он уже не сомневался, что Майя встряла в какую-то большую беду, и никакие доводы Камилы на него больше не действовали.

Выслушав, следак наморщил лоб.

– Поиски без официального заявления от родственников не начать. Но думаю, я выбью из них заяву. Не переживай, найдем мы твою Майю. Раз она решила сбежать из дома, то, скорее всего, так и сделала.

– Да не побежала бы она без меня! – вспылил Ленька. Его уже бесило, что все пытаются его успокоить, хотя, наоборот, надо бы пошевеливаться.

– Разберемся. Расскажи-ка мне теперь про расследование, что вы тут затеяли с этой пигалицей с растрепанным хвостом.

Вика с размазанной подводкой и сползшей набок копной волос так и встала перед Ленькиными глазами, и сердце грустно заныло.

– Да мы решили, что эти дела связаны. Убийство Тани и то, что Майя пропала. Это ведь странное совпадение – обеих в один день не стало.

– Понимаю. Я такие совпадения тоже не люблю. Ну и чем занимались? Что выяснили?

– Листовки вот расклеивали. Бабку Майкину искали. А, нашли еще какое-то странное место в лесу на той стороне реки. Но вряд ли это связано, ерунда какая-то.

– Что за место?

– Да там поляна была, с венками на деревьях. Может, кто какой ритуал женской силы проводил, не знаю. Сейчас же это модно. Ретриты там всякие, «будь в потоке» и так далее. Там еще знак был на березе вырезан.

– Нарисуй.

Булат двинул ему раскрытую записную книжку. Ленька нарисовал круг, перечеркнул его крест-накрест наверху и внизу, чтобы перекладины образовали ромб в центре круга, и показал Акманову. Тот кивнул.

– Видали такой?

– Чир Лады^[10]. Видел.

– Что он означает?

Булат размышлял несколько секунд, а потом ответил:

– Такой же был нарисован на стене подсобки, где убили Япрынцеву.

Леньку бросило в жар.

– Только, Леонид, чтобы никому. Даже своей Бероевой!

– Обещаю!

Леньку потрясло не только само известие, но и доверие следователя.

– Это какое-то послание? Помните, как Зодиак оставлял что-то типа креста? Или как тот маньяк в Испании, который прикалывал к телам игральную карту? А еще...

– Ш-ш-ш, не так быстро. Надо бы найти ту поляну. Покажешь мне завтра?

– Хорошо.

– И после этого вы с Бероевой будете сидеть как мышки. Ни в какие расследования не играть, ты меня понял? И подружке передай. Но держи ухо востро и если что-то узнаешь – сообщи. Я теперь твой напарник. Договорились?

Ленька кивнул, хоть ему и слабо верилось в слова о напарнике. Булат верно прочитал его взгляд, брошенный исподлобья.

– Понимаешь, мне нужен свой человек в вашей тусовке. В этой компании, где вращались и Япрынцева, и Бондарева, и Майя твоя. Если хочешь помочь с этим делом – наблюдай, запоминай и рассказывай.

– Хотите, чтобы я шпионил? За своими друзьями?

– А они твои друзья?

Леня растерялся.

– Ты же хочешь найти свою Майю? И убийцу Саши? Или Тани? В общем, предлагаю сотрудничество. Ты – мой напарник под прикрытием. Тебе и делать ничего не нужно, только смотреть и слушать – вдруг что-то подозрительное узнаешь.

– Ладно. – второе согласие звучало уже куда убедительней.

– И помни – без самодеятельности!

Они пожали руки, и Ленька улыбнулся.

– Кстати, не знаешь чье?

Булат достал из папки маленький пакетик, на дне которого лежало что-то блестящее. Ленька приблизился, разглядывая. То самое украшение. Танькина цепочка с маленьким выпуклым сердечком. Ему понадобилось все самообладание, чтобы не выдать эмоций. Он покачал головой.

– А что это?

– Было на шее Бондаревой, да родители не признали. Говорят, не покупали ей такого.

Из Степкиного кармана – на шею Сашки. Мертвой Сашки. Убитой, как и Япрынцева.

Ленька, выйдя из номера, в задумчивости побрел к перекрестку. Не успев дать обещание, он тут же его нарушил. Но не сдавать же Степку! Что натворил этот идиот? Где он, интересно? Надо поговорить с ним – Ленька сразу поймет, если Абрамов решит врать и отпираться. И тогда выбора у Лени не останется.

Дверь одного из первых номеров открылась, и на длинную террасу, тянущуюся вдоль всего мотеля, вышла Вика. Волосы собраны в строгий узел, поверх джинсовых шорт – короткий белый передник, на лбу и в ямке у ключиц – капельки пота. В одной руке швабра, в другой – ведро. Ленька невольно залюбовался ее чуть усталым и отрешенным выражением лица, с которым она поставила ведро на доски террасы, прислонила к стене швабру и, захлопнув дверь, перешла к следующему номеру. Их взгляды встретились.

Они не разговаривали уже второй день, с того самого утра, как поругались здесь же, в летнике мотеля. Сегодня утром, встретившись в фойе сельсовета, перед беседой с Акмановым, они не успели ничего сказать друг другу, как Вику отправили на допрос. Выйдя оттуда, она сразу пошла на улицу, к машине отца, не удостоив Леню даже взглядом. Он видел ее припухшие от слез глаза и искусанные губы, понимал, что им надо поговорить, что он должен как-то ее поддержать и успокоить, но листовки на столе следователя, а потом его загадочный звонок с предложением встретиться неофициально отодвинули Вику на второй план.

Она разглядывала его с тщетно скрываемым любопытством. Леня решил заговорить-таки первым:

– Ты что здесь делаешь?

– На балу танцую! – огрызнулась Вика. – Не видишь, что ли?

Леня подошел ближе.

– Что, рабочих рук не хватает?

– Типа того. Юмаково набирает популярность! Следак тут остановился, два газетчика из Биишево, на завтра – еще бронь. Из Арслана целая съемочная группа приезжает. Все номера заняты – сроду такого не было.

Она открыла дверь следующего номера и вошла внутрь. Ленька подошел к порогу. Подумав, занес ведро со шваброй. Вика сдернула с пояса сухое полотенце и принялась смахивать пыль с прикроватных тумбочек.

– Папа не стал афишировать, что у нас тут такой ажиотаж, что аж требуется дополнительный персонал. А то опять заладят, мол, у Бероевых – пир во время чумы!

Резкими движениями она взбила подушки на кровати и одернула покрывало.

– Даже маме пришлось подключиться – в кухне кафе заготовки на завтра делает. В общем, работы на всю ночь.

– Ясно, – ответил Леня, раздумывая, предложить ли помощь, но тут же вспомнил, что мать и так точит на него зуб за давно не полотую картошку. Если он всю ночь будет батрачить на Бероевых – прощения можно не ждать.

– А ты тут что забыл?

Весь диалог Вика придерживалась небрежно-грубоватого тона, силясь показать, что она к нему абсолютно равнодушна. Но Леня видел, что она постоянно бросает на него взгляд, словно проверяя, не ушел ли, заметил, как она чисто девичьим жестом поправила свой фартук и заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Да так. Не уснуть, вот и слоняюсь.

Она промолчала, продолжая свою уборку. Со стороны перекрестка зашуршала гравийка под чьими-то тяжелыми шагами. Ленька вгляделся в сгущающиеся сумерки и увидел Степу Абрамова. Внутри похолодело. Разговор он толком не продумал, но тут же выяснилось, что Абрамов готов к выяснению отношений еще меньше. По его покачивающейся походке стало понятно – он пьян. Заметив друга, Степа обрадовался:

– О, здоро́во, Плетень! Че тут торчишь? А-а-а, ясно. Привет, Бероева.

– Здоро́во. Ты откуда такой красивый?

– Да... – Степка неопределенно махнул рукой в сторону дороги, – на станции пил.

Заброшенное здание железнодорожного вокзала, называемое попросту «станцией», давно стало одним из популярных мест для тусовки. Ленька вспомнил, что Бондарева и ее компания особенно любили там зависать.

– С кем?

– Один. Саше там нравилось. Любила смотреть на поезда, вечно загадывала желание и считала вагоны. Почти всегда попадала. Да ни хрена это не работает, походу...

Он отвернулся, махнул рукавом у глаз, поднял лицо к небу, загоняя назад едва сдерживаемые слезы. Вика с Ленькой тоскливо переглянулись.

– В тот день, когда праздник был, мы тоже там торчали. Она такая веселая была, все смеялась, всю дорогу хохотала над всякой ерундой. Будто чувствовала. Надо насмеяться напоследок... Вик, можно я в пустом номере покемарю чуток, а? Сил нет. Домой идти без мазы, родаки опять разорутся, да и видеть никого не хочу, если честно...

Ленька, уверенный, что Вика не решится на такой подвиг, уже приготовился убеждать друга идти домой или, в крайнем случае, тащить его к себе, хотя мать, понятно, тоже будет не в восторге от такого гостя. Но Вика неожиданно ответила:

– Ладно, идем в пятнадцатый. Он единственный не забронирован, так что можешь остаться. Я тебя разбужу, как закончу уборку.

Уложив Степку на кровать прямо поверх покрывала, они вышли на террасу.

– Спасибо, – сказал Леня. – Понимаю, что ты рискуешь: Михаил Яковлевич вряд ли одобрит твой широкий жест.

– Да и пофиг. Степку жалко. Он что, был в нее влюблен?

Об этом Ленька не задумывался. Такими вещами Абрамов с ним не делился, а Ленька и не стремился лезть к нему в душу. Но да, было в Степкиных словах что-то большее, чем просто жалость к убитой подруге. Вика, как всегда, чувствовала тоньше, чем он.

Между тем Вика развязала передник и бросила на перила, отделяющие террасу от парковки мотеля.

– Решила закончить?

– Потом закончу, вся ночь впереди. Хочу сходить на вокзал.

– Зачем?

– Ты что, не слышал? Сашка была там в ночь праздника. Там она видела что-то странное. Помнишь записку? «Кажется, я видела убийцу. Но почему он был так далеко от школы? Я не понимаю, что видела, поэтому не хочу разговаривать с ментами. Когда пойму – тогда и расскажу». Где она могла что-то видеть? Она была на дискотеке в клубе – но он напротив школы! А потом пошла на станцию. Это далеко от школы.

Вика решительно зашагала к перекрестку, не предложив ему пойти вместе.

– Можно мне с тобой? – стараясь не выдавать голосом улыбку, спросил Леня вслед.

Она, не останавливаясь, бросила через плечо:

– У нас свободная страна, что хочешь – то и делай!

Естественно, он хотел идти вместе с ней.

* * *

Заброшенное здание железнодорожного вокзала находилось по ту сторону трассы и тонуло в зарослях «клена» – так это дерево называли местные, хотя на самом деле это был клен ясенелистный, с совершенно другой формой листьев, гибкими и быстро разрастающимися побегами и сережками-«вертолетиками», которые красиво вращались, если бросить их с высоты.

Сам вокзал – «станция» – одноэтажное строение, некогда покрашенное в нежно-желтый цвет, но теперь сильно облупившееся и ставшее скорее серым. Арочные окна, вензель на треугольнике крыши, две колонны – старинное здание, построенное еще в конце XIX века, когда Юмаково было крупным железнодорожным узлом с тройным полотном путей. В эпоху индустриализации построили новые промышленные центры – Кумерташ, Биишево, и станция Юмаково оказалась ненужной, забытой и заброшенной. Два раза в день тут останавливалась электричка: с утра следовавшая в Арслан и Уфу, вечером – обратно в Кумерташ.

Двери вокзала были закрыты наглухо, однако на широком крыльце и площадке перед путями соорудили лавки, тут и там темнели очаги кострищ. К рельсам вели осыпавшиеся ступени, над ними качался один-единственный фонарь. Собственно, ничего интересного тут не было, и Ленька искренне не понимал, как можно весело проводить время в таком жутком месте, где вокруг – густые заросли, зловещие шелесты, атмосфера упадка и, чуть шагни за желтый круг фонарного света, непроглядная ночная тьма. А за рядами рельсов и вовсе – дикий лес. Когда Сашка и ее компания звали его с собой «потусить на станции», он всегда отказывался.

Вика, которая всю дорогу мчалась впереди него, теперь в раздумьях стояла на щербатых ступенях, озираясь во все стороны.

– Надо было днем приходить, – заявил Ленька, лениво прохаживаясь по бортику заросшей клумбы. – Что тут разглядишь в этой темноте.

– Раньше не мог выдвинуть это мудрое предложение? – фыркнула Вика. – Раз уж мы здесь, давай хоть попытаемся. Где они обычно сидели?

– Без понятия. На крыльце, наверное.

– Степка говорил, она любила смотреть на поезда. С крыльца особо вагоны не посчитаешь – далековато. Может, она стояла на перроне и смотрела вдаль, ожидая очередной товарняк?

– Ну и? Что ты оттуда видишь?

– Ничего. Темно слишком. Так, будем рассуждать логически. Там, – Вика махнула левой рукой на юг, – мотель, кафе и деревня. Более вероятно, что что-то случилось именно в той стороне. Там, – она повернулась на север, в сторону Арслана, – пусто, рельсы, кусты.

– Не совсем. Посадка узкая. Дальше – картофельные поля.

Он знал это, потому что раньше мать тоже арендовала у колхоза клочок земли под картошку. Многие так делали, кому подворных огородов не хватало.

– Ну, допустим. Сашка слонялась вдоль путей, может, даже шла вот так по полоске рельсов... Мечтала о поездах, о дальних странах и путешествиях...

Вика пошла по путям в сторону полей. Леньке ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Железнодорожная насыпь почти сравняла их с верхушками зарослей. Посадка и правда быстро закончилась, теперь они видели сплошную темень – колхозные поля тонули в ночи вплоть до редких первых огоньков северной окраины деревни.

И в этот момент ветер, что на возвышенности ощущался явственней, чем внизу, донес запах. Густой, липкий, приторный запах тлена, разлагающегося мяса и гниющей плоти. Вика аж прикрыла рот ладонями.

– Боже! Ты чувствуешь?

Ленька кивнул и натянул на нос ворот футболки. Однако тлетворная волна через секунду отступила и будто бы растворилась во мраке ночных полей.

– Видимо, животное какое-то. Может, собака под поезд попала, ее и отшвырнуло под насыпь...

– Пойдем проверим.

– С ума сошла? Хочешь вляпаться в трупное месиво?

Вика достала телефон и включила фонарик. Спуск насыпи выглядел безобидно, никакого трупа.

– Давай скатывайся.

Шурша гравием, осыпающимся из-под подошв, они спустились вниз. Через заросшую дорожку начинались поля, уже покрытые нежным бархатом свежих всходов. Вика возмущенно пыхтела и трясла ногами – мягкая рыхлая земля быстро наполнила ее босоножки. Леньке в кроссовках было проще.

– Ну и что мы тут ищем?

– То, что так и тянет сюда мою интуицию.

Они осторожно двинулись вперед. Тонкий луч телефонного фонарика выхватывал ряды картофельных порослей, черную землю меж ними, однажды – метнувшуюся мышь, но никаких следов трупа, убийства или еще чего-то интересного. А потом свет фонарика уперся в сапоги – здоровенные, кирзовые, грязные. Они стояли, твердо вперившись в землю, так, что почва просела чуть ли не до голенища. Вика вскрикнула, подняла телефон выше, постепенно выхватывая темные штаны из плотной ткани, спецовку поверх вязаного свитера и, наконец, небритое хмурое лицо Асхата Кабирова – отца Камилы и дяди Майи, которого Ленька ненавидел и боялся одновременно. Он стоял посреди поля с лопатой в руке.

– Какого черта тут шляетесь? – Хриплый прокуренный голос звучал не просто злобно. В нем явно слышалась угроза.

Вика попятилась назад, тут же споткнулась и чуть не упала – Ленька успел ее вовремя подхватить. Никакое разумное объяснение, «какого черта они тут шляются», в голову не приходило.

– Собаку ищем, – промямлил он и тут же психанул на себя за испуганную дрожь в голосе. Кашлянул и добавил с вызовом: – Убежала, потерялась. Не видали?

– А ну пшли отсюда! – Он замахнулся заступом и сделал шаг вперед.

Вика заверещала и бросилась наутек, обратно, в сторону насыпи. Благо пройти они успели всего ничего.

– А ты че зенки лупишь? Вали давай! – Еще один замах лопатой, взгляд мутных глаз сделался безумным, перекошенное от злобы лицо явно давало понять – мужик не шутит, он в бешенстве.

Ленька дернулся от очередного угрожающего жеста, но все еще не хотел уступать.

– Ты хоть понял, что Майя пропала? – неожиданно для себя тихо спросил Ленька.

Рот с железными вставными зубами, искривленный ухмылкой, напоминал звериный оскал. В следующий миг лопата, заступом вперед, полетела в Леньку.

От неожиданности тот отпрянул, чуть не упал, лопата рухнула где-то справа, а он бросился бежать вслед за Викой.

Она ждала его на заросшей дорожке. За спиной – насыпь и железнодорожное полотно, слева – посадка, отделяющая станцию от картофельных полей.

– Какой жуткий тип! Что он тут делает? – Вика дрожала, вглядываясь во тьму. – Не идет за нами?

Она пыталась светить в темноту, но луч фонаря бессмысленно танцевал по округе.

– Да не паникуй. У них здесь поле. У Кабировых. Может, охраняет.

Объяснение, конечно, так себе, учитывая, что воровать тут пока нечего – картошка-то едва взошла! Впрочем, Ленька припоминал, что кленовые заросли давно облюбовали местных алкаши, летом они частенько сидели тут на брошенных на землю фуфайках, разложив нехитрую снедь и оставляя после себя пустые чекушки. Скрытые от укоряющих взглядов соседей и вездесущих жен, тут же они и отсыпались, свернувшись под ближайшим кустом. Скорее всего, Асхат тоже тут именно по этому поводу.

– Дай-ка сюда телефон.

На его старенькой мобиле фонарь давно не работал.

Луч света в руке Вики вновь описал полукруг: дорожка, поле, кустарник, фигура в красном платье, насыпь.

Ленька дернулся как от удара, выхватил наконец фонарь и бросился в посадку. Там, где стояла фигура, теперь качались лишь ветви клена, встревоженные чьим-то резким движением.

– Майя! – заорал он, пытаясь выхватить кружком света ускользающий силуэт. Гибкие молодые ветки кустарника захлестали по лицу и рукам, колючая акация вцепилась в футболку, и он услышал треск рвущейся ткани.

– Майя!

Больно ударился о камень или пенек, едва не упал, удержался, что есть силы прорываясь через заросли.

– Майя!

Еще рывок – и он буквально вывалился на площадку перед вокзалом. Все сразу стало тихо, только кровь пульсировала в голове, стуча в ушах как шаманский бубен. Дернулся в сторону станции, обежал здание по кругу, вновь вернулся на площадку. Там уже стояла Вика. Судя по царапине на щеке, она ломилась через кусты прямо за ним.

В бессилье он сел прямо на землю.

– Черт, черт, черт!

– Что ты увидел? – спросила она, явно опасаясь подходить к нему, когда он в таком состоянии.

– А как ты думаешь? – огрызнулся Ленька.

– Ты уверен, что тебе не показалось?

Он застонал и повалился на спину, закрывая лицо руками.

– Почему она убегает от меня?! Почему?!

Вика подошла – осторожно, как кошка, – и присела рядом. Взяла его за руку.

– Вставай, что ты тут разлегся на земле? Надо все обдумать.

Он резко сел, выдернул руку, потом вскочил.

– Да чего тут думать? Она снова видела нас вместе – вот и убежала! Че ты опять прицепилась ко мне?!

Вика поднялась, смерила его возмущенным взглядом:

– Я прицепилась?! Я?! Ты сам со мной поперся! Сам остановился! Заговорил! Тебе там что-то померещилось, а я виновата? Ну ты и тип, Плетень! Тот еще козел, оказывается!

– Ну и вали, больно надо было с тобой таскаться!

– Телефон!

Он и впрямь все еще сжимал в руке ее мобильник. Кинул в нее, чем вызвал новый возмущенный крик и крепкое обзывательство. Плевать. Так хотелось выплеснуть куда-то бессильную злобу. Но хорошо, конечно, что телефон она таки поймала.

После того как быстрые шаги Вики смолкли за углом вокзала, он вновь сел на землю и позволил мыслям раствориться в огромной космической пустоте. Очнулся лишь тогда, когда ветер вновь донес до него сладкий и мерзкий запах тлена.

Глава 15

Утром мать не сразу позволила Леньке выйти из дома, найдя кучу срочных дел: подвязать малиновые кусты, разобрать полки в погребе – клубники много, не сегодня завтра она уже первое варенье сварит; залезть на чердак за какой-то ненужной ерундой и прочее и прочее, как будто специально хотела подольше задержать сына под своим неусыпным оком.

Ленька понимал, она переживает, да и вообще перепугана – в деревне, конечно, всякое бывало, но обычно виновных находили быстро, и в основном принцип «с хорошими людьми плохого не случается» тут работал: не бухай до потери адекватности, не таскайся ночами по нижним улицам, не возвращайся из клуба в одиночестве, особенно если ты – девушка, не лезь в воду выше по течению там где река свивает коварные водовороты, и все с тобой будет хорошо. Но сейчас происходило что-то, выходящее за рамки бытовых происшествий. В деревне – убийца. Осторожный, беспринципный, хладнокровный. Неудивительно, что матери не хотят отпускать из дома своих детей. Но еще Ленька видел – мать нервничает. Она периодически выходила на крыльцо и долго смотрела на улицу, то и дело проверяла телефон, резко тонула в мыслях, так глубоко, что Леньке приходилось окликать ее по нескольку раз.

Лишь после полудня, когда мать занялась своим вареньем, ему удалось улизнуть под предлогом встречи со Степой. На самом же деле ему не терпелось вернуться на станцию и осмотреть там каждый квадратный метр на предмет следов Майи и вообще каких-нибудь следов – при свете дня найти что-то важное будет явно проще.

Выйдя на главную улицу, он увидел черный внедорожник у дома Кабировых. Обшарпанный серый забор и большая блестящая машина настолько противоречили друг другу, что сразу бросались в глаза. Сердце екнуло – это неспроста. Кто мог к ним наведаться на такой крутой тачке? В следующий момент он вспомнил, что это машина следака, Булата Фаритовича. Волнение усилилось, одновременно Ленька почувствовал, как растет в нем уважение к Акманову: обещал разобраться в пропаже Майи – и сразу взялся за дело.

– Доброго полудня.

Ленька обернулся на хриплый голос и увидел помятого Степку.

– Привет, сенегал.

– Ой, давай только без тупых подколов, и так хмуро...

– Ты только из мотеля, что ли? – Леня вспомнил, что вчера они с Викой оставили Степку отсыпаться в одном из номеров.

– Ага. Вика кое-как растолкала...

– Злилась?

– Да нет. Даже кофе принесла... Прикольная она девчонка.

Слышать от друга, что Вика – прикольная девчонка, Лёне почему-то было неприятно. И не только потому, что на шее убитой Саши оказался этот проклятущий кулон.

– Слушай...

Прекрасно понимая, что последует за этим «слушай», Ленька напрягся. Мысли о вокзале, следаке и Кабировых вдруг вылетели из головы, словно их оттуда выдуло порывом холодного ветра.

– Ну?

– Гну. У вас с ней че-то есть?

– А ты с какой целью интересуешься? – Леня старался придать вопросу небрежный тон, но получилось плохо, слишком по-ледяному.

– С той самой, братан. Нормально так малолетки подросли, пока мы в «коляге» ботанили! Вика-то симпотная стала!

– Недолго ты по Сашке горевал...

– Пошел ты... Че как собака на сене: и сам – не ам, и другим не дам?

– Да ради бога, сдалась мне какая-то Бероева!

– А че рожа такая кислая?

– На свою посмотри.

– Ладно.

Степа махнул рукой и пошел в сторону центра – домой.

Пока Ленька размышлял, дождаться ли ему Акманова, с которым к тому же они собирались сегодня на ту поляну, или дойти-таки до вокзала, пока там еще можно найти какие-то свежие следы, из калитки кабировского двора вышла Камила. Увидев его, помахала рукой и пошла навстречу. Ленька терпеливо ждал, пока она поднимется на обочину дорожной насыпи.

– Как дела? – спросил он.

Она кивнула на машину:

– Менты в курсе. Следак приехал, стал расспрашивать меня и мать про Сашку, потом про Майку, мол, может, она что-то знает, как ее найти, позвоните, она нужна для следствия... Ну а мать врать не умеет. Тут же и рассказала все.

– Что отец?

Камила пожала плечами и криво улыбнулась:

– Посмотрим, как следак свалит. При нем-то он не пикает. Достанется мамке, конечно.

Леньку удивило, с каким равнодушием она это произнесла, совершенно спокойным, будничным тоном. Вспомнил пропитую рожу Асхата и с какой ненавистью он смотрел на них с Викой вчерашней ночью. И как Майя прожила в этой семье почти год? Неудивительно, что она так отчаянно хотела сбежать. И сбежала. Ленька теперь не сомневался, что большей причиной, нежели ее желание быть с ним, стало отчаянное нежелание жить со своими родственниками.

Камила между тем продолжала:

– Попросили бабку только не тревожить. Она совсем плоха, а эта новость ее точно доконает.

Перед глазами встала высокая и статная бабка Луиза, говорящая ему: «Ты Майку-то мою найди!» Но рассказывать Камиле, что она уже все знает, Ленька не стал. Еще пришло на ум, что бабка отнюдь не выглядит «совсем плохой». В целом вид у нее покрепче, чем у Асии Рауловны, без конца сулящей ей скорую смерть.

Спустя час Акманов по наводке Леньки подъехал на заброшенную станцию, где тот тщетно прочесывал привокзальные кусты, и подтвердил все сказанное Камилой: Асия Рауловна признала, что племянница сбежала из дома больше недели назад, и написала заявление о пропаже. На вопрос следователя, что он делал на заброшке, Леня не без смущения рассказал, что вчера ему привиделась здесь Майя. Он умолчал про то, что был с Викой, сказав, мол, не спалось и он болтался без дела по улицам.

Акманов подъезжал к мосту с северной стороны деревни – только этот мост был достаточно крепким для того, чтобы выдержать целый автомобиль. Для того чтобы добраться до той самой поляны, им нужно было проехать вдоль реки всего километра два, но из-за того, что дорога (по сути, две колеи, почти заросшие травой) то и дело ныряла в ямы и петляла меж деревьев, ползли они медленно.

– Впервые теряешь кого-то из близких? – спросил Акманов, выслушав рассказ о ночных приключениях.

Ленька неопределенно пожал плечами.

– Моя жена, – продолжил следователь, – каждое воскресенье пекла оладьи на завтрак. Тринадцать лет, пока были женаты, в воскресное утро я просыпался под шкварчание теста на сковородке и запах топленого масла. После того как она умерла, эти запахи и звуки продолжали меня будить. Каждое воскресенье. Мне казалось, она стоит на кухне у плиты, жарит оладьи и ждет, пока я встану с постели. Не меньше полугода прошло с ее смерти, пока отпустило. Понимаешь, о чем я?

Леня понимал. Как ни горько это осознавать. Он вспомнил, как силуэт Майи в красном платье мелькал на балконе ее дома в Арслане, как она частенько мерещилась ему в дальнем конце переулка, когда он выходил из дома, как прислушивался к голосам, что доносились в сумерках с берега реки, – неужели это сейчас был ее смех?

Вспомнил он и о фантиках из старых отцовских детективов, что кропотливо собирал в коробку, не желая мириться с мыслью, что отец больше не вернется.

– Мне очень жаль, соболезную, – откликнулся наконец Ленька.

– Ничего, – ответил Акманов. – Но я буду иметь в виду. Кабиров, значит. Посмотрим.

* * *

Если бы не ссора с Викой, Лёне с Булатом Фаритовичем не пришлось бы тащиться на эту поляну. Вика могла бы их предупредить, что там уже нет ни знака, ни венков и что их поездка не принесет ничего интересного.

Сама Вика в этот момент усиленно вербовала Диму в напарники.

– Ну ты же обещал!

– Когда такое было?

– Да пару дней назад! Ты собирался с нами идти на тот берег!

– Ну, планы меняются.

Дима демонстративно плюхнулся на кровать и взял планшет. Вика не собиралась сдаваться так быстро.

– Тебе что, совсем плевать на позор, который на нас свалился? Ты ж до сих пор под подозрением!

Планшет полетел в сторону, и Вика поняла, что нащупала верные рычаги давления.

– Ничего я не под подозрением! У меня алиби, ментам не подкопаться!

– Ну, может, они-то не подкопаются, зато наши добрые соседи, или верные твои товарищи по команде, или папины любимые партнеры будут подозревать до конца наших дней. И шушукаться, и пальцем тыкать! Вот увидишь.

Она повернулась к двери.

– Ладно! – крикнул Дима. – Что ты хочешь?

Вика, не выдавая торжества, ответила:

– Чтобы ты помог мне обыскать школу. Место преступления.

Через полчаса они уже стояли в тени акаций, густо растущих у Дома культуры, и смотрели на школьный двор по ту сторону дороги.

– Мне кажется или школа стала выглядеть как-то... зловеще? – пробормотала Вика.

– Кажется, – ответил Дима из чувства противоречия, хотя в глубине души он был согласен с сестрой. Окна трех этажей пустынного здания школы глядели на улицу непроницаемой чернотой. Над площадкой перед крыльцом тихо перешептывались высокие березы.

– Наверное, просто непривычно видеть школу такой безлюдной.

– Как ты собираешься туда попасть? Она закрыта и до сих пор опечатана, насколько я знаю.

– Придумаем что-нибудь. Пошли через боковую калитку.

Они перешли дорогу и направились за угол школьного забора.

– Стоило дождаться ночи, – ворчливо заметил Дима.

– Если нас застукают в закрытой школе днем, то будет проще придумать отмазку, что мы тут делаем.

Деревня пряталась от послеполуденного зноя, и никто не встретился им на пути. Боковая калитка была закрыта на щеколду, но Диме не составило труда просунуть руку сквозь толстые прутья и отомкнуть ее.

Узкая дорожка, обсаженная кустами сирени, бежала в приятной тени. Однако Вика не стала тут задерживаться.

– Посмотрим, что там на входе со стороны столовки.

Но задняя дверь, ведущая в крыло, где располагалась столовая и кухня, тоже была наглухо закрытой.

Ребята шли вдоль здания, и Вика чувствовала, как тает и без того небогатый энтузиазм брата.

– Я думал, у тебя есть какой-то план! – раздраженно шипел Димка.

В следующий миг они спрятались за выступом стены, пропуская школьного водителя, не спеша бредущего к гаражу в глубине двора.

– Какой, например? Сесть на тебя верхом, натянуть длинный плащ, напялить нос и бороду и прикинуться электриком, который пришел менять проводку?

– Все лучше, чем слоняться тут как дурачки!

– Смотри!

Одно из окон кухни было открыто.

У высокого Димки легко получилось забраться на выступающие кирпичи и заглянуть внутрь. Он посмотрел вниз, на Вику, и кивнул. В следующее мгновение, чуть подтянувшись, он влез в кухню и уже из окна протянул Вике руку. Пришлось попыхтеть, потерять пуговицу с рубашки, оцарапать руку, прежде чем и Вика оказалась в проеме.

Кухня была пуста. Огромные плиты выключены, кастрюли, больше напоминающие бочки, аккуратно вычищены и выстроены на стеллажах. На стойке раздачи, правда, стоял поднос с несколькими чайными чашками, будто ожидая прихода очередного класса на обед. Рядом примостилось блюдо с какой-то выпечкой, заботливо прикрытое клетчатым полотенцем.

Вика дернула брата за руку и кивнула на раздачу. Дима приложил палец к губам. В школе кто-то был, окно оказалось открытым не по чьей-то рассеянности.

Выйдя из кухни, они оказались в столовой, залитой солнцем, быстро пересекли ее и вышли в полумрак коридора.

– Сразу в подсобку?

Вика кивнула. Подсобка, где Япрынцеву держали связанной, располагалась в другом крыле, предстояло пересечь фойе и чуть ли не весь первый этаж. Однако им все еще везло, и дойти до лестницы, ведущей вниз, в полуподвальное помещение подсобки, удалось никем не замеченными. Шмыгнув в темный проход, Вика не без трепета оглянулась на закрывшуюся дверь. Они остались в полной темноте. Дима достал телефон и включил фонарик. Вика кашлянула, не удержавшись, – душно, спертый воздух полнился пылью.

– Не хватало еще шею тут свернуть, – бормотал Димка, медленно пробираясь вниз, за лучом фонарного света.

Благо лестница оказалась короткой и быстро уперлась в низковатую дверь, на которой все еще белели следы оборванной бумажки с печатью, приклеенной полицией. На секунду Вика засомневалась, что в этом месте их сегодняшняя удача закончится, дверь окажется запертой и придется им лезть наружу из кухонного окна буквально ни с чем.

Но дверь подсобки легко поддалась. В нее и замок-то не был врезан.

Удивительно, но внутри было светло, просторно и даже уютно. Под потолком тянулось узкое окно, пропускавшее свет, в золотом полотне воздуха танцевали пылинки. Но больше всего Вику поразило то, что комната была абсолютно пустой. В помещении, называемом подсобкой, ожидаешь увидеть завалы всяческого хлама, инструментов и сломанной мебели. Но эта подсобка напоминала коробку из-под обуви – прямоугольная, безобидная и пустая.

Лишь только посередине стоял стул, спинкой к двери, передом – к стене с окном.

На стуле сидела девушка. Обмякшее тело словно растеклось по сиденью и спинке, голова завалилась к плечу, светлые волосы однобокой шторой качались в позолоченном солнцем воздухе, тонкая, как веточка, рука безвольно свисала вдоль ножки стула, едва касаясь пальцами дощатого пола. Таня. Королева лета вернулась в место, где прожила свою последнюю минуту.

Вика почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Она сдавленно вскрикнула, но Дима тут же зажал ей рот, шепотом ругнувшись. Девушка не отреагировала.

Сдернув ладонь брата, Вика глотнула воздуха и залепетала:

– Это... это... она?

Пересилив дрожь в коленях, Вика медленно пошла вперед, обошла стул и поняла, что перед ней – Неля Лукманова. Глаза ее были закрыты, казалось, что девушка тихо спала.

Готовая предположить страшное, Вика дотронулась до ее обнаженной руки. Неля тут же вздрогнула и очнулась.

– А! Что?

– О боже! – Вика выдохнула и на секунду закрыла лицо руками. – Ты жива!

Лукманова хлопала глазами и недоуменно озиралась.

– Ты тут поспать прилегла? – пытаясь скрыть дрожь за усмешкой, спросил Дима.

– Что вы тут делаете?

– А ты? Вид у тебя совсем отъехавший! Я думала, ты того...

Неля чуть потянулась и встала со стула. Лицо залил румянец.

– Да я это... Иногда прихожу сюда. Побыть в тишине, подумать о ней... – Девушка тоже попыталась усмехнуться. – Пострадать и пожалеть себя.

Вика смущенно взглянула на Диму, тот закатил глаза – к счастью, Неля этого не заметила.

– Мы с Димой хотели взглянуть на это место. Ну, ты понимаешь.

– Да. Твое расследование. Ну, тут уже ничего не найдешь.

– Почему здесь так пусто? Странно для подсобки. Я думала, тут что-то вроде склада.

– Вроде как тут планировался ремонт. Вынесли все барахло.

– Ремонт? В подсобке?

Нелька развела руками, а Вика заметила, что одна стена и впрямь была свежевыкрашена. По крайней мере частично. Словно бы старались замазать какие-то матерные слова или неприличные рисунки. Рисунки... Вика подошла к стене и ковырнула краску. Точно, еще и до конца не досохла. Покрашен, конечно, приличный кусок, ногтями не отскребешь. Форма закрашенного пятна напоминала круг. Может, тут был нарисован этот чир Лады? Вика достала телефон и на всякий случай сделала фото.

– Надо сваливать отсюда, – сказал Дима, выглядывая на лестницу. – Я что-то слышу.

– Тут Марина Игнатьевна и несколько ребят из краеведческого кружка. Еще завуч и директриса. Готовят проект к столетию образования района, презентацию там, доклад, – объяснила Нелька. – Меня тоже припрягли, но я забила и пошла сюда.

– Мне бы их проблемы! – в сердцах бросила Вика. – В деревне убийца, а они заняты дурацкими докладами!

– Ну а мы здесь несанкционированно, поэтому уйдем, как и пришли.

– Это как?

– Через окно кухни.

– Могу сказать, что позвала вас помочь, спокойно уйдем через дверь. Все равно сегодня только собрание, и оно, скорее всего, уже закончилось. Наплетем, что перепутали время.

Дима с Викой согласились, что так и правда будет лучше, нежели прыгать из окна кухни, рискуя подвернуть ноги. Они вышли на темную лестницу, Дима снова включил фонарь и пошел вперед. Вика оглянулась на Нельку, и перед глазами снова всплыл ее полумертвый вид, с каким она сидела на стуле минуту назад.

– Нель, ты бы перестала сюда ходить. Это небезопасно, знаешь ли.

Лукманова промолчала.

– Если хочешь, можем вместе как-нибудь...

– Тихо! – шикнул Дима и остановился у верхней площадки, которая вела в школьный коридор.

В следующий момент Вика услышала женские голоса.

– ...больше скрывать, Марина! Что происходит? Ты обещала, что ничего страшного не будет! И Матушка...

– Ой, помолчите, теть-Ляль! Это опасные разговоры, и сейчас не время для паники!

– Вы обещали! Обещали, что ничего страшного! А как не страшно, если две девочки погибли! Вы что, совсем обезумели?!

– А ну-ка пошли! Идемте, попьем чаю и дружно успокоимся!

Послышались отдаляющиеся шаги. Ребята на лестнице боялись пошевелиться. Вика с Димой таращились друг на друга, пытаясь переварить происходящее. Нелька вдруг всхлипнула:

– Я так и думала...

– Тсс!

– Обсудим потом, – прошептала Вика.

Они постояли еще немного, желая убедиться, что Марина Игнатьевна с тетей Лялей уберутся подальше.

– Думаю, можно.

Они шагнули в коридор и чуть не врезались в Марину Игнатьевну, явно поджидавшую их у выхода. Сдвинутые брови и скрещенные на груди руки не сулили им ничего хорошего.

Глава 16

Двери отцовского кабинета оказались непроницаемыми.

Стоя в холле и заламывая руки, Вика тщетно пыталась расслышать хоть что-нибудь из их разговора с Мариной Игнатьевной. Она еще ни разу не видела Марину такой злой, как сегодня. Обычно с ней можно было договориться о компромиссе, подкупить просящей улыбкой, успокоить эпичными обещаниями – но на сей раз учительница разозлилась по-настоящему. Не удостаивая их даже взглядом, ледяным тоном потребовала следовать за ней, и если бы они промедлили хоть секунду – Вика в этом не сомневалась! – она тотчас поволокла бы их за уши. Пришлось покорно плестись в кабинет директрисы, и пока та распекала их на чем свет стоит, Марина позвонила родителям – отцу Бероевых и матери Нельки.

Может, это потому, что они едва не раскрыли какую-то страшную тайну?

Вике смертельно хотелось поговорить с Нелькой – что значило это ее «Я так и думала»? Но после того как родители забрали их из злополучной школы, Лукманова не отвечала на звонки и сообщения.

И какая связь вообще у Марины со сторожихой бабой Лялей? Таню убили в школе в ее смену, но Вика никогда не думала о ней как о возможной соучастнице. Да и вообще: Марина Игнатьевна – в роли убийцы, один за другим наносящая удары ножом Бондаревой и Тане? Нет, не того она склада характера. Она бы смогла найти другие способы избавиться от врагов: угрозы, шантаж, отравление, замаскированное под самоубийство, киллер, в конце концов! Да и зачем ей это? Что могло связывать ее с Таней и Сашей, кроме того, что она вела у них уроки русского? Таня-то вообще уже год как окончила школу!

Одна из створок внезапно открылась, Вика интуитивно отпрянула от стены и столкнулась с выходящей Мариной. Высокая и статная, она взглянула на Вику сверху вниз и неожиданно улыбнулась:

– Ну, теперь ты будешь под моим присмотром. Добро пожаловать в наш краеведческий кружок!

Вике стало не по себе, и от ее слов, и от ядовитой улыбки.

– Отец тебя ждет. – она открыла дверь шире и любезно пропустила Вику в кабинет.

Толстый ковер, лежащий на полу, заглушил звук ее шагов. Отец любил мнить себя эдаким английским аристократом: у него свой кабинет дома, где на книжной полке от пола до потолка пылятся сборники сочинений Тацита и Ленина, у окна – огромный дубовый стол, а у электрического камина – пара жестких кресел с высокими спинками. Вика никогда не понимала, зачем ему этот кабинет с высокими окнами и пыльными тяжелыми шторами.

– Принимать посетителей, – говорила мама.

– Ты хотела сказать, просителей? – язвила Вика в ответ и думала, что отец просто любит этот образ местного благодетеля и всячески стремится его поддерживать. В конце концов, у него есть офис над конторой мотеля – обычный, с пластиковыми окнами, стеллажами, серыми стульями и толстой бухгалтершей. Самое то для предпринимателя средней руки.

После разговора с Мариной отец не особенно изменился в лице – глядел на дочь как всегда – устало и недовольно.

– Итак, Виктория Михална, вместо того чтобы думать о поступлении, помогать в мотеле или матери по дому, ты решила поиграть в детектива? И брата в это впутала?

– Впутала? – тут же взвилась Вика. – Это он нас всех впутал, когда стал подозреваемым номер раз!

– Дима мне все рассказал!

– Вот урод!

– Попрошу без ругательств в моем присутствии! Чего ты добиваешься? Есть у тебя вообще цель по жизни? Экзамены сдала кое-как, поступать никуда не хочешь, сказала, что пойдешь работать – не пошла, будешь готовиться – не готовишься!

– Можно мне хотя бы лето отдохнуть?

– Нельзя! Ишь, заработалась, отдохнуть ей надо!

Оба замолчали, испепеляя друг друга взглядами. Оба – черноволосые и черноглазые, с упрямым ртом и узкими скулами. Медноволосый Димка – в мать и почти не вобрал в себя отцовскую семитскую внешность, в отличие от Вики. От отца же ей достались это упрямство и бунтарский дух, который не проходит с возрастом.

– В общем, так. С завтрашнего дня с девяти утра будешь сидеть в школе и помогать этим краеведам в подготовке ко дню района.

– У нас тут серийный убийца, а вы собрались день района праздновать?

– Это не мы собрались, это распоряжение сверху. И никакого праздника не будет – просто небольшой... концерт: пара выступлений, реконструкция исторических событий, доклады, презентации... Марина Игнатьевна великодушно согласилась взять тебя под крыло, так сказать.

Ну еще бы!

– Делать мне нечего!

– Без разговоров! Узнаю, что ты хоть час пропустишь, хоть на минуту раньше оттуда уйдешь... вообще дома запру. Или в санаторий с матерью отправлю – куда-нибудь подальше и чтоб посреди леса! Будешь гулять между сосен и ждать очереди на процедурки. Выбор за тобой!

Вылетая из кабинета, Вика постаралась хлопнуть дверью так, чтоб окна повыбивало, но, к ее сожалению, тяжелая дверь с доводчиком закрылась мягко и плавно, даже не стукнув ей вслед.

* * *

Поздним вечером, когда мать заявила, что после всех треволнений ей хочется выпить вина и посплетничать с соседкой, Вика смогла улизнуть из дома. Отец с Димкой уехали еще раньше, сразу после выволочки, устроенной Вике. Димкино наказание заключалось в том, что он теперь должен с удвоенной силой помогать отцу в делах, что, в общем-то, не особенно отличалось от прошлого наказания. Родители, с легкой подачи сына, решили, что это Вика втянула его в свои авантюры, и чуть ли не похвалили за то, что он решил благородно поддержать сестру.

Вика быстро шла по своей улице, стараясь держаться в тени заборов. Мать наказала – из дома ни на шаг, так что не хватало, чтоб ее увидели соседи или Марина Игнатьевна, которая жила тут же, через несколько домов. Избегая главной улицы – все еще слишком оживленной, несмотря на опускающуюся ночь, Вика пошла «по низам», перебираясь из переулка в переулок и старательно избегая попадаться на глаза всем встречным. «Я точно вражеский лазутчик», – с нервным смешком подумала она и вспомнила вдруг, как кривлялась перед Таней и одноклассницами тогда, в канун Дня земли, утверждая, что все Юмаково прогнило и они получат ту Королеву, которую заслужили. На самом деле она не была такого низкого мнения о родном селе. Презрительное отношение ко всему сущему – это, пожалуй, часть бунтарского образа. Есть тут и хорошие люди. И в мыслях сразу встал Ленька, от чего Вика тут же скривилась и даже плюнула в сердцах. Она вычеркнет из сердца и мыслей этого придурка. Еще пара-тройка дней, и точно вычеркнет.

Нелька загадала встретиться на повороте к реке, у выгона. Почему нельзя было пересечься где-то в другом месте? Спуск к реке начинался с пригорка, и мало того, что она здесь была как на ладони для всей Агидельской улицы, так еще ей был виден Ленькин дом. Неказистый коричневый домик, с фонарем над крыльцом и аккуратным палисадником. Там, в кухне, они поцеловались в первый и последний раз. Если бы можно было опять и опять возвращаться в какой-то один-единственный момент своей жизни и проживать его заново – Вика бы выбрала этот. Их поцелуй.

В окнах горел свет. Интересно, чем он занимается? Лежит на кровати и грезит о своей Майе? Мечется по комнате, пытаясь понять, что же с ней произошло? Жалеет ли об их ссоре? Вспоминает ли Вику?

Она уже сделала шаг в сторону улицы, сама до конца не понимая, зачем идет к его дому, как на плечо легла ледяная ладонь. Вика взвизгнула и тут же зажала рот. Нелька, бледная как смерть, стояла рядом.

– Ты чего так пугаешь?!

– Тихо! Давай спустимся немного.

Они отступили в тень пригорка.

– Зачем нам вообще встречаться на выгоне? Мы ж на одной улице живем, можно было у меня во дворе поговорить, все равно никого нет.

Неля нервно огляделась.

– Ага, и Марина по соседству, и... моя сестра. Нет, нельзя, чтоб нас видели вместе, они и так что-то подозревают!

– Они?

Неля порывисто вздохнула.

– Ты что, не слышала, что Марина сторожихе говорила?

Честно говоря, Вика смутно помнила детали этих нескольких фраз. Общий смысл был ясен – баба Ляля и Марина что-то знают об убийствах, сторожиха боится, а Марина говорит об опасности. Но что конкретно было сказано и где истина – сложно определить. Вика неуверенно пожала плечами.

– Не могу поверить, что Марина Игнатьевна на такое способна. И зачем ей расправляться с Япрынцевой?

Неля измученно посмотрела на Вику. Та сразу примолкла и поняла, что Лукманову давно уже грызут какие-то страшные мысли.

– Ну рассказывай. Вместе что-нибудь придумаем!

– Обещаешь, что не будешь никому ничего говорить без моего согласия?

– Обещаю!

Неля порывисто вздохнула, снова судорожно огляделась и зашептала, словно они стояли не у кромки огромной пустой поляны, а в школьном коридоре на перемене.

– Я думаю, тут все в сговоре.

Вика молча слушала, впитывая каждую фразу.

– В тот день, после дискотеки, я ждала Таньку в школьном дворе. Залия, сестра моя старшая, написала, мол, бегом домой, родаки вернулись с гулянки и лютуют. Но когда я пришла – никого дома не было. Даже Залии. Я вернулась к школе – но там уже было темно и тихо. Пошла к реке – все наши на месте, кроме Тани. На звонки она не отвечала. Ну, я решила, тусит со своим женатиком. А сестра потом сказала какую-то чушь, мол, ошиблась, показалось, не так поняла маму и все в этом духе. Она соврала, понимаешь? Она специально увела меня от школы, от Тани!

– Зачем ей это?

– Она подруга Марины. Они же одноклассницы, с детства дружат.

– Зачем это Марине?

Неля взглянула снисходительно, словно говоря: ну до этого-то уж сама додумайся!

– Думаешь, Япрынцева и председатель, муж Марины Игнатьевны?.. – начала догадываться Вика.

Председатель СПК – Роман Альбертович, конечно, еще не старый, лет тридцати пяти, наверное, и в принципе не урод, но... Таньке, блин, девятнадцать! Зачем ей этот старпер, когда вокруг нее столько парней увивалось?

Нелька пожала плечами:

– Не знаю, Вик. Честно, не знаю, кто именно этот женатик. Но роль Королевы лета она получала регулярно, даже в этом году, несмотря на то что школу окончила. И подарки разные, дорогие: духи, айпад, шмотки. Родители даже не знают, что у Таньки дорогущий телефон, которым она только в колледже пользуется. Здесь – дешевый, тот, что они ей на день рождения подарили два года назад. И что у нее есть планшет, вещи всякие брендовые...

Вика застыла, потрясенная лицемерием, грязью и ложью, которыми наполнена взрослая жизнь. Несмотря на то что она успела столкнуться со смертью, потерями и разочарованием, сейчас ее накрыло чувство, будто она впервые стояла с реальностью – обнаженной, уродливой, криво ухмыляющейся – лицом к лицу.

– Может, это и не председатель, – продолжала Нелька задумчиво. – Может, это... наш Артур.

– Муж Залии? – пробормотала Вика.

– Или... твой отец.

Если бы небо сейчас разверзлось и с высоты обрушился огненный дождь, Вика и то не была бы так потрясена. Эти три слова просто оглушили ее, секунду спустя внутри поднялась волна яростного отрицания и... тут же разбилась о здравый смысл. А он напомнил, как неумолимо отец запрещал Димке даже думать о Тане, плевал на его чувства к ней и всеми силами, через угрозы, шантаж, блокировку карты и лишение телефона, пытался отвадить сына от этой девушки. Вика и тогда удивлялась этой непримиримости – какое ему дело, за кем волочится Димка? А теперь все и вовсе встало на свои места.

– Мне очень жаль...

– Если бы это был мой отец, тогда зачем Марине...

– Я же говорю, – перебила Нелька, – они тут все в сговоре. Даже баба Ляля.

– Кто – все?

– Не знаю. Женщины поселка. Таньку на празднике тетя Аклима, бухгалтерша, какой-то дрянью облила, протухшей сывороткой, что ли, в общем, воняло просто мерзко. Типа нечаянно, но по ее довольному виду было видно, что назло. И Марина с Залькой похихикали, мол, так даже лучше стало! Танька аж расплакалась.

Вика вспомнила, как об этом рассказывала Камила. Но она решила, что учительница с Нелькиной сестрой, наоборот, успокаивают Япрынцеву.

– И что нам с этим делать? – пробормотала Вика.

Неля пожала плечами.

– Я тебе об этом не говорила, ясно? Я не допущу, чтоб Зальку посадили. Даже если это... они.

Мама заказала те венки, а потом еще и извинялась перед Мариной. Она тоже знала? Вика промолчала. Постояв еще с пару секунд, Неля попрощалась, сказав напоследок, что завтра в школе им лучше не разговаривать – Марина с них глаз не спустит, не стоит давать ей повод для подозрений.

«Ну замечательно! – подумала Вика. – Мы ее почти разоблачили, а подозревает – она! Как-то все наоборот должно быть? Это Марина Игнатьевна должна бояться?»

Стоя на краю темнеющего выгона, она подумала, что напарник из Нельки никакой. Кишка тонка вести расследование. Вика вышла на дорогу и, недолго раздумывая, пошла в сторону Ленькиного дома. Стоит, пожалуй, поделиться с ним новостями. Только про отца пока говорить не будет, все равно доказательств этому нет.

Она вышла на деревенскую улицу и собиралась направиться к калитке Плетневых, как вдруг в переулке, отделявшем Ленькин дом от соседнего, того, где жила Саша Бондарева, мелькнула черная тень. Вика инстинктивно застыла. Тень показалась ей жуткой и удивительной – словно вдоль заборов кралась высокая монахиня, завернутая в черное полотно. Разом вспыхнули воспоминания о деревенских страшилках, Плачущей Эльзе, Рогатой ведьме и других кошмарных существах, которыми они пугали друг друга у костра.

Бесшумно метнувшись к забору, Вика осторожно выглянула из-за угла в проулок. Тень приближалась к противоположному концу коротенькой дорожки, заросшей кустами сирени и лебедой. Внезапно Вика увидела, как к первой фигуре присоединилась вторая – безмолвно отделившись от тени забора. Когда странные балахоны повернули на соседнюю улицу, их стало уже три. В узком тоннеле проулка Вика видела, как по соседней улице проходит тень за тенью, – и насчитала не меньше десятка.

Она была уверена, что все они растворились за покосившейся калиткой дома, где жила бабка-затворница, с чьим заросшим садом граничил огород Ленькиного дома. Мария Красовская.

Глава 17

Активисты-краеведы расположились в том же классе, где несколько недель назад собирали к празднику Королеву лета, – в кабинете русского языка и литературы, которым заведовала Марина Игнатьевна. Вика испытывала странное чувство, сидя в этих стенах, невольно вспоминая Таню, ее счастливый вид, яркий наряд, Камилу, колдующую над светлыми локонами... Даже если она и крутила романы с чьим-то мужем – пусть и с ее отцом! – не заслужила Япрынцева такой участи.

– Бероева, чего ворон считаем?

Вика едва сдержалась, чтоб не запустить в говорившую тяжелыми швейными ножницами. Мало того что малолетка – младше Вики на целый год! – так еще и возомнила о себе невесть что. Диана, дочь Аклимы-бухгалтерши, круглая отличница, а теперь, после смерти Тани, еще и первая красавица. Всюду сует нос, командует кружком, участвует в театральных постановках, играет на пианино, ведет все праздничные концерты – в общем, в школьных кулуарах уже пошел слух, что роль Королевы лета в будущем году точно достанется ей.

Вика бросила взгляд на Марину Игнатьевну в надежде, что она осадит нахальную командиршу, но учительница, восседая за своим огромным столом, даже не подняла взгляд от экрана мобильника. Вика отметила, что Марина выглядит бледной и осунувшейся и вообще, похоже, не замечает происходящего. Час назад, когда Вика, закатывая глаза, переступила порог кабинета, Марина скользнула по ней равнодушным взглядом, даже не ответив на язвительное «здрасте». Диана тут же взяла Вику в оборот, поручив вместе с тихоней Региной составлять альбом славной истории Биишевского района из газетных вырезок. Более идиотское занятие сложно придумать.

– Полная кринжатина! Кто это вообще будет читать? – не преминула возмутиться Вика.

– Альбом будет лежать на почетном месте, на «столе памяти», – покровительственно ответила Диана. – Вклейте в него вырезки о достижениях колхоза, памятных датах, важных событиях... Только смотрите, чтоб все было в хронологическом порядке!

Подшивка выпусков местной газеты «Октябрьская звезда» любезно предоставлялась школьной библиотекой. Газета уже лет десять как прекратила существование, и библиотеке эта макулатура была ни к чему, так что можно было резать и кромсать сколько душе угодно. К слову, выпуски копили двадцать лет, а выходила «Звезда» раз в две недели, так что при виде этой горы пожелтевших страниц Вику охватывала тоска – такая же пожелтевшая и мерзко-шероховатая.

Вскользь просматривая новости тридцатилетней давности – благо, что в газетенке всего четыре листа! – Вика тайком бросила взгляд на Нельку. Та с безучастным видом сидела рядом с очкариком из десятого класса, который заведовал презентациями. Когда Вика зашла в класс, она даже головы не повернула в ее сторону. Такое ощущение, что ночью Нелькой закусила парочка вампиров – такой бледной и обессиленной она выглядела. Вике на миг стало ее жаль, но тут же вспомнилось, что Нелька сама беспрекословно отдалась течению, даже не пытаясь что-то предпринять, выяснить, хотя бы для того, чтобы перестать бояться. Фыркнув, Вика вновь переключилась на Марину Игнатьевну. Полночи Вика подбирала доказательства ее участия в убийстве девчонок, как минимум Тани. И пришла к выводу, что многое сходится.

Если Нелькины догадки верны, то у Марины был мотив, это раз.

Только она могла заставить Таню не брать с собой сменные вещи, чтобы Тане обязательно нужно было оторваться от подруг и вернуться в класс. Это два.

Она дружит с Нелькиной сестрой и, разумеется, могла подговорить Залию, чтобы та заманила Нельку домой. Возможно, Залька и не знала полностью, что задумала Марина, а потом уже поздно было раскалываться, испугалась, что сочтут соучастницей. Это три.

Но больше всего Вике не давал покоя пустой склад. Как удачно, что там затеяли ремонт и вынесли весь хлам, освободив помещение! В заваленной-то комнате не так удобно было бы держать связанную Таню и измываться над ней. Все знали, что директриса пляшет под Маринину дудку, и если бы Марина сказала, мол, нужно все вынести из склада, – никто бы и слова против не булькнул.

Вспомнились странные разговоры о пропавших цветочных венках между Мариной и матерью, дурацкое задание писать анонимные признания, разговор с бабой Лялей, в конце концов... Все как будто совпадало. Кроме одного: зачем убивать Сашу? И что она видела? И при чем здесь Майя? Заброшенный железнодорожный вокзал? Жуткие фигуры в черном? Чир Лады?

Перевернув очередную вырезку, протянутую Региной, Вика принялась возюкать по ней клеем, потом шлепнула на чистый лист альбома. Бумажка легла кривовато, но Вике было плевать. Регина подсовывала следующую. Вскоре возле Вики образовалась приличная стопка.

Чир Лады.

Вика не поверила своим глазам, решив сперва, что она просто думала об этом знаке, поэтому он ей и померещился. Но нет: на очередной вырезке – обрывок статьи с фото: обгоревшее здание, от которого осталась одна стена. На ней-то и был размашисто начертан круг с ромбом, из-за черно-белой фотографии было неясно, чем именно: краской, углем... кровью?

Вглядываясь в фото, Вика пыталась разобрать, о чем статья. Регина вырезала заметку с другой стороны листа – о рекордных показателях заготовки сена, так что на бумажке остался лишь обрывок статьи о пожаре. Вика бросила взгляд на кучу искромсанных газет, лежащих на полу, и поняла, что искать другую часть – все равно что иголку в стоге сена. Кто-то из ребят принялся сгребать обрезанные листы в мусорный пакет.

Ладно, придется работать с тем, что есть. Незаметно сунув вырезку в карман, она взялась за следующую.

* * *

Когда их наконец отпустили, Вика бросилась домой, подгоняемая жгучим любопытством. Отказавшись от обеда, поднялась в свою комнату и принялась рассматривать добычу.

Самое стремное, что она даже не знала, за какой год эта вырезка, а из обрывков заметок, что на первой, что на второй стороне, этого было не понять. Она помнила, что вырезка шла в числе первых десяти – пятнадцати, следовательно, почти начало, девяностые годы или чуть раньше, наверное, конец восьмидесятых, когда шли еще «социалистические соревнования», имело место «шефство над колхозами» и активно применялись выражения «ударники труда».

Из обрывка статьи она поняла, что сгорел то ли барак, то ли общага, где жили женщины, приехавшие с Арслановской швейной фабрики оказывать помощь «подшефному колхозу». И Вике казалось, речь шла именно об их, юмаковском, колхозе. И события эти – тридцатилетней давности. Вика понятия не имела, к кому идти за разъяснениями: отца и мать ее очередные расспросы только взбесят, а больше никому из взрослых она не доверяла.

Интернет не выдал ни одной ссылки, имеющей даже близкое отношение к пожару в Юмаково в конце восьмидесятых годов.

Можно было нагрянуть в архив Биишево: из разговоров краеведов Вика поняла, что таковой имеется, поскольку Марина Игнатьевна пару раз упоминала, мол, они тоже что-то делают для праздника – стенды, выставку редких документов с подписью Сталина и все в этом роде. Второй вариант – заявиться в СПК и сказать, что ей нужна информация про пожар в женском общежитии. Наверняка в колхозе тоже есть какие-то архивные данные. Интересно, а что сейчас вместо редакции «Октябрьской звезды»? И где еще может храниться подобного рода макулатура?

Идти в колхоз – только палиться лишний раз. Уехать в Биишево тайком она не сможет, а в открытую ее никто не отпустит, даже если придумать благовидный предлог, – прикрыть ее некому. И во всем мире остался только один человек, которому она могла доверять.

* * *

– Думаешь, с ней правда что-то плохое случилось?

Камила методично обрывала лепестки с ромашки, на свою беду оказавшейся у нее под рукой.

– А ты до сих пор веришь, что она просто сбежала?

Они сидели прямо на траве возле забора Ленькиного дома, солнце медленно, но неумолимо клонилось к краю неба, очередной день подходил к концу, и он по-прежнему не принес ни утешения, ни новостей. Ленька все острее ощущал, как его захватывает какая-то черная беспробудная тоска. Он уже почти поверил в то, что ночью тот силуэт в кустах был лишь проекцией его измученного сознания, страстно желавшего ее увидеть. А это значит лишь одно: не было там никакой Майи. Вероятность того, что она вдруг вернется, тает с каждым чертовым днем.

Камила пришла с полчаса назад, он как раз заканчивал поливать огород, как услышал мальчишеский свист из-за забора. Ни Степка, ни другие приятели так его не вызывали, но он все равно предположил, что это кто-то из них. Бросил шланг, выключил воду, сполоснул руки, натянул футболку, висевшую на низком заборчике, отделяющем грядки от остального двора, и вышел за калитку.

Первое, что бросилось в глаза, – на ней была Майкина кофточка. Он, конечно, знал, что они часто менялись вещами, и, откровенно говоря, он даже не был уверен, что кофточка именно Майи, а не Камилы. Просто Майю он видел в ней очень часто. Черная, с выбитыми цветочками, короткими рукавами и довольно глубоким вырезом. Майя надевала ее и с джинсами, и с шортами, и с юбкой – универсальная вещь! Леньке нравилась эта кофточка. И он сразу же почувствовал злость на Камилу.

Но в следующий момент устыдился этих собственнических мыслей – на Камиле лица не было. Губы искусаны до трещин, сама бледная как смерть.

– Сильно занят? – спросила она вместо приветствия.

– Нет.

– Сил нету дома торчать.

Она плюхнулась на мягкую мураву, прислонившись спиной к забору. Тут был тенек, и Леньке даже понравилась эта идея – посидеть на траве и посмотреть на реку и прибрежные деревья, освещенные закатным солнцем. Он устроился рядом. Камила сорвала ближайшую ромашку и принялась ее терзать. Они какое-то время молчали, глядя на темнеющий лес.

– Думаешь, с ней правда что-то плохое случилось?

– А ты до сих пор веришь, что она просто сбежала?

Камила пожала плечами.

– Мы об этом часто мечтали. Свалить отсюда, жить в городе... Как я открою свой салон, а она будет моим креативным директором. Фантазии у нее было – хоть отбавляй. – Камила усмехнулась. – Всё нравились ей эти страшные истории, но, по-моему, она и сама могла придумать не хуже. Только и сочиняла себе идеальную жизнь. Как будет жить в шикарной квартире и каждое утро ходить с ежедневником в кофейню. Пить капучино, есть круассан и писать списки дел...

Майя тоже делилась с ним своими планами, но никогда в этих мечтах не было Камилы. Зато Ленька был. И в той шикарной квартире они жили вместе. Он промолчал. Заметил, что Камила сейчас искренне, по-настоящему страдает. Видимо, скучает по сестре и начинает осознавать, что та действительно попала в беду.

– Менты разберутся, – вдруг заявила она. – Этот следак, Акманов, который к нам приходил, мужик толковый, сразу видно. Они ее найдут.

Она закрыла глаза и быстрым движением смахнула слезы.

– Хоть бы... – пробормотал он себе под нос.

Из-за поворота вышла Вика. Она медленно шла по улице к Ленькиному дому, сосредоточенно глядя себе под ноги, словно взвешивая каждый шаг, и поэтому не замечала их. Зато они наблюдали за ней с интересом. Ленька отметил, что она тоже выглядит измученной, повзрослевшей. Проблемы, свалившиеся на них, оказались всем не по росту.

Едва не наступив на Ленькины ноги, Вика наконец остановилась и удивленно уставилась на него и Камилу. Та сразу расплылась в ехидной улыбке:

– Приветик, красотка! Какими судьбами?

Вика растерянно переводила взгляд с одного на другую. Наконец выдала:

– Марина Игнатьевна простила тебя прийти завтра в школу, у нее для тебя кое-какое задание.

Очевидное вранье, но Ленька сделал вид, что поверил. Поднялся и ответил:

– Ага, она звонила. И сказала, что ты зайдешь и подробно расскажешь, что именно нужно сделать.

Вика радостно закивала.

– Ну, не буду мешать.

Все еще не спуская с лица язвительную ухмылку, Камила встала и пошла в сторону проулка. Они остались вдвоем на пустой улице, прикрытые тенью забора. Повинуясь внутреннему порыву, Ленька вдруг прижал ее к себе. Собранные в высокий хвост волосы коснулись его лица, и он почувствовал запах розы, который напомнил Леньке, что в его руках – девушка. Не друг, не напарник или соратник. А девушка – ранимая, нежная, сладко пахнущая, и ему так не хотелось выпускать ее из объятий.

– Прости, я повел себя как осел.

Она то ли хмыкнула, то ли всхлипнула, все еще пряча лицо у него на груди, а он чувствовал жар ее тела под ладонями.

– Что-то случилось?

Она наконец отстранилась, деловито поправила хвост и сказала:

– Да. Мне нужно, чтобы ты сгонял в Биишево, в их главную библиотеку, и нашел выпуск «Октябрьской звезды» тридцатилетней давности...

Леня, не выдержав, рассмеялся – пожалуй, впервые за последние три недели он смеялся так легко и искренне. Вот она Вика, в своем репертуаре: полна энтузиазма, планов, идей и заданий. Как же ему этого не хватало!

Она вспыхнула, думая, что он посчитал ее дело глупым, и сунула ему под нос мятую газетную вырезку.

– Смотри!

Вика быстро рассказала о событиях последних двух дней – с того момента, как они влезли в школу через окно кухни, до сегодняшнего посещения кружка краеведов – и добавила:

– Скажешь, что ты по поручению училки. Готовим, мол, проект, все дела. Они должны поверить, насколько я поняла, сейчас там такой кипиш с этим праздником. Найдешь газету, узнаем год, детали... Ну и дальше уже будем думать, что предпринять. Статью сфоткай, а лучше укради всю газету. Им она все равно ни к чему.

Ленька, все еще едва сдерживая смех, ответил:

– Ладно, будет исполнено, босс.

Вика вскинула ресницы и тут же спрятала улыбку. Счастье от осознания, что они помирились, переполняло их обоих, и все теперь казалось совсем не страшным.

* * *

Над деревней сгущались сумерки. Ленька валялся на веранде с телефоном в руках, обсуждая в переписке с Викой детали завтрашней эскапады, как услышал шорох шагов – кто-то шел по двору к заднему крыльцу, и вскоре из-за угла дома показался Степа. Вид все еще слегка помятый, но уже куда более товарный, чем накануне. Золотисто-рыжеватые вихры причесаны, футболка – свежая, на лице – виноватая улыбка.

– Привет, бездельник.

– Здоро́во. Сам-то весь день чем занят был?

– Отходил помаленьку. Не хочешь на берег смотаться? Там вроде пацаны собираются. Сашку помянем.

– Ты ж помянул уже.

– А че делать-то еще? Тоска.

Степа поднялся на веранду и плюхнулся в старое потертое кресло, натужно скрипнувшее под его весом.

– Слушай, Лень... Ты извини меня за вчерашнее. Или когда это было? За Вику, короче.

– Ты про утренний разговор?

– Ага. Если у вас что-то намечается – я ж никогда...

– Да ладно тебе, ничего у нас не намечается.

– Ну, я все равно пока не буду лезть. Не из-за тебя. Из-за Сашки.

Он понурил голову, и Ленька понял, что лучшей возможности спросить про кулон не будет.

– Откуда у нее Танькина цепочка с сердечком?

Степа дернулся и бросил на Леньку испуганный взгляд.

– Ты как узнал?

– Узнал и узнал. А еще знаю, что до этого она была в кармане твоей куртки.

– Ну ты прям Шерлок Холмс! – В голосе друга вдруг сквозанула злоба. – Карманы мои шмонал?

– Цепочка выпала из куртки, когда я нес ее домой. Не хочешь рассказать, как она там оказалась?

Степка вскочил, Ленька – тоже. Что он будет делать? Выхватит нож и искромсает его, как девчонок? Никакого ножа при Абрамове не было, но что помешает ему вернуться темной ночью, подкараулить, пробраться, убить мать как возможную свидетельницу, а потом – и самого Леньку? При мысли о матери нутро затянулось в узел. Ну уж нет, такого он не допустит!

Степка, конечно, здоровее, но Ленька зато лучше подготовлен – не пропускал физру, болея с похмелья, в отличие от некоторых!

Но Абрамов вдруг шумно выдохнул и рухнул обратно в кресло, словно ноги отказались его держать. Проведя ладонями по лицу, будто стирая остатки вспыхнувшей злости, он взглянул на Леньку и кивнул на стул, садись, мол, все в порядке.

– Ну украл я эту цепочку у Япрынцевой, ясно тебе? Что мне за это положено – расстрел? Хотел Сашке подарок сделать. Бабок нет на что-то приличное, а тут в клубе смотрю – Танькина сумочка на стуле лежит, а из нее цепочка эта свисает. Не знаю, чего она ее сняла, под образ, может, не подходила, без понятия. Ну, я и вытянул, даже сам не понял, че делаю. Ну а потом уже – поздняк метаться было.

– И ты таки подарил ее Сашке?

– Ну а куда ее было девать? В «лом» нести – палевно, у себя держать – тем более. А так и ей приятно, и мне безопасно. Сашку-то никто бы не заподозрил! В крайнем случае можно было признаться, что нашел в клубе или еще где. Я же не думал, что ее в этой самой цепочке...

Степка снова понурил голову как провинившийся пес, а Леня почувствовал облегчение. Дурак он, конечно, тупица безголовая и все такое, но точно не убийца. Потрепав друга по плечу, он сказал:

– Пошли, провожу тебя до берега. Может, посидим немного.

Степка кивнул, обрадованный, и они вместе спустились с веранды.

Глава 18

Биишевская библиотека – довольно унылое неприметное здание, отчаянно требовавшее ремонта как внутри, так и снаружи, полностью оправдала Ленькины ожидания. Темное фойе, узкий коридорчик, застеленный вытертой дорожкой болотного цвета, читальный зал – вдвое больше и школьного, и колледжного, конечно, но все равно довольно скромный.

Он быстро объяснил недовольной остроносой тетке за стойкой, что ему надо и зачем.

– Интересуемся историей края, значит? – недоверчиво фыркнула она. – Вот, заполните карточку.

Вика с утра проводила его на маршрутку и помахала рукой, когда он устроился у окна, а после побежала в школу, помогать краеведам – наказание никто не отменял. Видимо, обрывок статьи ее сильно впечатлил. В отличие от Лени, который смутно представлял, чем это вообще им поможет. Но он был рад снова оказаться «в деле».

До соседнего села, считавшегося районным центром, ехать было около получаса. Леня уже год как здесь учился, посему знал местность довольно хорошо и быстро добрался до библиотеки.

Заполнив карточку, он протянул ее библиотекарше, а она махнула рукой в сторону ряда парт, садись, мол. Он предусмотрительно выбрал тот, что подальше, хотя это мало помогло конспирации – кроме него, в читальном зале народу не было. Вскоре вернулась востроносая, вышла из-за стойки и скинула на его стол кипу старых шероховато-желтых газет.

– Спасибо.

– Только аккуратнее!

Леня кивнул и демонстративно достал блокнот с ручкой, мол, готов к кропотливой работе. Тетка вернулась на свое место и села, с головой скрывшись за высокой стойкой. Но тишина стояла оглушающая, так что вздумай он выдернуть лист из газеты, она бы все равно услышала. Ладно, в крайнем случае можно сфоткать, забив на настояния Вики.

Следуя за Викиными выводами, он начал с выпусков 1985 года. И сразу же нашел кое-что интересное. Правда, не связанное с пожаром, да и вообще вряд ли имевшее отношение к их «делу», но тем не менее. Небольшая статья о сестрах Галеевых, ударницах и гордости колхоза, как говорилось в заметке. Старшая, Илюза, заправляла птичником, младшая, Луиза, числилась в помощницах. К заметке прилагалось фото – две статные женщины с тугими косами, выпущенными из-под косынок. Фотография – жуткого качества, лиц почти не разглядеть, но Леньку пробрала легкая дрожь – такая чувствовалась красота и порода в этих сестрах. Он быстро понял, что это – бабка Луиза, та самая, из Арслана. А Илюза, видимо, мать Асии Рауловны, родная бабушка Майи и Камилы. Как же так вышло, что дочь этой уважаемой, солидной и, вероятно, умной женщины докатилась до такой жизни?

Ленька несколько раз перечитал статью, речь в которой шла в основном об Илюзе. Там хвалили ее рачительность и образованность, умелые руки хозяйки, писали, что она вдова и одна воспитывает двух красавиц дочерей. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в памяти, но о чем именно – он так и не понял. Но на всякий случай сфоткал заметку.

В выпуске от 1989 года он нашел статью о пожаре, которая так страстно заинтересовала Вику.

Пожар случился в ночь с 19 на 20 июня, сгорел барак, который временно заняли женщины с Арслановской швейной фабрики. Они приехали в юмаковский колхоз, который считался для их фабрики «подшефным», помогать на покосе, их разместили в деревянной двухэтажной «приезжей избе», которую корреспондент иногда гордо нарекал «общежитием». Двенадцать работниц, все – молодые незамужние женщины в возрасте до тридцати лет – сгорели заживо. Никто не выжил. Пламя было таким мощным, что от барака остался лишь обугленный клочок стены, а останки одной из жертв так и не нашли. На этом осколке, торчащем из земли точно гнилой зуб, и впрямь был нарисован знак Лады, который Ленька с Викой видели на поляне. Фотография плохого качества, но это точно он. Причина пожара пока не установлена.

Полистав следующие выпуски, Ленька понял, что о пожаре больше новостей не писали. Словно забыли об этом. Библиотекарша наконец встала с места и прошла за узкую дверь, скрывшись в недрах книжных стеллажей и полок. Леня, не тратя время даром, осторожно оборвал клок с нужной статьей. Взять всю газету он не мог – выпуски-то обозначены в карточке. Но не будет же она перелистывать все газеты. В крайнем случае соврет, что так и было.

Он посидел для виду еще с полчаса, настрочил три страницы бессвязного текста и вежливо сообщил вернувшейся смотрительнице, что закончил. Сам принес стопку газет, которые она деловито пересчитала. Чиркнула что-то в карточке и кивнула в ответ на его благодарность.

* * *

Толпа народу на вокзале опечалила. Уныло встав в конец очереди к окошку кассы, Леня с тревогой поглядывал на часы – до юмаковской маршрутки оставалось меньше десяти минут, а следующую ждать около часа.

Скинув сообщение с фоткой статьи нетерпеливой Вике, он приготовился к долгому ожиданию, как услышал над ухом:

– Привет, царь Леонид!

Повернувшись, Леня увидел Акманова.

– Как дела?

– Здравствуйте! Нормально. Вы тут какими судьбами?

– Работаем потихоньку. Как я удачно сюда зашел, оказывается!

Леню так и подмывало спросить, связано ли это «работаем» с Майей или Сашей, но он подумал, что это будет наглостью с его стороны.

– Ты домой? Подвезу. Разговор есть.

Леня радостно кивнул и пошел следом к выходу. День сегодня складывается для него на редкость удачно. Машина Акманова, припаркованная на крошечной привокзальной стоянке, выглядела куда привлекательней душной «газельки». Забравшись на переднее сиденье, Ленька подумал, что именно такой и представлял свою собственную «крутую тачку», на которой он должен был в своих мечтах вернуться в Юмаково покорять Япрынцеву.

Акманов не торопился трогаться с места. Устроившись поудобнее, он завел машину и включил кондиционер.

– Нашли одного мужика, который подвозил твою Дьячкову в ночь праздника. Ехал из Биишево в Арслан.

– Что?!

Наконец-то! Хоть какой-то нормальный, настоящий свидетель того, что Майя жива! Живой уехала из Юмаково в ту ночь!

– Ага. Попал на привокзальную камеру в Арслане. Видно, конечно, плохо, но смогли распознать номер машины. Говорит, что подобрал девчонку у мотеля просто из жалости – больно уж отчаянно она махала руками на обочине. Попросила довезти до Арслана, предупредила, что без денег. Он довез ее до вокзала. Говорит, что девчонка была нервная и дерганая.

Все как и предполагала Вика. Майя вляпалась в какие-то неприятности и бежала из Юмаково. Ленька почувствовал, как холодеет внутри, словно живот полоснули ледяным ножом.

– На следующий день на заднем сиденье мужик увидел грязные разводы... Может, кровь. Машину забрали на экспертизу.

– Она была ранена? А этот водитель точно не... ничего ей не сделал?

– На камере четко видно, как она выходит из машины и заходит в здание вокзала. Он уезжает. Я вот поспрашивал местных бомбил, не таксует ли этот тип, а то, может, приврал, что подобрал из жалости. Она не расплатилась, и он ее ударил или чего похуже. Но таксисты его не знают.

Ленька сжал кулаки, со злостью чувствуя, как глаза начинает щипать от слез – то ли гнева, то ли отчаяния.

– Думаете, она была ранена?

Булат неопределенно хмыкнул. Ему не нравился рассказ мужика. Не нравилось и то, что девчонка не попала больше ни на одну из камер, словно не в дверь автовокзала зашла, а провалилась в портал. Не нравилось, что этот водила слишком долго рассматривал фото Дьячковой, которое ему показали для опознания. Акманов нутром чуял – перед ним разыграли какой-то фокус и ящик этот с двойным дном. Но Леню он не стал посвящать в свои домыслы.

– Разберемся, царь Леонид. Ну, а ты здесь чего забыл?

Пару секунд Леня сомневался, уже сочинив ложь про дела по учебе или что-то в этом роде, но врать Акманову, который поверил ему, согласился помочь и так быстро начал разматывать дело Майи, буквально не повернулся язык.

Покаянно вздохнув, он выудил из пакета клочок газетной заметки – и рассказал Булату об их с Викой авантюре.

В глубине души он надеялся, что находка потрясет следака и он восхитится тем, как сильно они помогли продвинуться в расследовании, но Булата больше волновало другое.

– Я же велел завязывать с этой самодеятельностью, а, напарник? Эх, не сидится вам спокойно, детки-конфетки!

Он журил мягко, но настойчиво, по-отечески, Леньке даже обидно не было. Отказался брать заметку, но настоял, чтоб Ленька нашел способ вернуть ее в библиотеку. Пришлось пообещать, хотя Ленька понятия не имел, как он это сделает.

– Но этот знак вы разглядели? – пытался он перевести разговор в нужное русло. – Вы же сможете поднять это дело о пожаре?

Булат улыбнулся чуть насмешливо и ответил, как показалось Леньке, ни к селу ни к городу:

– Советский цирк умеет делать чудеса! Ладно, пора обедать. Поехали.

* * *

Вика между тем тоже не теряла времени. Получив сообщение с фоткой, она, склонившись за каким-то макетом, несколько раз прочитала статью, а потом подсела к одному из парней, готовивших презентации. Эти угловатые десятиклассники для нее все были на одно лицо, так что имени Вика не знала или не запомнила.

– Есть у тебя слайды по истории колхоза? Включи-ка, надо посмотреть кое-что!

Мальчишка замешкался, выныривая из интернета словно из параллельного мира, принялся сворачивать окошки, открывать папки одну за другой. Вика нетерпеливо кусала пальцы. Вот-вот с обеда вернется Марина, которая мигом просечет, что Вика не помогать тут расселась. Наконец пацан нашел нужную презентацию.

«СПК имени Чапаева начал свою деятельность в 1993 году как акционерное общество...»

– Погоди! А раньше? В советский период?

Мальчишка прощелкал слайды вперед и развернул «Историческую справку». Отпихнув его плечом, Вика вперилась в экран, бормоча:

– Образован в 1949-м после слияния... ага, ага... появилась мельница... цех по переработке подсолнечника... Вот! Птицеферма благодаря инициативе председателя А. К. Красовского появилась в 1985 году... Красовский был председателем колхоза 16 лет вплоть до своей смерти в 1989-м, и в честь него установлена памятная табличка... Ясно. Спасибо.

Красовский А. К.

Он, видимо, был мужем той странной бабки-затворницы, Ленькиной соседки. Она так редко появлялась в деревне, что Вика даже не знала толком, как она выглядит. Бабка в черном платке, замотанном чуть ли не по пояс. Если в статье речь о Девичьем пожаре – а Вика не сомневалась, что именно о нем! – то, значит, пожар – ее рук дело. Жены председателя. Так сказано в легенде. Она принесла в жертву этих девушек ради благополучия колхоза. В легенде говорится, что она была ведьмой и зналась с нечистой силой. Может, это была не нечистая сила. А языческая богиня плодородия, например.

Вика отошла от стола и уставилась в окно, задумавшись. Юмаковский колхоз – самый богатый и процветающий в регионе. Вот уже семьдесят лет существует, если считать с даты основания, пережил развал Союза, все кризисы, падения курса, санкции... Только знай себе сферы деятельности расширяет да скупает новые поля. Она, конечно, понятия не имела, какой там у него профит, прибыль и так далее, но факт оставался фактом – колхоз преуспевает и благоденствует. Может, дело не только в рукастых работниках или опытных руководителях. Может, тут что-то, не подвластное мирским законам...

* * *

– Нагрянем к Красовской?

– Ты перегрелась, что ли?

Ленька выглянул из комнаты и в очередной раз убедился, что мать возится на кухне, а не стоит невзначай у дверей, делая вид, что протирает зеркало на стене. В последнее время она сама не своя. Постоянно бегает «к соседке», полушепотом говорит с кем-то по телефону, торопливо прощаясь, когда он подходит ближе, и постоянно шпионит за ним, Ленькой, выспрашивая, чем он занимался, куда ходил и с кем виделся.

Прижав телефон плечом, он услышал последнюю фразу Вики:

– ...та самая ведьма из легенды! Наверное, она до сих пор приносит жертвы во имя каких-то древних богов плодородия, а Танька...

Да, языческих мотивов в этом празднике, Дне земли, предостаточно. Не говоря уже об образе Королевы лета, благословляющей урожай. Он почитал немного интернет и выяснил, что этот персонаж, Королева лета, Майская королева – как угодно, куда древнее, чем он предполагал, и, походу, известен чуть ли не всем европейским народам. Это, конечно, заставило задуматься.

Раньше он относился к празднику Дня земли не более трепетно, чем к любому другому сабантую: люди наработались, им надо отдохнуть и развлечься перед новым рывком, когда начнется сбор урожая. Гулять у них народ любил, им только повод дай: майские праздники, День России, День земли, столетие района – какая разница? Лето коротко, зима – тяжела и уныла, дайте насытиться вдоволь теплыми деньками. Но по всему выходило, что День земли – праздник куда более сакральный, чем чисто символический. Интересно, взрослые об этом знают?

– Ладно, это не телефонный разговор, – прервал он и Вику, и поток собственных мыслей. – Давай попозже встретимся, как жара спадет немного. Часов в девять смотаюсь из дома и буду ждать тебя у моста. Сможешь выбраться?

– Постараюсь.

Он бросил телефон на кровать и вышел из комнаты. Ленька уже примерно понял, как работает Викин мозг, ясно уж, что она предложит: устроить засаду в заросшем саду бабки Красовской и накрыть ее и сообщников (если Вике они не пригрезились, конечно) с поличным.

Мать в кухне мешала варенье в большущей желтой кастрюле. Сладкая красная лава аппетитно булькала, закручиваясь в водоворот, и густо тянулась с длинной деревянной ложки. Он сел за стол и сунул в рот крупную намытую клубничину.

– С кем ты там так долго разговаривал?

– Со Степой.

– И что он?

– Да так, ничего особенного. Говорит, на празднике будут чествовать нашу соседку, баб-Машу. Ее муж, оказывается, долгое время был председателем колхоза, ну давно, в восьмидесятые еще. Ты знала?

Мать бросила на него удивленный взгляд.

– Нет. Мы с твоим отцом сюда в девяносто седьмом только переехали, ты же знаешь.

– Ну, мало ли... Слухи-то ходят.

– Не слушаю слухов.

– Даже про секту?

Мать не отрывалась от процесса. Мешать по кругу, поднимая гущу со дна, чтоб хорошенько растворился сахар, постучать ложкой, скидывая налипшие кусочки, и снова мешать. Но Ленька понял по едва заметным жестам – она напряглась. Ложка стучала громче, круги вычерчивались резче.

– Что это ты там придумал?

– Да то, что у нас в Юмаково есть секта, которая поклоняется богине Ладе. И приносит жертвы ради благополучия колхоза. Плодородие там, богатый урожай...

Мать рассмеялась, легко и заливисто, но Ленька ей не поверил.

– Это какие жертвы? Япрынцеву, что ли? Слишком тощая для плодородия. Зачем она сдалась богине?

– Очень смешно.

Слова матери и правда прозвучали жестко и даже жестоко. Леньке вдруг стало не по себе.

– Ладно, фантазер, принеси-ка еще банок из сарайки, да смотри, чтоб без сколов. И побыстрее, ворон не считай!

Ленька послушно вышел из дома и прошел через огород к небольшой постройке, где хранились садовые инструменты, ящики для рассады, лейки и прочие нужные в хозяйстве вещи. Не глядя набрав в охапку несколько банок, Ленька толкнул дверь ногой и, оказавшись снаружи, некоторое время вглядывался в просвет между вишневыми деревьями, пытаясь разглядеть соседний двор. Там, как и обычно, не чувствовалось ни единого признака жизни.

Вернувшись в дом через распахнутую настежь дверь (он же вроде прикрывал?), Ленька прошел через полутемный коридор в кухню и замер от неожиданности. Кухня за его десятиминутное отсутствие наполнилась народом.

– Леня... – дрожащим голосом пробормотала мать, которую он не сразу разглядел в окружении мужчин.

– Пройдемте, Лидия Николаевна.

– Леня...

– Что происходит?

И тут он увидел Акманова. И до него наконец дошло, что остальные трое мужиков – в полицейской форме.

– Мам!

Банки вывалились из рук, он рванул к ней, но лейтенант Горинов быстрым движением удержал Леньку. Мать, подталкиваемая другими операми, прошла мимо как сомнамбула. Акманов выходил последним.

– Булат Фаритович!..

Он бросил на него равнодушный взгляд и вышел за дверь.

Глава 19

Первые минуты Ленька метался по кухне и коридору как домовая мышь, убегающая от кошки. Летал через двор за ворота, ожидая увидеть возвращающиеся полицейские машины – их было аж две, и в одну посадили мать, обходительно открыв заднюю дверь. Потом возвращался в комнату, дрожащими руками набирал номер Булата, но телефон выдавал только унылые гудки, которые лишь добавляли нервозности. В какой-то момент ему показалось, что хлопнула калитка, и он снова бросился наружу.

На дорожке перед крыльцом стояла растерянная бледная Вика. Он пару раз скинул ее звонок – не до болтовни сейчас! – и она, видимо, решила узнать, в чем дело.

– Маму увезли, – сказала она дрогнувшим голосом вместо приветствия, и он от неожиданности сел на ступени. Кивнул и выдавил:

– И мою...

Вику это как будто приободрило.

– Что? Они что, все там замешаны? Блин, я так и знала! Я же слышала ее разговор с Мариной, тогда, когда выпытывала насчет венков. И венки эти, таки мама же их заказала! Но на фиг она с ними связалась? Ради отца, что ли? Или его бизнес – это тоже заслуга богини Лады?

Ленька ничего не ответил, мучительно соображая, как быть дальше, однако в голову не шло никаких стоящих мыслей. В очередной раз встрепав волосы пятерней, он вскочил и решительно пошел к калитке, обогнув стоящую на дорожке Вику. Она, естественно, бросилась за ним.

За воротами он повернул в проулок, Вика догнала его и принялась переубеждать – звонкой и жаркой скороговоркой:

– К бабке Красовской? С ума сошел? А может, они еще не знают?.. Что ты ей скажешь?.. Это опасно! Вспомни Сашу, она же, наверное, что-то услышала со своего двора, и потом Сашу... В траве у ее дома... Уф, Леня, погоди ты, я так быстро не могу в этих босоножках!

Он остановился – как раз возле дыры в заборе красовского дома, через которую, по предположению Акманова, и протащили тело Саши из переулка. А вдруг это просто декорация, отвлекающий маневр? Немощная бабулька, божий одуванчик, какие могут быть подозрения? Явно же убили на улице и подбросили тело в ближайший заросший двор! А что, если все было не так?

Дом старухи Красовской не подавал признаков жизни. Казалось, сюда даже ветер не долетал: ни единого движения – ни в разросшейся яблоне, ни в зарослях малины, ни в стеблях крапивы, грозящей подняться выше забора, ни в окнах, отражавших солнце.

Затея, конечно, глупая. Она даже дверь им не откроет.

Но есть еще одно звено в этой цепи. Та, что не ответить просто не имеет права.

– Пошли к Марине.

* * *

До Береговой они дошли по низам, по коротким улочкам, пунктиром бегущим вдоль реки. И Леньку не отпускало ощущение угрозы. Вечер только подбирался к деревне, в разгаре должны быть огородные работы: полив, прополка. Жара спадала, взрослые должны возвращаться с работы, малышня – играть в мячики на лужайках перед калиткой, те, что постарше, – гонять на великах... Но где все? Откуда взялась эта тишина и бездвижие? Только их шаги, шуршащие по гравию, Викино сопение да редкие крики птиц, доносившиеся со стороны прибрежного леса. Он мог поклясться, что в окнах пары домов мелькнули испуганные лица и тут же спрятались за занавеской. Страх сковал деревню, страх и ожидание беды.

Зато на Береговой – как на площади в базарный день. Красно-синие мигалки Ленька заметил сразу. Две полицейские машины (они всегда, что ли, парой ездят?) стояли у высоких черных ворот дома Зотовых. Зотов-старший – бывший глава СПК, отец Марины Игнатьевны, которого сменил на этом посту собственный зять. Почти династийная преемственность. Соседи Зотовых, видимо привлеченные мигалками, толпились у своих калиток. Кто-то недоуменно переглядывался, кто-то тревожно заламывал руки или прятал в ладонях едва сдерживаемый вскрик.

Они с Викой остановились в начале улицы, дом Зотовых – в числе первых. Тяжелая кованая калитка открылась, и вышли двое полицейских. Ленька машинально отметил, что Акманова с ними не было. Мать Марины Игнатьевны – Катерина Ивановна, если Ленька правильно помнил, – шла между ними, бледная, но спокойная. Бросив горделивый взгляд на зевак, она покорно села на заднее сиденье, зачем-то кивнув оперу, что открыл ей дверь. Поблагодарила, мол. Ни дать ни взять Мария-Антуанетта перед казнью! Леня читал эту басню в каком-то паблике, что французская королева извинилась, наступив на ногу палачу.

В проеме калитки показалась Марина – и Леня вдруг заметил, как она похожа на свою мать. Буквально копия, только молодая! Такая же бледная, острый нос вызывающе вздернут, глаза – как два пожара, попадись под ее взгляд – испепелит в считаные секунды. Если все домыслы насчет Тани и ее мужа – правда, то Танька, конечно, круглая дура! На что она рассчитывала, вставая поперек дороги вот такой вот особы? Да, в школе Марину любили: в меру строгая, такая холеная, все старшеклассники перед ней выделывались, но сейчас он будто видел самую ее суть: Марина Игнатьевна – опасная женщина. Пощадила бы она малолетку, которая пытается увести ее мужа? Ленька в этом сильно сомневался. Жестоко расправиться и выставить свою месть перед всем поселком, в глазах которого она считала себя опозоренной? Очень даже в ее духе.

Вот взор учительницы остановился на них с Викой. Его напарница, тихо ойкнув, тут же юркнула за Ленькину спину. Тяжелый взгляд Марины будто потускнел, растворился под прицелом его серых глаз. Она качнула головой, как китайский болванчик, и опустила взгляд. Леньке показалось, что это жест извинения. После Марина скрылась за калиткой, которая звонко стукнула ей вслед, будто бы напоследок щелкнув по носу всех любопытных.

– Что будем делать?

– Ждать. Что еще остается? Попробую еще раз позвонить следаку...

Он бездумно побрел вниз по улице, туда, где тонкая полоска асфальта постепенно растворялась в степной дороге, бегущей к речному берегу. Вика догнала его и тронула за руку:

– Идем, глянем кое-чего.

Она повернула на нижнюю улицу, одну из тех, что точно хлебные крошки вели к его дому. Леня замедлил шаг, но решил не спорить. В целом куда сейчас идти ему было фиолетово, лишь бы не бесцельно метаться по двору и крохотной кухне.

Примерно на середине пути они нырнули в заросший переулок, а дальше через заросли сирени куда-то в бурьян, на заброшенный участок. Вика остановилась на самом его краю.

– Что это за место?

Свалка. Мусор, старые гнилые доски, брошенные после ремонта каким-то недобросовестным соседом, ржавые огородные бочки из-под воды, дырявая покрышка... Упитанная лебеда по пояс и мерзкий борщевик, который того и гляди цапнет широкой ядовитой лапой.

– Здесь стоял тот сгоревший барак.

Любопытство прорвало тягостные мысли как солнечный луч – тучи, полные дождя. Леня огляделся с интересом. Печально, конечно, видеть, что место, где погибло столько народу, стало заброшкой, где царит запустение, валяются коробки из-под сока, пестрят фантики от конфет, гниют разломанные оконные рамы и нет ни единого следа скорби по умершим.

Вику, похоже, обуяли те же чувства:

– Почему администрация, или правление колхоза, или даже эта швейная фабрика, которая их сюда прислала, не огородили это место? Не сделали что-то типа мемориала, я не знаю...

– Тридцать лет прошло.

– Ну и что? – запальчиво возразила Вика. – С войны семьдесят пять лет прошло, но памятники-то стоят!

– Ну ты сравнила!

– А ничего, что после пожара даже все фрагменты тел невозможно найти? И там было написано, что останки одной жертвы не найдены вовсе! Это же буквально...

Кладбище. Но договорить Вика не успела.

В этот момент послышался треск на другой стороне участка – и из-за сиреневого куста вышла девочка лет шести. В руках – яркое маленькое ведерко, полное земляники. Следом показалась бабка Сабаниха, ловко раздвигающая клюкой высокую траву. Леня и Вика ошарашенно смотрели, как они пересекают заброшенный участок, двигаясь им навстречу: девчонка в зеленом платьице, помахивающая своим ведерком, и бабка, страшная, что твоя смерть, замотанная в платок по самые брови.

– Сюр какой-то, – шепнула Вика.

Ленька мотнул головой, отбрасывая наваждение. Девочка – Сабанихина внучка, Айсылу, кажется. Сабаниха – жуткая, да, но ничего особенного. Все в деревне уже привыкли к ее странностям.

Поравнявшись с ними, девочка задрала голову и сказала:

– Бабушка говорит, что на кладбище растет самая сладкая ягода! Во! – приподняла она ведерко, демонстрируя добычу. Крупная алая земляника и впрямь выглядела аппетитно. Вика бросила на Леньку выразительный взгляд, мол, а я что говорила?

Чудная парочка прошла мимо, в проулок, Ленька с Викой, выждав немного, ушли следом. Место, где двадцать девять лет назад сгоревший барак похоронил под тлеющими обломками более десятка человек, вновь охватила тягучая, знойная тишина.

* * *

Непривычно было возвращаться в пустой и гулкий дом. В кухне не слышалось лепетания телика с неизменным кулинарным шоу, не жужжала кофемашина, даже ее любимые розы как-то поникли в своих горшках. Вика застыла в темном коридоре. Что же теперь будет? Отец обязательно что-нибудь придумает, смог же он вытащить Димку!

Не успела она подумать о брате, как он спустился со второго этажа.

– А, это ты... Думал, отец.

– А где он?

– Ясное дело – где! В Арслан проехал.

– Маму вызволять? Что говорит? Нужны адвокаты? Деньги?

Дима молча развел руками и прошел мимо нее в кухню. Вика двинулась следом. Брат стоял у обеденного стола и смотрел в одну точку, будто вспоминая, зачем он сюда пришел.

– Ты голоден? Хочешь, разогрею ужин? Сделаю бутеры?

Глядя на растерянного Диму, она вдруг устыдилась за свою былую злость. Хотелось обнять его и утешить как маленького. Что там мама ему говорила, когда он расстраивался?

– Я тебе обещаю, все будет хорошо. Я узнавала.

Она попыталась сказать это уверенно и с улыбкой, но вышло какое-то овечье блеяние. Голос дрожал от скопившихся слез. Ожидаемо, на Диму это не произвело утешающего эффекта. Он сел за стол и закрыл глаза руками.

– Нет, Вик, не будет. Я думаю, мать замешана в этом. В убийстве Тани. Может, даже это она сама и сделала.

Жалость к брату как ветром сдуло, Вика аж отпрыгнула, словно боясь, что эти страшные слова испачкают ее.

– Ты что такое несешь?!

– Кажется, Танька и батя... Я видел.

– Что ты видел?!

Дима, не поднимая взгляд от столешницы, начал рассказывать, путаясь в словах:

– В ночь праздника... После той ссоры в столовке... Я не мог оставить все это просто так. Решил выяснить, что там у Таньки за такой распрекрасный парень. Думаю, прослежу за ней. Вернулся к столовке и спрятался там за деревьями. Вход и окна фойе оттуда отлично просматривались. Так и знал, что этот тип придет за ней, проводить в клуб или куда она там собиралась пойти после банкета... И че ты думаешь? Она вышла оттуда – с отцом! Села, хихикая, в его машину, и они укатили вдвоем!

Димка всхлипнул, но сдержал слезы. Он не стал рассказывать, как, едва не захлебываясь от рыданий, собрал остатки своего букета – знак своей позорной, глупой любви! – привезенного Тане и распотрошенного в ссоре прямо на парковке перед крыльцом, и побрел куда глаза глядят.

Вика глядела на него с недоверием.

– Ты уверен? Папина машина дома была, ты же сам поставил ее в гараж!

Димка вскинул на нее удивленный взгляд. Лицо его посветлело.

– Ну, я видел мужика в костюме. Темно было, силуэт как будто его... И машина...

– Такая же, как у Сафина.

Председателя колхоза и мужа Марины.

– Значит, это был он!

* * *

Едва Ленька вернулся домой, как затренькал телефон. Стационарный номер начинался с арслановского кода, и он чуть не подпрыгнул от волнения – Булат? Мать? Какие-то новости о Майе?

На том конце линии глухой женский голос грустно позвал его по имени, и в этом голосе Леня с трудом узнал материнский. Она просила не переживать и сказала, что скоро приедет домой.

Камень на душе стал чуть легче, но вот эта тоска, сочившаяся из трубки материнским голосом, принялась разъедать мысли точно ржавчина.

Мать вернулась только в десятом часу. Вика отписалась чуть раньше, что ее мама дома и всех, кто был увезен в полицейских тачках с мигалками, развозят по домам.

Он выбежал из кухни, едва заслышав стук калитки, перехватил мать на дорожке, заключив в порывистые объятия. Немного устыдился этого детского жеста, но тут же решил, что сейчас – можно.

– Ты как? Тебя же не держали в обезьяннике?

– Все хорошо, Ленечка, я в порядке. Просто ждали остальных, чтоб всех скопом отвезти. Поэтому так долго. Устала.

Она мягко выбралась из его рук и пошла к дому.

– Что это было? Что за нелепая облава? – Голос дрожал. Злость на Булата, ни словом не предупредившего Леньку, на мать, которая явно что-то скрывала, радость от ее возвращения, чувство благодарности к Акманову – все смешалось в груди в тяжелый путаный ком эмоций. Он едва сдержал слезы.

Мать не ответила, поднимаясь по ступеням крыльца. Он потрусил следом, продолжая сыпать вопросами.

– Ты в секте? Тебя подозревают? Мам, скажи прямо – ты замешана в этих убийствах?

Она развернулась и посмотрела на него измученно:

– Ни в чем я не замешана, Леня. Пожалуйста, оставь меня хотя бы до утра. Я сегодня весь день на вопросы отвечаю. Даже поесть сил не осталось!

– Ну хоть скажи, по какому поводу эти допросы?

Она замешкалась, как показалось Леньке, лихорадочно выдумывая ответ.

– Насчет... да насчет всего. Столько пыли поднял этот Акманов – вся деревня задохнется!

И ушла в свою комнату, закрыв дверь. А утром он ее не застал – на столе стояла тарелка с бутербродами и записка: «Ушла в контору, буду к вечеру». В контору – то есть в правление колхоза. Интересно, за каким лядом она туда пошла. Наскоро закинув в рот пару бутербродов, он тоже поспешил слинять из дому. Надо было обсудить с Викой случившееся и выяснить, удалось ли ей что-то выведать у своей маман.

Понятно, что он со своей тоже не слезет, пока она не расскажет толком, что происходит, но Леня решил дать ей время прийти в себя. Он пока не знал, что расспрашивать ни о чем не придется и весь поселок скоро узнает страшную правду – во всех обнаженных подробностях.

Вика все еще исправно посещала краеведческий кружок, и Леня направился в школу. Поднялся на второй этаж, дошел до кабинета русского и, постучавшись, открыл дверь.

Бо́льшая часть парт сдвинута к стенам для удобства, на оставшихся – макеты, ноутбуки, какие-то поделки, стопки книг и газет. Человек шесть – юные краеведы! – суетились в этом мини-муравейнике. Вика сидела у окна рядом с тихоней Региной, единственной Майкиной подружкой. Перед ними разложено желтое платье – национальный башкирский наряд, которому они старательно подшивали подол.

Он не сразу увидел Марину Игнатьевну – за учительским столом в углу. Она сидела с отсутствующим видом. Ленька отметил, как она осунулась и подурнела. Неужели Зотову не вернули с допроса? Наконец все заметили Леню, в том числе и Марина.

– Чего тебе? – устало спросила она.

– Пришел помочь. На добровольных началах, как сознательный юмаковец.

Она неопределенно кивнула как-то в бок, но Леня расценил этот жест как согласие. Прошел прямо к Вике и сел к ним третьим. Вика уставилась возмущенно и горячо зашептала:

– С ума сошел? – Она выразительно повела глазами. – Все и так подозревают, что мы что-то мутим!

Ленька хитро улыбнулся:

– А мы мутим?

Вика залилась румянцем.

– Ты понял, что я имею в виду!

Ленька рассмеялся. Но таки наклонился ближе и тихо сказал:

– Твоя мама рассказала что-нибудь?

Вика закатила глаза и чуть заметно кивнула в сторону Регины. Подумав, обратилась к ней с улыбкой:

– Давай я тут сама закончу? Можешь пока сходить на перекус в столовку, Марина Игнатьевна же велела по очереди ходить.

Регина покорно кивнула и отложила иголку. Дождавшись, пока она выберется из-за стола, Вика зашептала:

– Сказала, что расспрашивали о Япрынцевой, ничего особенного.

– Ты ей веришь?

Вика пожала плечами, продолжая неловко орудовать иголкой.

– Не знаю. Их всех отпустили, – она кивнула на учительницу, – кроме Зотовой. Видишь, на Марине лица нет.

– Думаешь, она из-за матери так переживает?

– А из-за чего же еще?

Убедившись, что все заняты делом и вряд ли кто-то подслушивает их разговор, Ленька зашептал:

– Хочу, чтоб ты помогла мне кое в чем.

– Что задумал?

– Пробраться в дом Кабировых.

Вика глянула на него восхищенно, но не успела ничего ответить. После короткого громкого стука дверь уверенно открылась и в класс зашел Булат Акманов в сопровождении пары оперов. Ленька от неожиданности подскочил. Он, конечно, жаждал увидеть Булата и задать ему все вопросы, и внезапное появление следователя было очень кстати. Но градус неожиданности это не убавило.

Акманов окинул краеведов коротким взглядом, чуть нахмурился, увидев Леньку, и подошел к Марине, которая продолжала сидеть за столом. Она смотрела на следователя как буддийский монах – на катящиеся с горы валуны. Отрешенно и с полным принятием неизбежного.

Булат остановился в шаге, чуть скривил губы в легкой улыбке, покивал головой, словно член какой-нибудь аттестационной комиссии, везде ищущий нарушения.

– Добрый день, госпожа Сафина. Вы меня помните, надеюсь?

Она мазанула его неприязненным взглядом.

– Ну? Пойдемте, Марина Игнатьевна?

– А в чем, собственно, дело? – бесцветным голосом спросила учительница скорее для порядка, как показалось Лёне.

– В убийстве Татьяны Япрынцевой. Рассчитываю на чистосердечное.

– Я ее не убивала. Нас подставили.

Булат с готовностью кивнул.

– Ну разумеется! Идемте.

Марина встала, поправила платье, завела выпавшую прядку за ухо и не глядя пошла вслед за Акмановым под потрясенными взглядами учеников. В классе стояла гробовая тишина. Оперативники замыкали процессию. Леня не мог слышать, как уже на улице, у машины Булат сказал:

– И подружку вашу сейчас захватим. Или как правильно сказать? Наставницу? Матушку?

– Я не понимаю, о чем вы.

– О Красовской Марии Петровне.

– Господи Боже! – возмущенно воскликнула Марина, теряя остатки самообладания. – Она больная старая женщина, имейте уважение к ее возрасту!

Булат жестом указал на заднее сиденье машины. Когда Марина уселась, он ответил:

– Я не уважаю преступников. Не важно, в каком они возрасте.

* * *

Старуха Красовская сидела перед ним за столом, прямая как статуя и такая же бездвижная. Лишь глаза – голубые, неестественно яркие – следили за ним напряженным ястребиным взором. Длинный и прямой нос добавлял сходства с хищной птицей. Осторожной, тихой и очень опасной.

– Расскажите об убийстве Япрынцевой. Вы заранее все спланировали?

– Мы ее не убивали.

Голос чистый и глубокий, тягучий, словно мед. Такой приятно слушать, таким можно заслушаться. Правда, переев меду, можно заработать аллергию.

– А тех, сгоревших в бараке, вы тоже не убивали?

Красовская замялась, но взгляд ясных глаз словно бы стал острее. Она чуть дрогнула, повела плечами и наконец ответила:

– Я не понимаю, о чем вы. Какой барак? Тот, что сгорел в восемьдесят девятом? – На дате она, как показалось Булату, слегка усмехнулась.

– У убийств нет срока давности, вы об этом не знали?

– Мне и ни к чему. Я не имею отношения к пожару. Вам нечем это доказать.

Булат нагнулся вперед словно кошка, почуявшая добычу.

– А, вот как вы решили. Но я нашел ее.

– Кого?

– Выжившую. И она мне все рассказала.

Глава 20

19 июня, 1989 год, Юмаково

День начал гнить с самого утра.

Придя к соседке за молоком, Марья узнала страшную новость – какой-то залетный гастролер, ни имени, ни роду которого никто в колхозе не знал, жестоко убил Илюзу Галееву, заведующую птичником, почтенную вдову, мать семейства и едва ли не самую уважаемую женщину в деревне после самой Марьи – школьной директрисы и жены председателя.

– Тело изуродовано так, что едва узнали! – с вытаращенными глазами вещала соседка, переливая молоко в банку, принесенную Марьей. – На берегу реки ее нашел пастух, утром. Лицо, говорят, лисы поесть успели...

Схватив склянку, Марья побежала домой, не заходя, оставила молоко прямо в сенях и бросилась в правление. Муж уже наверняка знает новость. Надо выяснить, поймали ли гада и чем она может помочь? Организовать сбор средств, как-то поддержать дочерей, что остались без матери...

На улице толпился народ – селян выгнала из домов страшная новость о жестоком убийстве птичницы. Марью это не радовало. В последний месяц ей стало зазорно показываться соседям на глаза – прожигали презрительным взглядом, злые языки мололи за спиной, насмешничали, звали ее «Рогатой Маней», ее, которой всю жизнь руки целовали и кланялись в подол – она же учительница, директриса! Бок о бок с мужем уже тринадцать лет поднимает колхоз, помогает, даже не числясь в работниках, просто по доброй воле, кроме того, активистка профсоюза, кто, кроме нее, сможет выбить в районе путевки в санатории и детские лагеря?! И теперь – Рогатая Маня?!

– Говорят, тот залетный – мужик одной из этих шалашовок фабричных! – Сабира, молодая доярка с роскошными косами, затараторила в ухо, не здороваясь. Она увязалась за Марьей, вприпрыжку едва успевая за ее широким шагом. – Приехал к какой-то из них в гости, та его послала, он напился, бухой – считай, без башки! – и бросился с ножом на первую встречную... Илюза ему просто под руку попала! Ни за что!..

– Долго мы это терпеть будем, Марь-Петровна? – Елена, соседка, продавщица из продуктового, затрещала с другой стороны. – Посевные закончились, до покоса – месяц! Чего они тут торчат, эти помощницы?! Понаехали, притащили за собой городских бандитов, а те – нас всех перебьют скоро?!

– Не преувеличивайте, – спокойно ответила Марья, не сбавляя шагу.

– Куда уж преувеличивать!

Скоро женщины отстали. До колхозного правления удалось добежать в одиночестве. Большой дом из красного кирпича – бывший купеческий особняк, крепко построенный еще в конце прошлого века, – встретил тишиной и прохладой. Никого. Марья, стараясь не сильно стучать подошвами туфель по гулкому полу, прошла до конца полутемного коридора мимо дверей кабинетов и открыла самую последнюю. Сашиной секретарши не было на месте – наверняка все работники правления торчат в бухгалтерии: обсуждают новость за кружкой чая с «коровкой».

Пройдя через просторную приемную, она толкнула дверь кабинета.

– Саша, я только узнала...

И осеклась. Муж в кабинете был не один. За столом напротив него сидела молодая женщина – моложе их обоих лет на пятнадцать, вчерашняя студентка, пару лет как отработавшая на Арслановской швейной фабрике. Марья приблизилась к столу осторожными шагами, точно волчица, почуявшая опасность.

На краю стола, заваленного табелями и отчетами, – чашка чая в тонкой фарфоровой чашке. Этот сервиз, подарок колхозу от райцентра, доставали только по особым случаям, для самых важных гостей. Правая рука девушки лежала рядом с чайным набором, готовая вот-вот подцепить чашку за выгнутый крючок, и они так идеально сочетались меж собой, что Марья невольно залюбовалась.

Девица смотрела на нее с насмешливым любопытством, муж – с искренним недоумением. Никто из них даже не встал. Свободные стулья, конечно, в кабинете были, штук пять выстроились вдоль стены, но Марья принципиально осталась стоять, возвышаясь над хрупкой девицей словно башня.

– Маша? Ты чего здесь?..

Чего здесь? Чего здесь забыла? Чего здесь делаешь? Какой из этих вопросов сейчас уместнее всего задать собственной жене?

– Узнала про Илюзу... Наверное, мы должны как-то помочь. Хотела обсудить это.

Она выразительно взглянула на девицу, но та едва заметно пожала плечами и подняла наконец чайную чашку к губам. К наглым, пухлым, намазюканным губам, которые, несомненно, были самой красивой чертой ее лица. На то, как она делает неторопливый глоток, муж смотрел точно подыхающий от жажды пес – на чистый горный родник.

– Да, печальная история, – пробормотал наконец ее Саша. – Милиция из Биишево уже приехала. Разберутся. Чем тут поможешь...

– Так ты занят? – Марья устала ходить вокруг да около.

Муж суетливо вздохнул, перебрал какие-то бумажки, заглянул в ящик стола.

– Да-а-а, мы тут с Олесей Валерьевной... Ты же помнишь Олесю Валерьевну? Старшая среди наших фабриканток... Обсуждаем вот фронт работы...

Марья вспомнила слова Елены-продавщицы.

– Да фронт-то невелик. Посевные закончены, покос – не раньше середины июля. Нечем больше заняться нашим помощницам. И так уж какую неделю... помогают. Может, пора домой? – На последней фразе она чуть склонилась над девчонкой, вложив в слова щедрую долю яда.

– Нас командировали на месяц, – Олеся Валерьевна отвечала ей, но смотрела на ее мужа, – так что будем работать... до самого конца! – Последние слова она сказала с кокетливым придыханием, и Марью затрясло от возмущения. Схватить бы ее за завитые локоны, шалаву паскудную, да выволочь из кабинета прямо на площадь перед правлением! И отлупить на глазах у всего поселка так, чтоб подняться не смогла!

– Работы всем хватит, это точно, – поддержал председатель и покраснел как мальчишка.

Но взращенное чувство собственного достоинства и гордость, заложенная предками, не дали ей ничего сделать. Даже смахнуть мерзкую чашку со стола, чтоб та разбилась вдребезги.

– Ну, раз вы так заняты, не буду мешать.

– Дома поговорим, – с готовностью поддержал муж. – Я, правда, буду поздно...

Конец фразы обрубила захлопнувшаяся дверь.

Голова была пуста, точно выскобленная банка. Выйдя из здания правления, Марья пошла за угол, к воротам, отделявшим большую территорию, где стояли ангары с тракторами и другой техникой, расползлись мастерские и склады, блестели на солнце громадины комбайнов. Через турникет она прошла молча, не ответив на приветствие сторожа, сидящего в будке. Слов не осталось, как и мыслей.

Пока она шла по пыльной площадке, когда-то заасфальтированной, но быстро разбитой колесами тяжелой техники, голова постепенно тяжелела от дум. Девица из мужнего кабинета так и стояла перед глазами – тонкая, изящная, точно из того самого фарфора! Чета ли ей Марья? Марья, чья прабабка была из поморских старообрядцев, тех самых, упертых, сжигавших себя ради веры в собственных избах. Ей в наследство досталась черная крепкая кость, крестьянская рачительность и деревенская тяжеловесность – твердой рукой она могла управлять и школой, и комбайном, если придется. Косить траву и месить тесто, волосы – вечно просолены, убраны под платок, муж, поди, и забыл, какого они цвета. Между прочим, тоже чернющие, словно вороново крыло! При всей своей обабившейся внешности не лишена она и родовой стати, горделивого размаха густых бровей и пронзительного взгляда.

Но все равно – городской девице проигрывает. Молодость всегда красивее, желаннее, притягательнее. Куда Марье до девичьих тонких запястий с браслетами и изящными золочеными часиками? До нежной шейки с пульсирующей венкой? До нарядной блузки с приколотой брошью и завитых локонов, уложенных в замысловатую прическу? Свернуть бы ей эту вертлявую головешку, как сороке надоедливой!

Судьба не дала им деток. Несмотря на все свое крестьянское здоровье, выносить и родить Марья так и не смогла, сколько они ни пытались. Муж сдался первый, посмотрел на нее обреченно, как на прокаженную, и смирился. А она смириться так и не смогла, бывало, плакала ночами, но Сашу это только раздражало. Ни капли жалости или сочувствия, будто она в чем-то виновата! Вот был бы ребеночек – все пошло бы по-другому...

Сама не заметила, как дошла до дальнего склада. Кладовщица, Катерина, когда-то – Марьина одноклассница, а нынче – жена главного механизатора Зотова, встретила ее угрюмо. Тоже, поди, опечалена тревожной новостью. Но вскоре выяснилось, что подруга не в духе по другому поводу.

– Ну что, видала? Так и торчит там, у твоего? Контора открыться не успела – она уже тут как тут. И шастает, и шастает, вот же шлендра! А Людка, слыхала, че рассказывает? Пришла она в тот барак Вадьку своего искать. Зашла в одну из комнат, свет включила – на пяти койках – все кувыркаются! Нет, ты можешь себе такое представить?!

Катерина, суровая сорокалетняя баба, закаленная разговорами в ремонтных мастерских, в выражениях не стеснялась.

– Отлей-ка мне керосин в канистру. Запиши в счет зарплаты, – устало ответила Марья и зачем-то добавила: – Старую саманку разобрали, хлам надо сжечь.

– Не тот хлам ты сжигать собралась, Маня.

Резкими движениями, в которых так и сквозило недовольство, Катерина бухнула грязную десятилитровую канистру на пол и сунула в носик шланг, тянущийся из здоровенной бочки.

– Долго мы это терпеть будем?

– Когда они уберутся отсюда?

– Вот же приперлися на нашу голову!

Марья повернулась на гомон голосов – несколько женщин столпились у входа на склад, видимо, пошли за ней, заметив идущей из правления. Все – еще не старые, моложе нее, замужние, в самом соку, у всех – дети. И всем им этот барак с двенадцатью пришлыми девицами – как бельмо на глазу. Да что там бельмо! Как нож в сердце!

Они приехали в конце мая – нарядные, шумные, восторженные, на все глядящие широко распахнутыми глазами: ой, какой большой трактор! А можно посидеть в кабине комбайна? А эта штука как называется? Мужики-колхозники ходили вокруг них петухами, всё терпеливо рассказывали, пытались шутить и краснели от счастья, когда девчонки заливались смехом над их пошловатыми шутками.

Фабрика отрядила в колхоз молодых и незамужних – взрослые-то бабы, с семьями да детьми, разве согласились бы поехать? Нет, поехали бы, коли заставить, но гомону будет – мама не горюй. Проще отправить этих, ничем не обремененных практиканток да вчерашних студенток, самой старшей, Олесе Валерьевне, двадцать пять. Мастерица в модном платье с широким подолом, который так и норовил взлететь выше неба при первом же порыве ветра и открыть все то, что приличные женщины старательно прячут. Вертихвостки, ветрогонки, бесстыдницы. Но мужики пришли в поросячий восторг.

Сначала двухэтажный барак – общагу для сезонных рабочих, принадлежащую колхозу, в котором разместили этих девок, – осаждали молодые неженатые парни. Но быстро выяснилось, что городских девчонок, привыкших ходить по дискотекам и арслановским ресторанам, не впечатлить чекушкой самогонки с помидорами из мамкиного огорода. Они хотели вина и шоколадок, коньяка, хотя бы и трехзвездочного, фруктов и историй – забавных и пугающих, с жженым привкусом опыта и хитрым прищуром, а не рассказов о драках на школьных танцах.

Они вообще воспринимали эту командировку не серьезнее, чем развеселую поездку на курорт, только этот курорт был им оплачен в полном объеме. Делать сейчас в колхозе особенно нечего: погладив телят в коровнике и засыпав курам кормежки, они бежали к реке, скидывали свои воздушные платья и оставались в таких купальниках, от вида которых у деревенских глаза на лоб лезли. У мужиков – от восторга, у баб – от возмущения.

И тогда в барак стали хаживать другие мужики. Женатые, статусные, имеющие деньги на армянские коньяки и молдавские вина, знающие интересные истории и соленые анекдоты. Они ходили туда тайком, в сгущавшихся сумерках, наплетя женам, что задержатся в мастерской, в поле, в правлении. Заседание, собрание, нужно закончить ремонт, сроки поджимают, скоро уборка, а у нас из комбайнов – половина парка только в строю! Но долго ли таится шило в мешке? Скоро все всё поняли. И барак, из окон которого лилась вечерами иностранная музыка, а во дворе сохли разноцветные платьица, взлетающие под порывами ветра как крылья огромных экзотических бабочек, стал для всей деревни олицетворением зла. Порока. Обмана. Подлого предательства.

– Гадюшник, – сплюнула Катерина и полезла в карман спецовки за сигаретами.

– Они скоро уедут.

– А толку? Арслан – не за горами. Они и оттуда дотянутся!

Марье хотелось крикнуть: «Ну и пусть катятся, хоть ко всем чертям, раз они такие похотливые козлы!» Пусть катится к своей фарфоровой кукле с модным именем. Пусть вместе сгинут.

Она рывком подняла канистру и, молча протолкнувшись меж баб, пошла своей дорогой.

* * *

Вечер застал Марью в темноте и одиночестве.

Точнее, не совсем в одиночестве. Канистра с керосином стояла на столе, и Марья глядела на нее как на живое существо, способное помочь и утешить. Она про себя решила – если он сегодня не придет, то тогда Марья распахнет все окна, чтоб была хорошая тяга, обольет стены керосином и подпалит. И сама останется дома. Ее предки так и делали – жгли себя, не признавая поражения. Пусть он потом кусает локти, пусть поплачет о ней!

«Не тот хлам ты сжигать собралась, Маня!» – всплыл в памяти пропитанный горьким ядом голос подруги. Ее не станет – и что дальше? Она им любезность окажет, покорно уйдя с дороги. Мягкосердечного ее Сашу совесть, конечно, помучает – месяц, в лучшем случае два. Потом и могила с ее обугленными костями, и сама память о ней покроются ржавым бурьяном, никто не придет поплакать о ней, никто не помянет, даже Катерина только сплюнет, злясь на то, как глупо простилась Марья с жизнью.

Большие настенные часы громко тикали, отсчитывая минуту за минутой. Стрелки упрямо ползли вперед, приближаясь к полуночи, и, несмотря на полноту своей силы в эти июньские дни, солнце наконец сдалось тьме. Пришла глубокая ночь.

А муж так и не явился. Даже позвонить и предупредить, во сколько будет, не удосужился.

Марья, так и не зажигая света, поднялась и взяла канистру. Накинула на пестрое платье черный просторный салоп из холщовой ткани, который обычно надевала в сарай, чтобы не запачкать одежду, и вышла из дому.

К бараку она шла вдоль реки, по заросшей дороге, которая раньше, огибая деревню, вела в старый аул на другом берегу. Теперь там уже больше года никто не живет, кроме Ахмета-аги, охотника, который так и не захотел перебираться в новую деревню, предпочитая жить отшельником.

Вот и барак. Уже стихла музыка и погасли окна и на первом, и на втором этажах. Может, все это просто злые сплетни? И не ходят сюда чужие мужики, и не пускают их городские девчонки в свои комнаты и постели? Может, зря все эти коллективные переживания? Но тут из открытого окна второго этажа послышался тихий смех, а следом раздался мужской голос, ласково что-то говорящий, будто уговаривающий. Марья, не слыша слов, поняла, что там происходит. Ей даже показалось, что это был голос ее Саши.

– Мы знали, что ты придешь.

Марья обернулась на шепот и увидела Зотову, а с ней – еще нескольких женщин. Красавицу Сабиру с чернющими косами, сползающими на грудь точно толстые змеи, Лену-продавщицу, тех, кто сегодня приходил к складу. Возле ног Катерины стояла баклажка – такая же, как в руках Марьи, с керосином.

– Одной канистры может не хватить, – ответила Зотова на ее взгляд.

Марья кивнула.

– Главное – отрезать выход. Поливайте стены и крыльцо снаружи. Я тихонько зайду и полью коридор и стены на нижнем этаже. Барак деревянный, дождей не было уже три недели. Вспыхнет как спичка. На всякий случай пройдусь и по второму и вылезу из окна коридора. Тут невысоко.

– А ну как из окон попрыгают? Напугаем только.

– Мы под их окнами хлам какой-нибудь подожжем. Чтоб не прыгнули.

– Ладно. Внутрь никто не заходит. Как увидите огонь на первом этаже – поджигайте.

Марья бесшумно прошла через раскрытую калитку. В углу заметила вдруг старые матрасы, которые вытащили, заменив на новые для приезжих городских помощниц. Вытащили – а вывезти на свалку, как всегда, недосуг. Детвора, бывало, забиралась сюда попрыгать на них. Она махнула рукой и указала на матрасы. Женщины темной змейкой скользнули во двор.

Убедившись, что спутницы правильно поняли ее затею, она зашла внутрь дома. На первом этаже – узкая кишка темного коридора, по одну сторону – большая кухня на два окна. Марья их приоткрыла и прошлась по помещению, оставляя за собой блестящие лужицы расплесканного керосина. По другую – санузел с унитазом и несколькими душевыми кабинами. Здесь окон не было, глухая стена.

Она прошла до конца коридора, открыла здесь единственное окно, полила хорошенько пол под ним и поднялась на второй этаж по узкой лестнице в один пролет, не забывая расплескивать содержимое канистры. Медлить было нельзя, керосин вонял, как ей казалось, на весь поселок.

Второй этаж жил, в отличие от первого. Все три двери в комнаты были закрыты, но она слышала – возню, знойный шепот, скрип кроватных пружин... Или все эти звуки пело ее воображение, измученное страшными картинами предательства? Пора положить этому конец. Пусть это место исчезнет, а все жарко стонущие рты заткнутся навеки. Она полила коридор и обрызгала стены, сама удивляясь своей беззвучности и хладнокровию. Она – словно сама смерть. Страшная и неизбежная.

Подойдя к окну второго этажа, она открыла его и глянула вниз. Темнота поглотила землю, и она не видела ни что под ним, ни насколько высок этаж отсюда, сверху. Достала коробок спичек из кармана салопа и поняла, что начинает дрожать – но не от страха, а от предвкушения. Сейчас это место сладких свиданий она превратит в огненный ад.

Сначала она подожгла кухню. Потом – коридор у главного входа. Вновь поднялась наверх, уже чувствуя, как барак начинает заволакивать тяжелым дымом, воздух резал горло, точно был полон битого стекла. Подожгла весь коробок и швырнула в глубь коридора второго этажа, стоя у открытого окна. И тогда она услышала первый крик, полный животного страха.

Открылась дальняя дверь, вопящие тени пометались в проеме, с ужасом понимая, что путь из комнаты отрезан, и вновь скрылись в комнате. Первый этаж полыхал. Стоя у верхних ступеней, Марья сквозь пелену дыма видела, что огонь подбирается к лестнице. Пора было уходить, но Марья не могла оторваться от гипнотизирующей пляски рыжей смерти. В коридоре метались тени, она слышала крики из-за дверей, которые открывались и вновь захлопывались, звенело стекло. Но им некуда прыгать – Марья это понимала по нарастающим воплям отчаяния. Под окнами комнат – такое же беспощадное пламя, танцующее на старых матрасах.

Кто-то попытался прорваться, но упал в недра пламени, не пройдя и пары шагов. Она слышала беспрерывный рев – то ли пламени, то ли обреченных. Затрещала кровля. Марья наконец заставила себя повернуться к окну, с удивлением увидев, что горит подол ее салопа. Она быстро скормила его пламени – так даже лучше, движения стали свободнее.

И в этот момент из огня прямо ей в объятия вырвалась девчонка. С красными, уже обожженными руками, перемазанным сажей лицом. И глазами – полными ужаса и жажды выбраться, выжить. За тот краткий миг, что они смотрели друг на друга, Марья узнала ее. Она не помнила ее по имени, но знала, что эта девчонка – не старше их «вожатой» Олеси Валерьевны – отличалась от остальных. Единственная компания, в которой ее видели, – толстая книжка, да и командировку свою отрабатывала она прилежно. Илюза, погибшая птичница, помнится, ее хвалила. Ну, не повезло.

И Марья толкнула ее обратно в пламя.

Огонь лизал ступни и икры, легкие лопались от дыма. Марья взобралась на узкий подоконник, стиснув зубы от боли, перекинула обожженные ноги, замерев на миг перед темнотой, что разверзлась внизу. Кто-то вцепился в нее сзади, прижавшись к спине. Снова эта девчонка! Щеки обожжены, глаза – полные слез, беззвучно разевается рот, но огонь вопит громче. Марья попыталась отпихнуть ее рукой, но девчонка держалась крепко. Вот же настырная!

Счет шел на секунды, в глубине полыхающего барака обрушился пол. Никто уже не шевелился и не молил о помощи в беспощадной огненной пропасти.

Они прыгнули вместе, обнявшись словно сестры, не почувствовав удара о заросшую травой землю. Марья попыталась подняться и не смогла – ноги продолжали гореть, хотя пламени на них не было. Воздух, высушенный пеплом и взвесями искр, резал горло и легкие точно ножом.

Подоспевшие подруги молча потащили ее через двор, во мрак проулка, подальше от полыхающего барака. Последнее, что она видела, прежде чем провалиться во мглу беспамятства, – пришлая девчонка и ее полные ужаса глаза. И как она бросилась бежать в сторону реки. В сторону леса.

Глава 21

– Одна девчонка выпрыгнула-таки из окна – прямо на горящие матрасы, которые мы горой свалили внизу. Из огня да в полымя – есть, кажется, такая поговорка у русских? Бросилась прочь из пламени. А мы пихнули ее обратно. Она упала. Но выползла. Мы – обратно. А она все выползала и выползала. На обугленных руках. А мы всё пихали и пихали ее обратно... Матрасы тлели уже. Они быстро прогорели. Но пепелище жарило не хуже пламени.

Сабира Лукманова смотрела мимо Булата и говорила глубоким чарующим голосом, словами рисуя картины той страшной ночи словно художница – мрачный пейзаж.

– Мы ушли, не дожидаясь, пока пожар увидят другие, – благо барак стоял внизу, почти у реки, на окраине деревни. Тогда это была окраина. Все заняло не больше пятнадцати минут, но казалось, что прошла вечность.

Бессознательно женщина растеребила забранный шпильками узел, и полотно черных волос, все еще не тронутых сединой, рассыпалось по плечам.

– С тех пор в наших душах поселилась чернота. Пожар этот будто выжег все живое, что было в нас. И эта чернота постоянно требовала подпитки, прожорливая, как крот. Мы должны были что-то придумать, чтобы оправдать тот ужас, который натворили.

– Чернота поселилась в вас задолго до пожара, – ответил Булат. – Это она породила пожар, а вовсе не наоборот.

* * *

– Сабанова Нафиса Тимуровна?

Тишина. Пустой взгляд, брошенный на Акманова, говорил: я тебя слышу, вижу, но понимать не собираюсь.

При ближайшем рассмотрении она оказалась вовсе не старой – всего-то пятьдесят четыре! Образ старухи создавал глухой платок, сутулость и морщины, испещрявшие лицо. И он не вглядываясь знал, что это – не от старости. Это так и не зажившие следы ожогов.

– Что вам надо от нее?

– Вы ее дочь?

Сопровождающая Сабанову женщина с горделивым видом вскинула голову.

– Енге.

Старшая невестка.

– Нафиса Тимуровна, расскажите о том пожаре, в восемьдесят девятом. Что произошло?

Молчит. Чуть склонила голову. Глуповато улыбается.

– Вы же знаете русский?

– Конечно, знает! – фыркает невестка.

Это продолжалось битый час. Красовской он соврал – выжившая так ничего и не рассказала. Но к тому моменту, как он ее вычислил, дело «дочерей Лады» было почти размотано.

И над этим делом они с Гориновым и парой практикантов-помощников просидели неделю, фактически не смыкая глаз.

Сначала он начал собирать информацию о Красовской – все возможные выписки из пенсионного, ЗАГСа, реестров и так далее. Выяснил, что муж ее, бывший председатель колхоза, повесился в 1989 году. Это его удивило. Засев в архиве Биишевского отдела полиции, они начали рыть.

Два странных дела 1989-го, произошедшие одно за другим – убийство Илюзы Галеевой и пожар, – дали первую ниточку. В убийстве женщины подозревали некоего пришлого «пересидка», которого в итоге так и не нашли. Красовские здесь никак не фигурировали, и он не видел, с какой стороны их можно к этому приплести. А вот пожар...

За делом пришлось ехать в Арслан, ибо вели его районные следователи. Оно все еще считалось висяком, и с восемьдесят девятого никаких новых зацепок не появилось.

Во-первых, сразу было ясно, что это поджог, кроме того, выяснилось, что жертв было больше двенадцати. Кроме приезжих фабриканток сгорели местные мужики: председатель сельсовета, главный инженер колхоза и парочка сошек помельче. Останки одной девушки так и не нашли, и она сначала числилась пропавшей без вести. Но домой она так и не вернется. Прессе было велено не упоминать о «позорном факте» нахождения там женатых мужчин в ночь пожара.

Следствие сразу начало отрабатывать версию мести из ревности. Жен сгоревших мужчин допрашивали на все лады, но так и не нашли весомых зацепок. Две из них вообще находились в другом поселке, остальные сидели дома, что подтверждала куча народу – начиная от детей и соседок и заканчивая участковым, который лично видел, как эти женщины, в числе прочих жителей, вышли из своих домов, завидев пожар.

Красовского допросили на пятый день после случившегося. Судя по протоколу допроса, он отвечал неохотно и потерянно, сначала сам сказался больным, потом заявил, что переживает из-за больной жены. Впрочем, это был единственный момент, когда он как будто запутался в показаниях. В злосчастную ночь он задержался на работе, осматривали технику на предмет готовности к уборке, и подтвердить его присутствие могли больше десятка человек. Следователь, собравший к тому моменту много разных слухов, спросил об отношениях с Семеновой Олесей Валерьевной, на что мужик совсем расклеился, начал плакать, так и не дав внятного ответа, все твердил, мол, «эти грязные сплетни девчонок и погубили».

Допрос самой Красовской – куцый машинописный лист. Узнав, что муж задержится на работе, она и сама решила не терять времени даром и собрала в школе активисток женсовета, чтобы обсудить организацию похорон Галеевой и посильную помощь ее дочерям, оставшимся сиротами. Они просидели за полночь и узнали о пожаре, когда тот уже вовсю полыхал. Факт собрания и присутствия на нем Красовской подтверждала школьная сторожиха и несколько местных женщин, которые тоже на нем были. На вопрос о романе мужа с «вожатой» приезжих равнодушно пожала плечами – муж, мол, председатель колхоза, ему по долгу службы необходимо было с ней общаться, не вижу в этом ничего особенного. На вопрос о реакции мужа ответила, что он чувствует вину, поскольку нес ответственность за этих девушек.

* * *

– Не знаю, какая потусторонняя сила держала ее тогда на ногах, – продолжала Сабира Лукманова. – Она двое суток металась в беспамятстве, мы по очереди дежурили. Муж, Сашка, само собой, понял, что происходит. Думали – сдаст. Но как-то приняли это с мрачной решимостью. Однако это все его так подкосило, что он, казалось, улетел в какой-то параллельный мир. Начал пить много. Раза два его потом из петли вытаскивали, на третий раз – не успели.

А Марья... Все бормотала в беспамятстве о высшей какой-то силе, молила неведомых нам богов. Богиню Ладу призывала. На вторую ночь схватила Катерину за руку и ясным голосом велела нарисовать над ней знак Лады. Мы перевернули все ее книжки и нашли – в старом учебнике истории – этот знак. Марья с тех пор пошла на поправку. Не знаю, кто из наших и зачем начертил его после на оставшейся от барака стене. Мы-то тогда богиню еще не славили.

Утром после пожара пошли мы в лес, что за рекой. Надо было попытаться найти сбежавшую девчонку. Вернется – нам капут. И нашли. Пряталась на том берегу. Увидела нас – и бежать. Кричали вслед, что если вернется – отправится за остальными своими товарками. Она и не вернулась. До поры до времени.

Голос Сабиры Лукмановой затих.

Изучая дело, Булат сразу подумал, что в нем очень много странностей и слишком уж ладно стыкующихся совпадений. Например, откуда взялся керосин, тоже выяснить не смогли. На колхозном складе все сошлось до литра, хотя все прекрасно понимали, что такое количество горючего могло найтись только в колхозном хозяйстве.

«Они все, что ли, в этом замешаны?»

Основная версия следствия в итоге свелась к тому, что пожар устроил тот же безымянный зэк, убивший Галееву. Половина местных в один голос твердила, что он приехал к одной из фабриканток, получил от ворот поворот, так как та уже крутила роман с кем-то из местных мужчин, и, обозлившись, напал на Галееву, а потом устроил поджог.

– Через месяц после случившегося, похоронив мужа, Марья собрала нас в школе. Было нас тогда вместе с нею семеро, включая Лялю-апай^[11], которая тогда уже работала школьной сторожихой. Она Марье дальняя родственница и всем ей обязана. Семья ее из раскулаченных, сама после детдомовского детства перебивалась мелким воровством, за что и получала срок за сроком. Никто не хотел брать ее на работу, бывшую зэчку. Марья одна пожалела, пристроила. Скрыла от администрации и людей ее прошлое. Она Марье руки целовала и все делала, что та скажет.

Марья рассказывала о древних богах. Говорила, что есть старая вера – настоящая, куда более древняя, чем та, за которую погибли ее предки-раскольники. Они-то тоже баб особенно не уважали, славили только отца и сына. А вот прежде, еще раньше, до раскола, до христианства, ислама и всяких других религий, были в богах и женщины. Сидели мы в темном классе при свечах и слушали о богине Ладе, бабьей заступнице. Покровительнице семьи, брака и домашнего очага. Что с ее помощью мы вышли сухими из воды, хотя сто раз нас могли раскрыть. Но не смогли – значит, дело наше справедливое. У старых богов нет понятия греха или раскаяния. Нет наказания, нет правил. Проси их – и они услышат. Проси их о справедливости – и они ответят. Так мы стали «дочерьми Лады».

А Марья – Рогатой Матерью. Рога – вы знали? – это вовсе не знак позора. Это мужики себе напридумывали. Это древний символ плодородия и процветания. Женский знак – луны, новорожденного месяца. Коровы-кормилицы, сильного буйвола... Это знак защиты.

* * *

Изучив дело о пожаре вдоль и поперек, Акманов вернулся в Биишево вместе со своей командой помощников и принялся перебирать дело за делом. Убийства по пьянке, драки, воровство – в общем-то текучка, бытовуха, в этом не было ничего особенного. Однако вскоре он заметил странную закономерность. В Юмаково начали пропадать мужики. Он насчитал семь дел за последующие двенадцать лет, когда заявление о пропаже подавали матери, но ничего так и не было заведено: жены пропавших настаивали, что мужья загуляли, ушли к полюбовницам и так далее. Мамаши вскоре сдавались и забирали заяву. Однажды в милицию обратился даже начальник одного из пропавших, мол, не явился на работу, такое за ним не числится – хоть и пьет, но работник ответственный. Но на следующий день жена объявила, что ничего он не пропал, а просто ушел из семьи, куда – неведомо, но искать она его не собирается. И звали эту женщину Плетнева Лидия Николаевна. Мать его спартанца.

Интересно, а о скольких не заявляли?

А потом он нашел вовсе интересное дело. Датировано оно было 2001 годом, то есть двенадцать лет прошло с того пожара. Некий Сабанов Ахмет Закирович жаловался, что местные женщины угрожают его жене убийством. Что жена из-за этого боится выходить из дому, они следят за ней, ходят по пятам и всячески травят. Из приписки участкового следовало, что семья Сабановых пару месяцев как окончательно перебралась на левый берег Агидели, в Юмаково, из давно опустевшей старой деревни.

Акманов глянул в дело о пожаре. Ту, что долгое время числилась пропавшей без вести, тоже звали Нафиса. Отчество другое, как и фамилия (что понятно, если она называлась теперь по мужу), но имя то же. Акманов не любил такие совпадения.

Дело было закрыто за примирением сторон. Но фамилии женщин, которых обвинял охотник, в нем сохранились. Лукманова. Зотова. Красовская. Вот он – весь женсовет, заседавший в школе в ночь пожара.

А Таня Япрынцева, по слухам, имела отношения с неким влиятельным женатым мужчиной. С Бероевым? С Сафиным, зотовским зятьком? С кем-то другим? Ну что ж, пришло время собрать их всех и выяснить.

* * *

Слезы застилали глаза, и она не видела дороги.

Впрочем, влететь сейчас в отбойник или под какой-нибудь бензовоз – куда лучший исход, чем просто вернуться домой, рыдать у окна и кромсать в кровь губы.

Самое идиотское – что она не видела выхода из ситуации. Развестись – значит уступить мужа этой малолетней мокрощелке. Остаться – простить и принять поражение. Он же не остановится. Сколько их было – этих последних шансов за семь лет брака. Устроить скандал, пойти к родителям этой твари – считают себя приличной семьей! – значит публично признать, что муж изменяет ей, учительнице, с ее же вчерашней ученицей и она ничего не может с этим поделать. Да ее на смех поднимут. Такого унижения она не переживет.

Как назло – ни одного бензовоза навстречу!

Дорога уже сворачивала с трассы в Юмаково. Затренькал телефон. Мать. Марина свернула к площадке перед мотелем, зная, что, услышав голос матери, разревется в три ручья и тогда точно пустит свой внедорожник под откос.

– Я их видела, – сказала она в трубку, захлебываясь слезами. – Забрал ее из общаги и повез в ресторан. Пожрали там, видать – больше часа ждала! – и в гостиницу... Ты была права... Что мне делать, мама?.. Хорошо, сейчас буду...

Оставив машину у ворот, она звякнула в калитку – магнитный замок тут же ответил приглашающим щелчком. Мать ждала ее на крыльце – с волосами, собранными в тугой узел, в длинном черном платье – непривычный для нее образ. Марина начала было снова сетовать на мужа, но мать лишь мягко улыбнулась и прижала ее к груди.

– Шшш... Все обойдется. Не плачь. Я тебе помогу. Мы тебе поможем.

Марина открыла рот, чтоб спросить, что значит это «мы», но мать лишь прижала палец к губам и поманила за собой.

В доме царила странная темнота – все шторы и жалюзи были закрыты. И шепот – легкий, волнообразный: то стихает, то растет – доносился из гостиной. Такой шелестящий гул голосов стоит обычно на похоронах. Из проема лился мерцающий свет. Подталкиваемая матерью, Марина прошла через прихожую к дверям. Весь родительский дом, такой родной и привычный, стал вдруг незнакомым и пугающим.

– Мам, что происходит?

В гостиной горели свечи. По обе стороны от входа живым коридором стояли черные фигуры – женщины, завернутые в длинные покрывала, будто монахини. А в центре на высоком стуле сидело... рогатое существо. Марина тихо вскрикнула, но мать взяла ее за руку и сказала:

– Не бойся, скоро ты все поймешь. Подойди ближе.

Существо пошевелилось, и Марине захотелось броситься вон из комнаты. Но тут она поняла, что стоящие в две шеренги женщины знакомы ей все до одной. Даже Залия, лучшая подруга, была здесь. Держа в руках толстую свечу, она улыбнулась Марине и ободряюще кивнула. Это становилось даже любопытным.

Сделав несколько шагов, Марина наконец поняла, что перед ней сидит Красовская – пожилая женщина, живущая в другом конце поселка. Затворница, редко появляющаяся на улице, тщедушная бабулька, вечно замотанная в платок. Но сейчас она казалась величественной и властной, в таком же черном балахоне, как и остальные женщины, с распущенными седыми волосами, к которым немыслимым образом были прикреплены рога – наподобие коровьих, только гораздо длиннее. Она улыбнулась и протянула Марине руку будто для поцелуя.

– Поклонись Рогатой Матушке, – шепнула мать и подтолкнула дочь в спину. – Рогатая Матушка тебе поможет.

* * *

– Мы не убивали эту девочку, Япрынцеву Таню. Она лучшая подруга моей Нельки! – Сабира попросила стакан воды и, напившись, продолжила: – Мы вообще больше никого не убивали. Наоборот, защищали. Женщин нашей деревни. От мужиков-тиранов, от мужей-гуляк...

– Каким образом?

Горький смех.

– Пугали. До усрачки, как любит выражаться наша Катерина. Приходили целым караваном – в черных плащах с капюшоном, скрывающим лицо. Иногда – домой. Жены всё подготавливали: уводили детей, подсказывали, где рубильник. В темном доме человек пятнадцать в черных рясах, при свечах. Нападали на идиота – они частенько полупьяные были, – связывали, бывало, дубасили немного. Угрожали страшной расправой, если не бросит бить жену, тиранить детей, изменять... Бывало, запирали в погребе на пару дней, обещали страшное судилище, казнь... Они на самом деле редко когда сбегали после, но всегда – смирнели. Были и те, кто уходил из деревни. Слишком уж слабенькие. Но бабы знали, на что идут, когда обращались к нам. Некоторые женщины отказывались от помощи. Кабирова, например. Держится за своего алкаша, как будто он последний мужик на земле!

С гулящими девками так же. С Япрынцевой этой. Марина совсем отчаялась. Катерина смотреть не могла, как она чахнет на глазах, а этот порхалка все летал как бабочка. С цветка на цветок. Как будто своей жены не хватает – и красавица, и умница. Такой дом им Зотов справил. Свинья неблагодарная – вот он кто!

Булат понял, что речь о Сафине, муже Марины и нынешнем председателе колхоза.

– Почему никто не заявлял?

Лукманова пожала плечами:

– А кто заявит? Мы всё делали с согласия женщин. Кого-то удерживал страх, кого-то стыд... Не каждый сможет признаться, что его несколько баб чуть до инсульта не довели... Все что-то скрывают. Знали бы вы только в своем Арслане, что у нас тут бывало... Всех связывала круговая порука.

Сабира рассмеялась шершавым смехом, и Булату показалось, что по коже прошлись наждачкой.

– Да и не так часто мы собирались, как вы там себе нарисовали. Раз в год, может, два. Обязательный ритуал в честь богини в день летнего солнцестояния. Приносили цветы, заплетали березы. Без судилища. С Япрынцевой так совпало просто.

* * *

– Итак, вы утверждаете, что ушли из семьи по доброй воле и никто на вас не нападал?

Мужик поерзал на своем стуле, но вряд ли смог устроиться поудобнее.

– Это вам Наталка, что ли, наплела? Пусть там себе не выдумывает... – ворчливо сказал он.

– Отвечайте на поставленный вопрос.

– Ушел, потому что достала уже, коряга старая. Вот она у меня где со своими претензиями! То не так, это не эдак! Ну, пил! А кто не пьет? Как нормальный мужик – по праздникам!

– Что случилось в день вашего ухода?

– Поругались в пух и прах, собрал вещички и утек в город, к одной мамзели... Через год официально развелись, больше я эту стерву знать не знаю!

– Женщин в черных одеяниях видели?

Мужик притих и будто бы пригнулся. Бросил беглый взгляд за правое плечо, как будто ожидая, что страшные призраки прошлого явятся за ним снова.

– Кто вам сказал? Померещилось мне. Спьяну чего только ни привидится...

– Заявление писать будете?

– Нет.

Булат отыскал их всех – живых и мертвых. Всех семерых пропавших, дела которых были внезапно закрыты. Он должен был убедиться, что «дочери» не врут и мужики уходили из Юмаково целыми и невредимыми, на своих ногах. «Дочери» не врали. По крайней мере насчет прошлого.

* * *

– Что произошло в тот день?

– Можно сигарету?

Акманов не курил, но на всякий случай держал в ящике пачку «Парламента». Скользнув через стол, бело-голубая коробочка оказалась в изящных руках Марины. Следом была поймана и зажигалка. Неторопливо закурив, Сафина царапнула его взглядом. Акманов так и чувствовал, как она мысленно полосует его лицо своими багряно-алыми ногтями, заточенными не хуже стилета. Он смотрел на нее и видел не только красивую внешнюю оболочку: ухоженную, образованную, горделивую молодую женщину. Но видел еще и презрение в ее глазах – не конкретно к нему, но ко всему роду мужскому, видимо. Гнев и обиду, пожирающую ее изнутри. О, несомненно, она с радостью влилась в эту секту «заступниц».

– Я нарушила все правила. – Марина выдохнула дым и усмехнулась, мол, нарушила – и ни о чем не жалею. – Знала, что ее ждет, и начала угрожать еще днем, на празднике. Делая вид, что я, мол, так шучу. Но она поняла все мои намеки. Что главный персонаж сегодня – не Королева лета, а Шалава лета. Что у тех, кто спит с чужими мужьями, начинаются проблемы со здоровьем, ну эта знаменитая фраза из сериала... И все в таком духе. Довела ее до слез прямо на сабантуе. Залия меня кое-как успокоила. Этого нельзя было делать. Нельзя привлекать внимание к жертве, над которой будет судилище.

Так переволновалась, начала собираться чуть ли не за три часа – в итоге опоздала. Неля Лукманова меня видела, когда уходила со школьного двора. Она приняла меня за Плачущую Эльзу и чуть с ума не сошла, бедняжка, – снова довольная усмешка.

– Ну а когда все началось – Япрынцеву уже усадили на стул, прикрутили веревками, я не выдержала и сняла капюшон. Показала ей свое лицо – она бы все равно поняла, кто перед ней, но это таки было не по правилам.

– Что вы с ней сделали?

– Избила. Надавала пощечин, отодрала за волосы... Потом Матушка замогильным своим голосом посулила ей всяких страшных казней, если она не прекратит свое распутное поведение. И если кому-то о нас расскажет. И мы ушли. Сторожиха должна была ее развязать после того, как пройдет пара часов – чтоб нас и след простыл, как говорится. Но когда она пришла... Увидела уже мертвое тело. Я вам клянусь, что, когда мы уходили из школы, Япрынцева была живее некуда!

– А может, вы решили вернуться? Вы одна? Может, вам мало было тумаков и пощечин? Хотелось, чтоб наверняка?

– Слушайте, если вам так хочется повесить на меня убийство Япрынцевой – давайте так и сделаем. Я все напишу и подпишу, как скажете. Потому что я и правда желала ей смерти. И с радостью плюнула бы на ее могилу...

– Так кто ее убил?

– Не знаю. Кто-то, кто знал о том, что дочери Лады в этот день будут ее судить. Кто-то, кто пробрался тайком в школу, нашел ее и ударил ножом восемь раз. Но это не мы. Не я. Ни одна из нас. Я уверена.

Глава 22

Посреди ночи Ленька проснулся от криков.

Он и так спал смутно, и первый же вопль буквально подбросил его на кровати.

– Пожар! Пожар!

Кричали с улицы.

Вскочив с постели, он быстро натянул джинсы, валявшиеся на полу, и бросился наружу.

Полыхал дом Красовской.

Пометавшись немного на заднем крыльце, откуда он видел – через огород и заросли вишневых деревьев – языки рыжего пламени и черный густой дым, он бросился за калитку, в проулок. Через несколько секунд послышался вой сирены, и Ленька почувствовал облегчение – пожарная часть находилась практически на другой стороне улицы, и огонь точно не успеет разойтись по соседским дворам.

Мелькнул красный бок большой машины, и в считаные минуты пожарные принялись заливать пламя пеной. В переулок стекался народ.

– Это ей за Сашу, – со злобой прошипел кто-то у него за спиной. Обернувшись, Ленька увидел Никиту, младшего братишку Бондаревой, который болтался возле них на той последней для Саши вечеринке.

Он промолчал. Все прекрасно знали, что Красовской дома нет, – вот уже три дня она, Зотова, Марина Игнатьевна и Сабира Лукманова, мать Нельки, находятся в Арслане и допросы продолжаются.

Юмаково же в эти дни походило на корабль, попавший в шторм. Сначала испуганно таился, вслушиваясь в тревожную тишину, ловя обрывки фраз, слухов, жители шепотом передавали друг другу вновь и вновь поступавшие новости, настолько безумные, что многие отказывались в них верить. Секта в поселке. Марья Петровна, болезная бабулька из полуразвалившейся хибарки, – предводительница, Рогатая Матерь, заживо спалившая в восьмидесятых кучу невинных людей. И половина юмаковских женщин, похоже, с ней в сговоре.

Шепот постепенно перерастал в рокот – сначала удивленный, потом – яростный. Кого возили на допросы? Бероеву? Плетневу? Хамитову, Аклиму-бухгалтершу? Все, все причастны! Они, говорят, и убили бедных девочек.

Как и в те дни, когда Дима Бероев был под подозрением, толпа не преминула выплеснуть свой гнев на первого юмаковского благодетеля. В мотеле разбили пару окон, несколько мужиков – помоложе и поотчаяннее – пытались скандировать у ворот его дома, но особняк Бероевых стоял безмолвный и неприступный.

Но как именно показать свое возмущение, мужики, в общем-то, не знали. Пьяную шпану полиция приструнила быстро, а основная, взрослая часть поселка тягостно обдумывала ситуацию. Бероеву многие были обязаны – связями, помощью, рабочими местами. А Зотов? Самый уважаемый председатель за всю историю колхоза! У кого поднимется на него рука?

Кроме того, женщины помалкивали. Без их подзуживаний и наставлений гнев как будто поутих, особенно когда стало известно, что Красовская и Зотова берут всю вину на себя, а Сабира Лукманова с Мариной Игнатьевной проходят как свидетели. Остальные женщины, которых возили на допрос, вообще не имели отношения ни к секте, ни к убийствам. Мотель и бероевский продуктовый магазин вновь заработали как ни в чем не бывало. Но поселок все еще потряхивало.

Леня почти не спал три ночи, ожидая, что к ним с матерью кто-нибудь да нагрянет. Бродил по темному дому, дежурил у окон, выходящих на улицу. Выскакивал на крыльцо при первом же подозрительном шорохе во дворе. Степа, бывший в курсе всех разговоров и сплетен, пытался его успокоить, говоря, что их фамилия ни в каких планах мести даже не всплывала. Но все равно было страшно.

Сказавшись больной, мать не ходила на работу да и вообще редко выходила из комнаты. Ленька видел, как она осунулась и похудела, и тревога его постепенно срывалась в панику. Она по-прежнему отказывалась что-либо ему объяснять.

С пожаром было покончено за десять минут, и вскоре все зеваки увидели, что сгорело только деревянное крыльцо, сам дом почти не пострадал, если не считать черной копоти на стене и лопнувших стекол. Потолкавшись в проулке еще с пару минут, Леня вернулся в дом и в темном коридоре столкнулся с матерью.

– Что там происходит? – спросила она, испуганно кутаясь в старую шаль, хотя жара не спадала даже ночью и в доме стояла духота.

– Ерунда. Какой-то идиот поджег дом Красовской. Уже потушили, ничего и сгореть не успело.

Мать горько ойкнула и зажала рот рукой. Из глаз потекли слезы.

– Мам, тебе ее жалко? Или ты боишься?

Леня так устал от тягостного молчания матери, что даже ее слезы его не трогали.

– Сама не знаю, – ответила Лидия Николаевна и прошла в кухню. Не включая свет, налила стакан воды, шумно выпила, подошла к окну. Леня наблюдал за ней, все еще стоя в проходе. Спустя полминуты она поставила чайник, и синие лепестки горелки слегка разогнали мрак, царящий в кухне.

– Попьешь со мной чаю?

Вместо ответа он сел у стола. Подождал, не начнет ли мать сама объясняться, но она молчала. Тогда он спросил:

– Ты была там? В школьной подсобке? В ночь убийства?

– Нет.

– Тогда почему тебя увозили допрашивать?

– Это к убийству не имело отношения!

– К чему тогда? Пожар был задолго до того, как ты сюда переехала...

– Ты понял, чем занимались Дочери?

– Дочери?

– Дочери Лады?

– Ты про секту?

– Пусть так. Про секту.

Леня недоуменно развел руками.

– Мстили из ревности?

– Нет! Они защищали.

– Кого, Марину Игнатьевну? – Леня не удержался от горькой усмешки. – Сама с любовницей мужика своего разобраться не могла?

– А ты думаешь, это так просто? Отвадить любовницу? Да даже Япрынцева эта так, мелочь. Проблемы бывают и посерьезнее. Что, если муж пьет в темную голову? Бьет жену и маленького сына? Пятилетнего мальчишку, совсем еще кроху? – Голос матери задрожал, и насмешку, кривившую Ленькины губы, как ветром сдуло.

– Что мне было делать, скажи?.. Возвращаться к родителям в Мустафино, где после развала совхоза оставалось семь жилых домов?

– Ты хочешь сказать... Отец...

– Ты был совсем маленький, не помнишь ничего толком. Да и слава богу. Сколько раз он выгонял меня на мороз, то с вилами по всему двору гонял, то тебя швырял как щенка какого!.. Да пусть бы он подох под забором, только плюну и мимо пройду!

– Значит, он нас не бросал, – бесцветным голосом сказал Леня больше самому себе.

– Не бросал. Я заставила его уйти. Дочери Лады и Рогатая Матушка припугнули, он решил, что умом тронулся, когда они пришли однажды ночью. Тут же сгреб какое-то барахло в охапку и деру. В Арслане, наверное, бродяжничает. Я не знаю. Он не появлялся с тех пор. Мы до сих пор официально не разведены.

Свист чайника заставил Леньку вздрогнуть. Будто очнувшись, он блуждающим взглядом окинул кухню, встал из-за стола и пошел к себе. Мать попыталась ухватить его за руку:

– Леня! Он бы убил нас, понимаешь? Он весь мозг себе уже пропил!

Но Ленька выдернул руку и бросился вон из кухни.

* * *

Проклятый сон все никак не шел.

Он слышал, как мать, повозившись на кухне с десять минут, постояла у его двери и, не услышав ни звука, ушла к себе. Мысли плясали в голове как мошкара у фонаря. Он даже подумывал включить настольную лампу у старенького компа и написать что-то вроде письма самому себе – читал в каком-то психологическом паблике, что это помогает «прибраться» в собственной башке.

Истекало черное предрассветное время, квадрат окна, задернутый серой шторой, начинал светлеть, когда в стекло осторожно постучали. Степка, поди, опоздал к пожару и жаждал потрепаться, собирая новости. Поняв, что лучше уж он отвлечется на болтовню с приятелем, чем останется наедине с горькими думами, Леня встал и отдернул занавеску.

Под окном стояла Вика. Растрепанная черная коса, переброшенная через плечо, легкий зеленый сарафанчик, которого Леня никогда на ней не видел, ладони, сжимающие полуобнаженные плечи – то ли от волнения, то ли в попытке скрыться от предутренней прохлады. Она подняла на него большие черные глаза и качнула головой, мол, иди сюда, – ну чистая русалка, способная зачаровать одним только взглядом.

Пока шел к двери, чувствовал, как сердце вдруг застучало веселее. Он был рад увидеть Вику, что уж тут скрывать.

Когда он открыл дверь, она уже подошла к крыльцу.

– Можем поговорить? Говорят, дом Красовской подожгли?

– Заходи.

– Ты один?

– Нет. Не важно, не парься, мать не проснется.

Чуть помешкав, она таки поднялась на крыльцо, повозилась с застежкой танкеток и, осторожно ступая босыми ногами, прошла мимо него в прихожую. В темном коридоре неуверенно остановилась, и Ленька молча взял ее за руку, ведя за собой.

В комнате – молочные предрассветные сумерки. Смущенно покосившись на расправленную кровать, Вика прошлась по кругу и остановилась у окна.

– Дома как на вулкане. Уже сил нет там сидеть. Так что с пожаром?

– Да какие-то придурки – знают, что в доме никого, вот и решили типа устроить страшную мстю. Не бойся, вас никто не обидит – смелости не хватит против твоего отца воевать.

Она порывисто вздохнула и как будто немного успокоилась.

– Твоя мать рассказала что-нибудь? Мои только и орут друг на друга, обвинениями перекидываются, как в детском саду: «А ты, а ты!» Уже слушать не могу! Поняла, что отец, оказывается, однажды собирался разводиться с мамой. Судя по тому, что я это очень смутно помню, лет пятнадцать назад. Она призвала этих Дочерей Лады, и они его припугнули. Отцу было плевать на их угрозы, и тогда однажды ночью запылал мотель. Тогда только здание кафе было, без пристройки. Два этажа – внизу столовка, наверху пара номеров. Успели потушить. Не знаю, имели ли эти «дочери» отношение, но совпадение странное. Короче, потом родаки то ли помирились, то ли отец таки прогнулся... В общем, мама говорит, что не входила в секту и Япрынцеву не трогала. Я ей верю...

– Скорее всего, так и есть, – спокойно ответил Леня.

– А твоя что?

«Да всего-навсего лишила меня отца», – подумал Леня. Он так и не понял, что именно чувствует и как относится к свалившемуся на него откровению. Образ отца, который так долго и настойчиво маячил на краю его взгляда, – размытый, но незыблемый. Его книжки и фантики, что Леня бережно собирал, большой кухонный нож, который отец сам смастерил, старая спецовка, которую Леня хранил в шкафу и надевал иногда в промозглую осеннюю погоду, когда становилось особенно паршиво, – все это теперь казалось каким-то мусором, хламом, пустотой. Призрак отца, призрак Майи – он цепляется за людей, которые покинули его, ушли, не прощаясь. Он знал сейчас только, что устал мучительно выискивать в темноте силуэты тех, кого уже вряд ли вернешь.

И Вика, живая и настоящая, теплая, из плоти и крови, показалась ему вдруг самой желанной мечтой на свете. Она – здесь, стоит на расстоянии вытянутой руки, сползшие бретельки сарафана обнажили плечи, и ему так хотелось прижать ее к груди.

Она смотрела чуть испуганно, удивленная его молчанием, тяжестью дыхания и отчаянной решимостью в глазах. В следующую секунду он сделал этот шаг. Сжал ее в объятиях и впился в губы жадным поцелуем. Она замерла, но лишь на секунду. В следующий миг он почувствовал, как она отвечает ему, почувствовал, как ее пальцы взъерошили волосы на затылке, как она трепещет под его ладонями.

Лёне показалось, что завязки сарафана расплелись сами, и в одно мгновение он стянул его с ее груди, бедер, вниз. Вика тихо ахнула, как ему послышалось, жалобно, попыталась поймать его взгляд, но он закрыл глаза и продолжил жадно целовать ее, спускаясь все ниже. Вика зашептала:

– Леня... Леня...

«Если она сейчас скажет „не надо“ и оттолкнет меня, я сдохну», – промелькнула мысль, но Вика только шептала его имя в те мгновения, когда губы были свободны от поцелуев.

Движения вдруг стали привычными, как будто и не прошло нескольких недель с его «последнего раза», который был с Майей. Впрочем, он не хотел сейчас думать ни о ком, кроме Вики в его объятиях, ее гладкой коже и трепещущих руках, порхающих по его плечам и затылку. Не отрываясь от ее лица и шеи, он повернулся вместе с ней, сделал пару шагов и уложил на свою кровать. Снял футболку и перевернул крестик на цепочке, закинув его за спину.

Когда он лег сверху, закрыв ее от всего мира, то позволил поймать свой взгляд и замер на секунду, она прикрыла веки и тихо сказала:

– Да.

Это короткое слово стоило сейчас всего мира.

* * *

Она ушла, когда рассветные лучи солнца разбудили пичуг, живущих в вишневых зарослях сада, оставив на его губах жаркий поцелуй. Он постоял у калитки, пока Вика не скрылась за очередным изгибом улицы, ведущей с низов поселка к богатой Береговой, где, среди прочих больших домов, стоял особняк ее отца. Ни в каком сценарии своей жизни он не мог представить, что судьба сведет его с этой девчонкой.

Теперь уже поздно об этом раздумывать, надо принимать ответственность за поступки. Недосказанность все еще висела между ними, и это бесило Леньку больше всего, он видел, что и Вике от этого больно. Нерасставленные точки над i капали ему на мозг крупными холодными градинами. Если бы только Майя нашлась, вернулась, хотя бы и тайком, к нему – нет, уже не для того, чтобы он мог уйти с ней, убежать, как они планировали. А чтобы он мог объясниться, подвести черту. Попрощаться.

– Майя... – позвал он луг, заросший дикими цветами, и реку, что бежала за ним.

Но ему никто не ответил.

Глава 23

– Итак, какой у нас план?

Плана у Леньки, конечно же, не было. Он бросил на Вику короткий взгляд:

– Ты скажи, это ты у нас стратег.

Они стояли в проулке недалеко от того места, где он вливался в широкую главную улицу. Утро уже грозило вот-вот стать очередным жарким днем, и они вдвоем, не сговариваясь, отошли в тень забора, заросшего диким виноградом.

Дом Кабировых отсюда прекрасно просматривался, однако по его безмолвию было сложно понять, есть там кто-то или нет. Ставни закрыты, но сейчас бо́льшая часть деревни закрыла окна, стремясь хоть ненадолго сохранить ночную прохладу в комнатах. Во дворе – никакого движения, однако дядя Асхат никогда не отличался трудолюбием, вряд ли он с утра пораньше пойдет чистить сарай или косить бурьян, вполне возможно, хозяин дрыхнет, а жена с дочерью заняты домашними делами.

– Зайдем и узнаем? – предложила Вика.

– По какому поводу зайдем? – усмехнулся Леня. – Меня там не особо жалуют.

Мягко говоря, если Асия Рауловна и Камила относились к нему вполне дружелюбно, то дядя Асхат его на дух не переносил. Сам для себя Леня объяснял это его тупой злобой на весь мир, потому что сложно было поверить, что дядя Майи по-отечески любит свою племянницу и поэтому ревностно не подпускает к ней парней. Леня лишь дважды был у них дома, да и то минут двадцать от силы, ожидая, пока Майя соберется на погулялки. В первый раз папаши не было дома, а во второй – они как раз выходили, когда Асхат приперся откуда-то, как всегда, то ли с похмелья, то ли уже поддатый, и так рявкнул на Майю за то, что «Тащишь сюда кого ни попадя!», что она потом, уже на улице, расплакалась у Лени на груди – то ли от обиды, то ли от стыда.

– Да мало ли поводов? Хочешь, одна схожу? Спрошу, мол, нет ли новостей о Майе...

– Не лучшая идея, – отрезал Леня. – Они на эту тему слишком остро реагируют, всем семейством.

– Да и плевать, нам же просто узнать надо, дома они или нет.

– Не хочу, чтобы ты туда заходила.

Это было правдой. Леня на минуту представил: вот он стоит и наблюдает, как Вика подходит к старому дому, почти скрытому за разросшимся, неухоженным палисадником, поднимает ржавый затвор, проталкивает калитку и скрывается за глухим, почерневшим от времени забором. Отчего-то эта картина вызывала озноб. Как шагнуть во владения Бабы-яги. Леня вдруг вспомнил, как в первый день после пропажи Майи приходил сюда и подумал, что Камила напоминает ему бисуру – злобное существо из башкирских сказок: ряд мелких щучьих зубов, длинные распущенные волосы, пронзительный взгляд блестящих черных глаз...

Скинув наваждение, он заявил, что нужен другой план. Пока они спорили, калитка заветного дома открылась и из нее вышли дядя Асхат и Асия Рауловна. Асхат выглядел почти прилично – несмотря на опухшее лицо и заплывшие глаза, был в кои-то веки гладко выбрит и причесан. Скромная рубашка с коротким рукавом и брюки придавали ему и вовсе парадный вид. Асия Рауловна была в своем коричневом костюме, в котором сидела в библиотеке и зимой и летом – все то время, сколько Леня себя помнил. Локти на пиджаке давно вытерлись, юбка потеряла форму и сидела мешком. Камила – в шортах и майке – вышла следом. Они перемолвились парой фраз – Леня не услышал, какими именно, потом Камила махнула рукой и осталась у ворот. Кабировы-старшие пошли вдоль дороги к повороту на мотель. Было ясно – они идут на остановку, собрались в город.

Вика ткнула Леню в бок. Он кивнул. Взрослые уже скрылись за поворотом, а Камила все стояла у калитки, опершись о забор и уткнувшись в телефон.

– Я ее задержу, она любит потрепаться. Если что, подниму шум, чтоб ты услышал.

– Ладно, давай.

Вика вышла из проулка, перешла дорогу и спустилась к дому Кабировых. Леня видел, как Камила подняла голову от экрана мобильника, улыбнулась и приветливо замахала рукой. Вика принялась что-то оживленно говорить, невзначай уводя Камилу чуть в сторону от калитки, чтобы она повернулась спиной к дороге. Выбрав момент, Ленька перебежал улицу, скрылся за поворотом тонкой тропки, уходящей на задворки главной улицы.

* * *

Камила с ее хитрым прищуром и вечными подколами Вике никогда особо не нравилась. Правда, та ее никак не обижала, но этот насмешливый тон и презрительная усмешка не располагали к теплому общению. Вике казалось, что Камила глубоко обижена на весь мир, но старательно прячет свои раны за скалящейся маской и грубоватыми шуточками. Вроде бы стоило ее пожалеть, но жалости Вика не чувствовала.

– А-а-а, вот и наша королева Виктория! – пропела она вместо приветствия.

– Почему «королева»?

– Ну, была же вроде такая, в Англии или где там.

– А, ты об этом, – улыбнулась Вика. – Я уж думала, речь о другой королеве.

Ассоциировать себя с Королевой лета, качающейся в окровавленном сарафане над школьным крыльцом, было неприятно.

– Не-е. Той королевой, говорят, Дианку назначат, дочку этой жабы, бухгалтерши.

Вика увидела, как Леня скользнул через дорогу в проулок, ведущий к огородам и задним дворам улицы.

– Не завидую я ей, – ответила она.

Камила ухмыльнулась и кивнула.

– Юмаково должно получить ту королеву, которую заслуживает, так?

Вика посмотрела на Камилу с любопытством:

– Почему тебе так понравилась эта глупая фраза? Я же ляпнула, просто чтобы Япрынцевой досадить... Даже жалею теперь...

– Кто ж знал, что ей тогда оставалось всего ничего, – пожала плечами Камила, – и Дочери Лады уже готовились с ней разделаться. Я же помню, как она рыдала на празднике, а Марина ваша Игнатьевна все что-то выговаривала ей с презрительной рожей. Я-то решила, что она ее утешает!

Вика промолчала. Разговор потек совсем не в то русло – вопреки наставлениям Лени она собиралась завести речь о Майе, но, похоже, секта волновала Камилу больше, чем потерянная сестра.

– Они ведь по-любому заранее все спланировали и уже знали, что Таньке эту ночь не пережить, – продолжала Камила. – Брр! Прям как в фильме ужасов!

– Они говорят, что не убивали ее, – осторожно вставила Вика.

Камила выдала громкий короткий смех:

– Да, конечно, не убивали! Кто в это поверит? Ты так говоришь, потому что твоя мать в секте. – И не успела Вика возмущенно возразить, добавила примирительно: – И я тебя понимаю. Если бы моя матушка с ними спуталась, я бы тоже их защищала!

Вика раздумывала, как бы повернуть эту бесполезную болтовню в нужную ей сторону.

– Только по всему выходит, мы чуть ли не единственные, кто себя не замарал, – Камила самодовольно хмыкнула и подмигнула Вике, – самые уважаемые семьи Юмаково: Зотовы, Лукмановы, Бероевы – и в таком треше замешаны, а? Вам никогда от этого не отмыться. А вот моя мамка отказалась. Когда они к ней пришли. Тоже мне нашлись вершители судеб!

Настроения спорить с Камилой у Вики не было: во-первых, плевала она на мнение какой-то там Кабировой, во-вторых, ей все равно ничего не докажешь, все в курсе, какой у нее упрямый и склочный характер, «вся в папашу», – закатывали глаза официантки мотельной кафешки, когда Камила в очередной раз грубила им.

– Встретила твоих родителей. Они в город поехали? – словно невзначай спросила Вика, желая перевести тему. Но Камила почему-то снова плотоядно улыбнулась:

– Ага! Бабка наша совсем на ладан дышит, быстрее бы уже! У нее бабла – полные сундуки! Сама рассказывала. Мать – единственная наследница, так что скоро заживем! Бабка сбрендила совсем, денег – хоть жопой жуй, а сама все жадничает! Зато сеструхе своей, моей второй бабушке, такой памятник отгрохала! Видала, наверное, когда на похоронах были?

Вика отрицательно покачала головой с недоуменной улыбкой. Иногда ей казалось, что Камила сама слегка того, «сбрендила», выражаясь ее же словами.

– Откуда у нее столько денег?

Камила хитро улыбнулась и придвинулась ближе:

– Она мне как-то призналась, что в молодости была любовницей какой-то шишки из этих.. ну, партийных или как сказать? Короче, из власти. И он ей надарил всякого. А она все подарки на доллары поменяла, когда они еще дешевые были.

Да-да, очередная городская легенда. Ей бы сказки у костра рассказывать, вместе с Лукмановой. Впрочем, не все Нелькины байки оказались выдумкой...

Раздался треск, и по забору что-то стукнуло. Камила бросилась к калитке, и Вика даже не успела придумать причину, чтобы помешать ей, лишь ринулась следом. Забежав во двор, она чуть не врезалась в Камилу, стоящую сразу за проходом. Двор был пуст, но ветки тонких кленов предательски качались, будто сквозь них пролетело ядро.

– Что это было? – невинным голосом спросила Вика.

Камила пожала плечами:

– Кошак, может, какой с дерева свалился. Ладно, пойду посплю, пока мои в городе. Ни хрена не выспишься с этой скотиной...

Вика не стала спрашивать, имеет ли в виду Камила своего папашу-барагоза или коров, которых ей приходится с утра доить и выгонять в стадо, но понимающе кивнула. Они распрощались, и Вика помчалась к повороту на мотель – там они с Ленькой договорились встретиться.

* * *

Ленька сидел за столом и, морщась, потирал ушибленную ногу.

– Что случилось? – спросила Вика, поднимаясь на террасу и подходя ближе.

– Да с забора пиз... упал.

– Больно? – Она присела рядом и дотронулась до коленки: на джинсах остались грязные полоски.

– Нет, – мрачно ответил Леня. – Она ничего не заподозрила?

– Вроде нет. Как прошло?

Он отозвался не сразу. Обыск Майиного дома оставил горький привкус: здесь царила атмосфера беспросветной нищеты, отчаяния и обреченности. Его пробирал озноб, пока он проходил через пятачок грязноватой кухни по узкому коридору в комнату Майи. Комнатой эту каморку без окна, отделенную от закутка Камилы парой фанерных листов, можно было назвать с большой натяжкой. Сюда помещалась узкая кровать и старенький шкаф на толстых ножках, одну из дверей которого невозможно было полностью открыть из-за кроватной спинки. Деревянная табуретка заменяла Майе и прикроватную тумбочку, и стол, за которым она делала уроки, сидя на продавленной кровати и согнувшись в три погибели.

Сейчас этой многофункциональной табуретки в комнатке не было. Дверца шкафа болталась на одной петле, свесившись набекрень и придавая комнате еще более униженный вид. Леня осторожно отодвинул створку. Отдел для вешалок оставался полупустым – Майя не могла похвастать разнообразием гардероба, как это обычно у девчонок бывает. Скудный ряд ее платьишек по-прежнему висел на своем месте: знакомое темно-синее, в котором она ходила в школу, пара ярких летних сарафанов, пестрый халатик – Леня помнил, как умилялся, когда она в нем выходила на ступени крыльца: «Я почти готова, подожди на углу, чтобы дядя Асхат не увидел!»

И черное, короткое, с воздушными рукавчиками фонариком. Новое платье, то самое, которое она собиралась надеть на дискотеку после Дня земли. В котором должна была бежать вместе с ним в ту страшную ночь. Ленька дотронулся до платья, знакомая боль шевельнулась внутри – но он тут же заглушил ее, напомнив себе, что страданиями делу не поможешь.

Вслед за подавленной тоской пришло смутное чувство раздражения – словно бы он упускает что-то важное, что никак не стыкуется, сколько ни крути деталь. Времени на раздумье не было. Опустившись на колени, он сунул голову под шкаф – здесь в деревянном полу отходила половица, и Майя приспособила это крошечное углубление под тайник. Кусок деревяшки приподнимался, если ловко подцепить его ногтями, но где именно тянуть, он знал лишь примерно – Майя показала ему свой тайник только однажды.

Пошарив под шкафом добрых минут семь, он наконец поднялся и стряхнул с колен пыль. Пора валить отсюда.

Вика смотрела на него во все глаза, ожидая подробного рассказа.

Вместо ответа он сунул руку в карман, достал пухлый затертый конверт и бросил на стол. Часть купюр высыпалась на синий пластик, и сомневаться не приходилось: все деньги, скопленные на побег, Майя честно сохранила. И не взяла с собой, сбегая из дома.

– Она не взяла бабки.

Вика кивнула и сложила высыпавшиеся тысячи обратно в бумажный сверток, тщательно загнув край. Ни к чему сидеть тут с пачкой денег и привлекать лишнее внимание.

– Я так и знала. Не зря же она попрошайничала на вокзале, в мотеле... Будь у нее деньги...

– Но почему? Почему она их не прихватила? Там делов-то – полминуты! Ей же не в банк за ними ехать надо было!

– Может, все произошло так стремительно, что она просто не могла, понимаешь? Она могла броситься в бега, будучи не дома!

– Да что такого могло произойти? Что она могла увидеть-то?

На этот вопрос ответа не было.

– Что Камила?

– Да как всегда, ерунду всякую болтает. Обо всем, кроме Майи.

Вика передала разговор с Камилой, хихикнув на сундуках с деньгами и закатив глаза на самодовольных фразах о непричастности к секте.

Леня задумчиво хмурился, потом, сунув конверт обратно в карман, поднялся.

– Пошли, прогуляемся.

– Куда? – Вика с готовностью поднялась из-за стола.

– На кладбище.

– На кладбище?!

– Посмотрим, что там за дорогущий памятник.

Пресекая лишние вопросы, Леня встал и спустился с террасы. Вике оставалось только идти следом.

* * *

Ворота кладбища были открыты. Внутри кто-то был, но ни Леню, ни Вику это не смутило – слишком много свежих могил появилось здесь за месяц, прошедший со Дня земли. Наверняка к Япрынцевой или Бондаревой пришли посетители – подумал Леня, вглядываясь в конец аллеи, разделяющей погост на «русскую» и «мусульманскую» части. Точно, одинокая девчоночья фигурка маячит у Таниного надгробия. Помешкав, он пошел посмотреть, что за гость к ней явился.

У скромной синей оградки перед деревянным крестом с овальной фотографией стояла Неля. Невольное чувство жалости привычно охватило Леню при виде ее сникшей головы и изможденного выражения на лице.

– Привет, – сказал он, останавливаясь рядом.

Вика молча встала с другой стороны. Нелька ничего не ответила. Переживания выцедили из ее лица все краски, под глазами – синеватый отпечаток бессонных ночей.

– Это я ее фотографировала. – Неля кивнула на крест. – Не самая удачная фотка. Она здесь какая-то грустная.

Леня бросил взгляд на фотографию и не нашел в ней ничего особенного – обычное выражение для Япрынцевой: отстраненное и слегка надменное, но промолчал.

– Чего ты ходишь сюда одна? – участливо спросила Вика.

– Не знаю. Тянет постоянно. И в школе тоже – в этот чертов подвал...

– Тебе нужно отвлечься хоть немного. Завтра едешь на праздник?

Неля презрительно фыркнула:

– Да уж, самое время что-нибудь отпраздновать!

Леня был с ней полностью согласен. Юмаково не смело игнорировать волевое решение районного начальства, и жители поселка продолжали готовиться ко Дню района – в основном все заботы легли на плечи сельсовета, школы и колхоза, а жителей обязали явиться на широкое поле в десяти километрах от Юмаково, где будет проходить праздник, «представлять свое село». Вика должна там быть в составе краеведческого кружка, и Леня, конечно, не собирался оставлять ее без присмотра. Хотя сама идея проводить сейчас какие-то праздники казалась ему чуть ли не кощунственной.

– Ну, хоть пообщаешься с кем-то, кроме надгробий, – с улыбкой ответила Вика. Лёне показалось, что фраза вышла грубоватой, но Неля в ответ хмыкнула, чуть усмехнувшись.

– Посмотрю, кем Таню заменили, а? Там же тоже разыграют этот спектакль с Королевой лета?

– Нет, – ответила Вика, будучи в курсе примерной программы, – но Диана Хамитова будет вести концерт. Все говорят, это репетиция ее роли в качестве новой Королевы.

Неля закатила глаза:

– Эта жаба пучеглазая? Никогда ей Танюху не переплюнуть!

Спорить никто не стал.

– Вы-то здесь что делаете?

– Могилу одну надо найти. Ты на той стороне лучше ориентируешься. Не знаешь, где похоронена бабушка Майи? Илюза Галеева. Старая могила, в восьмидесятых она погибла...

Нелька пожала плечами:

– Я только свою бабушку знаю, а она в начале. В дальнюю окраину со старыми могилами я не хожу.

– Ясно, ну ладно, мы сами.

Леня с Викой перешли вытоптанную до земли широкую дорогу. Неля, заинтересовавшись, пошла за ними.

– Зачем она вам?

– Надо кое-что проверить, – ответил Ленька, а Вика выразительно развела руками, мол, она тоже не в курсе, что у него на уме.

Дальний край кладбища терялся в деревьях и зарослях сирени. Если сюда кто-то и ходил, то очень выборочно, многие могилы оставались заросшими высоким чертополохом, бурно расплодившимися лопухами и резными листьями земляники. Вспомнились вдруг слова Сабанихиной внучки, что на кладбище – самая сладкая ягода, и от этих слов, звенящих в памяти детским голоском, по плечам прошел озноб.

Солнечные лучи не проникали сквозь густые кроны берез, единственная протоптанная дорожка была такой узкой, что им пришлось идти гуськом. По древним канонам, навещать своих покойников мусульманам не положено, так же как ходить между могил, приносить цветы или сажать их в оградке. И хотя сейчас эту традицию уже мало кто соблюдал, однако могилы были налеплены так близко друг к другу, что пройти куда-то вглубь почти не представлялось возможным.

Ленька шел первым. Он двигался медленно, пытаясь вглядываться в дальние ряды надгробий, прячущихся за стволами берез и широкими лапами вязов. Ориентир был на слова Камилы о том, что памятник должен быть новым, и если его недавно установили, то и заросли травы вокруг наверняка притоптаны или даже выкошены.

Большая черная плита с верхушкой в виде маковки мечети и серебряным полумесяцем встала перед ним неожиданно, словно бы ждала за изгибом тропки, притаившись в густой листве. Девчонки охнули – они шли сзади, болтая о завтрашнем празднике, и, видимо, вовсе не ожидали, что Леня и впрямь что-то найдет. Все трое вгляделись в надпись, и хоть она была сделана на башкирском языке, прочесть имя покойницы не составляло труда. Это была могила Илюзы Галеевой, родной бабушки Майи и Камилы. И дата смерти – 19 июня 1989 года – окончательно развеяла сомнения.

– Она погибла на том пожаре, что ли? – удивилась Неля. Историю пожара все уже знали едва ли не наизусть.

– Нет, – ответил Ленька, помнивший газетную вырезку. – Кто-то убил ее. Что это значит?

Он ткнул рукой на надпись, тянущуюся по нижнему краю надгробного камня.

«Илайым, тыңғыһыҙ»^[12].

Вопрос был адресован Нельке – единственной, кто хоть немного понимал башкирский. Она наморщилась, вглядываясь в фразу.

– Плачу без остановки, типа того.

Ленька кивнул.

– Говорит о чем-нибудь? – спросила его Вика.

– Да.

– О чем?

– Бабка Луиза не обманула. Ответ, говорит, на могиле написала. Это ведь могила вашей любимой Плачущей Эльзы, – ответил Ленька и, развернувшись, пошел в сторону ворот.

Глава 24

Это была та же поляна, те же разноцветные яркие юрты, наскоро сколоченная деревянная сцена и лотки с сахарной ватой, хот-догами и сладостями в бумажных стаканчиках.

У Леньки было мучительное дежавю, словно бы он вернулся к тому, с чего все началось. Он снова на странном полуязыческом фестивале Дня земли, вот-вот появится Япрынцева, гордо шествующая в пышном венке и алом платье, призывно открывающем ее золотисто-загорелые плечи, и Майя... Майя в своем коротком красном сарафане с широкими лямками-фонариками будет радостно подпрыгивать рядом, жмурясь, есть горячий беляш и смотреть на него влюбленным взглядом...

Леня устало провел рукой по лицу, сгоняя наваждение. Несмотря на однообразие декораций, разница с Днем земли, конечно, налицо – все куда масштабнее и официознее, и здесь нет никакой Королевы лета с ее дурацким спектаклем. Сцена – выше и просторнее, вон, устанавливают микрофон и колонки, важные дядечки в двубортных серых костюмах и темно-синих галстуках деловито снуют между рядами богато наряженных юрт и прилавков с товарами, помощники огораживают манеж для борцов, везде – яркие инсталляции и фотозоны.

И Майи рядом, само собой, не будет. Он стоит один, прислонившись к бамперу акмановской тачки, пьет растворимый кофе с ароматом пыли, купленный у ближайшего лотка, и мечтает, чтобы этот праздник поскорее закончился. Погода наконец-то была в цвет его настроения – жару неожиданно сменило пасмурное небо и прохладный ветер.

Зато Акманову, судя по его довольному виду, все нравится. Булат Фаритович шел от лавки сладостей и на ходу поедал чак-чак, отламывая пальцами медовые кусочки, набитые в бумажный кулек.

– Нечасто, знаешь ли, бываю в таких приятных местах, – объяснил он хмурому Лёне, подходя ближе. – Когда мы приезжаем на народные гуляния, они заканчиваются.

Он подмигнул, и Леня не сдержал улыбки.

– Ну, рассказывай, что случилось.

– Есть у нас тут местная страшилка, про Плачущую Эльзу.

– Слышал что-то, в показаниях Лукмановой было. Она вашу Марину Игнатьевну за какого-то жуткого призрака приняла.

– Да, точно. Короче, выяснилось, что это не просто легенда.

– Ну, у каждой легенды есть корни истины.

Леня рассказал про те странные слова бабушки Луизы, про поиски могилы и то, как они ее наконец нашли.

– По всему выходит, что это дядя Асхат ее убил, понимаете? – Несмотря на то что рядом никого не было, Леня снизил голос до полушепота. – В этой истории так говорится. Он убил мать своей невесты, потому что та не давала им пожениться...

– У Илюзы Галеевой две дочери.

– Ой, я вас умоляю! Не представляю, что на такое способен отец Майи, хоть я его никогда и не знал! И бабушка Луиза говорила, что он изверг или что-то вроде того. Асхат, имею в виду.

– Я помню это дело. Изучал, когда искал материал на Красовскую. Там висяк, ни одного свидетеля, ни единой зацепки. Даже если это правда – важно не то, что думаю я, а то, что прокурор сможет доказать, понимаешь?

– Как ее убили?

– Многочисленные колотые раны. Ножевые.

– Как и у Тани с Сашей?

– Ну... – Акманов пожал плечами, и Ленька понял, что склонить следака принять на веру все эти легенды и совпадения не так-то просто, как он думал. Когда они нашли могилу и поняли, что значит надпись, он был уверен в том, что это фактически раскрывает убийство Илюзы Галеевой. Но не тут-то было.

На поляну подтягивался народ. Юмаковцев пока было мало, зато Ленька увидел нескольких преподов из своего колледжа и парочку однокурсников. Сдержанно кивнув, он не отреагировал на их призывные жесты – трепаться ни о чем настроения не было.

У молочно-зеленой юрты юмаковского колхоза группа женщин украшала искусно сплетенную изгородь тряпичными розами – и мать была в их числе. Заметив Леню, она помахала и слабо улыбнулась, Леня помахал в ответ. Он был рад, что мать наконец вышла из добровольного заточения, согласилась помочь на празднике и даже сказала, что в начале недели вернется на работу.

Жизнь как будто возвращалась в привычную колею. Смерть Тани и Саши наверняка-таки навяжут «дочерям Лады», Майя так и будет числиться пропавшей без вести, блуждая едва уловимым призраком в окрестностях мотеля и заброшенного вокзала. Через месяц с небольшим закончится лето, и он вернется в дурацкий колледж с его общагой, провонявшей подвальной сыростью, «дошираком» и потными кроссовками. Вика уедет учиться в Арслан, они будут видеться мельком на выходных от силы два раза в месяц, а то и реже, пока окончательно не отдалятся друг от друга. От этой мысли Леньку охватила такая тоска, что нутро сжалось в узел. Не мог он больше пить эту растворимую бурду! Раздраженно бросив стакан в ближайшую урну, он поймал на себе удивленный взгляд Акманова, но не стал ничего объяснять. Благо в этот момент завидел Степку и других знакомых ребят.

– Пойду поздороваюсь, – сказал он Булату, и тот кивнул.

С пацанами, как обычно, болталась Камила. Завидев его, она расплылась в улыбке, обрадовавшись словно родному брату.

– Пле-е-етень! К следаку в доверие втираешься? Или ты у него в осведомителях?

Грубые слова так и жгли язык, но он сдержался, послав ее на хрен только мысленно. Тепло поздоровался со Степкой и другими парнями. Заметил Нелю, когда она дернула его за рукав. Покосившись на Камилу, она шепнула:

– Рассказал ему?

Ему – то есть Акманову. Ленька кивнул и тихо ответил:

– Потом обсудим.

– А где Вика?

– Сказала, позже приедет, с отцом. А что?

– Слышал? Бероев, говорят, не соглашается на кандидатуру Дианы Хамитовой в качестве Королевы...

– И что? – Ленька искренне не понимал, зачем ему знать эти сплетни.

– О чем там воркуете, голубки? – Камила, естественно, не преминула заметить их тайные переговоры.

Неля шмыгнула прочь, испуганная, точно домовая мышь. Леня ответил спокойно, почти ласково:

– Ой, да заткнись уже.

Парни почему-то рассмеялись. Увидев их реакцию, Камила тоже сделала вид, что ей весело, хотя по холоду, промелькнувшему в ее взгляде, Леня понял, что она притворяется. Как обычно.

В этот момент одна из машин, то и дело подъезжающих к краю праздничной поляны, ловко развернувшись, остановилась прямо возле них – новенькая черная иномарка с дерзкой мордой и тонированными стеклами. Леня ни у кого такой не видел, но судя по тому, как нагло тип за рулем подкатил к их компании, это кто-то из знакомых. Ответ себя долго ждать не заставил: передние двери открылись, выпустив наружу Бероевых-младших – Диму из-за руля, Вику – с пассажирского.

Первое, что бросилось Леньке в глаза, – самодовольная бероевская улыбка. Тачка явно новая, даже номеров еще не повесили, и стоит, поди, как весь их с матерью участок – с домом и всеми потрохами. Если не дороже. Так Бероев-старший продемонстрировал всему Юмаково, что его сын полностью оправдан.

Пацаны восторженно расквакались, разглядывая тачку внутри и снаружи, Айдар Кагарманов уселся на водительское место, делая вид, будто рулит, – как ребенок, ей-богу! Ленька вдруг вспомнил, как на собрании с анонимками, устроенном Мариной Игнатьевной, этот самый Кагарманов уверял, что это Димка убил Япрынцеву.

– Новенькая, только из салона, – похвалялся Димка, нацепив темные очки, хотя сизые тучи не пропускали ни единого солнечного луча. – Утром забрал.

Забрал. Прямо вот сам поехал, расплатился и забрал. Леня уже собирался плюнуть с досады и вернуться к акмановской машине, но тут к нему подошла Вика. Погрузившись в свои злобные размышления, он совсем о ней забыл.

Она взяла его за руку и доверчиво прижалась к левому боку.

– Привет.

Раздраженный на всех Бероевых на свете, он холодно кивнул и отстранился, хоть и понимал, что этот жест ее расстроит и обидит. Ну, нечего иметь такого бесячего брата! И если самодовольство Димки напоминало ему о собственных унизительных попытках волочения за Япрынцевой, то вся эта ярмарочная атмосфера – о последнем дне с Майей. Неужели Вика никак не поймет, что в такие моменты его лучше оставлять в покое? Едва эта мысль созрела в голове, как он тут же ее устыдился – Вика не виновата, что он в своих душевных терзаниях никак не может подвести черту. Почувствовав себя запутавшимся обиженным ребенком, Леня вновь обернулся на Акманова, думая, под каким бы предлогом свалить.

Дима продолжал сыпать впечатляющими характеристиками тачки, Вика, сунув руки в карманы джинсовой куртки, растеряно поглядывала на Леню, и эти грустные взгляды прошивали его точно ножи. Степа неожиданно обратился к ней:

– Как дела, принцесса?

Принцесса? Это что-то новенькое. Камила тут же прыснула, даже Димка от удивления заткнулся, но Абрамова ничего не смутило. Вика вежливо улыбнулась:

– Хорошо. Как твои? Какими только титулами не осыпают в последнее время, – добавила она и усмехнулась, глядя на Камилу. Та хихикнула. Ленька не понял, что они имеют в виду, и его это еще больше раздосадовало.

– Кто-нибудь в курсе, где здесь алкашку можно купить? – спросила Камила, но парни подняли ее на смех:

– А не рановато – время только одиннадцать!

– Ну не десять же! Вы как хотите, а я пошла...

– На запах?

Ленька смеялся вместе со всеми, радуясь, что тема «принцессы» свернулась сама собой. Он вспомнил, как Степка восхищался Викой, когда та пустила его проспаться в номере мотеля. Снова, что ли, решил приударить?

Степка между тем не собирался сдаваться. Ловко лавируя между парнями, он подошел ближе к Вике и начал ей что-то говорить с мерзкой (на Ленькин вкус) улыбочкой.

– Ну что, на свидание-то тебя у кого отпрашивать, у брата? Или у Плетня? – Он усмехнулся, глядя на Леньку.

Вика тоже повернулась к нему, только веселья на ее лице не было.

– Хороший вопрос, – ответила она. – Что скажешь, Леня?

Вот же глупая, нашла время выяснять отношения! Не задумавшись ни на секунду, Ленька напустил на себя равнодушный вид:

– Да мне-то что!

Черные глаза блеснули яростью, и Лёне показалось, что она сейчас вцепится ему в лицо – и будет права! – но Вика только оттолкнула Степкины руки, норовящие ее приобнять, и бросилась за Камилой. Та, верная своему решению, отправилась искать, чего бы выпить.

– Камила, я с тобой!

– О, отлично! Да ну этих козлов! Напьемся?

– Напьемся, – решительно кивнула Вика, отвечая Камиле, но глядя на Леню.

Секунду он сомневался, но в конце концов отвел взгляд и ничего не ответил. Не остановил ее.

* * *

Девчонки скрылись в густеющей толпе, и парни примолкли, глядя на Леню – в основном с удивлением.

– У тебя с ней... – начал Степа и замолк, не зная, какое слово подобрать в присутствии Димы, – отношения?

– Не знаешь, с кем я в отношениях? – огрызнулся Ленька.

– Нет, он просто ей мозг парит, – вставил Димка и вызывающе подошел ближе. – Наш благородный рыцарь, который когда-то втирал Таньке про меня, что я типа попользуюсь и брошу, сам именно так и поступил.

У Леньки хватило совести покраснеть. Неужели Вика настолько близка с братом, что рассказала ему о... той ночи?

– Это не твое дело. – голос звучал спокойно, но внутри все сжалось в комок – еще одно слово, и стычки не миновать. Но Димка неожиданно поднял руки в примирительном жесте:

– Да как скажешь! – И пробормотал, усмехаясь себе под нос: – Еще возни в этой грязи мне не хватало...

Леня не понял, имел ли он в виду возможную драку или его личную жизнь, но в любом случае прозвучало унизительно. Находиться в этой компании желания не осталось. Бросив что-то про «одно дело», он повернул в сторону акмановского внедорожника, но увидел, что следака рядом с тачкой не было. Торчать возле чужой машины в одиночестве, да еще и в двух шагах от пацанов было глупо, так что Ленька, не замедляя шага, углубился в гущу праздно гуляющей толпы.

«Тебе грустно, Леня? – Голос Майи тонко звенел в голове, точно музыка ветра, качающаяся где-то вдали – едва уловимо, но неотвязно. – Будешь скучать по Юмаково и этим людям?»

«Это вряд ли», – отвечал он.

Так же, как и он сейчас, они бродили среди людей, глазеющих на борцов в манеже, жующих хот-доги и жареное мясо, хлопающих детскому ансамблю, исполняющему на деревянном помосте танец веселых пчелок, и думали только о приближающейся ночи и своих планах. Уже в полночь они будут в Арслане, снимут гостиницу возле ж/д вокзала, утром в путь – в Уфу или еще дальше, туда, где их никто не найдет, пока они сами не решат вернуться! Новая жизнь, новые города и планы...

«Я уже вещи собрала, рюкзак под кровать засунула...»

«Собрала свои вещи, вытащила у матери последнюю пятихатку из кошелька – и сбежала», – добавил вдруг голос Камилы.

Деньги в тайнике и платье на вешалке.

«Ее вроде дядя Асхат провожал», – сказала Саша на своей последней вечеринке. А потом ее убили.

«У бабки Луизы денег – полные сундуки», – уже Вика, Камилу передразнивает.

«Всё Майке моей отдам, а этот изверг ничего не получит!» – тут же ответила бабка Луиза.

Ленька брел в толпе, не замечая ничего вокруг. Фразы, сцены прошлого, вереница лиц и голосов вертелись перед глазами словно яркие кусочки одного большого пазла, который вот-вот сложится наконец в картинку. Мальчик лет пяти хнычет, показывая на улетевший красный шарик. Диана отталкивает свою мать, тетю Аклиму, бухгалтершу из колхоза, и бежит куда-то, рыдая, за ряд юрт.

«Танька Япрынцева плакала на Дне земли. Твоя сестра и ваша учительница, Марина Игнатьевна, ее успокаивали...» – рассказала Камила.

Но они ее не успокаивали.

«Юмаково получит ту королеву, которую заслуживает», – восторженно цитирует Камила Викин спич, и Королева лета качается в окровавленном платье над школьным крыльцом.

«Бероев, говорят, не соглашается на кандидатуру Дианы Хамитовой в качестве Королевы...» – шепчет Неля.

«Какими только титулами не осыпают в последнее время...»

Королева. Королева. Королева Виктория.

И тут он увидел Марину Игнатьевну.

Вся в черном, подобно Плачущей Эльзе, с которой ее спутала Неля в ту роковую ночь, она стояла на окраине поляны рядом с Залией Лукмановой, пила кофе из бумажного стаканчика и с вызовом отвечала на косые взгляды, не пряча лица.

Путаясь в карманах, Ленька достал мобильник и дрожащими пальцами набрал Вику. После третьего гудка динамик замолчал, и ему показалось, что Вика ответила.

– Беги от нее! – заорал он в трубку. Посмотрел на экран и понял, что никто ему не ответил. Звонок просто сбросили.

* * *

Чуть отстав от Камилы, Вика смотрела на мигающий экран телефона. Сначала накосячит, потом названивает! Отошел, наверное, от пацанов и решил успокоить, мол, все нормально, не хотел палиться и так далее. Надоела уже эта лапша на ушах! Она нажала отбой, отключила звук и сунула телефон в маленький кожаный рюкзачок, который тут же закинула за спину.

Догнала Камилу, которая уходила все дальше от ряда лотков, юрт и сцены – куда-то к противоположному от въезда краю поля. Люди попадались все реже, тут валялись не пригодившиеся доски, свернутые в кучу брезенты, треснутые пластиковые столы, стояли как попало грузовые машины и фургоны, которые и привезли все необходимое для праздника.

– Где ты собралась искать алкоголь?

– Тут его не найдешь, ясное дело, не продают, походу. По крайней мере пока. Но я благоразумно припасла. – она оглянулась и хитро подмигнула.

– Как это?

– Вчера еще, когда нас сюда согнали, чтобы установить все эти прилавки. Весь вечер тут пахала как ломовая лошадь! Один плюс – догадалась слить папашин «сэм», пока они с мамкой в городе были. Заныкала и тут в старом сарае оставила. Вон там, видишь этот амбар заброшенный?

Выйдя наконец из лабиринта грузовиков и тележек, они подошли к тонкой полоске лесопосадки, за которой и правда виднелся большой деревянный амбар, довольно потрепанный, но все еще крепко держащийся за землю, – массивные ворота прикрыты, стены выглядят прочными. Вика пожала плечами и пошла следом – Камила уже переходила через ряд осин и березок.

Пить самогонку не особенно хотелось, но раз сказала «гоп», придется прыгать. Да и не тащиться же теперь обратно, и Камила может обидеться. А Ленька – пусть поищет и попереживает! Вместе с Димкой, Степкой и остальными придурками! Чем ей не угодил брат и общий приятель – она и сама толком не понимала, возможно, тем, что стали свидетелями ее унижения.

Короткий марш через заросшую поляну – и вот они уже стоят перед воротами амбара, метра в три вышиной. Они не заперты – Камила, с силой потянув одну из створок, открыла небольшой прогал, куда Вика послушно проскользнула. Воротина медленно потащилась обратно и, едва слышно стукнув, сомкнула щель. Внутри было светло, просторно и даже по-своему уютно: пахло сеном, мышами-полевками, пылью летнего луга. Амбар был пуст, если не считать нескольких ворохов прошлогоднего сена, пары ларей и сломанных вил, валявшихся на дощатом полу, – видимо, амбар был не такой уж и заброшенный.

– Вот здесь, в соломе зарыла, – сказала Камила, закрывая ворота. Она обошла Вику и принялась ворошить и без того растерзанный стог.

Вика, разглядывая громадину-сарай, не спеша подошла ближе. Под крышей хлопотали птицы, видимо, там было воронье гнездо. Через слуховое окно где-то под скосом в амбар доносились звуки праздника – музыка, смех. Народное гуляние набирало обороты.

Камила, видимо тоже услышав эти звуки, отвлеклась от своего занятия и подняла голову к окну:

– Вот же люди, да? Столько всего произошло – убийства, секта, пожар... А им хоть бы хны, снова праздник закатили. Сколько королев нужно выпотрошить, чтобы они наконец испугались хоть немного? Заткнулись и засели по домам, боясь нос на улицу высунуть? Ненавижу!

Вика удивленно посмотрела на свою спутницу. Камила сидела на корточках, сунув руки в соломенную кучу, смотрела в сторону и говорила словно бы не с ней. Лицо – бледное, как у утопленницы, рот гневно перекошен. А секунду назад смеялась, радостная от того, что они вот-вот напьются краденой самогонки!

– Марину вашу отпустили, ты знала? То ли под залог, то ли вообще... как свидетельницу. Зотов, поди, все свои связи подключил, козел старый. Спасает доченьку. А чего ее спасать? Столько дел натворили – и им все с рук сошло. А нас до сих пор гнобят!

– Ты о чем?

– Да так... Ни о чем. О папаше своем. Так и не прижился здесь. И работу нормальную не дали в колхозе. Всю жизнь в батраках, то у Зотова, то у Бероева... Ой, прости.

– Я не знала...

Вика в принципе не задумывалась, где и кем работает дядя Асхат. Слоняется пьяный по поселку в основном.

– Ничего. Ты хорошая девчонка. Сашка тоже хорошая была. Просила остаться у нее ночевать, чтоб я перед родаками не спалилась. Заботилась типа. – Камила горько усмехнулась и снова пошуровала в соломе. – На твоем месте, – продолжала она, – Диана должна была быть. Но вчера сказали, что не стать ей королевой. Твой отец сказал, что надело ему чужих дочек спонсировать. У него своя есть.

Вике расхотелось пить, расхотелось прятаться и быть рядом с этим злобным существом.

– В первый раз слышу... – пробормотала она, думая, как бы ей отмазаться от этой затеи и вернуться на праздник.

– Ой, ну конечно! – презрительно рассмеялась Камила и поднялась наконец с колен. В правой руке, опущенной вдоль тела, блестел стальным холодом большой кухонный нож.

Вика почувствовала, как земля уходит из-под ног. Бессознательно ладонь скользнула в карман джинсовки, за телефоном, но схватила только предательскую пустоту.

– Что ты делаешь?

– Свою работу. – она рассмеялась, и в этом смехе наконец-то прорвалось неприкрытое безумие. – Знаешь, я ведь мечтала быть парикмахером. Открыть свой салон красоты. Но стала никем. Чернорабочей в колхозе, никчемной, безликой и безымянной. Такой же, как мой отец – всеми презираемый алкаш! Потом появилась Майя – мой лучик света! Мы мечтали, как вместе уедем в Арслан, будем жить в ее квартире, и там-то я точно смогу жить нормальной жизнью!

– Это еще сбудется! Майя найдется!

Все еще не до конца веря происходящему, Вика медленно пятилась к воротам, крошечными шагами, едва переставляя ноги. Камила неумолимо двигалась следом. Расстояние между ними не растягивалось и не сокращалось. Броситься бежать? Но она тут же нагонит ее – и тогда уже без шансов.

– Вы уедете вместе и будете жить в Арслане. Я никому ничего не скажу, обещаю! Ты откроешь свой салон, и я буду приезжать в гости!

– Не будешь. Майя не найдется. Мать замыла кровь, а отец утащил тело – я даже не знаю куда.

«Зато я знаю», – вспыхнуло в голове воспоминание о трупном запахе на картофельном поле. Грязные сапоги в свете телефонного фонарика и злобный оскал Асхата.

– Мой отец – убийца. Я узнала об этом, когда мне было восемь. Он убил мою бабушку.

– Плачущую Эльзу, – отозвалась Вика.

Камила удивленно вскинула брови.

– Да. Откуда знаешь?

– На памятнике прочитали.

Еще шаг назад, еще один.

– А... – Камила с улыбкой кивнула. – Отец хотел его на куски раскрошить, но мать уговорила подождать. Вдруг бабка Луиза решит навестить сестру и увидит, что его нет. Они и так и сяк перед ней в реверансах приседают, надеются, что она таки отпишет им наследство. А она твердит только о Майе.

Вика скосила глаза, надеясь, что выход уже близко. Но до ворот оставалось еще метров пять – непреодолимо далеко!

– Сделаешь еще шаг... – Камила выразительно подняла нож.

– Ты же понимаешь, что толпа народу видела, что я ушла с тобой? Тебя сразу же поймают.

– А если я брошу тебя под деревом и нарисую рядом этот дурацкий знак? Марина здесь, Лукманова – тоже! Ты – очередная Королева лета! Менты наконец-то решат, что убийства носят ритуальный характер и никто, кроме этих язычниц, не способен такое сотворить!

– Но тебе-то это зачем?! – Вика в панике сорвалась на крик.

Камила приближалась.

– Я уже не могу остановиться.

Она взмахнула рукой и с криком бросилась вперед. Вика нырнула вниз, под ее пустую левую руку, повернулась – теперь они с Камилой поменялись местами, и та перегораживала выход. Волосы закрыли лицо, и Камила теперь походила на зловещую девочку из японских ужастиков – такую же жуткую и беспощадную. Она снова ринулась вперед, Вика упала на колени и схватила черенок сломанных вил. Камила вновь занесла нож и обрушилась на нее. Увернувшись, Вика замахала палкой во все стороны, не особенно прицеливаясь, но, судя по болезненному вскрику, она попала.

– Помогите! – заверещала Вика и откатилась подальше – и от Камилы, и от выхода. Попробовать прорваться к окну? Но она же не таракан – по стенам бегать. Камила перевернулась на колени и зашарила по рассыпанной соломе в поисках выроненного ножа.

«Это мой шанс». – Вика бросилась к воротам, уже на подлете замечая, что Камила бежит наперерез.

Она не успеет. Камила куда быстрее и проворнее. Уже у тяжелых створок, понимая, что она ни за что не распахнет их в одну секунду, Вика сжалась в комок, закрывая руками голову, – и на нее тут же посыпались удары, нож прорвал плотные рукава джинсовки, плечи и спина загорели огнем.

Ворота распахнулись, и Камилу буквально отшвырнуло в сторону.

Вика упала в чьи-то руки, почти теряя сознание. Тут увидела лицо и поняла, что ее держит Ленька. С ним были какие-то люди, кто-то орал Камиле, чтобы она бросила нож, мужики махали руками, и она даже успела узнать следака Акманова. А потом амбар, Ленька, усыпанный соломой пол закружились вокруг нее в безумном танце – и она наконец отключилась.

Глава 25

– В тот день мамка снова ездила к бабке. Я с утра собирала эту сраную Королеву и не смогла с ней поехать. Как закончила, забежала домой – через полчаса уже нужно было мчаться в правление, оттуда – на автобусе на праздник этот долбаный, помогать накрывать столы. Решила хоть пообедать и переодеться. Мамка в слезах, дома никого нет. Отец с утра поддатый – уже, наверное, на поляне шлялся, Майка со школы туда поехала. Я без слов поняла, что случилось. Мерзкая старуха снова довела мать до ручки своими издевательствами и угрозами, что наследство светит только Майке, что мы – семейство уродов – ни копейки от нее не увидим, и все в таком духе. Я ее успокоила как могла, в первый раз, мол, что ли? Майка теперь – часть семьи, какая разница, кому эта хрычовка отпишет наследство? Все равно у нас останется.

Камила тянется к пачке «Парламента», достает сигарету, зачем-то выдувает воздух из полого фильтра и сует в рот. Закуривает. Булат молчит и ждет продолжения, в комнате повисает облако дыма, на столе – стакан воды, диктофон и закрытая булатовская записная книжка. Старая привычка – прихватывать ее с собой на допросы.

– На празднике я толком и не повеселилась. Принеси, подай, иди на хрен, не мешай – вот и все веселье. Часов в пять наконец-то удалось оттуда свалить по-тихой, хотя я знала, что получу за то, что сбежала, ведь нам велели убираться там до позднего вечера. Но я устала как собака. Дома – тишина и покой, никого, родители, наверное, еще на празднике были. Но я подумала, вдруг они спят, поэтому тихонько прокралась в свою комнату. Слышу вдруг – возня за перегородкой. Майка дома, оказывается! Вышла, заглянула к ней... А она рюкзак такой здоровенный под кровать заталкивает. Увидела меня – и обомлела.

Прошлое так и стояло перед глазами, взрывая воздух в кабинете следака красками и подробными деталями. Камила помнила этот рюкзак – именно с ним испуганная сестренка приехала к ним из Арслана после смерти родителей. Вещей у нее было немного, но все – такие классные! Вместе разбирали, Камила все перемерила, притащила ворох своих шмоток, вот, мол, теперь все общее. До вечера перебирали, примеряли, дефилировали по крошечной кухне – и Майя тогда впервые за последний месяц начала улыбаться.

Зачем она его достала?

– Что это ты делаешь?

Она сидела на полу возле кровати и робко улыбалась, почти так же, как тогда, в день приезда.

– Камила, ты только не злись... Я уезжаю. Я давно уже решила, так что не отговаривай меня, ладно? И не говори, пожалуйста, родителям! Потом, когда уже все случится... Завтра, например.

– Куда ты собралась, интересно?

– В Уфу, наверное, а там посмотрим. Как все уляжется, вступлю в наследство и вернусь в свою квартиру...

– В квартиру, значит...

– Да. Там мой дом.

– А мы что же? – Камила вдруг рассмеялась. – Останемся тут, да? Продолжать в грязи копаться и чистить колхозные свинарники?

Майя отвела глаза и пожала плечами:

– Разве это мне решать?

Камила повернулась и прошла на кухню, зачем-то принялась собирать посуду со стола, оставшуюся еще с завтрака, вспомнила, как мать ревела над своей чашкой чая... Смахнула ее на пол, яростно расколотила следующую.

– Я хотела уйти вечером, но лучше уйду прямо сейчас. – Майя, выглянув из своей каморки, наблюдала за крушащей посуду Камилой. – Я обязательно напишу, как устроюсь, и мы сможем видеться. Будешь в гости приезжать...

Боль, ненависть к своему существованию, беспросветное отчаяние, сидящие у нее в груди, вдруг вырвались наружу истерическим хохотом:

– В гости... Ах-ха-ха!.. В гости... Она меня в гости приглашает! – Чуть успокоившись, она подошла ближе. – Мы собирались уехать вместе, помнишь? Вдвоем жить в Арслане, я устроюсь в салон красоты, потом свое дело открою. Ты учиться пойдешь...

Майя беспечно пожала плечами:

– Это были просто разговоры, Камил. Дядя Асхат ни за что тебя не отпустит, за волосы притащит обратно или будет шантажировать, что убьет мать, если ты не вернешься...

– Заберем ее с собой...

– Ну давай и дядю заберем? – язвительно усмехнулась Майя. – Нет уж, разбирайтесь тут сами со своими проблемами, а я так больше не могу. Ни дня я тут не выдержу! И я слышала, кстати, как вы планы строили – на нашу квартиру, дачу, даже на папин гараж! Что продадим, что сдадим... Собирались продать эту хибару и переезжать в Арслан! А мне что, до конца дней терпеть побои дяди? Теткино нытье? Ты тоже скоро сопьешься.

Все – пыль и прах. Все ее мечты и чаяния. Майка сейчас подхватит свой рюкзачок, уедет в свою городскую квартиру, получит наследство бабки Луизы – шутка ли, сундуки, полные денег! А ей тут доживать, надеясь, что батя в очередном пьяном припадке не прибьет ее или мамку.

На столе остался нож – большой, мать им овощи в шурпу обычно рубит. Блестит среди хлебных крошек и яичной скорлупы. Вот таким ножом, как она представляла, отец зарубил ее бабушку, Илюзу. Потому что отказывалась дочь за него замуж выдавать. А у него не было других вариантов, только что из тюрьмы вышел, ни кола ни двора, ни работы, ни родственников.

Камила взяла нож, рукоятка удобно легла в ладонь, нержавеющая сталь приятно холодила кожу. Она повернулась к сестренке и сделала шаг, потом еще один.

Увидев ее с ножом в руке, Майя сперва недоверчиво усмехнулась, но что-то в глазах Камилы заставило ее побелеть от страха. Она бросилась в комнату, но в каморке даже двери не было – только занавеска. Камила ее не отдернула – сорвала. На секунду растерялась, но тут же увидела Майку – забилась в угол между кроватью и шкафом, дрожащая кукла в красном сарафане...

Вот тебе наследство! Вот тебе квартира! Вот тебе Арслан с Уфой в придачу! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Дверца шкафа слетела и больно ударила по плечу. Тогда только и остановилась.

Родители вернулись около шести. Камила все это время сидела за обеденным столом в кухне, курила, даже кровь не смыв – а она вся была ею залита, точно на нее ведро краски выплеснули из ведра.

– Папаша от одного моего вида сразу протрезвел, – усмехаясь, продолжала она. – Мать в комнату заглянула – и блевать. Потом орать, плакать. «Тебя же посадят, посадят!» – передразнила она тонкий голосок Асии Рауловны.

– Она хотела сбежать, – глухим голосом ответила им Камила. – Вон, рюкзак уже собрала. И нам бы ничего не досталось. Ни квартир, ни денег. Она собиралась нас бросить.

До позднего вечера отмывали дом. Камила вымылась в подтопленной бане. На общем совете решили спрятать тело, пока не придумают, что делать дальше.

– Нет тела, нет дела – так у вас говорят? – Она с любопытством взглянула на Булата, но тот не ответил.

– Решили всем говорить, что Майка сбежала из дома. Можно было наплести, что уехала к бабушке в город, присматривать за болезной старушкой, но долго бы мы так врать не смогли. Нужна была история понадежней. Кто ж знал, что из-за этого сученыша Плетнева вся легенда сразу же посыплется. Он написал ей в тот вечер. Прислал эсэмэску: «Я выхожу, тебя подождать на повороте?» Я знала пароль от телефона и ответила, мол, дома небольшие проблемы, встретимся на месте. Я тогда подумала, что он тоже был не в курсе ее побега и зовет на дискотеку. Дура, блин.

Когда стемнело, я надела платье Майи, то самое, в котором она на празднике была и примелькалась всем. Оно все в крови было, но на красной ткани незаметно. Напустила волосы на лицо – и почти не отличить. Пошла до мотеля, там меня увидела Сашка Бондарева и крикнула что-то типа: «Май, куда собралась?» Я поняла, что план работает, помахала ей рукой и побежала дальше. Зашла в мотель, покрутилась возле стойки, спросила, сколько стоит снять номер – ерунду, в общем. Нужно было создать видимость, что Майя жива. Вышла на дорогу, и тут неожиданно машина рядом остановилась. Я не собиралась в Арслан, но решила, что это удачное стечение обстоятельств. Круто будет, если кто-то увидит, как «Майя» уехала на попутке в город.

В городе я также потолкалась на вокзале, привлекла внимание, выпрашивая деньги. Настреляв немного, купила билет обратно, в Юмаково. Чтобы не попасть на камеры, вылезла из окна туалета. Вы же купились, да? Думали, что «Майя» уехала дальше или осталась там, в городе. Бедный Плетень аж ездил туда, листовки развешивал.

Когда я вернулась, было уже за полночь. Я шла по пустому поселку, и мне было страшно – страшно, что все это чушь собачья и меня все равно раскроют. Какие-то судорожные метания между деревней и городом, без системы и плана... А потом я вспомнила. Вспомнила, как на празднике ревела эта дуреха, Королева, блин, лета. Я сразу поняла, что происходит, – «дочери Лады» наконец-то решили ее прищучить. Они к нам приходили пару лет назад, к мамке, когда отец избил ее аж до реанимации. Мать отказалась от их помощи, но я потом пошла к Лукмановым и попросила взять меня в секту. Сходила на пару собраний и все спрашивала – когда уже пойдем кого-то наказывать? Можно с собой взять биту какую или нож? А тетя Сабира так посмотрела на меня презрительно и сказала, что они, видите ли, наказывают только морально. Они против жестокости, – и Камила расхохоталась клокочущим смехом, закашляла, вдавила окурок в пепельницу и потянулась за следующей сигаретой. – Ой, не могу... Они – против жестокости!

Она покачала головой, словно сама себе не веря.

– Короче, больше меня не звали, а когда я как-то у Залии спросила, мол, чего не собираемся, она сделала вид, что не понимает, о чем я. В тот день, на празднике, я потаскалась незаметно за Мариной и Залией, понаблюдала, послушала – и поняла, что они планируют судилище над Танькой ночью в школе.

Вернувшись с Арслана, я переоделась, взяла нож – тот самый, сунула в маленькую Майкину сумочку. Решила проверить школу, в крайнем случае подкараулить Япрынцеву возле ее дома. Какая разница, где ее найдут, если выяснится, что незадолго до смерти «дочери Лады» устроили свое судилище? На школу я не особенно надеялась, но мне повезло. Дверь была открыта, в конуре сторожихи – пусто. Решила поискать Таньку – а тут она сама мне в руки ползет по коридору, ревет, сарафан порван, венок набекрень. Я ее хватаю, говорю, это тебя Марина и ее товарки так отделали? Она не понимает ни черта, кивает. Говорю, показывай где. Показала.

Я не сомневалась даже, честно говоря. Так она раздражала меня со своей цветочной короной на башке и вечным надменным видом, и весь этот праздник показушный бесил прямо. Она, мне кажется, так и не поняла до конца, что происходит. Вообще не сопротивлялась. В отличие от Бероевой. Закончив, позвонила отцу, это он помог мне вывесить тело. Это было послание – вы же поняли? Всему поселку. И их сраному празднику. Юмаково получило ту королеву, которую заслужило!

– Ты только поэтому ее убила?

– Вы же вроде не идиот? – Камила прищурилась, выдыхая дым. – Такое громкое убийство вызовет много шума, и, во-первых, все отвлекутся от пропажи Майи, а во-вторых, менты начнут землю рыть и, ясное дело, накроют секту. А чтоб сомнений не оставалось, я начертила этот их дурацкий знак в подсобке. Убийство Таньки свесят на них, а потом мы подсунем куда-нибудь Майю, убитую в ту же ночь тем же ножом. Одинаковый почерк, все дела. Майка, возможно, что-то видела, и они убрали свидетельницу.

«Как и все психопаты, не лишена холодного расчета и изворотливости», – подумал Акманов.

– Но свидетелей убирала ты, а не секта.

– Вы про Сашу? Мне было ее жаль, честно. Она классная девчонка. Одна из немногих, кто ко мне – по-человечески. Но она спалила отца, когда он шел за мной к мотелю, – не знаю, зачем он следом потащился, старый дурень, боялся, может, что я сбегу или еще кого пришью по дороге. А потом выяснилось, что она видела, как он закапывал тело Майи где-то возле заброшенного вокзала. Не поняла, конечно, кто это был, но то дело времени... Мне пришлось.

– А Вика? Во вкус вошла?

– Это вы виноваты. Не захотели убийства на «дочерей» повесить!

– Чего тело-то так долго прятали? Почему не подкинули, когда секту разоблачили?

– Ждали, пока бабка Луиза помрет. Она же ни в какую не признавала мамку наследницей. Боялись, что если узнает, что Майки нет, – отпишет все какому-нибудь кошачьему приюту или сиделке своей... А так только мы останемся...

– Тебе на пожизненном оно не пригодится. Наследство.

Камила ухмыльнулась в своей обычной манере.

– Кто знает. Может, я еще вернусь.

* * *

Тело Майи нашли в старом полузасыпанном картофельном погребе. Ее похоронили рядом с бабушкой, потому что некому было хлопотать и везти ее на городское кладбище, где лежали ее родители. Все шептали, что в Юмаково теперь на одну страдающую душу больше.

На похоронах, в стороне от односельчан, то и дело прожигаемая осуждающими, испуганными и откровенно злобными взглядами, стояла Асия Рауловна. Ей не предъявили обвинения, и по делу она проходила как свидетельница.

– Иначе никак, – объяснял возмущенному Лёне Акманов. – Не соберем материалы по всем эпизодам, да и убийство Илюзы Галеевой без ее показаний не докажешь. Она согласилась сотрудничать.

Она не выглядела даже расстроенной. Деловито, ничуть не смущаясь, она распоряжалась копщиками, как ни в чем не бывало пригласила всех на поминальный обед в колхозную столовую, улыбалась невпопад и то и дело кивала головой, как собачка на автомобильной панели.

Спустя пару недель она выставила дом и участок на продажу – только кто позарится на это проклятое место?

В первых числах сентября Леня сидел в акмановской машине, наблюдая в окно пролетающий мимо город. Арслан жил своей обычной жизнью: аллею наводнили толпы студентов, над крыльцом новенькой кофейни – гирлянда из воздушных шаров. Леньке тут нравилось.

– Ну что, царь Леонид, будешь теперь в гости заглядывать, раз решил тут обосноваться?

Леня улыбнулся. Предложение Булата Фаритовича было лестным и приятно грело душу.

– Я с радостью.

– Что с работой?

– В процессе.

– Жилье?

– Снял однокомнатную здесь недалеко, на «Свечке».

Денег, скопленных на побег, должно хватить на первое время. Без работы он, с его упертостью и жаждой быть ближе к Вике, точно не останется.

– Насчет работы поспрашиваю, – пообещал Акманов, но Лёне стало неловко, он и так ему многим обязан. И, кроме того, собирался попросить о еще одном одолжении.

– Булат Фаритович, можете попробовать узнать про отца?

Акманов помолчал, свернул с проспекта к кофейне под названием «Жар-птица» и отрезюмировал:

– Вот, запоминай, а лучше – записывай: самая вкусная пицца в Арслане! Съедим по кусочку? Отсюда пара кварталов до общаги твоей Вики.

Леня кивнул, понимая, что ответ следака на его просьбу впереди.

В маленьком кафе на шесть столиков они были в одиночестве. Заняли места у окна, заказали по куску пиццы, Ленька – пеперони, Акманов – четыре сыра. К пицце принесли чай с мятой в пузатом прозрачном чайнике.

– Я ведь уже узнал про твоего отца, царь Леонид, – признался Акманов, когда они почти доели. – Сразу пробил, как только начали разбирать дело «дочерей». Нужно было убедиться, что они говорят правду и мужики эти сами из деревни ушли, своими ногами, а не прикопаны где на речном бережку. Мы всех нашли, и отца твоего тоже.

Леня бросил на тарелку сухую корку, спрятал глаза в ладони – всего лишь на секунду. Акманов успел сжать его плечо.

– Он умер в больнице, почти десять лет назад. Печень отказала. При алкоголизме это неизбежно.

– Надо будет сказать матери, – тихо ответил Леня. – Для нее это как камень с души.

Наверное, и для него тоже.

Викина общага и правда находилась в паре кварталов, Акманов подвез его к центральному входу.

– Передавай привет своей первокурснице, – сказал он на прощание.

Леня кивнул, закрыл дверь и махнул через стекло.

Оставшись один, Леня помедлил перед широким общаговским крыльцом. Мимо него сновали люди – студенты в основном, тут вообще целый квартал общежитий, колледжей, два корпуса педагогического вуза. Вика в итоге так и пошла на свой филфак: после нападения родители с нее пылинки сдували и ни в чем не перечили.

Брякнул телефон. «Жду внизу», – писала она. Заселение в общежитие – это так, формальность, хотя она пищала, что ей здесь нравится. Но он собирался вскоре забрать ее к себе.

«Видишь, Майя, я все-таки живу в Арслане. И даже с девушкой. Как ты и хотела», – непрошеные горькие мысли продолжали время от времени травить его душу. Сложно было справиться с чувством вины, жалости, злости. Но нужно отпустить, иначе этот силуэт в красном летнем платье так и будет преследовать его, едва уловимой тенью прячась за спинами прохожих, маяча на краю взгляда, отражаясь в витринах уличных кафе.

Словно убегая от навязчивых мыслей, он торопливо поднялся по короткой лестнице, пересек крыльцо и открыл тяжелую створку общаговской двери. Фойе – просторное, светлое, в четыре окна – кипело жизнью, точно муравейник. Кто-то прощался, кто-то встречался, пестрые стайки студенток сновали из одного крыла в другое.

Вика – в одном из своих кукольных платьев, которые она теперь не собиралась менять на шорты или джинсы, – с радостным возгласом повисла у него на шее. Он крепко обнял ее, прижимая к себе – теплую, живую. Из-под потока черных волос на плече проглядывал едва затянувшийся шрам. Память о том амбаре.

«Ничего, шрамы скоро заживут», – подумал Ленька, поцеловал ее в макушку и прижался щекой к волосам. Она – его спасение.

* * *

Через квартал от общежития, на остановке «Техникум» из маршрутки, начинающей свой путь от автовокзала, вышла женщина в коричневом пиджаке и потертой юбке по колено. Одежонка была бедненькая, костюм явно носился уже не первый десяток лет, сидел мешковато и придавал женщине довольно убогий вид. Мышиного цвета волосы, свернутые в узел, узкое длинное лицо – тощая овечка, безобидная и жалкая.

Асия Рауловна Кабирова приехала навестить тетку – Луизу, родную сестру своей матери. Бабка Луиза обещала вот-вот умереть и согласилась на фоне всех трагедий оставить племяннице свои сундуки, полные денег. Асия Рауловна, при всей своей внешней наивности и доверчивости, не верила в существование этих денег, однако кроме красивых посулов у бабки имелась небольшая квартирка, какие-то пенсионные сбережения и даже заброшенный дачный участок. Наследство Майи ей теперь вряд ли светит, у зятя, Майкиного отца, полно родни, которая в свете трагедии, скорее всего, сможет заграбастать все имущество, но оставалась еще надежда на лучшую жизнь.

Сейчас, когда муж-тиран и дочь-садистка под следствием, Асия Рауловна наконец-то почувствовала себя живой. Живой и свободной! Ну и что, что уже не девочка, новую жизнь можно начать и в сорок семь! А теперь она не только свободна как птица, но еще и при городской квартире, а продаст этот адский дом – так и при деньгах!

Бабка Луиза открыла дверь после первого же звонка. Она ее ждала, скорее всего, стояла у окна, бедная одинокая старушка.

– Приве-е-е-ет. – Асия расплылась в улыбке. В такой же, за которой любила прятать свою боль и ненависть ее дочь Камила. – Ну как ты тут, скучаешь?

Бабка Луиза взглянула на нее сверху вниз холодными, чуть насмешливыми глазами и притворно улыбнулась в ответ:

– Скучаю, кызым, что мне, старухе, еще остается? Скучать да вспоминать прошлое.

Асия видела, что она ей не рада, читала презрение во взгляде, но ее это уже мало волновало. Сама она тетушку Луизу тоже терпеть не могла, но теперь их друг у друга осталось всего двое, деваться некуда, приходится родниться.

– Как здоровье?

– Помираю, – ответила бабка издевательским тоном, – со дня на день жду встречи с Аллахом.

На встречу с Аллахом бабка Луиза собиралась уже добрых полгода, и Асия Рауловна всерьез подумывала, не подсыпать ли ей в чай какой-нибудь крысиной отравы, но потом решила, что это слишком рискованно и нужно набраться терпения. Чего-чего, а терпения Асие было не занимать.

Она прошла на кухню. Так у них было принято: Асия привозит какие-нибудь лакомства, заваривает чай и сидит с бабкой не меньше часа, выслушивая ее понукания и критику в свой адрес. В этот раз большой чайник, расписанный пышными цветами, оказался уже заваренным. Асия подняла крышку: крепкий, свежий, с листьями смородины, все как положено.

Она разлила напиток в две чашки, высыпала в вазочку привезенные шоколадные конфеты, особенно любимые бабкой, и прошла в комнату с подносом. Бабка ждала ее на своем обычном месте – на диване возле кофейного столика. Асия водрузила поднос на столик и уселась рядом. Они чинно взяли чашечки и поднесли ко рту. Асия выпила свой чай с удовольствием: с дороги, по жаре – то, что надо! Когда она поставила чашку на место, бабка Луиза уже разворачивала конфету.

– Ну как там семья?

Она прекрасно знала, что Асхат и Камила под следствием.

– Слышала, ты наконец призналась, что твой муж убил Илюзу?

– Пришлось, – вздохнула Асия Рауловна. – Мне так сказали: или ты будешь свидетельницей, или соучастницей.

– Ну ты же сказала правду? Это он ее убил? А ты его потом покрывала...

– Перестань. Никто не знает, как все было на самом деле...

– Я знаю. Потому и сбежала тогда с твоей сестрой. Иначе он и нас бы прибил вскорости.

– Не говори ерунды.

– Уж ерунда! Майку-то мою...

Голос Луизы задрожал, но она быстро взяла себя в руки. Асия молча ждала, пока бабка перестанет всхлипывать. Бесполезно было объяснять, что Майку убила Камила, а их с отцом в тот момент и вовсе дома не было. Камила просто вспылила, сильно вспылила... Майку, конечно, жаль...

– Ладно, – вздохнула бабка, утерев глаза. – Не за тем я тебя позвала. Пошли, покажу чего.

Она поднялась, прошла в угол комнаты к прямоугольной тумбочке, сняла большое зеркало, стоящее на ней, и аккуратно прислонила к стене. Скинула вязаную салфетку, лежащую сверху, и открыла крышку. Тумбочка оказалась небольшим сундучком.

Заинтригованная, Асия подошла ближе и заглянула внутрь. И обмерла, не веря своим глазам.

Все дно сундучка укрывали пачки денег. Тысячные и пятитысячные купюры, целые стопки, поднимались выше середины. Сколько тут? Бегающими глазами Асия пыталась посчитать примерную сумму. Миллионов пять, десять? Неужели больше?

– А? – Бабка Луиза самодовольно улыбалась. Похоже, она была рада произведенному эффекту. – А ты, поди, думала, я сумасшедшая? Что вру насчет денег?

– Сколько здесь? – прошептала потрясенная Асия. От восторга и удивления сердце так и колотилось, дышать вдруг стало тяжело.

– Да кто ж его знает. Складываю и складываю. Майке хотела отдать. Да вы ее забрали у меня.

Ноги вдруг ослабели. Упершись одной рукой край сундука, другой Асия сжала грудь, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Дыхание сбивалось, рот вдруг заполнился горькой слюной.

– Листья олеандра в чае, – пояснила бабка, поймав ее затравленный взгляд, полный ужаса, – выделяют токсин, семи-восьми штук достаточно. Твое сердце сейчас остановится.

Пена выплеснулась на губы, и Асия рухнула на пол, рука продолжала сжимать край сундука, набитого деньгами. Деньгами, которые ей уже без надобности.

Когда она затихла, бабка Луиза прошла на кухню и села у окна. Скоро придет сиделка из соцопеки, снова – ждать! Вот она удивится, должно быть. Осудят, отправят за решетку – все равно. Жить ей осталось не больше пары месяцев, так сказали доктора. Она даже до суда не дотянет. Впрочем, это все не важно.

Самое главное, что в мыслях ее наступила тишина. Голова не раскалывается от жалобных воплей и предсмертного крика ее сестры. Плачущая Эльза наконец успокоилась, замолчав навеки.