Name: История дворца Куньнин. Книга 2
Author: Ши Цзин
ISBN: 978-5-17-183086-1, 978-5-17-189858-8

Ши Цзин
История дворца Куньнин. Книга 2

Однажды лишив его веры в свет, она больше не даст ей угаснуть.

Цзян Сюэнин получила второй шанс на жизнь и твердо решила держаться подальше от дворца. Но судьба распорядилась иначе: она становится соученицей самой принцессы. В стенах Запретного города ее ждут коварные соперницы и строгие учителя, а загадочный младший наставник Се Вэй словно ведет собственную опасную игру.

Многолетний заговор старых врагов толкает семью Янь Линя к грани уничтожения. Дружба и попытка спасти тех, кто дорог, втягивают Цзян Сюэнин в пучину интриг, где ставка – жизнь.

Удастся ли ей предотвратить трагедию или ее вмешательство лишь приблизит беду?

坤宁 2 A Lady's Tranquility Vol. 2

时镜 Shi Jing

Published originally under the title of 《坤宁》(A Lady's Tranquility)

Russian edition rights under license granted by 北京晋江原创网络科技有限公司 (Beijing Jinjiang Original Network Technology Co. Ltd)

Russian Edition arranged through JS Agency Co., Ltd

Ранее в истории...

Когда-то Цзян Сюэнин, девушка из глуши, взошла на трон и обрела власть императрицы. Уже после перерождения, устав от полной интриг жизни, она отказывается от честолюбивых планов и решает держаться от дворца подальше. Зная будущее, теперь она хочет спасти от гибели близких: влюбленного в нее Янь Линя, подругу Ю Фанъинь и преданного, достойного Чжан Чжэ, а затем уехать из столицы.

Чтобы не допустить убийства Ю Фанъинь, Цзян Сюэнин отправляется на праздник в ее дом. Вырвав бедняжку из рук смерти и дав подсказку, как заработать и сбежать от нелюбящей семьи, Цзян Сюэнин покидает торжество. Однако своей искренностью и рассудительностью она успевает заслужить как внимание недоброжелательниц, так и симпатию принцессы Лэян.

Вскоре именно это приятное впечатление приводит ее против воли во дворец. Несмотря на попытки избежать императорского двора, Цзян Сюэнин становится соученицей принцессы Лэян и обязана посещать уроки того, кто в прошлой жизни принес гибель всей правящей семье, в том числе самой императрице. Безупречный, точно сошедший с небес бессмертный, наставник Се Вэй – хороший знакомый отца Цзян Сюэнин и, кажется, пока не собирается ее убивать.

В день знакомства с вдовствующей императрицей Сяо та получает неприятный подарок со скрытым обвинением в гибели трехсот невинных. По слухам, двадцать лет назад, когда трон перешел к новому императору, его брат, Пиннань-ван, поднял мятеж. Он потребовал выдать племянника – будущего наследника, угрожая казнить в столице всех мальчиков от четырех до двенадцати лет. Император не согласился, а позже среди трехсот тел якобы нашли мертвым сына Чэн-гуна, в жилах которого текла кровь великих родов Сяо и Янь.

Из-за этого двадцать лет спустя подозрение в подготовке нового мятежа падает на Юнъи-хоу, дядю погибшего мальчика и отца Янь Линя. Так начинается трагедия семьи Янь.

Глава 1. Расчетливый ход

В прошлой жизни Цзян Сюэнин Сяо Динфэй, сын Чэн-гуна, объявившийся в столице спустя двадцать лет после кровавого восстания Пиннань-вана, совершенно не умел держать язык за зубами. Обосновавшись в столице, он вел себя как отпетый повеса. Петушиные бои, собачьи бега, скачки, азартные игры – в таких местах он был завсегдатаем. Своими выходками негодник доводил отца до белого каления, да к тому же, пользуясь положением старшего брата, постоянно унижал Сяо Шу, получившую со временем титул хуангуйфэй^[1]. Вдобавок мужчина целыми днями крутился возле Цзян Сюэнин, которую его семья считала заклятым врагом. Все в роду упрекали его за непочтительность, но ничего не могли с ним поделать.

И при дворе, и в народе к Сяо Динфэю относились снисходительно: раз уж тот пережил тяжелейшие испытания и не погиб, значит, Небеса к нему милостивы. Если наследника Чэн-гуна воспитали мясники и торговцы вином, стоит ли прочить ему большое будущее? Гражданские и военные чины проявляли к молодому человеку терпимость, а члены императорской семьи, испытывая вину, не чинили ему никаких препятствий, отчего тот становился все более своевольным и неукротимым.

Цзян Сюэнин порой даже видела в нем родственную душу. Легкомысленный и распущенный Сяо Динфэй был куда симпатичнее двуличных придворных льстецов. По необъяснимой причине именно с ним императрица чувствовала себя непринужденно. Кое-кто даже шутил: мол, ее величество благоволит Сяо Динфэю, потому что у них схожая доля. Оба родились от законных жен, однако злая судьба забросила их далеко от дома. Как тут не проникнуться взаимным сочувствием? Поначалу Цзян Сюэнин, не зная всей правды, именно так и думала, а уж потом поняла: ей попросту легко с тем, кто не скрывает свой истинный нрав.

Значит, суть человека можно узнать по почерку. Даже если он нехорош.

«Какая же я на самом деле? – размышляла Цзян Сюэнин. – Неужели Шэнь Цзе уже тогда разглядел мою суть?»

Она ведь даже себя толком не понимала тогда...

Девушка разглядывала лист, только что исписанный полукурсивом^[2]. Цзян Сюэнин подняла глаза на сурового Ван Цзю, стоявшего перед ее партой. Ей хотелось возразить наставнику: «А что, если мне нравится скоропись цаошу? Разве выбор стиля зависит не от личных предпочтений?» Однако, вспомнив, что ей предстоит провести во дворце полгода, барышня решила, что изучение уставного стиля кайшу пойдет ей на пользу. Да и к чему ссориться с наставником и устраивать себе неприятности? Как только она покинет дворец, сможет писать как захочет. Кто ей тогда помешает? Эта мысль помогла успокоиться.

Цзян Сюэнин склонила голову перед Ван Цзю и сказала:

– Я запомню ваши наказы, учитель.

– Теперь вы хотя бы похожи на ученицу, – удовлетворенно кивнул Ван Цзю, вернулся на возвышение и велел открыть первую главу пособия «Восемнадцать писем».

Дав необходимые пояснения, он потребовал скопировать первое письмо. Если закрыть глаза на крайнюю строгость и нетерпимость к любым вопросам во время урока, Ван Цзю был вполне добросовестным наставником.

Когда наступил час Дракона, Ван Цзю собрал свои вещи и покинул зал. Стоило ему уйти, как все с облегчением выдохнули.

Фан Мяо не удержалась, бросила взгляд на Цзян Сюэнин и со страхом прошептала:

– Я уж думала, ты снова закатишь сцену, как вчера с учителем Чжао. Господин Ван тоже суровый и резкий, с ним лучше не связываться. Как хорошо, что обошлось без скандала!

«Вчера я всего лишь спросила у Чжао Яньхуна значение иероглифа „мао“, – подумала Цзян Сюэнин. – Разве же это дерзость? Просто некоторые смотрят на всех свысока и слишком много о себе воображают».

Если забыть об интригах и предубеждениях, следовало признать, что ученостью и прозорливостью Се Вэй на голову превосходил Чжао Яньхуна, однако не важничал и не раздражался из-за пары вопросов. Разница в их характерах сразу бросалась в глаза.

На душе у девушки было невесело, поэтому она вежливо улыбнулась Фан Мяо и промолчала. Зато Чэнь Шуи, которая на первом же занятии повздорила с Цзян Сюэнин из-за списка литературы, злорадно усмехалась, видя, как обидчица второй день подряд терпит придирки. Ведь такие наставники, как Се Вэй, были редкостью, остальные учителя придерживались старых правил и строго соблюдали приличия.

Чэнь Шуи не преминула воспользоваться удобным случаем и подхватила слова Фан Мяо:

– Господин Ван из академии Ханьлинь^[3] не просто ученый. Его предки были знаменитыми торговцами солью из Янчжоу, которые разбогатели и пошли на чиновничью службу. В семье господина Вана уже трое в одном поколении получили ученую степень цзиньши^[4]. Ван Сянь, начальник Управления соляных перевозок в низовьях Хуайхэ^[5], – его двоюродный брат. Наш уважаемый наставник вовсе не безродный бедняк без связей при дворе и угодничать перед кем попало не станет. Помощник главы Палаты финансов ему не указ!

Среди соучениц принцессы Лэян была только одна дочь помощника главы Палаты финансов. Все сразу поняли, в чей огород брошен камень, и посмотрели на Цзян Сюэнин. А вот Ю Юэ при слове «соль» едва заметно вздрогнула, вспомнив о поручении, которое дала слугам перед возвращением в Запретный город. Она так глубоко погрузилась в раздумья, что упустила шанс поддеть ненавистную Цзян Сюэнин.

Та же в ответ на колкость Чэнь Шуи только фыркнула:

– Если я тебе не по нраву, так и скажи. А то давать такие туманные намеки – только людей смешить. Кто не знает, что ты любимая дочь ученого советника Чэня, подумает, будто глава Управления соляных перевозок – твой отец!

У Чэнь Шуи перекосило лицо.

– Ты!..

Цзян Сюэнин выросла в деревне, с детства отличалась острым языком и в перебранках никому не уступала, а если не затевала ссору, то лишь потому, что не считала нужным. Однако, если все время молчать, могут подумать, что с ней легко справиться.

– Советую тебе, барышня Чэнь, на досуге изучить списки начальников Управления соляных перевозок в низовьях Хуайхэ, – улыбнулась она. – Посмотри, кто из них избежал несчастливого конца. Это место – лакомый кусок: глава управления ведает и государственными, и частными поставками соли. Обычно дело заканчивается изъятием имущества или казнью, в лучшем случае – лишением чина и ссылкой. Да ты даже подходящий пример для похвалы подобрать не смогла, а еще делаешь вид, будто что-то понимаешь!

Чэнь Шуи, воспитанная в строгости на женской половине благородного дома, с простолюдинами не водилась и таких колких насмешек никогда не слышала. Теперь, когда Цзян Сюэнин высказала ей в лицо все, что думала, она едва не взорвалась! Чэнь Шуи хотела ответить, но слова не шли с языка. От стыда ее щеки залились краской, а затем побледнели. Не вытерпев, барышня вскочила, уставилась на Цзян Сюэнин и взмахнула тонкой ладонью. Изящные пальцы судорожно напряглись. Вне себя от ярости, она собиралась наброситься на обидчицу!

Чжоу Баоин, тихо жевавшая принесенные в зал сладости, краем уха слышала перепалку, но сути не уловила. Подняв голову и заметив, что сдержанная Чэнь Шуи собирается ударить соученицу, барышня так испугалась, что у нее в горле застрял цукат. Робкая Яо Жунжун и вовсе вскрикнула от страха.

Цзян Сюэнин при виде разгневанной девушки не шелохнулась, только с насмешкой приподняла бровь. Но не успела Чэнь Шуи нанести удар, как снаружи послышался стройный хор:

– Приветствуем старшую принцессу!^[6] Выражаем почтение вашему высочеству!

Шэнь Чжии наконец-то пришла! Ладонь Чэнь Шуи застыла в воздухе: влепить фаворитке принцессы пощечину теперь было решительно невозможно. Не успела дочь ученого советника опустить руку, как увидела на пороге Шэнь Чжии, непривычно собранную и строгую. У барышни сразу кровь застыла в жилах, в голове стало пусто, и она окончательно растерялась.

Принцесса Лэян только что покинула дворец Цынин. Она выросла в Запретном городе, умела распознавать предвестия грозной бури, поэтому настроение у сестры императора было не из лучших. Войдя, девушка сразу заметила занесенную над лицом любимицы ладонь, в первый миг не поняла, что происходит, и недоуменно спросила:

– Это еще что такое?

Чэнь Шуи поспешно опустила руку и попыталась все объяснить:

– Ваше высочество, я просто...

Цзян Сюэнин тяжело вздохнула: подмога пришла слишком рано, удар нанесен не был, и эффект вышел куда слабее. Теперь даже роль жертвы убедительно не сыграть. Сложись все иначе, Чэнь Шуи выползла бы из учебного зала на коленях.

«Явилась как по заказу, словно Сун Цзян по прозвищу Благодатный дождь»^[7], – с досадой подумала о принцессе вторая барышня, однако ничуть не смутилась и быстро приняла нужный вид: опустила уголки рта, потупила взор, и слезы одна за другой закапали из ее глаз.

– Ваше высочество, Чэнь Шуи мало того что обругала меня, так еще и ударить хотела! – пожаловалась она обиженным голоском.

Шэнь Чжии помрачнела и нахмурилась.

– Что это значит?! – обернулась она к мнимой виновнице.

Чэнь Шуи и остальные онемели от потрясения при виде столь ловкого трюка: обрушить на соперницу лавину насмешек, вывести ту из себя, а потом расплакаться и нажаловаться принцессе, выставив себя жертвой!

Глава 2. Котенок

Дочь ученого советника с детства не сталкивалась с подобным. Из-за неприязни к Цзян Сюэнин она не смогла проглотить обиду и в пылу гнева на мгновение потеряла голову. Даже если бы Шэнь Чжии не пришла, вряд ли она бы ударила соученицу. Обмен колкостями между знатными барышнями был в порядке вещей, но та, которая первой пустит в ход кулаки, сама же окажется виноватой. Стоило ли так рисковать? Принцесса Лэян, как назло, появилась в самый неподходящий момент. Сцена вышла неловкой до крайности. Как теперь оправдаться?

Чэнь Шуи словно окатили ведром ледяной воды. Похолодев с головы до пят, она поспешно склонилась перед Шэнь Чжии:

– Ваше высочество, выслушайте, умоляю. Смиренная дочь чиновника повздорила со второй барышней Цзян. Язык у нее острый, я не нашлась что возразить, вот и вспылила. Это моя вина. Прошу вас великодушно простить мою дерзость.

Ее голос заметно дрожал от страха. Гнев схлынул, и теперь Чэнь Шуи осознавала серьезность происходящего, ведь принцесса всегда благоволила ее сопернице. Ни спорить, ни оправдываться было нельзя. Следовало покорно признать вину, перетерпеть неприятный момент, а уж потом, когда представится случай, отыграться.

Цзян Сюэнин мысленно усмехнулась: «Куда подевалась твоя заносчивость? Увидела знатную особу и сразу сдалась? Тебя ведь никто не задирал. Ты первая наговорила гадостей и выставила себя на посмешище. Раз уж вражды не избежать, отговорками ты не отделаешься. Я тебя сейчас до белого каления доведу, чтобы ты извелась от злости!»

Приняв самый жалобный и несчастный вид, Цзян Сюэнин подняла затуманенный слезами взгляд. Ее плечи затряслись, будто она впервые столкнулась с такой наглой ложью.

– Сестрица Чэнь, неужели... неужели ты хочешь сказать, что это... это я тебя обижала? Я... я...

Ее голос резко оборвался. Девушка прикусила губу и распахнула глаза, словно только теперь узрела истинное лицо Чэнь Шуи. В ее взгляде читалась неподдельная обида и боль.

В учебном зале повисла гробовая тишина. Чжоу Баоин, остолбенев, выронила бумажный пакетик с цукатами. У Ю Юэ затылок похолодел от ужаса, и она поблагодарила в душе Небеса за то, что отвлеклась и не присоединилась к насмешкам Чэнь Шуи. Иначе теперь... Фан Мяо тоже застыла с остекленевшим взглядом. Она знала, что вторая барышня Цзян не промах, однако подобного не ожидала. Даже Сяо Шу смотрела на Цзян Сюэнин с неподдельным изумлением, будто впервые увидела. Ей вспомнился случай, когда та без раздумий макнула Ю Юэ лицом в аквариум. Неужели еще недавно в этой хрупкой и беззащитной девушке бушевала холодная, беспощадная ярость?

Шэнь Чжии подошла к любимице и, немного помедлив, осторожно положила руку ей на плечо. Цзян Сюэнин ощутила прикосновение и решила продолжить спектакль, однако, встретившись взглядом с принцессой, заметила в нем нечто новое. От прежней теплой мечтательности и приязни не осталось и следа. Их сменила печаль и сожаление. Шэнь Чжии словно хотела что-то сказать, но не решалась. В конце концов принцесса сдержанно улыбнулась, будто пытаясь утешить. В тот же миг Цзян Сюэнин вспомнила вчерашний взгляд Янь Линя, тяжелый и полный невысказанных чувств, и ее сердце болезненно сжалось. Шэнь Чжии ведь только что вернулась из дворца Цынин, где расследовали причастность Управления дворцового хозяйства к заговору. Неужели дело о нефритовом жезле жуи^[8] уже затронуло дом Юнъи-хоу? Иначе почему Шэнь Чжии смотрит на нее такими глазами? При этой мысли ссора с Чэнь Шуи сразу утратила важность.

Однако принцесса Лэян не собиралась оставлять происшествие без последствий. Она помнила, что поначалу Цзян Сюэнин вовсе не горела желанием попасть в ее свиту, но потом за вторую барышню замолвил словечко Янь Линь, да и сама Шэнь Чжии привязалась к Нин-нин. После долгих хлопот та оказалась в Запретном городе. Бояться в стенах дворца ей было нечего: с одной стороны девушку оберегал Янь Линь, а с другой – сестра императора. Никакие интриги и подлости не могли всерьез навредить ей. Но сегодня, уловив во дворце Цынин зловещее дыхание надвигающейся бури, Шэнь Чжии осознала, что ошибалась, и поняла, почему накануне Янь Линь публично отрекся от любимой. На месте наследника Юнъи-хоу принцесса поступила бы так же. Еще не ведая правды, она негодовала из-за несправедливого отношения к барышне, зато теперь, уяснив причины, корила себя и жалела влюбленную пару. Вероятно, Янь Линь больше не сможет защищать свою дорогую Нин-нин и у бедняжки останется только одна покровительница.

Какой бы наивной и избалованной ни казалась принцесса, она все же выросла во дворце и разглядела притворство в поведении Цзян Сюэнин: та нарочно разыграла роль жертвы, чтобы позлить Чэнь Шуи. Однако в том, что дочь ученого советника позволила себе лишнее, Шэнь Чжии не сомневалась. Вторая барышня Цзян не из тех, кто из подлости подставляет других под удар. Девушка, что однажды нарисовала лепесток вишни поверх давнего шрама и сказала теплые слова, не могла быть дурным человеком.

Шэнь Чжии медленно подняла ресницы и посмотрела на Чэнь Шуи. Лицо принцессы не выражало гнева, но ее безмятежность пугала сильнее, чем вспышка ярости.

– Слушать твои объяснения я не желаю, – отчеканила она. – Ты дочь чиновника, которую избрали мне в соученицы. Нас связывали дружеские отношения. Я не стану бросать тень на репутацию ученого советника Чэня, изгоняя тебя из дворца. Но ты, как и все остальные, должна уяснить: вторая барышня Цзян отобрана лично мной. Отныне любое неуважение к ней будет равносильно непочтительности ко мне. Прежде вы могли этого не знать, теперь же я все прояснила. Если кто-то посмеет забыться, церемониться я не стану.

Никто не ожидал от Шэнь Чжии столь суровой отповеди. В зале повисла мертвая тишина. Словно услышав в словах принцессы потаенный смысл, Цзян Сюэнин замерла, погрузившись в собственные мысли.

Чэнь Шуи совершенно не понимала, почему Шэнь Чжии вдруг стала такой суровой. Ее речи звучали будто пощечины, но дочь ученого советника не смела перечить, опасаясь навлечь на себя еще большие неприятности. Склонив голову, она пролепетала дрожащим голосом:

– Слушаюсь, ваше высочество.

– Раз уж ты признала, что повела себя грубо и не сумела сдержать пылкий нрав, – продолжила Шэнь Чжии, – перепиши «Ли цзи»^[9] и сутру сердца^[10] по десять раз. Так ты лучше усвоишь урок и заодно приведешь мысли в порядок. В павильоне Фэнчэнь положено учиться, а не думать о всякой чепухе.

У Чэнь Шуи даже лицо от обиды позеленело. С трудом подавив раздражение, она снова поклонилась:

– Благодарю ваше высочество за великодушие. Впредь я буду осторожна в словах и поступках и не посмею нарушить границы.

Словно больше не замечая барышню Чэнь, принцесса присела на корточки перед Цзян Сюэнин, положила ладони на край парты и опустила на них остренький подбородок. Над столом виднелась только ее прекрасная головка в уборе, украшенном жемчужными подвесками.

– Ты больше не сердишься? – спросила Шэнь Чжии, похлопав ресницами.

Досада Цзян Сюэнин была притворной. В прошлом она и не такие обиды терпела, а уж эту легко бы пережила. Но, глядя, как принцесса печется о ее чувствах, вторая барышня испытывала одновременно и радость, и грусть. С усилием изобразив неловкую улыбку, она помогла Шэнь Чжии подняться.

– Ваше высочество, разве такое поведение подобает вашему положению?

Принцесса не решилась рассказать, что произошло во дворце Цынин. Ей хотелось развеселить любимицу.

– Я старалась тебя подбодрить. Боялась, что ты огорчилась.

Цзян Сюэнин догадывалась, зачем она это делает, и, улыбаясь со слезами на глазах, пробормотала:

– Если ваше высочество оказывает мне столько заботы и милостей, я буду радоваться, невзирая даже на тысячи бед.

Шэнь Чжии тоже улыбнулась, и в учебном зале воцарилась теплая, почти семейная атмосфера. Однако гармонией наслаждались только две девушки: принцесса и ее фаворитка. Остальные барышни лишь наблюдали со стороны, не находя себе места, а Чэнь Шуи несколько раз переменилась в лице.

Сяо Шу скользнула взглядом по соученицам, размышляя о том, что случилось: «Дочь ученого советника всегда соблюдает осторожность и не допускает оплошностей. Высокомерна, однако в руках себя держит. Тем не менее, попав во дворец, где столько запретов и правил, она потеряла самообладание и сорвалась, стоило ее только задеть. Зато вторая барышня Цзян, вроде бы дерзкая и неосмотрительная, с тех пор как вошла во дворец, не совершила ни одного серьезного промаха. Ни страха, ни растерянности не показывала. Какой была, такой и осталась. Опасно ее недооценивать».

* * *

К счастью, неловкая сцена длилась недолго. Вскоре перерыв закончился, и в зал с мрачным видом вошел Чжан Чжун, главный составитель династийных историй и толкователь «Ли цзи». Под мышкой он сжимал несколько тонких книг. Барышни и принцесса вернулись на свои места.

– Приветствуем господина Чжана.

У наставника было квадратное лицо, брови густые и широкие, зато глаза узкие. Когда этот мужчина хмурился, становилось понятно, что человек он жесткий и неприветливый. Оглядев зал и не проявив даже намека на доброжелательность, Чжан Чжун передал книги евнуху рядом и сказал:

– Я должен обучать вас обрядам и ритуалам. Это не самый важный предмет. Я много лет изучаю историю и уяснил, что без правил не бывает порядка. Пренебрежение к ритуалам и упадок музыки в эпоху Чжоу^[11] привели к смутам времен Весен и Осеней^[12]. Обсуждая с учителями учебную программу для принцессы и дочерей знатных семейств, мы решили выбрать для моего урока книгу «Наставление женщинам», но младший наставник наследного принца, господин Се, сказал, что все вы хорошо воспитаны и знаете правила приличия, поэтому нет нужды повторять очевидное, гораздо лучше дать вам представление о великом долге перед семьей и государством. Вот почему мне велели толковать для вас «Ли цзи». Но, судя по дошедшим в академию Ханьлинь слухам, в павильоне Фэнчэнь находятся те, кто не ведает почтительности к старшим по возрасту и положению и не способен явить миру женскую кротость и благонравие. Я считаю сие нелепицей и осознаю возложенную на меня ответственность. Поэтому сегодня я самовольно меняю учебный план: сначала мы будем читать «Наставление женщинам». Когда закончим, тогда и перейдем к изучению «Ли цзи».

Евнух разнес книги по партам. Цзян Сюэнин опустила глаза. На обложке крупными иероглифами значилось: «Наставление женщинам». Не понимая причины, она ощутила глубокое отвращение к предмету. Даже Чэнь Шуи после недавней стычки не вызывала у нее такой острой неприязни.

Сяо Шу, взглянув на книгу, слегка побледнела. Остальные переглядывались в недоумении. Только Чэнь Шуи наконец перестала хмуриться и медленно кивнула, явно одобряя слова наставника.

Чжан Чжун отличался крайней строгостью в соблюдении правил: если уж принял решение, не интересовался, что думают другие, даже сама принцесса. В конце концов, она тоже когда-нибудь выйдет замуж, так что и ей не помешает послушать. Он велел открыть первую главу под названием «Ничтожность и смирение» и приступил к чтению:

– «В древности новорожденную девочку не клали на ложе, а оставляли спать под ним, давали ей для игры веретено и глиняный черепок, а затем совершали ритуальное очищение и молились предкам. Сие указывало на ничтожность женщины, чей удел – подчиняться. Веретено и черепок знаменовали, что ей надлежит прилежно трудиться, возделывать поля и заниматься ткачеством, а также помогать супругу в приготовлении вина и ритуальной пищи для жертвоприношения. Поэтому женщина должна быть усердной, почтительной, уступчивой, готовой терпеть унижения и помнить о страхе...»

Барышни слушали молча. Лицо Шэнь Чжии омрачилось, словно внутри нее происходила борьба. Цзян Сюэнин, сидевшая в углу, невольно вспомнила, как в прошлой жизни в разгар противостояния с родом Сяо видела немало докладов с призывами низложить императрицу, которые сыпались как снег. Она тайком просматривала их, когда Шэнь Цзе болел. В каждой строке упоминались женские добродетели и женская пагуба, что совпадало с речами Чжан Чжуна.

«Новорожденная девочка даже права спать на лежанке не заслужила? Чушь собачья!»

Чжан Чжун с каменным лицом продолжал вещать, но Цзян Сюэнин вдруг вскочила и оттолкнула парту. Послышались скрип и грохот. Ножки стола с громким скрежетом заскользили по гладкому полу, а книги, кисти и прочие письменные принадлежности разлетелись в разные стороны. Присутствующие с изумлением обернулись.

Брови Чжан Чжуна сдвинулись к переносице.

– Что происходит?

– Учитель, меня тошнит, – невозмутимо ответила вторая барышня.

Тот знал, что перед ним девица с характером, и побледнел от ярости.

– Да как ты смеешь?!

– До чего странно! – наигранно удивилась Цзян Сюэнин. – Я всего лишь сказала, что мне дурно, а вы меня в чем-то обвиняете! Наверное, вчера я съела что-то не то или сегодня на меня пахнуло откуда-то смрадом. Боюсь, если меня здесь стошнит, это помешает уроку. Прошу простить мою неучтивость, но я вынуждена уйти.

Слова звучали вежливо, но насмешливая ухмылка на губах выдавала совершенное непочтение. Повернувшись, она направилась к выходу, не совершив положенного поклона. Барышни онемели от изумления. Прогульщики никого не удивляли, но чтобы кто-то так дерзко покидал учебный зал – это было в новинку!

Чжан Чжун не ожидал, что Цзян Сюэнин не просто откажется подчиняться, а уйдет с урока под откровенно лживым предлогом. Его бледное от гнева лицо побагровело, как свиная печень. Старик поднял трясущуюся руку и, тыча барышне вслед, выкрикнул:

– Прекрасно! Превосходно! Строптивая девчонка не признает дисциплины! Разве таким капризным и своевольным дозволено оставаться в павильоне Фэнчэнь? Если так, то мне, Чжан Чжуну, лучше отказаться от вашего обучения! Еще посмотрим, кто возьмет верх: она или я!

Но Цзян Сюэнин уже вышла, даже не обернувшись на возмущенные вопли. В прошлой жизни она не посещала уроков Чжан Чжуна и не знала о его вспыльчивости, но догадывалась, что тот неспособен ей навредить. Раз уж тогда старый хрыч не смог ничего с ней поделать, то теперь и подавно! При этой мысли она усмехнулась.

Разгуливать в час Дракона по Запретному городу, где подспудно бушевали страсти из-за дела о нефритовом жезле жуи, было рискованно, а возвращаться в покои и ложиться спать скучно. Подумав немного, Цзян Сюэнин пошла в боковой зал.

Накануне Се Вэй велел ей зайти после уроков поучиться играть на цине. Раз у нее появилось свободное время, почему бы не заглянуть? Если наставник на месте, можно позаниматься сейчас и не тянуть до полудня.

Боковой зал находился за углом. Снаружи никого не было. Из-за плотно закрытых дверей не доносилось ни звука. Похоже, Се Вэй куда-то ушел, а молодой евнух, стоявший на страже и служивший младшему наставнику, последовал за господином.

Цзян Сюэнин недовольно скривила губы, вздохнула и уже подняла ногу, чтобы спуститься по лестнице, как из-за цветочного горшка в галерее послышалось протяжное мяуканье. Голосок показался знакомым, и барышня остановилась. Подойдя к горшку и заглянув в узкую щель между ним и колонной, она увидела белого котенка размером с ладонь. Пушистые лапки прижимали к полу кусочек рыбы, неизвестно где раздобытый. Зверек облизывал добычу нежным розовым язычком и ловко заглатывал ее.

– Так это ты!

Вторая барышня сразу узнала маленького гостя, запрыгнувшего на подоконник Се Вэя, и несказанно обрадовалась. Она так давно не гладила кошек, что у нее даже руки зачесались. В прошлый раз молодой евнух унес зверька по приказу хозяина.

Цзян Сюэнин присела на ступеньку, любуясь котенком. Чем дольше смотрела, тем милее он ей казался. Наконец девушка не выдержала, осторожно протянула руку, подняла мягкий комочек и усадила себе на колени. К ее удивлению, котенок был совсем не пугливым. Рыба уже исчезла в его животике, и малыш лениво облизывал шерстку на лапках, пока тонкие пальцы осторожно поглаживали крошечную головку. Жмурясь от удовольствия, зверек свернулся клубочком в ее рукаве, и Цзян Сюэнин почувствовала, как отступают тревоги.

В боковом зале было пусто и тихо. Солнечный свет заливал ступени. Девушка в сиреневом платье безмятежно сидела у входа, лаская разомлевшего белого котенка. Из главного зала доносился приглушенный голос Чжан Чжуна, читавшего урок, но Цзян Сюэнин делала вид, что не слышит.

Вдруг за оградой дворца послышались торопливые шаги и негромкий голос евнуха:

– Тогда ваш смиренный слуга зайдет за господином младшим наставником позже...

Се Вэй! Цзян Сюэнин вздрогнула. Шаги раздавались у самых ворот. Не задумываясь, она спрятала котенка в широком рукаве, поправила платье и подняла глаза. И точно, в воротах появился Се Вэй. Наставник явно не ожидал встретить кого-то у входа в боковой зал. Заметив гостью, он даже не успел сменить выражение лица, излучавшего леденящий холод, и его пронзительный взгляд упал на девушку. Та оторопела, ощутив, как по спине побежали мурашки. Однако спустя мгновение мужчина овладел собой, и пугающая суровость бесследно исчезла, словно мимолетная иллюзия. Перед боковым залом стоял всем знакомый, безукоризненно сдержанный младший наставник наследного принца. Он покосился в сторону главного зала и сдвинул прямые тонкие брови.

– Я велел прийти после обеда. Сейчас идет урок господина Чжана, – заметил Се Вэй, подойдя ближе. – Почему вы сидите здесь и пропускаете занятие?

Цзян Сюэнин, пряча в рукаве котенка, не смела пошевелиться. Однако не встать и не поклониться было нельзя, иначе вызовет подозрения, поэтому она осторожно поднялась, придерживая рукав, и с поклоном ответила:

– Приветствую господина Се. Урок господина Чжана мне не по душе, вот я и решила зайти сюда, чтобы позаниматься пораньше и не приходить после полудня.

Она мысленно обругала себя за глупость. Самым разумным решением было отбросить котенка в сторону и сделать вид, что она ни при чем. Но теперь уже поздно. Поэтому, продолжая говорить, она умоляла в душе: «Котик, прошу, сиди смирно, не издавай ни звука. Перед нами злой демон. Если мяукнешь, он сорвет с лица благопристойную маску и сварит тебя на обед!»

Выслушав объяснение, Се Вэй не смягчился – наоборот, нахмурился еще сильнее.

– Господин Чжан не закончил занятие. Вы либо ушли с урока, либо вовсе на него не ходили. Что подумает учитель, если узнает, что вы пропустили его урок, чтобы прийти ко мне? А ведь вчера я уверял Янь Линя, что вы рассудительны и послушны и беспокоиться ему не следует. Оказывается, ваше упрямство не искоренить!

У Цзян Сюэнин перехватило дыхание. В прошлой жизни ее отношения с младшим наставником были непростыми. Девушка боялась и ненавидела Се Вэя, однако привыкла считать, что он отличается от прочих учителей, презиравших своих учениц. А теперь он, не разобравшись, обрушился на нее с гневной отповедью, да к тому же Янь Линя упомянул, задев больную струну. Необычное поведение Шэнь Чжии сегодня утром не предвещало для рода Юнъи-хоу ничего хорошего.

Вторая барышня уставилась на Се Вэя. Ее глаза покраснели, но не от слез, а от ярости и новой, незнакомой доселе обиды на несправедливость. Ее грудь тяжело вздымалась, а буря в душе не утихала, как девушка ни старалась ее усмирить. Когда Се Вэй с холодным лицом сделал шаг, гнев толкнул ее на дерзкий поступок. Цзян Сюэнин вытащила котенка из рукава и с ледяным лицом сунула белый комочек мужчине под нос.

– Мяу!

Когда зверька, мирно дремавшего в рукаве, вытащили на свет, тот испугался. Шерстка на его спине встала дыбом, и малыш пронзительно запищал.

Се Вэй вернулся, получив тайное донесение из дворца Цынин. Разумеется, и новость о том, что Цзян Сюэнин пропускает занятия, его не обрадовала, поэтому младший наставник был не в настроении идти навстречу и хотел, отмахнувшись, удалиться в боковой зал. Он и представить не мог, что в рукаве барышни скрыт сюрприз. При виде пушистого комочка у него сузились зрачки, потемнело в глазах, а по руке пробежали мурашки. Смертельно побледнев, мужчина отшатнулся и оттолкнул руку Цзян Сюэнин. Та боялась поранить котенка и держала его, не сжимая пальцев, поэтому после толчка зверек вырвался, шмякнулся на пол и стрелой метнулся прочь вдоль дворцовой ограды, будто узрел самого Янь-вана^[13].

На ступенях перед боковым залом остались только Цзян Сюэнин и Се Вэй, бесстрастно смотревшие друг на друга.

Глава 3. Ошибка

Барышня сохраняла удивительное спокойствие. Нрав у нее никогда не был мягким, а когда терпение иссякло и вскипела досада, резкое слово Се Вэя стало искрой, упавшей на сухой трут. Девушка вспыхнула, отважившись на поступок, на который раньше ей не хватило бы смелости. Но это была месть, и ничего больше.

Се Вэй тоже выглядел невозмутимым, однако его равнодушие было маской. Безучастное лицо Цзян Сюэнин отразилось в его глазах и растаяло, как темное облако, гонимое ветром. В глубине его взгляда поднималась грозная волна ярости, предвещая опасную бурю. Хотя мужчина не коснулся котенка, ему показалось, что леденящий холод проник сквозь ткань рукава и пробежал от плеча до кончиков пальцев, вызвав жуткий озноб. Руки онемели от напряжения. Младший наставник изо всех сил старался отогнать это ощущение и подавить бушующий в груди гнев, ибо разум твердил ему, что злость – самое бесполезное чувство. Но чем усерднее он пытался, тем выше вздымалась волна негодования.

Наконец, вопреки обыкновению, он не сдержался. Глядя девушке в глаза, он отчеканил:

– Нин-младшая... по-вашему, я слишком мягок и уступчив?

На людях Се Вэй называл ее второй барышней Цзян, наедине – второй барышней Нин. Резкое обращение «Нин-младшая» сорвалось с его уст впервые.

Цзян Сюэнин уловила неприкрытую угрозу и напряглась. Ледяная дрожь пробежала по спине, и девушка невольно попятилась, позабыв, что стоит на лестнице. Шагнув назад, она споткнулась о край верхней ступени, потеряла равновесие и едва не упала, но в последний момент Се Вэй схватил ее за предплечье.

Его пальцы, привыкшие держать кисть, были длинными и изящными, однако в них чувствовалась жестокость и сила. Он рывком притянул девушку к себе, та покачнулась и вынужденно подалась вперед. Его хватка напоминала стальные тиски и причиняла боль. В смятении подняв голову, Цзян Сюэнин увидела напряженную шею с выступающими жилами, неподвижный кадык, сжатые в тонкую линию губы и... пару хищных, безжалостных глаз. Облик младшего наставника переменился до неузнаваемости.

По коже барышни пробежал холодок. Лицо Се Вэя не внушало такого ужаса даже в прошлой жизни, когда он во главе отряда перекрывал выходы из дворца, сжимая длинный лук и равнодушно наблюдая за тем, как мятежники уничтожают императорскую семью.

Цзян Сюэнин хотела вырваться, но он держал крепко. Попробовала закричать, но не смогла выдавить ни звука. Мужчина смотрел на нее свысока, его неподвижная фигура напоминала скалу, излучая гнетущую мощь.

– Вы умны, – сказал он, – и избалованы. Когда вы впервые попали во дворец, я предупреждал: не злите меня.

– Я действительно избалована, – холодно усмехнулась Цзян Сюэнин. – Вы были совершенно правы, утверждая, что мое упрямство не искоренить. Кто бы мог подумать, что господин младший наставник проявит ко мне столько терпения?

– Разве я не должен был отчитать вас?

Девушка встретилась с ним взглядом:

– Раз надо уважать наставника и учение, значит, наставник всегда прав. Ученик учит то, что велит наставник, и соглашается со всеми его словами. Господин Се вправе ругать меня и осуждать...

Се Вэй молча смотрел на барышню, а та чувствовала, как ее ярость разгорается с новой, необузданной силой, заставляя говорить колкости.

– ...Однако я не ожидала, что могущественный младший наставник наследного принца боится кошек. Вот уж и впрямь удивительно.

Лицо Се Вэя помрачнело, но Цзян Сюэнин даже не дрогнула.

– Вчера, когда вы, господин, попятились при виде крошечного котенка, у меня зародилась догадка. Вот только разве великий стратег может бояться жалкого зверька? Мысль была столь нелепой, что я усомнилась. Но сегодня подвернулся случай проверить, и выяснилось, что я не ошиблась. Оказывается, даже у великих мужей есть слабости, а просветленным мудрецам ведом ужас.

До этого дня Се Вэй выглядел как истинное воплощение совершенства, почти божество. Ничто в Поднебесье^[14] не заставило бы его побледнеть. Цзян Сюэнин знала подлинную суть младшего наставника и поэтому испытывала перед ним почтительный страх. Однако, увидев, как тот, перед кем трепетали чиновники и склоняли головы военачальники, испугался жалкого, беззащитного котенка, барышня поняла: в мире нет идеальных людей и даже просветленные мудрецы состоят из плоти и крови. Это открытие вмиг развеяло ужас и опасения, и девушка вступила в противостояние с небывалой решительностью.

Во взгляде Се Вэя что-то промелькнуло. Устранить барышню, отобранную в соученицы к старшей принцессе, в то время как над Запретным городом сгустились грозные тучи, было проще простого. Но младший наставник не привык поддаваться слепому гневу и поэтому медленно разжал пальцы, отпуская предплечье девушки.

– Великие мужи действительно имеют слабости, а просветленным мудрецам не чужды страхи. Но я не великий муж и уж точно не просветленный мудрец.

Его широкие рукава опустились, кончики пальцев покалывало, словно от спазма. Низкий голос звучал ровно и неторопливо, однако брошенный на барышню взгляд был тяжелым, как камень.

– Цзян Сюэнин, запомните... бывает, что человек избегает прикосновений не из страха, а из ненависти, которая граничит с отвращением.

Ненависть на грани отвращения. Эти слова обрушились на нее тяжестью гор и морей. Девушка ощутила, что ей трудно дышать, и вновь посмотрела в глаза мужчине. На безупречное лицо Се Вэя легла тень, за опущенными ресницами скрывался непроглядный мрак. Младший наставник походил на исполинскую статую божества посреди храма, совершенную, но бесчувственную.

Цзян Сюэнин осознала, что совершила ошибку, однако Се Вэй уже отвернулся и тихо сказал:

– Можете больше не приходить на уроки музыки.

Глава 4. Ошибается даже мудрец

Младший наставник вошел в боковой зал. На стене по-прежнему висел цинь Цзяоань^[15], принадлежавший второй барышне Цзян, а рядом – его собственный инструмент, Эмэй. Се Вэю пришло в голову, что нужно попросить девушку забрать цинь. Он обернулся и увидел, что та смотрит ему вслед покрасневшими глазами. Спустя мгновение Цзян Сюэнин сердито топнула и поспешила прочь, не оглядываясь. Мужчина так и не успел ничего сказать.

В боковом зале повисла тишина. Вчерашние благовония давно догорели, оставив после себя холодный пепел в курильнице. Се Вэй сел. Спустя время, когда волна гнева понемногу схлынула, он понял, что не должен был так сердиться. Ведь Цзян Сюэнин с ее лукавством и долей упрямства, по сути, еще ребенок. Ее выходка всего лишь мимолетный каприз. Незачем было терять самообладание. Возможно, дело в том, что в последние дни произошло слишком много тревожных событий, лишивших его покоя.

Он медленно нахмурился и с силой сжал пальцами переносицу.

* * *

Возвращаясь в покои, Цзян Сюэнин чувствовала, как в глубине души клокочет досада. Под конец разговора она на мгновение ощутила угрызения совести из-за того, что ненароком задела больную струну младшего наставника. Но его последняя фраза разом все перечеркнула. Девушку захлестнула обида, и раскаяние сменилось упрямой уверенностью в собственной правоте.

– Не учиться так не учиться. Думает, я пропаду без его уроков?

В ярости ступая по плотно уложенным каменным плитам дворцовой дорожки, барышня направлялась в Янчжи, с трудом сдерживаясь, чтобы не скрипнуть зубами. Что бы она ни говорила себе, ее мучило чувство несправедливости. Она и сама хотела держаться подальше от младшего наставника, да и к музыке любви не испытывала, но одно дело – собственное нежелание учиться, и совсем другое – когда отстраняют от занятий. Чем усерднее она пыталась подавить возмущение, тем ярче оно полыхало.

Вернувшись к себе, Цзян Сюэнин огляделась: слева ветка криво поставлена в цветочную вазу, справа знаменитая картина, которую только что повесили над письменным столом, кажется безобразной. Очень хотелось разбить что-нибудь, чтобы выпустить пар, но вещи в комнате были расставлены по приказу заботливой Шэнь Чжии. Рука не поднималась нарушить порядок. В конце концов девушка схватила коробку с гладкими камешками для вэйци и принялась метать их в стену один за другим, с каждым разом сильнее, пока стена не загудела от частых ударов.

– Этот Се мнит себя лучше всех, а сам такой же, как остальные надменные книжники.

Она ушла с урока не из-за лени или глупости, на то у нее были свои причины. По совести говоря, Цзян Сюэнин считала себя весьма терпеливой: когда толкователь «Ши цзина» Чжао Яньхун откровенно предпочитал одних учениц другим, а учитель каллиграфии Ван Цзю с пренебрежением отнесся к ее желанию писать полукурсивом, она не бросила учебу, стараясь не обращать внимания на досадные мелочи. Но с Чжан Чжуном все было иначе. Девушка попросту не могла слушать его вздорные, тошнотворные речи, доносившиеся с возвышения.

Раньше Цзян Сюэнин думала, что Се Вэй не такой, как все. Правда, в прошлой жизни он совершил ужасные вещи: восстал против императора и устроил резню, но это как раз и доказывало, что младший наставник не слепой приверженец правил и мог бы понять, почему ей невыносимо слушать Чжан Чжуна. Однако, едва он узнал, что вторая барышня ушла с урока, сразу же обвинил ее в неисправимом упрямстве, не спросив причины. Чем же такой властный и самоуверенный тип отличается от прочих ненавистных учителей? Хотя прошлая жизнь Цзян Сюэнин оборвалась из-за мятежа Се Вэя, девушка никогда не считала своего противника низким или заурядным. Напротив, в глубине души она уважала его силу и одаренность. Сегодня же выдающийся образ померк, потому что, услышав о нежелании барышни учиться, младший наставник превратно истолковал ее слова и сделал опрометчивый вывод. В ее глазах он упал с пьедестала до уровня вульгарных простецов, став похожим на старых чопорных моралистов. Звания полубожества он больше никак не заслуживал.

Стук! Очередной камешек отскочил от стены и покатился по полу. Цзян Сюэнин с холодным лицом даже не посмотрела в ту сторону. Она впилась глазами в стену, словно перед ней стоял человек, чью грудь ей хотелось пронзить своим взглядом, колючим и жестким.

Когда ученицы вернулись после занятий, обе коробки уже опустели: черные и белые камешки были рассыпаны по полу. Неожиданно в дверь второй барышни Цзян тихо постучали. Схватив книгу, она устроилась в кресле и спросила:

– Кто там?

– Нин-нин, это я, – послышался голос Шэнь Чжии.

Цзян Сюэнин вздрогнула, поспешно отложила книгу, подошла к двери и открыла. Принцесса явилась без свиты и глядела на любимицу с явной тревогой.

– Ты в порядке?

– Просто нашла предлог уйти с урока, – ответила та. – Все хорошо.

– Я так и подумала, – с облегчением выдохнула Шэнь Чжии. – Этого господина Чжана я и сама с трудом вытерпела!

Цзян Сюэнин тоже считала старика настоящей занозой. Вспомнив, что давно хотела на него пожаловаться, она взяла принцессу за руку, провела в комнату и усадила.

– Ваше высочество тоже находит его речи недопустимыми?

– Я слышала, что в обычных семьях барышень заставляют читать «Наставление женщинам», но не придавала этому значения. И вот сегодня на уроке меня едва не стошнило. – Сестра императора поморщилась. – Он что, девушек за людей не считает? Возмутительно, что учитель посмел принести на занятия во дворец такую мерзкую книгу!

– Как же вы, ваше высочество, намерены поступить? – многозначительно спросила Цзян Сюэнин.

Шэнь Чжии просто жаловалась на неприятного старика, не думая о последствиях, а после слов барышни призадумалась. Спустя мгновение ее глаза засияли, и она хлопнула в ладоши:

– Верно! Когда это я терпела подобное? Пусть в обычных семьях читают «Наставление женщинам», но неужели я, принцесса, обязана ему следовать?! Расскажу обо всем старшему брату и матушке. Нужно проучить этого упрямого наставника и добиться отмены его предмета.

– Было бы замечательно, – приободрилась Цзян Сюэнин.

Шэнь Чжии тоже повеселела, однако вспыхнувшая в ее глазах радость быстро померкла. Принцесса поникла и заговорила тише:

– Вот только в последние дни во дворце все слишком заняты. Император и матушка в плохом настроении. Раньше бы точно выслушали, а теперь им, наверное, не до меня.

Барышня не нашлась что сказать.

– Ну да ладно, – тяжело вздохнула ее собеседница. – Переждем, пока суета уляжется. Когда пойду на поклон к матушке, обязательно ей расскажу. Не думай об этом. Сегодня наставник был отвратителен, зато завтра нас ждет урок господина Се. Он сам отобрал для нас тексты.

Если бы не принцесса, Цзян Сюэнин вряд ли вспомнила бы о том, что Се Вэй ведет два предмета. И правда! Даже если она не будет учиться игре на цине, каждые три дня ей придется дважды встречаться с младшим наставником на занятиях по литературе. Похоже, ей предстоит еще немало неприятностей. Однако рассказывать Шэнь Чжии о недавней ссоре она не собиралась.

– Да, господин Се не такой, как прочие, – сдержанно улыбнулась барышня. – Завтра у нас будет повод порадоваться.

* * *

Как бы предвзято она ни относилась к Се Вэю, наутро ей все равно пришлось встать, умыться, собраться с мыслями и отправиться на занятия.

Девушка все обдумала еще с вечера. Если Се Вэй разгневался не на шутку и решил выдворить ее из Запретного города, что ж, прекрасная новость! Вернувшись домой, она уговорит своего уступчивого отца отпустить ее странствовать по свету. Если же младший наставник просто отказался обучать ее музыке, а на остальные уроки по-прежнему придется ходить, ничего не поделаешь. При встрече с Се Вэем она будет держаться почтительно, будто они малознакомы и между ними ничего не случилось. Если же он затаил злобу и вздумал ее устранить... Цзян Сюэнин рассудила, что при желании младший наставник давно бы избавился от нее. Когда она впервые попала во дворец, Се Вэй пообещал не вредить ей по пустякам, чтобы не уронить свое достоинство. Теперь он отчитал ученицу, не разобравшись, а та в ответ напугала его кошкой. Можно сказать, что они квиты. Поэтому, остыв после вчерашней досады, она со спокойной душой отправилась в павильон Фэнчэнь.

Поскольку первый урок в этот день вел Се Вэй, все пришли особенно рано. Чтобы не скучать в ожидании, Фан Мяо принесла сянци^[16] и расставила фигуры. Чжоу Баоин неожиданно оживилась, уселась напротив и хвастливо заявила:

– Ого, так ты сянци из дома захватила и молчала! Думаете, я только лакомиться умею? А вот и нет! Сегодня я покажу, на что способна!

Все знали, что Чжоу Баоин – настоящая потешница, поэтому никто не воспринял ее слова всерьез. Но кто откажется поглазеть на забаву? Все тут же столпились вокруг, чтобы посмотреть игру.

Цзян Сюэнин сидела на своем месте, опустив взгляд на тонкую книгу в углу парты. Вчера, покидая учебный зал, она оттолкнула стол, и все, что на нем лежало, полетело на пол. К удивлению барышни, придворные слуги к утру подобрали ее вещи, даже злосчастное «Наставление женщинам», и аккуратно положили на парту.

Шэнь Чжии пришла чуть позже. Вид у принцессы был поникший, а губы недовольно поджаты.

– Нин-нин... – уныло окликнула она подругу.

Цзян Сюэнин сразу поняла, что нажаловаться на Чжан Чжуна не удалось.

– Вы же сами вчера говорили, что у императора и его матушки дел невпроворот, – улыбнулась она, пытаясь утешить. – Исход был вполне ожидаем. Поговорите с ними в другой день – может, они к вам прислушаются. Не стоит расстраиваться.

– Тоже верно, – кивнула принцесса и, повеселев, потянула Цзян Сюэнин поближе к доске, чтобы посмотреть игру.

Фан Мяо, взявшая сянци, чтобы скоротать время, решила, что Чжоу Баоин, как обычно, несет чепуху и только прикидывается, будто умеет играть. Но стоило той сесть к доске, как ее словно подменили. Круглые щечки, обычно ходившие ходуном, как у белки, не двигались. На нежном личике застыла серьезность, изящные брови сосредоточенно нахмурились. Она играла со знанием дела, и вскоре Фан Мяо оказалась в затруднительном положении. Дочь астролога глазам своим не верила: чуть отвлеклась, и у нее тут же съели советника! Она всполошилась, замахала руками и вернула фигуру на прежнее место.

– Не считается! Прошлый ход не считается! Я передумала. Пойду не сюда, а туда!

– Ход нельзя отменить! – воскликнула Чжоу Баоин. – Так не по правилам!

Ее глаза округлились от возмущения, словно Фан Мяо отняла у нее сладкую слоеную лепешку. Казалось бы, дело серьезное, но по-детски пухлые щечки Чжоу Баоин внушали не страх, а умиление. Все невольно рассмеялись и принялись подшучивать:

– Встретились мастер и неумеха – не поймешь, что на доске творится!

Фан Мяо оправдывалась: мол, Чжоу Баоин – грозный игрок и так теснит противника, что отмена хода не возбраняется. Барышни хохотали до слез. Даже наблюдавшая в стороне Цзян Сюэнин не удержалась от улыбки. Но стоило ей краем глаза заметить, кто появился на пороге, как веселость исчезла с ее лица. Девушка опустила взгляд и поклонилась.

– Приветствую господина Се.

Лишь тогда ученицы поняли, что пришел Се Вэй. Игравшие поднялись, а зрительницы перестали смеяться, обернулись и поклонились вслед за Цзян Сюэнин.

Мужчина остановился в дверях. Минувшей ночью младший наставник не спал – отчасти из-за множества дел, отчасти из-за тягостных мыслей. Выхода из сложившегося положения так и не нашлось. Вдобавок среди ночи у него разболелась голова и обострился недуг, вызванный холодом, поэтому утром он выглядел бледным. Цзянь Шу, опасаясь, что зимний ветер усугубит хворь господина, подал тому вместо легкого даосского одеяния теплую темно-синюю накидку, подбитую мехом. В накидке его силуэт казался незыблемым монолитом, напоминая гряду горных вершин.

Се Вэй сразу заметил, что вторая барышня Цзян при его появлении приняла безукоризненно почтительный вид, спрятав улыбку, и почему-то снова почувствовал приступ раздражения.

– В лишних церемониях нет нужды, – сухо произнес он, отводя взгляд от Цзян Сюэнин.

Все поняли, что пора начинать занятие, торопливо помогли Фан Мяо убрать сянци и вернулись на свои места. С книжным свитком под мышкой младший наставник направился к возвышению. Он, по своему обыкновению, шел по правому проходу между столами, как раз мимо парты Цзян Сюэнин. Вдруг его взгляд скользнул вниз и застыл, а вместе с глазами замерли и шаги. Девушка проследила, куда смотрит учитель, и обнаружила, что его внимание привлекла книга «Наставление женщинам» в углу ее парты. На губах барышни заиграла насмешливая улыбка, а длинные брови мужчины сурово нахмурились. Такая книга лежала на каждом столе. Се Вэй взял одну у Цзян Сюэнин и перевернул пару страниц. Его изящные пальцы остановились на краю листа.

– В учебной программе такой книги нет. Кто велел ее выдать? – спросил он.

Цзян Сюэнин мысленно фыркнула, но промолчала. Ученицы переглянулись, не зная, что сказать.

– Господин наставник, вчера толкователь «Ли цзи», учитель Чжан, сказал, что мы не ведаем почтительности к старшим по возрасту и положению, поэтому вместо «Ли цзи» нам следует изучать «Наставление женщинам», после чего распорядился раздать эти книги, – ответила Шэнь Чжии, немного помедлив.

Чжан Чжун? Глава Комитета по составлению династийных историй выделился среди прочих наставников из академии Ханьлинь. Се Вэй почти не сталкивался с ним и не предполагал, что тот осмелится самовольно вносить изменения в список литературы, утвержденный младшим наставником. Его взгляд снова упал на страницу, исписанную устаревшими догмами и архаичными предписаниями. В его памяти всплыла вчерашняя перепалка с Цзян Сюэнин:

– Сейчас идет урок господина Чжана. Почему вы сидите здесь и пропускаете занятие?

– Урок господина Чжана мне не по душе...

– Разве я не должен был отчитать вас?

Се Вэй знал, как устроены человеческие сердца. Услышав слова Шэнь Чжии, он сразу понял, что вчера поспешил с выводами и обрушил на вторую барышню Цзян незаслуженные упреки, из-за которых та вспыхнула и дала гневный отпор. Младшего наставника охватило тягостное раздражение. Снова взглянув на книгу, он почувствовал к ней отвращение.

Обычно Се Вэй вел себя миролюбиво, однако уступчивым вовсе не был. Молча опустив ресницы, он резким взмахом руки вышвырнул «Наставление женщинам» за порог учебного зала. Книга раскрылась, зашуршав ослепительно-белыми страницами, и шлепнулась на ступени за дверью.

Барышни вздрогнули от испуга, а Цзян Сюэнин невольно подняла глаза на Се Вэя. На его бледном лице не дрогнул ни единый мускул. Держа собственноручно составленный сборник, младший наставник прошел к возвышению, оглядел всех и, указав пальцем на дверь, спокойно сказал:

– Выбросить все.

Шэнь Чжии просияла от радости и с восторгом отправила свою книгу туда же. Остальные боязливо переглядывались, не решаясь последовать примеру принцессы. Чэнь Шуи уже имела неосторожность навлечь гнев Се Вэя и, негодуя в душе, возразить не посмела.

– А как же... господин Чжан? – прозвучал робкий голос Яо Жунжун.

Се Вэй и глазом не моргнул. Было заметно, что сегодня он явно не в духе. По сравнению с уроком игры на цине его настроение разительно переменилось. Увидев, что больше никто не отважился выбросить книги, младший наставник не стал повторять распоряжение, положил свой сборник на стол и спокойно произнес:

– Начинаем занятие.

* * *

Се Вэй хотел начать урок с чтения эссе «О наставниках» – не для того, чтобы напомнить барышням о необходимости чтить учителя и ценить его труд, а чтобы разъяснить смысл иероглифа «учение» и важность принципа «почитай учение, а не учителя». Однако, увидев на партах «Наставление женщинам», он догадался об истинной причине ссоры с Цзян Сюэнин. Опасаясь, что «Нин-младшая» решит, будто ей вновь пытаются навязать чужую волю призывом «почитать учение», Се Вэй передумал и выбрал для урока главу из «Исторических записок» – «Жизнеописание Лянь По и Линь Сянжу». Он начал с того, как Линь Сянжу вернул драгоценную яшму в царство Чжао, и собирался закончить повествование на эпизоде, когда Лянь По, обнажив плечо и неся терновую палку, пришел к воротам Линь Сянжу в знак покаяния.

Барышни увлеченно слушали занимательную историю. Рассказывая о том, как Лянь По затаил обиду на Линь Сянжу, Се Вэй невольно взглянул на Цзян Сюэнин. Та безучастно сидела в углу: в облаках не витала, но и особого интереса не проявляла. Младший наставник снова нахмурился. Тем не менее, понимая, что новые упреки лишь подольют масла в огонь, он подавил раздражение и больше не смотрел в сторону второй барышни Цзян.

Спустя два часа, когда занятие закончилось, Се Вэй направился к ней, однако даже рта не успел раскрыть, как девушка, заметив его приближение, сдержанно поклонилась:

– Почтительно прощаюсь с господином Се.

Слова, что он собирался сказать, комом застряли в горле. Младший наставник понял, что Цзян Сюэнин все еще сердится и не желает с ним разговаривать. К тому же через полчаса в учебный зал должен был пожаловать Сунь Шу из Академии сынов государства, учитель математики, так что момент для беседы оказался неподходящим. Се Вэй задержался у парты барышни на пару мгновений и молча ушел, но всю дорогу домой тягостное чувство не отпускало его.

* * *

Рассчитав время, когда Се Вэй окажется дома, Люй Сянь явился с визитом. Войдя в зал Чтения у стены, он сразу увидел хозяина. Тот стоял с чашкой чая в руке, обратившись лицом к совершенно голой стене без картин, каллиграфических свитков или надписей. Неизвестно, как долго он там находился. От чашки не поднимался пар, чай в ней давно остыл.

Это был личный кабинет Се Цзюйаня. Младший наставник приходил сюда, когда сталкивался с неразрешимой проблемой. Пустая стена помогала ему очистить разум и успокоить мысли. Что же случилось на этот раз? Неужели причина тревоги в истории с нефритовым жезлом жуи, которая грозила обернуться серьезными последствиями?

Поправив длинное одеяние ученого, Люй Сянь сел за спиной Се Вэя.

– С какой стати ты согласился обучать во дворце этих девчонок? У тебя и так времени в обрез из-за необходимости читать лекции императору, а ты еще взял под опеку стайку девиц! Я скоро тебя вовсе видеть перестану. Ты же по десять, если не по двенадцать часов проводишь в Запретном городе. Я пришел поговорить о Ю Фанъинь, но по твоему виду ясно... Что опять стряслось?

Болтовня гостя утомила Се Вэя. Он очнулся от оцепенения, поднес чашку к губам и только тогда заметил, что чай остыл.

– Пустяки, – коротко ответил он, поставив чашку на край стола.

– Пустяки? – Люй Сянь смерил хозяина взглядом, в котором читалось сомнение. – Ты, Се Цзюйань, вечно озабочен судьбой государства. С каких это пор ты начал очищать разум от «пустяков»?

«А ведь он прав», – подумал Се Вэй, и на мгновение ему стало даже смешно. Разумеется, младший наставник не признался Люй Сяню, что накануне повздорил с одной девицей да к тому же виноват оказался.

– Ошибается даже мудрец, – с усмешкой ответил он, покачав головой. – Вот и меня, Се Вэя, наконец проучили.

Глава 5. Примирение

Тем вечером скряга Люй Сянь на радостях вдруг расщедрился и на обратном пути в «Пристанище под сенью бамбука» купил кувшинчик вина «Весна в Цзиньлине». Вот уж действительно, железный петух выдрал себе перо^[17]. Мальчик-слуга от изумления остолбенел.

– Вы что, заболели? У вас жар?

Люй Сянь налил себе полную чашу и отхлебнул с довольной улыбкой.

– На любого злодея найдется управа! Я же говорил: возмездие неминуемо, следует лишь подождать! Ха-ха-ха...

«Надеюсь, его поколотили», – мечтательно размышлял торговец цинями.

Слуга, поначалу испугавшийся, что господин болен, понял, что это лишь очередная причуда. Закатив глаза, он тихо прикрыл за собой дверь, оставив хозяина весело хохотать в одиночестве.

* * *

Когда закончилась утренняя аудиенция при дворе императора, время было еще раннее. Отделавшись от служащих из Палаты чинов, которые все не отставали с разговорами, Се Вэй немного подумал и решил заглянуть в Комитет по составлению династийных историй. Однако у подножия лестницы, ведущей в павильон Хуанцзи^[18], заметил двух человек.

Слева стоял мужчина благородной наружности, на губах которого блуждала рассеянная улыба. Это был Чэнь Ин, помощник главы Палаты наказаний. Его собеседник в черном чиновничьем одеянии показался Се Вэю незнакомым. Несмотря на приятную внешность, его лицо излучало холодную отстраненность, а взгляд оставался опущен. Он производил впечатление человека сухого и резкого.

При виде младшего наставника наследного принца Чэнь Ин улыбнулся, сказав спутнику:

– Поговорим, когда я вернусь в канцелярию Палаты наказаний. – И направился к Се Вэю.

Тот невольно бросил взгляд на второго мужчину и удивился, когда незнакомец поприветствовал его почтительным кивком. Помощник главы Палаты наказаний остановился перед Се Вэем и, сложив руки, слегка поклонился.

– Слышал, в последние дни вы очень заняты да к тому же ведете уроки для старшей принцессы, поэтому я не смел беспокоить вас без приглашения. Найдется ли у вас для меня время?

– С кем вы сейчас разговаривали? – спросил вдруг Се Вэй.

– Что?

Чэнь Ин невольно оглянулся. Его недавний собеседник уже направлялся к дворцовым воротам, сложив вместе руки, спрятанные в рукавах. Никто бы и не подумал, что этого человека, честного и порядочного на вид, всячески притесняет Тайная стража. Вспомнив о нем, Чэнь Ин усмехнулся:

– Это чиновник шестого ранга из Департамента чистоты службы^[19] по делам Цзянси, работает при Палате наказаний. Его фамилия Чжан. Назначение получил недавно.

Се Вэй, хоть и занимал лишь почетную должность, все же значился членом Государственной канцелярии, и большинство дел при дворе и за его пределами проходило через руки младшего наставника. Он не мог, обратив ладонь к небу, вызывать облака, а перевернув ладонь, насылать дождь^[20], однако имел обо всем общее представление. Услышав имя, Се Вэй сразу вспомнил, о ком речь, ведь он лично составлял распоряжение о присвоении чина.

– Тот самый Чжан Чжэ, который подал докладную записку на тысячника Чжоу? – уточнил младший наставник.

Чэнь Ин, с интересом изучая лицо собеседника, усмехнулся:

– Именно. Довожу до вашего сведения, господин Се, что человек он толковый и хорошо выполняет свою работу. В уголовных делах весьма сведущ и все статьи закона помнит назубок. Только нрав у него резкий и несговорчивый. С людьми сходится плохо. Прошло всего несколько дней, как его перевели в Департамент чистоты службы, а люди из Северного следственного управления Тайной стражи уже несколько раз приглашали меня на пиры, чтобы заручиться поддержкой. Признаться, я все еще колеблюсь. Что вы посоветуете, господин Се?

Прежде Чжан Чжэ был секретарем Палаты наказаний, который нажил себе врагов в Тайной страже, подав императору докладную записку на тысячника Чжоу. Однажды на заседании Государственной канцелярии Шэнь Лан в присутствии ученых советников даже обвинил его в неумении лавировать и в склонности доставлять лишние хлопоты. В конце концов, Тайная стража подчинялась исключительно императору. Но, невзирая на недовольство, Шэнь Лан росчерком писчей кисти все-таки перевел Чжан Чжэ в Департамент чистоты службы, повысив до шестого ранга, хотя и лишив влияния при дворе. И все-таки от должности его не отстранили, что говорило о благосклонности императора. К тому же...

Глаза Се Вэя едва заметно блеснули.

– Глава Палаты наказаний, господин Чжэн, достиг преклонного возраста и в прошлом году уже подавал прошение об отставке, – сказал он, глядя на Чэнь Ина. – Тогда император ответил отказом, сославшись на отсутствие преемника. Кстати, как раз в этом году истекает срок полномочий цензора Хэнаньского округа, Гу Чуньфана. Именно он всеми силами продвигал Чжана, его стараниями рядовой писарь поступил на службу при дворе. Пить вино и пировать за чужой счет не возбраняется, а что делать дальше, решать лично вам.

У Чэнь Ина екнуло сердце. Он сразу понял намек: Гу Чуньфан вскоре станет его прямым начальником, а значит, Чжана лучше не трогать. Сообразив, что ошибся в расчетах, помощник главы Палаты наказаний втянул носом холодный воздух и поклонился.

– Благодарю господина Се за наставление.

– Сейчас у меня много дел. Загляните через несколько дней, – спокойно ответил тот.

– Как прикажете, – отозвался Чэнь Ин.

Се Вэй больше не стал тратить слов, распрощался и, заложив руки за спину, направился к павильону Уин^[21].

Комитет по составлению династийных историй принадлежал академии Ханьлинь и размещался в восточном и западном флигелях павильона Уин. Его основная задача сводилась к написанию исторических хроник и биографий заслуженных государственных деятелей.

Утренняя аудиенция при дворе императора только что завершилась, и служащие комитета пили чай. Обычно за чаем они обсуждали прошедший прием или интересные новости из провинций, а если настроение позволяло, декламировали стихи или рассуждали о литературе.

Но сегодня в зале царила гнетущая атмосфера. Глава комитета Чжан Чжун уставился на восемь копий «Наставления женщинам», лежащих на его столе. От злости его лицо стало багровым. Он открыл верхнюю книгу в стопке и увидел грязь на страницах, будто ее швырнули на пол. В его глазах вспыхнул гнев. Молодой евнух, который принес книги обратно, невольно втянул голову в плечи. Спустя мгновение раздался оглушительный стук – это Чжан Чжун хлопнул ладонью по столу, вскочил на ноги и закричал:

– Совсем распоясались! Кто дерзнул выбросить мои книги, а затем сунуть их мне же под нос?!

Едва он умолк, как с порога послышался тихий смех.

– Уважаемый глава комитета, не горячитесь.

В зале сразу наступила тишина. Чжан Чжун узнал голос и обернулся к двери. При виде Се Вэя его ярость немного угасла, но раздражение явно читалось на лице старика.

– Господин младший наставник, вы как раз вовремя. Гляньте, что натворили эти ученицы из павильона Фэнчэнь. Ни почтения к наставнику, ни стремления к учебе! Окончательно стыд потеряли! Кто дал им право так поступать?

Се Вэй, приподняв брови, скользнул взглядом по восьми копиям «Наставления женщинам», с достоинством опустился на почетное место и невозмутимо посмотрел на Чжан Чжуна.

– Приношу глубочайшие извинения. Это я дал им такое право. Книги выбросил тоже я. Не ожидал, что вы примете мой поступок так близко к сердцу. Теперь мне даже неловко.

«Что?!»

У Чжан Чжуна загудело в голове, он не верил собственным ушам. Трижды повторив про себя слова Се Вэя, старик наконец уяснил их смысл. Он уставился на спокойное, улыбчивое лицо младшего наставника, и его охватило смятение: по спине пробежали мурашки, а ноги обмякли, так что несчастный едва не упал.

* * *

В это время в павильоне Фэнчэнь господин Чжао Яньхун вел урок, посвященный «Ши цзину». Цзян Сюэнин сидела за партой и слушала, но ее мысли блуждали. Со вчерашнего дня после ухода Се Вэя в учебном зале воцарилась странная атмосфера.

Следующий урок вел профессор математики Сунь Шу из Академии сынов государства. Он был моложе прочих наставников и уступал им по статусу, но, возможно, именно поэтому держался приветливо, старался объяснять понятно и отвечал на любые вопросы. Хотя он не добился выдающейся репутации, благодаря его стараниям Цзян Сюэнин, порядком уставшая от остальных учителей, вновь обрела надежду выдержать учебу во дворце.

Однако, вернувшись после уроков в Янчжи, барышни принялись спорить. Шум поднялся из-за того, что вчера перед занятием Се Вэй выбросил из учебного зала «Наставление женщинам» и велел остальным сделать то же. Книгу Цзян Сюэнин вышвырнул младший наставник, старшая принцесса повторила за ним, однако остальные семь девушек не отважились выполнить распоряжение, и теперь самые боязливые, вроде Яо Жунжун, изнывали от страха:

– Господин Се велел выкинуть, ее высочество так и поступила... а мы даже не пошевелились. Наверное... это неправильно?

– Почему же ты не послушалась? – насмешливо осведомилась Чэнь Шуи.

Яо Жунжун вспыхнула и не посмела продолжить. Чжоу Баоин захлопала ресницами:

– А я хотела выбросить, но огляделась: никто не бросает, вот и опустила книгу обратно...

– Сестрица Баоин тоже решила отринуть приличия? – холодно усмехнулась дочь ученого советника.

Все уловили в ее голосе недоброжелательную нотку. Молчавшая Сяо Шу, услышав, с какой резкостью заговорила Чэнь Шуи, нахмурилась, что было редкостью, и неожиданно повернулась к Цзян Сюэнин.

– А ты что думаешь?

Цзян Сюэнин не ожидала, что дочь Чэн-гуна поинтересуется ее мнением, и не знала, к чему та клонит. Ее книгу выбросил Се Вэй, значит, ему и отвечать за последствия.

– Хотите – выбрасывайте, не хотите – оставьте, – ответила она, не пытаясь лукавить.

В конце концов, Се Вэй никого ведь не принуждал. Однако, по сути, от прямого ответа вторая барышня Цзян уклонилась. Сяо Шу пристально посмотрела на нее и обратилась к остальным:

– Нашим обучением в павильоне Фэнчэнь руководит господин Се. Пусть остальные наставники обладают глубокими знаниями и опытом, но император даже не помнит, как их зовут. В списке литературы, который составил господин Се, «Наставления женщинам» не было, господин Чжан включил книгу самовольно. Раньше мы не знали, что это случилось без ведома младшего наставника, зато теперь-то выяснили и должны исправиться. К тому же мы ведь не сами учимся здесь, а состоим в свите старшей принцессы. Если ее высочество выбросила книгу, а мы созерцали пожар с противоположного берега^[22], посвященные, конечно, не усомнятся в том, кто здесь госпожа, а вот несведущие, наверное, решат, что это принцесса состоит у нас в услужении.

Чэнь Шуи даже представить себе не могла, что подруга скажет такое, и, резко поднявшись, воскликнула:

– А-Шу^[23], ты тоже согласна выбросить книгу? Вчера ты спокойно сидела на месте, а сегодня рассуждаешь о выгоде и рисках. Поистине удивительно!

Дочь Чэн-гуна не рассердилась и спокойно ответила:

– Мне просто кажется, что швырять книги на пол – жест неучтивый.

– Как же нам поступить, сестрица Сяо? – осторожно спросила Яо Си.

– Мы соученицы старшей принцессы, – сказала та. – При дворе все тесно взаимосвязано: тронешь одно – сдвинется все. Гневить учителя нехорошо, а выкидывать книги еще хуже. Думаю, лучше собрать их и велеть отнести господину Чжану. Если он промолчит, тем лучше, а если спросит, всегда можно сказать, что мы действовали по наущению господина Се. Тогда никто не обвинит нас в неуважении к наставнику. Что вы об этом думаете?

Таким образом Сяо Шу предложила компромисс. Кто сначала колебался, согласились и закивали, только Чэнь Шуи холодно улыбалась, молча поглядывая на подругу.

Дело кончилось тем, что барышни вернулись в павильон Фэнчэнь, собрали книги – и выброшенные, и лежавшие на партах – и отправили со слугой в Комитет по составлению династийных историй. Чэнь Шуи не присоединилась к соученицам, поэтому ее том остался в углу стола.

«Интересно, каким было лицо Чжан Чжуна, когда он получил книги обратно?»

Задумавшись, Цзян Сюэнин невольно покосилась на стол Чэнь Шуи, а затем вновь уткнулась в раскрытый «Ши цзин». Сегодня читали «Песнь о трудолюбивом дровосеке и советнике князя»^[24]. Девушка вгляделась в строки, но вдруг вспомнила выражение лица младшего наставника после ее слов: «Почтительно прощаюсь с господином Се» – и ощутила смутную растерянность. Моргнув, она взяла тонкую кисть с овечьим ворсом, макнула ее в тушь и начала закрашивать квадратные элементы в иероглифах – один за другим, строка за строкой. Расправившись с «Трудолюбивым дровосеком», Цзян Сюэнин перешла к песне «На горе растут кусты»^[25], но тут Чжао Яньхун закончил урок. Хотя до перерыва еще оставалось время, наставник взмахом руки отпустил учениц, собрал вещи и удалился.

Едва он ушел, Чжоу Баоин вскочила и крикнула Фан Мяо:

– Быстрее! Пойдем играть в сянци!

Та тяжко вздохнула, безропотно разложила доску, но играть не захотела и взмолилась:

– Кто-нибудь, поиграйте с ней!

Чжоу Баоин затопала от нетерпения:

– Следующий урок – музыка, а господин Се всегда приходит раньше! Ну же, поторопитесь!

Барышни рассмеялись. В конце концов Сяо Шу сжалилась и села за доску. Шэнь Чжии, последние два дня наблюдавшая за игрой, уловила ее суть. Увидев, что девушки расставляют фигуры, она обернулась, чтобы окликнуть свою любимицу, и удивилась: у всех на столах лежали цини, а ее парта была пуста.

– Нин-нин, ты что, забыла? – в замешательстве спросила принцесса. – Сегодня урок игры на цине с господином Се. Где же твой инструмент?

Вторая барышня Цзян все еще закрашивала квадратики в «Ши цзине». Услышав вопрос, она растерялась, не находясь с ответом: сказать, что поленилась таскать цинь в учебный зал и нарочно оставила его у Се Вэя, а потом от злости и вовсе забыла об инструменте? Рука с кистью замерла. Капля туши растеклась по подушечке пальца, но девушка так и сидела в оцепенении.

Тем временем Се Вэй не спеша шел из Комитета по составлению династийных историй в павильон Фэнчэнь. Поднявшись по ступеням, он заглянул в учебный зал и сразу увидел девушку с кистью в руках. Его взгляд на мгновение задержался на странице открытого перед ней «Ши цзина»: все квадратные элементы иероглифов были аккуратно закрашены.

«Снова шалит...»

Взмахом руки младший наставник остановил Шэнь Чжии, которая хотела ему поклониться, и приблизился к столу Цзян Сюэнин. Слова не сразу сошли с его языка.

– Сегодня урок игры на цине, а ваш инструмент висит в боковом зале. Если сейчас вы свободны, не соблаговолите ли пройти со мной и забрать его?

Его голос звучал мягко. Цзян Сюэнин обернулась и только тогда заметила Се Вэя. Тот, похоже, недавно вернулся с утренней аудиенции и не успел сменить черное придворное облачение с вышивкой в виде молний и облаков по краям рукавов и подолу. С его пояса свисал шелковый шнур с чиновничьей печатью. На плечи была наброшена черная накидка. Величественная фигура младшего наставника напомнила барышне о грозном Се Вэе из прошлой жизни, однако взгляд, обращенный к ней, излучал спокойствие и доброжелательность.

Цзян Сюэнин медленно отложила кисть и поднялась, намереваясь отказаться, но Се Вэй не оставил ей такой возможности.

– Пойдемте со мной, – сказал он.

Как-никак цинь ей подарил Янь Линь. Девушка помедлила, колеблясь, и все-таки последовала за Се Вэем по галерее в боковой зал. Евнухов поблизости не было. Младший наставник сам распахнул двери, оглянулся и обнаружил, что его спутница застыла на пороге. Вспомнив, что в первый раз девушка тоже остановилась, он хотел поторопить ее, но передумал и снял со стены оба циня. Только тогда Цзян Сюэнин вошла. Она сразу узнала чехол Цзяоаня. Увидев, как бережно Се Вэй положил инструмент на письменный стол, она тихо произнесла:

– Благодарю господина Се за труд. – И уже собиралась подойти, чтобы взять цинь, но Се Вэй неожиданно посмотрел на нее и спросил:

– Вы правда думаете, что я привел вас сюда только за инструментом?

Цзян Сюэнин замерла. Заметив пятно туши на ее пальце, младший наставник слегка нахмурился и указал на медный таз с водой для омовения. Девушка проследила за его взглядом и только теперь поняла, что испачкала руки. Догадавшись, что Се Вэй велит их вымыть, она ощутила смутное раздражение, однако спорить не стала, подошла и опустила ладони в воду. Тушь оказалась густой, и оттереть пятно было непросто. Сделав каменное лицо, Цзян Сюэнин отскребла каждую частичку туши и уставилась на пустой крючок без полотенца.

Высокий мужчина наблюдал за ней, присев на край письменного стола и опершись на него ладонью. Увидев, что барышня ищет полотенце, он взял со стола белоснежный шелковый платок и протянул ей – так же, как у «Терема заоблачной выси» после нападения убийцы. Цзян Сюэнин молча вытерла руки. Дождавшись, пока она закончит, младший наставник забрал платок, аккуратно свернул его в ровный прямоугольник, положил на стол и прижал пальцами. Затем пристально посмотрел на девушку и с легким вздохом спросил:

– Вы все еще сердитесь на меня?

Глава 6. Впредь так не делайте

Се Вэй не знал, как поступить. В его голосе слышалась безысходность. Два дня назад им овладел гнев, и, только поостыв, младший наставник вспомнил просьбы Цзян Бою и Янь Линя. Он ведь обещал позаботиться о Цзян Сюэнин, и что же? Из-за пустячного случая с котенком наговорил резких слов девушке, которой нет и двадцати. Задел ее самолюбие и унизил... Се Вэй и сам понял, что перегнул палку, тем более когда выяснил, что был неправ, поспешив с выводами. К своенравным девицам нужно искать особый подход. Возможно, они лучше откликаются на ласку, чем на принуждение?

Мужчина внимательно наблюдал за лицом Цзян Сюэнин. Та подняла глаза и с удивлением поглядела на собеседника, будто не веря, что такие слова могли слететь с его уст. Однако спустя мгновение изумление сменилось холодностью.

– Вы преувеличиваете, – ответила девушка, опустив голову. – Я ваша ученица и не смею сердиться на вас.

Она действительно не хотела поддерживать отношения с Се Вэем: слишком уж тягостные воспоминания тот оставил после себя в прошлом. Их неожиданное сближение в новой жизни произошло вопреки ее воле. Разум подсказывал: «Держись от него подальше». Накануне вечером барышня еще раз все обдумала. Се Вэй разительно отличался от прочих учителей и даже вышвырнул из учебного зала «Наставление женщинам», поэтому у нее возникло желание объяснить причину ухода с урока Чжан Чжуна. Однако, остыв и поразмыслив, Цзян Сюэнин решила, что непонимание только к лучшему. Пусть Се Вэй считает, что она затаила обиду. Возможно, тогда он перестанет держать ее под постоянным присмотром. Уж лучше стерпеть его резкость. Девушка приняла отчужденный вид и подхватила свой цинь, собираясь направиться к выходу.

За последние несколько лет ее фигура стала стройной и гибкой, словно молодая ива. Подол сиреневой юбки бессмертной^[26] мягко колыхался при каждом шаге. В осанке чувствовалась природная грация. В столицу она когда-то приехала совсем другой. Казалось бы, незачем ворошить былое, однако в миг, когда девушка прижала к груди цинь, ее образ неожиданно напомнил тот, что навсегда врезался в его память.

Глухие горы, поросшие кустарником и бурьяном, заливал лунный свет. Сквозь тьму лесной чащи доносились пронзительные крики горных духов шаньсяо^[27]. Запах листьев, из года в год гниющих на влажной земле, смешивался с ароматом трав. Мужчину лихорадило, сознание путалось. Прислонившись к груде валунов, он погружался в сон. В это мгновение до него донеслись неуверенные, спотыкающиеся шаги, а затем осипший, подрагивающий от волнения голос:

– Деревня! За парой хребтов есть деревня. Я пробежала вперед и увидела дым из очага!

Се Вэй не хотел открывать глаза, но шаги и голос приблизились. Кто-то тряс его изо всех сил:

– Мы скоро выберемся! Проснитесь! Не засыпайте!

«До чего шумная!» – подумал он, а девочка, не добившись ответа, перепугалась, робко всхлипнула и расплакалась.

– Очнитесь! Матушка Вань говорила, что так можно и не проснуться. Если вы умрете, что мне делать? Я боюсь мертвецов...

Се Вэй думал, что та переживает за него, а оказывается, она боялась смерти. Нападения разбойников не испугалась, бегства по диким горам и воплей шаньсяо тоже, безвыходное положение ее не страшило, зато мысль о покойнике привела в ужас? Но ведь мертвые – самые безобидные существа в мире. Они не держат камня за пазухой и не плетут интриг. И все же, услышав, как искренне она плачет, все горше и горше, он медленно приподнял веки. Однако боль в воспаленном горле и привкус проглоченной крови не дали вымолвить ни слова.

Глаза девочки были распахнуты, по щекам текли слезы. Убедившись, что спутник жив, она оторопела на миг, а потом с облегчением воскликнула:

– Живой! Если живой, значит, нестрашный.

В те времена он еще не достиг величия. Заслужив репутацию юного дарования, блестяще сдавшего государственные экзамены и поступившего на чиновничью службу, Се Вэй в Цзиньлине втайне расставлял сети и вынашивал планы заговора, опираясь на поддержку секты Небесного учения. С какой стороны ни глянь, он не был мелкой фигурой. Но, по словам девочки, его ценность сводилась к тому, что он не умер.

Се Вэй не сдержал кашель, а Цзян Сюэнин бросила взгляд в сторону темного леса:

– Я не нашла еды. Твои раны и болезнь мне не вылечить. В горах повсюду капканы – значит, в деревне есть охотники. А где охотники, там и лекарь. Если отправимся прямо сейчас, к рассвету дойдем.

Она приблизилась, чтобы помочь ему подняться. Плечи почти пятнадцатилетней девочки были худые и хрупкие. Се Вэй подумал, что если обопрется на них, то сломает.

Цинь лежал у скалы, чуть поодаль. Пошатываясь, мужчина встал, посмотрел на инструмент и, превозмогая в горле, прохрипел:

– Цинь...

– Мне тебя-то тащить нелегко. Его я не унесу! – сердито ответила девочка.

Се Вэй не послушал ее и наклонился. Тут спутница окончательно вышла из себя: схватила цинь, отступила на несколько шагов, решительно сжала губы и выплеснула накопившуюся досаду – развернулась и изо всей силы ударила инструментом о камень!

Дзинь! Звон лопнувшей струны смешался с треском разбитого вдребезги корпуса. От прекрасного циня остались одни обломки. Се Вэй не верил своим глазам, а девочка встретила его взгляд не моргнув и произнесла:

– Тот, кто на грани смерти цепляется за бесполезные вещи, недостоин жизни!

Лунный свет падал на ее фигуру, словно припорошенную инеем. Се Вэй к тому времени уже повидал горы трупов и моря крови. Больше двадцати лет он изощрялся, чтобы сохранить себе жизнь, а теперь кто-то разбил его цинь и бросил в лицо неожиданное обвинение. Такого с ним еще не случалось.

Позже они все же добрались до деревни и по счастливой случайности повстречали слуг, которых Цзян Бою отправил на поиски. Им удалось выжить.

В столице тем временем борьба за престол достигла пика. Обстановка при дворе и за его пределами напоминала боевой лук с натянутой тетивой. Се Вэй действовал скрытно, едва находя время на сон. На целых полгода он с головой окунулся в схватку за власть. Лишь когда Шэнь Лан на законных основаниях унаследовал трон, Се Вэй наконец смог передохнуть.

Однажды он нанес визит в усадьбу семейства Цзян и из галереи увидел, как та самая девочка, теперь облаченная в парчовые одежды, пинает юную служанку, почти свою ровесницу, и несчастная падает к подножию цветочной опоры. Во взгляде обидчицы сквозила жестокость и злоба, почти одержимость... Се Вэй едва узнал ее. Он невольно вспомнил их тайный переезд в столицу. Те события походили на смутный сон, и мужчина почти усомнился, что они произошли наяву. Он упомянул при хозяине о пострадавшей служанке, но Цзян Бою чувствовал вину перед законной дочерью, прозябавшей на чужбине, и не прибегал к строгости. А затем подле второй барышни Цзян оказался Янь Линь. Пылкий и не знающий удержу юноша потворствовал всем прихотям возлюбленной. Столичная роскошь испортила ее нрав, прежний облик постепенно поблек и исчез.

Се Вэй редко думал о прошлом. Лишь иногда обрывки воспоминаний неожиданно всплывали из глубин памяти, хотя и не вызывали особых чувств. Та девочка и нынешняя барышня казались ему совершенно разными людьми. Младший наставник мог с легкостью отвергнуть просьбы Цзян Бою и Янь Линя. Почему же он согласился? Вероятно, хотел указать ей правильный путь. Людям ведь свойственно ошибаться, но, если разъяснить им, что такое добро и как стать лучше, они способны исправиться и вновь обрести себя. В последнее время он наблюдал за второй барышней Цзян: слышал ее речи, видел поступки – и пришел к выводу, что доброе начало в ней сохранилось. Даже скверный и вспыльчивый нрав девушки немного смягчился, что вызывало недоумение. Было ли это заслугой Янь Линя, как утверждал Цзян Бою, или же она повзрослела и начала разбираться в жизни, Се Вэй не знал. Так или иначе, Цзян Сюэнин оказалась не настолько плоха, как он думал прежде.

Кончики его пальцев ощущали прохладу от пропитанного влагой шелкового платка. Увидев, как барышня поворачивается, чтобы уйти, Се Вэй убрал со стола руку и, внезапно оттаяв, сказал:

– Ладно, я был неправ: не спросил о причинах и поспешил с обвинениями. Вы имеете полное право сердиться.

«Он извиняется?»

Потрясенная до глубины души, она обернулась и уставилась на него. Се Вэй улыбнулся, в его глазах словно мерцали редкие звезды.

– К тому же я в долгу перед вами.

Слова прозвучали легко, но упали с тяжелым грузом. Сердце Цзян Сюэнин сжалось от гнетущей тоски, в памяти всплыли картины из прошлой жизни, событие за событием.

«В долгу? Да уж, ты задолжал мне слишком много», – с горечью подумала девушка, ощущая нелепость происходящего. Она хотела откланяться и уйти, однако ноги будто приросли к полу, ведь перед ней стоял Се Вэй, который рушил ее прежние представления о нем... Цзян Сюэнин помнила, что это демон под личиной праведника, ракшас^[28], явившийся из чертогов Янь-вана, чтобы свести счеты. Когда все твердили о его миролюбии и благородстве, девушка не верила ни единому слову, а сейчас он смотрел на нее с теплой улыбкой, признавая свою вину. Она сходит с ума или же мир перевернулся? Или... прежде она не знала подлинного Се Вэя?

Младший наставник решил, что барышня перестала сердиться, снял со стены свой цинь и пояснил:

– Я не знал о самоуправстве главного составителя династийных историй Чжан Чжуна и ошибся на ваш счет: решил, будто вы вздорная, легкомысленная и не стремитесь к знаниям. Только вчера, увидев ту книгу, я понял, что именно произошло и в чем причины вашего недовольства. Теперь мне известно, что Чжан Чжун – лицемер: на словах соглашается, а делает наоборот. Отныне он не будет вас обучать.

– Господин Чжан больше не наш наставник? – невольно переспросила Цзян Сюэнин.

– Чжан Чжун уже в преклонных летах, ему едва хватает сил на составление исторических хроник. Обучение старшей принцессы – чрезмерная тягость для него, – невозмутимо ответил Се Вэй, опустив ресницы.

Он изъяснялся деликатно. Будь она несмышленой девицей, Цзян Сюэнин, пожалуй, поверила бы, будто Чжан Чжун устал вести занятия в павильоне Фэнчэнь. Но ведь всего два дня назад старик злился и угрожал! Вчера Се Вэй выбросил ненавистную книгу, а теперь между делом обронил, что составитель династийных историй больше не явится в учебный зал. Ясно же: Чжан Чжун прогневал его и поплатился!

Неожиданно для себя Цзян Сюэнин обрадовалась. Если вредного старика отстранили от обучения, это прекрасная новость! Девушка прикусила губу. Она твердо решила держаться от Се Вэя подальше, и все же сейчас уголки ее рта приподнялись в улыбке. Младший наставник терпеливо смотрел на барышню.

– Я признал, что напрасно вас упрекал. Напомню, как вы в отместку напугали меня котенком. Мы уравняли счет. Надеюсь, вы не сердитесь?

Звучало вполне разумно... Однако Цзян Сюэнин показалось, что с ней разговаривают как с ребенком.

– Я не сердилась, – нахмурилась она, не желая уступать.

Се Вэй догадался, что барышня просто упрямится, но, понимая, как уязвима женская гордость, лишь приподнял изящную бровь. Незачем уличать ученицу в строптивости. Решив, что ссора исчерпана, он позволил себе расслабиться.

– Тем не менее я вовсе не шутил тогда. Есть вещи, которые не стоит вытворять в моем присутствии, – добавил младший наставник, поворачиваясь к столу, чтобы налить себе полчашки чая.

Вероятно, он хотел напомнить, что не боится кошек, а испытывает к ним отвращение, схожее с ненавистью. Как бы то ни было, девушке его поведение показалось странным. Ее глаза едва заметно блеснули.

Се Вэй поднес чашку к губам и сделал глоток, собираясь сказать, что пора возвращаться в учебный зал.

– Мяу! – вдруг прозвучало у него за спиной.

Мужчину мгновенно прошиб озноб, дрожь отвращения пробежала по телу, а волосы на затылке едва не встали дыбом. Его рука дернулась, и он с трудом удержал чашку, расплескав чай на письменный стол. Младший наставник резко обернулся, однако не обнаружил никого, кроме Цзян Сюэнин. Никаких следов кошки. Задумчиво разглядывая учителя, девушка медленно приподняла уголки рта, словно увидела нечто занятное. Она плавно поводила рукой, подражая движениям кошки, склонила голову набок и с живым интересом произнесла:

– Вы действительно не боитесь кошек. Но порой различить страх и ненависть очень трудно, правда?

Лицо Се Вэя окаменело. Цзян Сюэнин же быстро опустила руку и, упреждая возможную вспышку гнева, весело заявила:

– Теперь точно не сержусь!

Мужчина так крепко стиснул пальцами чашку, что светло-зеленый фарфор едва не треснул. Сдержавшись, он процедил:

– Мой нрав не столь мягок, как полагает вторая барышня Цзян.

Девушка вздрогнула и опустила взгляд, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Затем улыбнулась и вновь посмотрела на Се Вэя, в этот раз гораздо серьезнее.

– У господина Се замечательный характер.

Хмыкнув от злости, младший наставник со стуком поставил чашку на стол, взял шелковый платок и вытер руки.

– До чего же вы любите проказы! Любопытно, кто рискнет укротить ваш строптивый нрав?

– Об этом можете не беспокоиться, – фыркнула Цзян Сюэнин, вскидывая бровь.

«И то правда», – подумал Се Вэй. Поглядев на мокрый платок, он понял, что тоже не сердится, и усмехнулся.

– Впредь так не делайте, – сказал он, беря в руки цинь по имени Эмэй.

Глава 7. Навет

Цзян Сюэнин была не глупа и понимала, что досаждать следует в меру, особенно если речь идет о Се Вэе. Хотя отношения с младшим наставником наследного принца складывались иначе, чем она ожидала, девушка не смела переступать черту, не зная, где именно проходит граница дозволенного, поэтому благоразумно пообещала не искушать судьбу. Се Вэй предпочел поверить и неторопливо направился в учебный зал. Барышня последовала за ним.

Все ученицы видели, как три дня назад Цзян Сюэнин, не справившись с заданием на уроке музыки, рассердила Се Вэя и тот оставил ее после занятий. Теперь же, глядя, как она послушно семенит за учителем, дочери знатных семейств испытали приятное облегчение, словно в летний зной прикоснулись к прохладному льду. И куда только подевались высокомерие и задиристость младшей барышни Цзян? Хотя ее оберегал Янь Линь и опекала старшая принцесса, их поддержка не давала поблажек на уроках императорского наставника, ведь, как известно, господину Се не смела перечить сама Шэнь Чжии. Какой бы грозной ни была Цзян Сюэнин, стоило ей фальшиво сыграть, и учитель сразу же ее приструнил.

Даже старшая принцесса Лэян, взглянув на любимицу, невольно прониклась сочувствием, зная, что господин Се непреклонен и никому не потворствует, когда дело касается учебы. Если уж он решил заниматься с Нин-нин отдельно, страшно представить, сколько той придется вытерпеть от сурового наставника. Однако ничего поделать с этим Шэнь Чжии не могла.

«Ничего, – утешала она себя. – Буду добрее относиться к Нин-нин, чтобы скрасить ее тяжкую жизнь во дворце».

Между тем Цзян Сюэнин с цинем в руках вошла в учебный зал, не догадываясь, какие мысли вертятся в головах у остальных девушек. Когда же Се Вэй, услышав ее первую ноту, сразу велел прекратить игру и сосредоточиться, она окинула взглядом окружающих и поняла: те думают, что учитель ее притесняет! До конца занятия барышня не посмела притронуться к инструменту.

В начале перерыва Се Вэй, проходя мимо, как обычно, хмуро взглянул на нее сверху вниз и без намека на недавнюю мягкость холодно бросил:

– Чтобы играть на цине, нужно, во-первых, учиться терпению, во-вторых, сосредоточиться и, в-третьих, усердно практиковаться. Вы не преуспели ни по одному пункту. С завтрашнего дня будете приходить в боковой зал и упражняться. Если все окажется зря, вам здесь не место.

Цзян Сюэнин остолбенела.

«Да он меняет маски быстрее, чем листает страницы!» – мысленно возмутилась она. Девушке захотелось вскочить и стукнуть кулаком по столу, но, подняв голову, она поймала его взгляд, в котором неожиданно промелькнула улыбка. Растерявшись, барышня замерла, не зная, что делать, а Се Вэй тем временем молча покинул учебный зал с цинем в руках.

Едва он скрылся за дверью, все зашумели. Старшая принцесса Лэян в возмущении подошла к Цзян Сюэнин:

– Господин Се слишком строг! Разве можно так с тобой обращаться?

Чжоу Баоин, надув щеки, кивнула:

– Да уж! Бедная сестрица Нин-нин! Мы ведь тоже ничего не умели, когда приступали к учебе. Господин Се несправедлив...

Даже Яо Жунжун взирала на соученицу с долей сочувствия. Ю Юэ и Чэнь Шуи по-прежнему злорадствовали, однако их зависть к обидчице поутихла. Прежде Цзян Сюэнин их раздражала, словно бельмо на глазу, теперь же они обрели уверенность в собственном превосходстве и смотрели на барышню со снисходительностью и напускной жалостью. Шептаться у нее за спиной перестали, предпочитая отпускать презрительные намеки в ее присутствии и делая вид, будто речь о ком-то другом. Все, что раньше скрывалось, с этого дня выставляли напоказ.

Так продолжалось несколько дней. Цзян Сюэнин заметила, что, несмотря на колкие замечания и откровенную неприязнь некоторых девушек, благодаря сочувствию остальных ее все же приняли в круг соучениц. И тут барышню озарило. Старый имбирь^[29], как известно, острее, но старый лис по фамилии Се кого угодно превзойдет хитростью. Слегка уступив, она дала окружающим повод считать, будто попала в тяжелое положение. Вражда никуда не исчезла, однако неприятель, нападавший при каждом удобном случае, утратил азарт. Те же, кто держался в стороне, прониклись к бедняжке симпатией. Вот уж неудивительно, что такой интриган, как Се Вэй, однажды возглавил мятеж... Да он вертит людьми как пожелает, мастерски избегая внимания к себе.

Сидя за столиком напротив Се Вэя и потягивая им же заваренный чай, Цзян Сюэнин подумала, что остальным лучше не знать, как хорошо ей живется под бдительным оком младшего наставника. Янь Линь ее баловал, а Шэнь Чжии обожала. Оба желали барышне добра, но тем самым подставляли ее под удар. Се Вэй же, напротив, открыто притеснял Цзян Сюэнин, придирался и не делал поблажек, однако именно его строгость помогала развеять чужую враждебность.

Главный составитель династийных историй больше не появлялся в павильоне Фэнчэнь. Судя по разговорам младших евнухов, Чжан Чжун удалился на покой и вернулся на родину. На смену ему прислали нового учителя по имени Чэнь Чоу. Тот добросовестно читал с барышнями «Ли цзи», ни перед кем не заискивал и никого не притеснял. Памятуя о том, что случилось с его предшественником, он проявлял исключительное терпение, отвечая на любые вопросы и разъясняя трудные места.

Толкователь «Ши цзина», господин Чжао Яньхун, вечно восхвалявший Сяо Шу, тоже вскоре попал впросак. Началось все с того, что он дал девушкам задание сочинить пятисловное стихотворение^[30]. После уроков Цзян Сюэнин пошла к Се Вэю заниматься музыкой. Ее ум, как обычно, был неспокоен, поэтому младший наставник велел ей посидеть перед инструментом и сосредоточиться. Мысли барышни снова и снова возвращались к стихотворению, и учитель наконец поинтересовался, что же ее тревожит. Она рассказала о задании и добавила:

– Господин Чжао, конечно, человек ученый, но никого лишний раз не похвалит. Я хоть и недолюбливаю Чэнь Шуи, а все-таки должна признать, что ее стихи и каллиграфия ничуть не хуже, чем у Сяо Шу. По мнению же господина Чжао, внимания достойны только дочь Чэн-гуна и ее высочество. Прочие барышни в его глазах словно сорняки в поле. Ну а я только читать умею. Ни к музыке, ни к стихосложению у меня нет таланта. Господин Чжао и без того меня презирает, а тут уж наверняка выставит на посмешище...

Се Вэй молча глядел на нее, и Цзян Сюэнин спохватилась:

– Я не жалуюсь и не наговариваю на господина Чжао. Вы спросили, вот я и ответила.

Младший наставник неожиданно улыбнулся. Слушая барышню, он обрабатывал рубанком заготовку для циня из древесины бука и вдруг отложил работу. Немного подумав, мужчина подошел к письменному столу, достал из-под бруска стопку листов чэнсиньтанской бумаги, выбрал один и протянул девушке.

– Перепишите и скажите, что сочинили сами. Посмотрим, как господин Чжао оценит ваш труд.

При виде четырех строк Цзян Сюэнин вспомнила, как в прошлой жизни Ю Фанъинь со смехом объясняла ей, что значит «ловить на живца». Поведать об этом Се Вэю она, разумеется, не посмела, да и тот вряд ли понял бы. Барышня благоразумно взяла стихотворение и спустя пару дней принесла на урок, чтобы «поймать на крючок» Чжао Яньхуна. Тот, очевидно не зная подоплеки исчезновения главного составителя династийных историй, мельком взглянул на аккуратно переписанные иероглифы и пренебрежительно фыркнул:

– Что толку в рифме, если нет смысла? Да это же чушь собачья! Что вообще значит строка «Цветов не видно в горной тишине»? И при чем тут двор, в котором потемнело? Тема вроде бы соблюдена: луна, горы, цветы, облака, ветер упомянуты, но в целом откровенно бездарное сочинение!

Цзян Сюэнин искренне посочувствовала старику, потому что Се Вэй в тот день пришел на урок музыки заранее и потягивал чай в углу главного зала, откуда все слышал.

– Господин Чжао, нельзя ли взглянуть? – внезапно спросил он, удивленно приподняв брови.

Злосчастные строки гласили:

Луна ночная, как нефрит, светла;

Цветов не видно в горной тишине.

Слетелись облака, и потемнело во дворе;

Поднялся ветер – ветви клонятся к земле.

Се Вэй молча уставился на листок, а Чжао Яньхун, не подозревая, что клюнул на приманку, осведомился:

– Каково ваше мнение?

– Я и не знал, что стих никуда не годится, – со странным выражением лица ответил младший наставник, возвращая свое сочинение.

Чжао Яньхун почуял неладное и встревожился:

– Вы хотите сказать...

– Ах! – Се Вэй изобразил смущение и с виноватой улыбкой приложил изящно изогнутый указательный палец к переносице. – Прошу прощения, господин Чжао. Эти неуклюжие строки некогда наспех сложил я. Они не заслуживают внимания. Разве же я, недостойный, посмею давать им свою оценку, размахивая топором у ворот Лу Баня?^[31]

Чжао Яньхун остолбенел, а младший наставник решил до конца разыграть свою роль и добавил, сурово поглядывая на Цзян Сюэнин:

– Вероятно, вторая барышня Нин занималась со мной в боковом зале, случайно увидела мое жалкое сочинение и позаимствовала.

Никто толком не знал, что потом предпринял Се Вэй. По слухам, после случившегося Чжао Яньхун не ел и не спал, ночью вздыхал при свете лампы, а наутро бродил как потерянный. На следующий день он отказался продолжать обучение старшей принцессы и подал прошение о переводе на другой пост. Подходящего места для него не нашлось, и придворный лектор пятого ранга из академии Ханьлинь занял должность чиновника мелких поручений с понижением на ранг, чему несказанно обрадовался.

Цзян Сюэнин думала, что история на этом закончилась, однако утром услышала, как Яо Си, Чэнь Шуи и другие обсуждают, будто государь, вникнув в суть дела, разгневался и повелел учинить расследование, которое не только вывело на чистую воду Чжан Чжуна и Чжао Яньхуна, но и вскрыло целую сеть чиновников, покрывавших друг друга. Многие лишились высоких постов, в том числе и глава академии Ханьлинь. На его место император назначил Се Вэя, поручив своему наставнику искоренить порочные нравы в учреждении. Пока при дворе обсуждали растущее влияние господина Се, Цзян Сюэнин подозревала, что тот заранее просчитал все ходы. Даже огрехи учителей старшей принцессы смог обратить себе на пользу и подняться еще на ступень в иерархии. Такого человека не следовало недооценивать.

* * *

Сидя у столика, Се Вэй дождался, пока чай настоится, перелил напиток в чашу справедливости^[32], снял с чайника крышку и вдохнул оставшийся аромат. Заметив, что мысли Цзян Сюэнин блуждают за пределами бокового зала, он невозмутимо сказал:

– Я велел вам научиться успокаивать ум, но вы ни капли не преуспели, зато в умении витать в облаках явно продвинулись. Может быть, в этом клубке несуразностей по имени «вторая барышня Нин» все-таки скрыта крупица золота? О чем вы опять замечтались?

Цзян Сюэнин очнулась от размышлений. Она-то считала, что за последние дни сделала огромный шаг вперед: спокойно провела два часа в главном зале, а потом еще два в боковом. Раньше стоило только присесть, как она начинала изнывать от нетерпения, теперь же научилась мысленно воспарять к облакам. Разве это не достижение? Однако перечить Се Вэю девушка не посмела.

– Господин Се получил повышение. Теперь вы глава академии Ханьлинь и более могущественны, чем мой отец. Я искренне рада за вас, – пробормотала она.

В последнее время вторая барышня Цзян разговаривала на редкость любезно. Вот только для Се Вэя история с назначением была не так проста, как казалось со стороны. Использовать оплошности учителей старшей принцессы как повод очистить ряды академиков от ненадежных людей его вынудили обстоятельства. Да и если бы младший наставник продолжил действовать осторожно, его все равно могли счесть интриганом, рвущимся к власти. Будь у него больше времени, он бы не торопил события, но расследование дела о нефритовом жезле жуи стремительно набирало обороты, и вот-вот могла разразиться буря. Как удержать контроль над происходящим, если не обрести реальную власть?

Се Вэй не стал ничего объяснять, опустил взгляд и спокойно сказал:

– При дворе ведут строгий учет бумаги. Управление дворцового хозяйства выдает вам два сорта: «ледяное крыло» и «белый олень», а лист, который я разрешил взять, был чэнсиньтанский. Завтра верните его, чтобы избежать неприятностей.

«Ты даже о таких мелочах не забываешь. Облысеть не боишься от стольких забот?» – подумала Цзян Сюэнин, однако признала, что младший наставник прав: во дворце следует соблюдать предельную осторожность. Мысленно поворчав, она тем не менее твердо запомнила указание.

Когда Се Вэй допил чай, в боковой зал вошел незнакомый евнух и передал ему придворный вестник. Заметив, что слуга хочет о чем-то доложить господину, девушка поклонилась и покинула зал. На обратном пути в Янчжи она увидела, как служащие Управления дознания волокут из Внутреннего двора евнухов с кляпами во рту. Израненные пленники еле дышали: очевидно, их пытали. Что ждало несчастных дальше, неизвестно. Не смея глядеть на них, Цзян Сюэнин опустила голову и поспешила своей дорогой.

Дворцовые покои окутала атмосфера надвигающейся грозы, но девушка надеялась, что дело о нефритовом жезле жуи не затронет Янчжи и соучениц старшей принцессы. Кто же знал, что именно в этот вечер, когда барышни сидели в павильоне Люшуй, готовясь к занятиям, в палаты Янчжи ворвется мрачный евнух с метелкой фучэнь^[33] и толпой слуг и распорядится, взмахнув рукой:

– Все тщательно обыскать!

Большинство девушек никогда не видели такого страшного зрелища и в ужасе разбежались. Цзян Сюэнин тоже была потрясена. Она не помнила, чтобы в прошлой жизни кто-то приходил с обыском в Янчжи из-за дела о нефритовом жезле жуи. Лишь Сяо Шу сохраняла спокойствие. Вероятно, родство с императрицей-матерью придавало ей уверенности.

– Осмелюсь спросить: господин, что произошло и что именно вы ищете? – осведомилась она, шагнув вперед.

Евнух с метелкой фучэнь был не кто иной, как новый главный управляющий Внутренним двором по имени Ван Цюань. Отвесив дочери Чэн-гуна почтительный поклон, он с улыбкой ответил:

– Вероятно, до вас доходили слухи: несколько дней назад кто-то из Управления дворцового хозяйства осмелился вырезать крамольные слова на нефритовом жезле жуи, предназначенном вдовствующей императрице. Его величество пришел в ярость. Ведется расследование, и многие уже арестованы. Но кто же знает, сколько еще грязных тайн скрыто в покоях Запретного города? Янчжи находится на территории дворца, поэтому мы, следуя приказу его величества и матери-императрицы, проводим обыск. Прошу вас не волноваться.

Его слова звучали мирно, однако слуги во время обыска не церемонились: переворачивали вверх дном сосуды и склянки, внимательно изучали все книги и записи. У Цзян Сюэнин дернулось веко. Она вспомнила о листе чэнсиньтанской бумаги, по-прежнему лежавшем в шкатулке, и невольно встревожилась.

Вскоре Ван Цюаню доложили, что ничего подозрительного не обнаружено. Барышни облегченно вздохнули, решив, что проверка была лишь формальностью. Но стоило им успокоиться, как один из евнухов, занимавшихся обыском, торопливо прошел по галерее, подал главному управляющему лист бумаги и что-то шепнул на ухо.

– Прекрасно! – воскликнул Ван Цюань, увидев написанное. Обведя взглядом присутствующих, он спросил: – Кто из вас дочь господина Цзяна, помощника главы Палаты финансов?

Все тут же уставились на Цзян Сюэнин. Девушка стояла в стороне и не рассмотрела, что за лист держит евнух.

«Наверное, та самая чэнсиньтанская бумага, которую дал Се Вэй, – подумала она. – Похоже, объяснений не избежать».

– Я, – ответила барышня, выступая вперед.

Ван Цюань смерил ее взглядом и холодно усмехнулся:

– Смелости вам не занимать. Не вздумайте теперь отрекаться от содеянного. Эй, схватите мятежницу!

«Мятежницу?!»

Зрачки Цзян Сюэнин резко сузились. Не успела она осознать случившееся, как с обеих сторон подскочили два евнуха и заломили ей руки.

– Вы клевещете, господин! Я не замышляла дурного! – вскричала барышня, не веря глазам и ушам.

Ван Цюань развернул перед ней лист обычной бумаги сорта «белый олень», на котором были выведены две строки:

Триста благородных отроков за что погибали в муках?

Недостойный правитель величает себя Сыном Неба.

По телу Цзян Сюэнин пробежал холод. Фонари в руках евнухов слепили глаза, вокруг мелькали фигуры людей. Девушка обернулась к соученицам, стоящим неподалеку, и ей показалось, что в ослепительном свете их лица расплываются, так что ни одну не узнать.

Глава 8. Решительный отпор

Она даже предположить не могла, что против нее применят столь грязный и низкий прием, обычный для женской половины дворца. В прошлой жизни, когда Цзян Сюэнин вышла замуж и стала принцессой Линьцзы, в покоях Шэнь Цзе царило спокойствие, там не было ни посторонних женщин, ни интриг. Первое время после восшествия мужа на престол ее положение оставалось прочным. Да и кто бы осмелился причинить вред хозяйке Внутреннего двора? Лишь с появлением Сяо Шу она впервые столкнулась с опасной соперницей. Но борьба за титул императрицы никогда не велась на женской половине. Обе девушки знали, что мелкие пакости не влияют на общую расстановку сил, и не опускались до откровенных подлостей. Их противостояние развернулось во Внешнем дворе и повлекло за собой кровавые и жестокие последствия. Теперь же все, чего Цзян Сюэнин удалось избежать в прошлом, настигло ее в новой жизни. Это напоминало горькую насмешку судьбы. Подумав, она пришла к выводу, что погубить человека можно тысячей разных способов. Беда все равно придет независимо от того, ожидаешь ее или нет.

Перед лицом смертельной опасности девушке удалось сохранить хладнокровие. Она перестала вглядываться в лица соучениц и обратилась к Ван Цюаню, державшему лист бумаги:

– Это не мое.

– Раз найдено в вашей комнате, значит, ваше, – презрительно хмыкнул главный управляющий.

– По логике господина Вана, если бумагу обнаружили в моей комнате, а она находится в стенах дворца, то следует обвинить в мятеже всех обитателей Запретного города? – невозмутимо парировала Цзян Сюэнин.

Ван Цюань не ожидал, что даже на краю гибели барышня окажется столь остра на язык.

– Бессмысленные увертки! – гневно вскричал он. – Похоже, вы не угомонитесь, пока не увидите собственный гроб! Я покажу вам, что дворец императора не место для ваших бесчинств! Уведите ее!

– На каком основании вы приказали взять меня под стражу?! – ледяным тоном осведомилась Цзян Сюэнин.

Соученицы принцессы, напуганные происходящим, пришли в ужас, услышав, как открыто она перечит Ван Цюаню. Неужели вторая барышня Цзян совсем обезумела? Разве можно бросать вызов главному управляющему Внутренним двором?! Тот и сам не ожидал, что девушка усомнится в его правах, и ухмыльнулся:

– Обыск проводится по указу вдовствующей императрицы. Я же сказал: всех подозрительных лиц велено взять под стражу! Хватит болтовни. Уведите ее в Управление дознания! Завтра ее величество примет решение, что с ней делать!

– Я не служу во дворце, – заявила Цзян Сюэнин.

Ее голос звучал так спокойно и ровно, что даже внушал страх. Евнухи, собиравшиеся исполнить приказ, невольно замерли. Ван Цюань тоже опешил, а барышня продолжила говорить, пристально глядя ему в глаза:

– Я соученица старшей принцессы и вторая законная дочь чиновника третьего ранга, Цзян Бою, не наложница и уж тем более не служанка. Если меня решат увести в Управление дознания, я, слабая девушка, не смогу воспротивиться. Однако прошу вас хорошенько подумать о последствиях. Если выяснится, что я невиновна, а в Управлении дознания со мной что-то случится...

Ей ли не знать, что такое Управление дознания! Туда входишь живым, а выходишь полутрупом. Раз в ее комнате обнаружили крамольные записи, с подозреваемой могут сотворить что угодно. Если с девушки снимут вину, но покалечат или изуродуют, где искать правду? Нельзя допустить, чтобы ее туда увели.

Ван Цюань провел в Запретном городе много лет, выполнял поручения влиятельных лиц и хорошо разбирался в дворцовых делах. Высокую должность он занял недавно, а, как известно, новая метла всегда метет чисто. Когда руководство Управления дворцового хозяйства впало в немилость, ему выпал шанс блеснуть перед вдовствующей императрицей, вот он и устроил грандиозное представление. Но, как ни крути, Цзян Сюэнин была права. Дочь помощника главы Палаты финансов – это не безродная служанка или младший евнух. Если она и правда мятежница, дело ясное, ей уготована прямая дорога в Управление дознания. Если же выяснится, что барышня – невинная жертва борьбы сильных мира сего, которую он, не разобравшись, бросил в застенки, то истинные виновники отделаются малой кровью, а отвечать придется ему! Ван Цюань не был глупцом и быстро просчитал последствия.

Прищурившись, он посмотрел на Цзян Сюэнин, точно змея:

– Ладно! Я давно служу вдовствующей императрице, но такую упрямую барышню встречаю впервые! Раз вы отказываетесь идти в Управление дознания и утверждаете, что я над вами не властен, тогда мы поступим иначе. Уж не обессудьте!

Взмахом руки главный управляющий приказал отпустить девушку. Та даже не шелохнулась. Ван Цюань жестом подозвал одного из евнухов и распорядился:

– Ступай во дворец Цынин и доложи ее величеству, что мы нашли у соученицы старшей принцессы доказательства причастности к мятежу, однако барышня упирается и не желает временно отправиться под стражу в Управление дознания. Я прошу вдовствующую императрицу лично принять решение.

Евнух поспешно покинул покои. Ван Цюань многозначительно усмехнулся и уселся в стоявшее слева кресло с полукруглой спинкой.

– Что с вами? Не бойтесь. Присаживайтесь, – сказал он, окинув взглядом бледных от страха девушек.

Но кто бы посмел? Никто не двинулся с места. Вместо того чтобы принять приглашение, барышни выпрямили спины и потупили головы. Только Цзян Сюэнин прикрыла глаза, с безучастным видом расправила помятые евнухами рукава и села напротив Ван Цюаня. Девушки едва рты не разинули от удивления. У Фан Мяо даже веко задергалось.

«Что стряслось со второй барышней Цзян? Она что, не в своем уме?» – подумала дочь астролога. Не глядя на соучениц, Цзян Сюэнин взяла чашку с недопитым чаем и безмятежно сделала несколько глотков.

Запыхавшийся младший евнух, отправленный с поручением, вернулся меньше чем через полчаса.

– Господин Ван, вдовствующая императрица приказала немедленно препроводить обвиняемую во дворец Цынин. Ее величество желает допросить барышню лично. Соученицы должны проследовать с ней, чтобы ответить на вопросы, если потребуется.

– Хорошо, – кивнул Ван Цюань.

Только тогда Цзян Сюэнин подняла глаза и посмотрела на остальных девушек. Узнав, что их всех ведут на допрос, те пришли в смятение. Самые трусливые, вроде Яо Жунжун и Ю Юэ, задрожав, едва устояли на ногах. Яо Си и Фан Мяо не могли скрыть тревоги, хотя изо всех сил старались не терять самообладания. Одна Сяо Шу по-прежнему сохраняла невозмутимость и лишь слегка нахмурилась, выслушав указ.

Теперь Ван Цюань обращался с подозреваемой немного почтительнее. Натянуто улыбаясь, он сделал пригласительный жест:

– Вторая барышня Цзян, прошу вас.

«Управились за полчаса», – подумала та, поставила чашку и поднялась. Не желая, чтобы ее сопровождали как пленницу, она сама спокойно вышла за порог.

Небо уже потемнело. В Запретном городе зажглись фонари, но не было слышно ни единого звука. Девушки с сопровождающими двигались по дорожке в гнетущем безмолвии. Дворец Цынин встретил их яркими огнями. На возвышении в главном зале с каменным лицом восседала вдовствующая императрица Сяо. Императрица Чжэн, которая тоже пришла, услышав последние новости, расположилась чуть ниже с опущенной головой. Время от времени она поднимала глаза и поглядывала на двери. У нее за спиной, сложив руки, стоял Чжэн Бао.

Наконец появились барышни. Если бы не тревожная, зловещая атмосфера, сцена ничем бы не отличалась от их первой аудиенции в стенах дворца Цынин. Девушки опустились на колени и совершили положенный поклон в знак приветствия. Вдовствующая императрица Сяо мрачно смотрела перед собой. Даже не пригласив Сяо Шу подняться, она протянула руку. Ван Цюань, согнувшись в поклоне, подал ей лист бумаги, найденный в комнате Цзян Сюэнин, и доложил:

– По указанию вашего величества я проводил обыск. Особенно тщательно – в покоях новоприбывших. Этот лист мы обнаружили в комнате второй барышни Цзян. Он был спрятан в книге на ее письменном столе. Если бы не перелистывали все страницы, пожалуй, могли не найти.

За последние дни императрица-мать успела немного успокоиться и уже не испытывала той ярости при виде пары крамольных строк, как в первый раз. Однако ее спокойствие сулило куда больше опасностей.

– Лживые речи мятежников добрались до дворца, – усмехнулась она. – Великолепно! Цзян Сюэнин, можешь что-то добавить к сказанному?

«Старая ведьма, как и в прошлой жизни, сразу выносит приговор, даже не разобравшись».

Барышня хорошо знала натуру императрицы-матери и ничуть не удивилась. С достоинством поклонившись во второй раз, она произнесла:

– Ваша смиренная подданная всего лишь девица из благородного дома. Как я могу быть связана с заговорщиками? К тому же почерк на этом листе явно не мой. Ваше величество может сравнить его с тем, каким я сегодня писала в павильоне Фэнчэнь. Мне неведомо, как бумага попала в мои покои, но я к этому точно не причастна.

– Отпираешься складно, – заявила та Сяо.

– Кто невиновен, того и оговоры не запятнают, – ответила Цзян Сюэнин, – а у вашей смиренной подданной совесть чиста.

Женщина с удивлением заметила, что барышня держится совсем иначе, чем в первый день, когда явилась с поклоном. Вдовствующая императрица сжала в руке злополучный лист, и ее взгляд потяжелел.

– Твой отец – Цзян Бою? – спросила она, помолчав.

Цзян Сюэнин догадалась, что дело плохо, и ее сердце сжалось.

– Да.

Женщина проговорила:

– Полагаю, ваша семья близка с домом Юнъи-хоу. У вас ведь хорошие отношения, верно? Твоя помолвка с Янь Линем почти состоялась. Все-таки дыма без огня не бывает.

У Цзян Сюэнин мороз прошел по коже! Она вскинула голову, взглянула на вдовствующую императрицу и ясно увидела, как в глубине ее глаз сверкнула жестокость. Та смахнула стоявшую перед ней нефритовую чашу и грозно приказала:

– Наказать палками! Тащите ее во двор! Бить, пока не признается! Посмотрим, что окажется крепче: ее упрямство или палка!

В этот миг Цзян Сюэнин окончательно убедилась: с домом Юнъи-хоу случилась беда. Кто именно вознамерился ее погубить, барышня пока не знала, но слова императрицы-матери ясно давали понять: она собирается уничтожить всех, кто связан с Юнъи-хоу. Старая ведьма какой была, такой и осталась!

Девушка уже один раз прошла через смерть. Загнанная в угол, Цзян Сюэнин больше не испытывала страха и отбросила осторожность.

– Кто посмеет ко мне приблизиться?! – крикнула она, выдернув из прически золотую шпильку.

Младшие евнухи, рванувшие к ней с обеих сторон, невольно отшатнулись. Барышня сначала направила шпильку на них, а спустя миг приставила острие к собственному горлу. При виде такого зрелища евнухи едва не покрылись холодным потом. Яо Жунжун и вовсе взвизгнула от испуга! Соученицы в ужасе попятились. Даже императрица Сяо, которая никогда прежде не сталкивалась с подобным, оторопела:

– Какая дерзость! Что ты творишь?!

Цзян Сюэнин понимала, что дело зашло чересчур далеко и ей грозит смертельная опасность. Отчаяние пробудило в ней неукротимый гнев и решимость. Вдобавок она еще в прошлой жизни возненавидела старую ведьму!

Собрав последние крупицы самообладания, барышня уставилась на императрицу-мать и отчетливо произнесла:

– По законам империи Внутренний двор не имеет права вмешиваться в государственные дела! Вдовствующая императрица и супруга его величества распоряжаются в Шести дворцах, являя собой образец женской добродетели для всего Поднебесья, но я не служу во дворце! Расследовать заговор – право Внешнего двора! Я дочь высокопоставленного чиновника, а все дела с участием знатных особ надлежит передавать Тайной страже, которая должна заключить подозреваемых в императорскую тюрьму или же направить в Палату наказаний для разбирательства. Если вы, ваше величество, изволите истязать меня из-за клочка бумаги, что ж, я не боюсь ни мучений, ни боли. Меня лишь тревожит, что вы понесете позор за то, что добились признания пытками. Подобное обязательно посеет тревогу среди гражданских и военных чинов Внешнего двора.

Пока Цзян Сюэнин говорила, ее рука ни разу не дрогнула. Острие золотой шпильки упиралось девушке в горло. Посмей кто-то приблизиться – неминуемо пролилась бы кровь!

Императрица Сяо дважды пережила смену власти и хорошо понимала, что гибель дочери высокопоставленного чиновника в стенах дворца при неясных обстоятельствах рискует обернуться весьма щекотливым делом. Даже если историю удастся замять, во Внешнем дворе о таком не забудут. Кто знает, на что может пойти Цзян Бою, потерявший дочь? Женщина действительно собиралась добиться признания пыткой, но не ожидала, что барышня окажется столь решительной: не только пригрозит самоубийством, но и сошлется на законы империи, чтобы прижать ее к стенке!

В последние дни по Запретному городу ходили слухи, что Шэнь Лан готов назначить младшего брата наследным принцем, однако других претендентов на трон из числа удельных правителей пока не спешит исключать. Окончательное решение еще не было принято. Если престол перейдет к одному из удельных правителей, императрица-мать сохранит лишь номинальный титул, ведь чин унаследует не ее сын. Если же преемником выберут Шэнь Цзе, ее плоть и кровь, в руках госпожи Сяо останутся власть и величие. Разумеется, она предпочитала второй вариант, но старший сын мог думать иначе. Шэнь Лан всегда проявлял к матери должную почтительность, тем не менее в императорском доме никто не питал друг к другу подлинной привязанности. Когда речь заходила о судьбе «драконьего трона», следовало соблюдать предельную осторожность.

Выслушав Цзян Сюэнин, императрица-мать задумалась о более важных материях, чем смысл сказанного. Она долго молчала, а затем отрывисто рассмеялась и откинулась на спинку кресла.

– Язычок у тебя бойкий, спору нет! Ты, пожалуй, права. Раз ты дочь чиновника, тебя нельзя наказывать как служанку или наложницу. Будь по-твоему! – Глаза вдовствующей императрицы злобно блеснули, и она повернулась к Ван Цюаню. – Отправь слугу в Палату наказаний. В последнее время там трудятся день и ночь напролет, служащие еще не разошлись. Если Чэнь Ин на месте, пусть явится ко мне!

Чэнь Ин играл главную роль в разборе дела против дома Юнъи-хоу. Он был человеком понятливым, устроить спектакль с его участием труда не составит.

Императрица-мать никуда не спешила и времени не жалела. Распорядившись, она вновь обратилась к Цзян Сюэнин:

– Чэнь Ин занимает пост помощника главы Палаты наказаний меньше полугода, однако успел разобрать немало громких дел. Уж он-то не станет напрасно тебя обвинять.

Но обвиняемая ни на миг не ослабила бдительность. Ее взгляд незаметно скользнул за спину императрицы Чжэн – туда, где стоял Чжэн Бао. Ван Цюань тоже на него посмотрел и взмахом руки отправил выполнять поручение.

Цзян Сюэнин медленно опустила веки. Так устроена дворцовая жизнь. Разбирательство на женской половине, требующее вмешательства Палаты наказаний, да еще связанное с заговором, считалось вопросом государственной важности. Рядовых евнухов к подобному не привлекали, поэтому из присутствующих в зале послать за Чэнь Ином могли только Чжэн Бао. Оставалось надеяться, что тот окажется достаточно проницательным и поймет намек во взгляде Цзян Сюэнин.

Во дворце Цынин снова воцарилась тишина. Лишь теперь вдовствующая императрица вспомнила о Сяо Шу, велела ей подняться и подозвала к себе. Остальным тоже позволили встать. Только Цзян Сюэнин по-прежнему стояла на коленях в поклоне. Золотую шпильку она положила на пол.

Путь на быстром коне до канцелярии Палаты наказаний не занимал много времени, а уж гонец со срочным приказом императрицы и вовсе мчал во весь опор. Меньше чем через час Чжэн Бао вернулся вместе с чиновниками. К этому моменту у Цзян Сюэнин онемели ноги, однако она понимала, что самое тяжелое испытание еще впереди. Чэнь Ин прославился как жестокий дознаватель. Раз уж старая ведьма решила вызвать его, значит, заранее уверена в исходе. Если барышня угодит в руки Чэнь Ина, ее участи не позавидуешь.

Прикрыв глаза, Цзян Сюэнин услышала приближающиеся шаги и голос, обращенный к императрице-матери:

– Покорный подданный Чэнь Ин, помощник главы Палаты наказаний, почтительно приветствует ваше величество!

– Встань, – раздался ответ.

Сердце девушки сковал леденящий холод, она изо всех сил сдерживала дрожь.

– Кто это с тобой пришел? – вдруг прозвучал недоуменный вопрос императрицы Сяо.

Мужчина позади Чэнь Ина был облачен в черное чиновничье одеяние. Даже красная вышивка в виде молний и облаков по краям рукавов и подолу не смягчала общее впечатление от его отрешенной суровости.

– Смиренный подданный, чиновник из Департамента чистоты службы по делам Цзянси при Палате наказаний Чжан Чжэ приветствует императрицу-мать, – невозмутимо представился он, опустив взгляд.

В этот миг в голове Цзян Сюэнин прогремел оглушительный взрыв, словно бурный поток, прорвавший плотину, ринулся на свободу, сметая все на пути. Девушка подняла голову и увидела худощавую фигуру мужчины, высокого и отстраненного, напоминавшего гостя из другой жизни.

Глава 9. Новое воплощение

Нет, Чжан Чжэ действительно явился из другой жизни. С тех пор как в прошлом он угодил в тюрьму, Цзян Сюэнин его больше не видела, если не считать мимолетного взгляда из окна «Терема заоблачной выси» в ненастную ночь, но тогда она толком его не рассмотрела. Теперь Чжан Чжэ стоял совсем рядом. Пока барышня взирала на его силуэт снизу вверх, ей показалось, что мужчина стал еще выше, сдержаннее и строже. Даже склоняя голову перед вдовствующей императрицей, он держал спину прямо, излучая непоколебимое достоинство.

Девушка едва не расплакалась. Она не догадывалась, почему Чжан Чжэ пришел во дворец Цынин, и понимала, что в этой жизни они незнакомы, однако его присутствия было достаточно, чтобы успокоить ее. Подле него все опасности и тревоги внезапно рассеялись, сменившись умиротворением, как в томный дождливый день, когда сидишь в уголке в окружении суеты и смотришь на струи воды, наслаждаясь коротким затишьем. Прежде Цзян Сюэнин часто сетовала, что Небеса слишком жестоко с ней обошлись: многое дали, но отняли еще больше. Теперь она впервые прониклась глубокой признательностью к небесным силам и возблагодарила их за новую встречу с Чжан Чжэ. Барышня прикрыла глаза, и уголки ее рта изогнулись в тихой, едва заметной улыбке. Даже грозившая ей опасность утратила важность.

Между Внутренним и Внешним дворами всегда пролегала четкая граница. Без особого дозволения чиновникам запрещалось входить на женскую половину. Хотя расследуемое дело было важным и вдовствующая императрица лично отдала приказ, служанки и придворные дамы при виде Чэнь Ина и Чжан Чжэ в испуге опустили головы. Соученицы старшей принцессы стояли неподалеку от Цзян Сюэнин. Такие как Чэнь Шуи, воспитанные в строгих семьях, отступили, зато Чжоу Баоин, услышав имя Чжан Чжэ, округлила глаза и возбужденно толкнула локтем Яо Си. Та даже не шелохнулась.

Озадаченная Чжоу Баоин обернулась и увидела, что старшая сестрица Яо завороженно глядит на стройную фигуру в центре зала. Так это и есть тот самый Чжан Чжэ? Вопреки слухам, в мужчине не было ничего пугающего, кроме исключительной сдержанности и холодной наружности. Более того, каждая черта его суровой стати выдавала в нем человека, который не ищет выгоды, склоняясь перед сильными мира сего. Чжан Чжэ походил на высокий и несгибаемый стебель бамбука.

«Это мой будущий муж?» – подумала Яо Си, и ее глаза ярко вспыхнули. Лишь когда Чжоу Баоин снова толкнула ее локтем, она очнулась, сообразив, что слишком долго смотрела на Чжан Чжэ. Залившись румянцем, барышня смущенно потупилась.

Вдовствующая императрица, сидевшая на возвышении, нахмурила брови. Имя Чжан Чжэ показалось ей знакомым, но вспомнить, где она его слышала, женщина не смогла и с недоумением взглянула на Чэнь Ина.

– Разве я не вызывала тебя одного?

Чэнь Ин, хоть и прослыл суровым следователем, держался с беспечной непринужденностью. Едва заметно блеснув глазами, он почтительно ответил:

– Ваше величество, господина Чжан Чжэ перевели в Департамент чистоты службы по вопросам Цзянси совсем недавно. Всего за полмесяца он расправился с делами, зависшими на полгода. Он прекрасно знает свою работу. Сегодня, когда мне передали ваше повеление, Чжан Чжэ находился рядом. Не зная, с какими сложностями мне предстоит столкнуться, я пригласил господина Чжана с собой. С его помощью мы быстрее установим правду и избавим вас от забот.

Императрица Сяо кивнула:

– Значит, он способный следователь. Хорошо, пусть будет по-твоему. Увидев на нефритовом жезле жуи дерзкую надпись, мы с императором велели устроить во Внутреннем дворе тщательную проверку. Благодаря ей мы узнали, как много скверны скопилось в покоях. Подумать страшно, сколько ушлых шпионов успело проникнуть во дворец, навострив глаза и уши. Вы двое как следует разберитесь и установите, что за подлецы за этим стоят.

Она перевела взгляд на Цзян Сюэнин. Чэнь Ин последовал ее примеру и вспомнил сообщение, которое ему передал слуга Се Вэя по дороге в Запретный город. Оценив настрой императрицы-матери, помощник главы Палаты наказаний понял, что дело предстоит щекотливое и непростое. Хорошо еще, что он предусмотрительно захватил с собой Чжан Чжэ, человека твердого, прямодушного и неукоснительно чтущего законы. Пусть тот сражается на передовой. Если борьба окажется слишком яростной, по крайней мере, неприятности не обрушатся на Чэнь Ина.

– Слушаюсь, – ответил он и обратился к окружающим: – Осмелюсь спросить: где улика по этому делу?

Вдовствующая императрица взмахнула рукой, и главный управляющий Ван Цюань подал Чэнь Ину лист бумаги на лакированном подносе. Гость поглядел, нарочито нахмурился и передал улику спутнику.

– Господин Чжан, взгляните.

Тот взял лист и прищурился: бумага сорта «белый олень», размер как у обычного письма, иероглифы выведены уставным стилем кайшу. Холодная отрешенность, сгустившаяся в линии бровей, рассеялась вслед за движением его глаз.

– По размеру и стилю надпись полностью совпадает с той, что была вырезана на нефритовом жезле жуи из Цинхая.

Голос мужчины звучал ровно и поэтому казался еще более суровым. Лишь ценой неимоверных усилий он не обернулся и не встретился взглядом с той, которую не видел целую вечность. Однако тревожная мысль не давала ему покоя: «Она ведь не императрица. Как же ее втянули в это дело?»

– Значит, тот, у кого обнаружили улику, связан с мятежниками? – осведомился Чэнь Ин.

Чжан Чжэ знал, что его начальник – жестокий дознаватель, который печется прежде всего о себе и, вероятно, не хочет впутываться в грязную историю.

– Необязательно, – ответил он, не подавая виду, что разгадал намерения Чэнь Ина.

– Необязательно? – вскинула брови вдовствующая императрица.

Помощник главы Палаты наказаний промолчал, а Чжан Чжэ бесстрастно пояснил:

– Дела о заговоре всегда запутанны. Закон гласит: нет доказательств – нет и вины. Листа бумаги недостаточно для обвинения. Прежде чем делать выводы, нужно выяснить все обстоятельства.

Императрица-мать поняла, что этот чиновник совсем не похож на прочих придворных. Его манера речи напоминала слова неподкупных советников-правдорубов, которые ни перед кем не склоняют головы. С такими людьми трудно сладить. Госпожа Сяо помрачнела, но, вспомнив, что этого человека привел Чэнь Ин, сдержала гнев и холодно поинтересовалась:

– Как же ты намерен вести расследование?

Чжан Чжэ еще раз посмотрел на крамольные строки и спросил:

– У кого это изъяли?

Ответ был известен, но все понимали, что при дознании подобные вопросы задают в обязательном порядке. Ван Цюань вышел вперед и сказал:

– Я руководил обыском в палатах Янчжи. Лист обнаружили в комнате соученицы старшей принцессы, младшей дочери господина Цзяна, помощника главы Палаты финансов. Он был спрятан в книге на ее столе.

– Как называлась книга?

Ван Цюань растерялся и невольно взглянул на одного из младших евнухов в углу. Тот понял, что вопрос адресован ему, сделал шаг и с явным смущением ответил:

– Господин, ничтожный слуга не обучен грамоте. Из четырех иероглифов на обложке я узнал только один – со значением «беседа».

Чжан Чжэ нахмурился:

– А саму книгу вы не изъяли?

Его начальник поморщился с неодобрением, но тут сзади послышался необычайно спокойный голос:

– Это была книга «Поэтические беседы у очага». На моем столе лежала только она. За час до прихода господина Вана я как раз ее читала. Больше на столе ничего не лежало, кроме письменных принадлежностей.

Все инстинктивно обернулись. Цзян Сюэнин смотрела только на Чжан Чжэ. Тот молчал. Барышня слишком долго простояла на коленях и очень устала, однако, хорошо зная характер Чжан Чжэ, она не стала взывать о помощи и повернулась к вдовствующей императрице.

– Ваше величество, раз уж господа из Палаты наказаний признали, что без доказательств нет и вины, не соблаговолите ли разрешить вашей смиренной подданной подняться? Я с детства слаба здоровьем, а долгое стояние на коленях мешает току крови и ци. Если я потеряю сознание, то не смогу отвечать на вопросы и лишь задержу расследование.

Госпожа Сяо за свои годы пережила немало испытаний и как супруга императора, и как его вдова. Даже когда Пиннань-ван поднял мятеж и дошел до столицы, она сумела выстоять. Императрица-мать перевидала великое множество людей, однако еще никто на ее памяти не вел себя столь дерзко, как Цзян Сюэнин. Судя по виду, если отказать, барышня и впрямь рухнет в обморок. Вот же хитрая бестия! Но госпожа Сяо понимала, что разумнее потерпеть.

«Посмотрим, надолго ли хватит дерзости у девицы», – решила она и с напускным добродушием воскликнула:

– Надо же, совсем позабыла! Вставай.

Цзян Сюэнин прекрасно знала, что старая ведьма только притворяется снисходительной. Опыт подсказывал барышне, что необходимость поддерживать благородный образ – главная слабость лицемеров. Разве добродетельная мать Поднебесья могла отказать в просьбе? Мысленно фыркнув, она уперлась руками в пол и попыталась подняться. Ни одна из дворцовых служанок не посмела приблизиться и помочь.

После столь долгого стояния на коленях у Цзян Сюэнин онемели ноги. С трудом выпрямившись, она поняла, что почти не чувствует их. Когда кровь снова потекла по жилам, в кожу словно вонзились иглы, и барышня едва не упала обратно.

В этот миг у Чжан Чжэ дрогнули пальцы. Мужчина стиснул кулаки, подавив привычный порыв: подойти и поддержать. Он смотрел, как барышня стоит, пошатываясь, всеми покинутая и беспомощная, в огромном дворцовом зале. С усилием сохраняя равновесие, бедняжка медленно наклонилась, чтобы размять икры и колени. Глядеть на нее было больно.

Опустив голову, Цзян Сюэнин вдруг ощутила необъяснимую обиду и холодную тоску, однако сразу отбросила эти чувства. Разве не все в этом мире совершают свой путь в одиночестве? К тому же теперь Чжан Чжэ не знает ее.

Когда онемение в ногах прошло, барышня поклонилась Чжан Чжэ и спокойно произнесла:

– Прошу вас рассудить справедливо. Эта надпись не имеет ко мне отношения, да и почерк не мой.

Чжан Чжэ не сомневался в невиновности Цзян Сюэнин. Сложность заключалась в том, как доказать ее непричастность к заговору. Помолчав, он будничным тоном переспросил:

– Не ваш?

Цзян Сюэнин хотела сказать, что и в покоях, и в павильоне Фэнчэнь есть образцы ее почерка, которые можно принести для сравнения, как вдруг в разговор вмешалась Сяо Шу, стоявшая рядом с императрицей-матерью.

– Вторая барышня Цзян вначале писала полукурсивом, затем по указанию наставника перешла на уставной стиль кайшу, но пока пишет словно ребенок, осваивающий основы. Ей не по силам вывести такие строки. Искать образцы ее почерка нет нужды. Я могу засвидетельствовать, что это не ее рука.

Остальные соученицы удивились: никто не ожидал, что дочь Чэн-гуна защитит Цзян Сюэнин. Даже вдовствующая императрица с изумлением поглядела на племянницу, однако ограничилась замечанием:

– Ты видела, как она пишет на людях. Кто знает, не научилась ли она тайком подделывать чужой почерк?

– Благодарю старшую барышню Сяо, – спокойно произнесла Цзян Сюэнин, оставив слова той без внимания.

Поразмыслив, Чжан Чжэ вновь обратился к Ван Цюаню:

– Когда именно вы приступили к обыску? Кто был об этом осведомлен?

– Я получил повеление императрицы-матери в час Козы, начал с западной части Запретного города и прибыл в Янчжи к часу Петуха, – ответил главный управляющий, помедлив. – Понимая важность возложенного на меня поручения, я опасался не справиться и поэтому не смел говорить о нем, чтобы злоумышленники не успели замести следы. Мы проверяли все покои в строгом порядке. Об обыске знал только я и преданные мне евнухи, впрочем, за четыре часа слухи о нем могли просочиться.

Сопоставив детали, Цзян Сюэнин восстановила цепочку событий. Если младший евнух не лгал, значит, тот, кто ее оклеветал, подбросил листок прямо перед приходом Ван Цюаня, когда она уже отложила книгу и удалилась в павильон Люшуй. В это время все соученицы находились там же. Кто бы ни стоял за подлым поступком, он наверняка действовал руками одной из служанок, способных беспрепятственно передвигаться по дворцу, не привлекая внимания.

Как и следовало ожидать, Чжан Чжэ, выслушав ответ, сразу спросил:

– Осмелюсь спросить, господин Ван: где сейчас находятся служанки из Янчжи?

– Согласно дворцовым порядкам, после столь серьезного происшествия их временно заключили под стражу, – сообщил главный управляющий.

Чжан Чжэ одобрительно кивнул, однако добавил:

– Этого недостаточно. Все служанки, которые сегодня входили в Янчжи или выходили оттуда начиная с середины часа Обезьяны до середины часа Петуха, тоже должны быть задержаны и допрошены.

Тем временем императрица-мать начинала терять терпение. Ей показалось, что Чжан Чжэ пытается выгородить Цзян Сюэнин.

– Господин Чжан, ваши слова звучат так, будто вы хотите доказать, что барышню оклеветали, – нахмурилась она. – Почему бы сначала не допросить ту, которая вызывает наибольшее подозрение?

На лице Чжан Чжэ не дрогнул ни один мускул. Он привык держаться независимо, кем бы ни был его собеседник.

– Прошу вас не торопиться, ваше величество, – ответил чиновник. – Доказать, что этот листок связан со... второй барышней Цзян, не составит труда.

Чэнь Ин, несмотря на более высокий чин, до сей поры не вмешивался, предпочитая созерцать пожар с противоположного берега, и только теперь нарушил молчание:

– У вас есть решение, господин Чжан?

Тот снова взглянул на лист бумаги, сжал пальцами его уголок и бесстрастно проговорил:

– При въезде соучениц во дворец стража проверяла не только их самих, но и вещи. Значит, если вторая барышня Цзян не подкупила евнухов, которые досматривали ее, этот лист взяли из дворцовых запасов. В Запретном городе за расходом бумаги тщательно следят, даже черновик нельзя сжечь самовольно. Все исписанные листы хранятся под строгим надзором. Соученицы живут в палатах Янчжи, бумагу сорта «белый олень» им выдает Управление дворцового хозяйства. Если вы, ваше величество, подозреваете, что мятежные строки написала вторая барышня Цзян и что она связана с делом о нефритовом жезле жуи, прикажите проверить учетные книги и пересчитать листы бумаги в палатах Янчжи. Если обнаружится нехватка, появится основание для обвинений.

Строгие правила в обращении с бумагой объяснялись необходимостью предотвратить тайную переписку. Каждый использованный лист сдавали на проверку, и, если его содержание оказывалось неподобающим, виновного без колебаний наказывали. Такой порядок действовал на протяжении нескольких поколений.

Предложение Чжан Чжэ удивило Цзян Сюэнин. Та не ожидала, что чиновник изыщет такой необычный способ вести расследование и начнет выяснять происхождение бумаги. Сначала логика рассуждений показалась ей безупречной, однако, поразмыслив, барышня пришла к выводу, что Чжан Чжэ, всегда осторожный и скрупулезный, действует слишком поспешно. Бросив взгляд на листок в его руках, она нахмурилась: бумага, которую выдавало Управление дворцового хозяйства, была другого размера.

Остальные сочли его предложение самым разумным и эффективным способом доказать вину Цзян Сюэнин, раз уж того желала вдовствующая императрица. Лишь Сяо Шу слегка помрачнела, будто тоже подумала, что Чжан Чжэ торопится и его уверенность в успехе преждевременна. Зато Ван Цюань просиял и радостно воскликнул:

– Отличная мысль!

Императрица-мать тоже не заметила подвоха.

– Кто бы ни был виновен, бумагу все равно надо проверить, – заявила она. – Даже если выяснится, что Цзян Сюэнин ни при чем, причастными могут оказаться другие соученицы.

– Ваш покорный слуга готов немедленно приступить к проверке, – вызвался Ван Цюань.

– В палатах Янчжи все-таки живут благородные барышни, – напомнил Чжан Чжэ, опустив взгляд. – Сверка бумаги – дело пустячное. Раз уж служанки соучениц взяты под стражу, поручите задачу им. Они ведь лучше знают, где что лежит, и справятся быстро. Близится ночь, и нам с господином Чэнем, посторонним мужчинам, негоже задерживаться на женской половине.

Ван Цюань посмотрел на императрицу-мать. Та же при упоминании о благородных барышнях вдруг о чем-то вспомнила, бросила взгляд на Яо Си и натянуто улыбнулась.

– Пусть будет так, как предложил господин Чжан.

Даже у самых скромных девиц покои полны сокровенных тайн, разве можно позволить толпе евнухов бесцеремонно в них рыться? Барышни, услышав, что проверкой займутся служанки, заметно успокоились, а Чжоу Баоин и вовсе начала подмигивать Яо Си. Та залилась краской, ведь с виду суровый Чжан Чжэ неожиданно оказался внимательным и чутким. Если бы чиновника интересовало только расследование, обыск поручили бы евнухам. Никто бы не стал настаивать на непременном участии женщин.

«Конечно же, он обо мне помнит и наверняка прочел мое письмо», – подумала Яо Си и почувствовала, как ее сердце тает от нежности. Она толкнула локотком Чжоу Баоин, чтобы та вела себя смирно, однако сама не смогла удержаться от смущенной улыбки.

Цзян Сюэнин, опустив голову, безучастно стояла посреди зала. Евнухи отправились изучать отчетные книги Управления дворцового хозяйства, а служанки – пересчитывать бумагу в палатах Янчжи. Вернуться им предстояло нескоро.

В зале повисла тишина. Спустя немного времени ночную тьму, окутавшую Запретный город, прорезал громкий возглас снаружи:

– Его величество император прибыл!

Присутствующие вздрогнули, одновременно повернулись к дверям, опустились на колени и склонили головы. Только вдовствующая императрица продолжала неподвижно сидеть на возвышении. Вскоре в зал вошел мужчина в темном одеянии с золотой вышивкой в виде облаков и драконов. Это был император Шэнь Лан, занявший трон четыре года назад. Чертами лица он напоминал младшего брата, однако отличался от Шэнь Цзе худобой. Бледность придавала ему болезненный вид, а под глазами угадывались темные круги.

Император окинул всех взглядом, и его веки едва заметно дрогнули. Не позволив никому подняться, он с легкой улыбкой приблизился к возвышению, поприветствовал мать и лишь тогда разрешил подданным встать с колен.

– Я получил донесение и в общих чертах понял, что произошло. Как идет расследование? – обратился император к Чэнь Ину.

В прошлой жизни Цзян Сюэнин, сопровождая Шэнь Цзе, много раз встречала старшего брата – императора. В день ее свадьбы тот прибыл во дворец принца на праздничный ужин и вернулся в свои покои лишь глубокой ночью, хотя здоровье у него всегда было слабое. Оттого, несмотря на многочисленный гарем, детей у Шэнь Лана так и не появилось. Сначала правитель обращался за помощью к лекарям, но затем перестал: видимо, понял, что от снадобий проку нет. Позже он скончался при неясных обстоятельствах.

Услышав голос болезненного императора, которому вскоре предстояло сойти в могилу, Цзян Сюэнин едва заметно вздрогнула. Барышня знала, что именно он был виновен в чудовищной беде, несправедливо уничтожившей дом Юнъи-хоу. Мало того, не кто иной, как Шэнь Лан, презрев родственные чувства, отправил старшую принцессу Лэян в северные земли ради заключения династического брака.

– Мы как раз подошли к ключевому моменту, – доложил Чэнь Ин, выступая вперед. – Евнухи и служанки сверяют количество бумаги в Янчжи с цифрами в учетных книгах Управления дворцового хозяйства.

Шэнь Лан поднял руку:

– Дайте взглянуть на этот лист.

У Чжан Чжэ едва заметно дрогнули веки. Спустя мгновение он передал бумагу Ван Синьи, хранителю печати Управления церемониального надзора. У того был высокий лоб, полное лицо и пронзительный взгляд хищной птицы. Он оставлял впечатление умного человека и держался перед Шэнь Ланом с предельным почтением.

Император увидел надпись, и его лицо сразу же омрачилось, словно небо перед грозой.

– Не гневайтесь, ваше величество, – немедленно произнес Ван Синьи. – Это всего лишь лживые речи мятежников и смутьянов. Мы непременно вырвем заразу с корнем. Из-за таких негодяев не стоит тревожиться и губить свое здоровье.

Император опустил глаза и ничего не ответил. Между тем Цзян Сюэнин подняла голову и случайно наткнулась на взгляд императора, угрюмый, тяжелый и недоверчивый. Таков был Шэнь Лан, старший брат Шэнь Цзе, – подозрительный и безжалостный.

С тех пор как он вошел во дворец Цынин, никто в зале не смел лишний раз пошевелиться. Все замерли, словно в оцепенении. Тишину нарушали только голоса императрицы-матери и государя. Шэнь Лан интересовался, не появлялись ли в последние дни в столице последователи Небесного учения или уцелевшие приспешники Пиннань-вана. Судя по разговору матери с сыном, в городе было неспокойно, просто Цзян Сюэнин, не покидавшая дворца, об этом не знала. Сердце барышни сжалось в тревоге.

Прошла еще четверть часа, и в зал наконец вернулся Ван Цюань в сопровождении евнухов и служанок, сверявших количество выданной и оставшейся бумаги. Он в смятении опустился на колени и громко заговорил:

– Докладываю государю и вдовствующей императрице! Исполняя приказ, ваш смиренный слуга сверил все цифры. Управление дворцового хозяйства выдало соученицам старшей принцессы шестнадцать пачек бумаги сорта «белый олень». По указанию ее высочества вторая барышня Цзян дополнительно получила по пачке «белого оленя» и «ледяного крыла». Мы пересчитали все листы, как исписанные, так и чистые. Среди «ледяного крыла» расхождений нет, а вот бумаги «белый олень» оказалось всего семьдесят четыре листа!

По дворцовым порядкам бумагу хранили в пачках по двадцать пять листов. Цзян Сюэнин получила три пачки: две от Управления дворцового хозяйства и одну от принцессы. То есть семьдесят пять листов, а в ее комнате насчитали лишь семьдесят четыре. О чем это говорит?

Лицо государя исказилось от ярости, а императрица Сяо вскочила с места:

– Прекрасно! Доказательство вины налицо! Цзян Сюэнин, язычок у тебя хорошо подвешен. Объясни, куда делся лист!

Барышня мысленно усмехнулась, даже не дрогнув, а Чжан Чжэ поклонился и, не поднимая глаз, заявил:

– Прошу ваше величество и матушку-императрицу сохранять хладнокровие.

У Шэнь Лана от одного вида упрямца начинала болеть голова. Услышав, что несносный чиновник вновь подал голос, император раздраженно спросил:

– Что ты опять удумал?

– Прошу ваше величество приказать: пусть в зал приведут служанок, помогавших пересчитывать бумагу, – ответил Чжан Чжэ.

– Что за новые хитрости? – нахмурился император.

– Если количество не сошлось, возможно, вторая барышня Цзян действительно виновата. Однако не исключено, что проверявшие были нечисты на руку. Прошу ваше величество вызвать служанок в зал и обыскать одну за другой. Только исключив всех прочих, можно с уверенностью утверждать, что барышня Цзян – главная подозреваемая, – спокойно пояснил чиновник.

Чэнь Ин был человеком проницательным и сразу понял, чего добивался Чжан Чжэ, торопя расследование. Помощник главы Палаты наказаний встревожился, не желая, чтобы подчиненный его затмил, и поэтому поддержал предложение:

– Следствие по делу о нефритовом жезле жуи установило, что либо служащие Управления дворцового хозяйства и впрямь сговорились с мятежниками, либо их подкупили. Вторая барышня Цзян – слабая девушка и всего лишь соученица старшей принцессы. Учитывая ее связь с домом Юнъи-хоу, исключать ее участие нельзя, однако хранить у себя в комнате такую бумагу после происшествия с жезлом, зная об обысках и проверках, – слишком беспечный поступок, противоречащий здравому смыслу. Скорее всего, кто-то воспользовался случаем, чтобы оклеветать барышню. Мы подготовили ловушку, чтобы выманить змею из логова. Прошу ваше величество прислушаться к совету господина Чжана и вызвать служанок в зал.

Взгляд Шэнь Лана снова упал на Цзян Сюэнин.

– Привести всех, кто стоит у ворот. Обыскать каждую, – распорядился государь.

Служанки, услышав о досмотре, разволновались, но одна из девиц, в платье абрикосового цвета, даже побелела от ужаса, задрожала и едва устояла на ногах. Проверяющие заподозрили неладное и вывели ее вперед.

– Это не я! Не я!.. – зарыдала служанка.

Спустя пару мгновений у нее за пазухой обнаружили сложенный лист бумаги сорта «белый олень» со следами туши. Младший евнух тут же передал находку старшему. Ван Цюань пришел в ярость: он и представить не мог, что кто-то осмелится провернуть подобное прямо у него под носом.

– Мелкая дрянь! Да ты, видно, вконец страх потеряла! – вскричал главный управляющий. – Совсем не ведаешь, что творишь?! Признавайся, откуда у тебя эта бумага?!

Служанка бессильно осела на пол, напоминая груду тряпья. Ее глаза заметались по залу. Услышав распоряжение пересчитать бумагу, она вспомнила, как по приказу госпожи спрятала листок в покоях Цзян Сюэнин, но за порог ничего не вынесла. Девица испугалась, что ее накажут за оплошность, и, вернувшись в Янчжи, стащила лист. Чистую бумагу евнухи еще при обыске пересчитали и аккуратно сложили в стопку, к ней было не подступиться, вот служанка и схватила лист, уже тронутый тушью. На нем обнаружились надписи – похоже, их оставила сама Цзян Сюэнин. Почерк служил доказательством, что бумагу выкрали именно из ее комнаты.

Оказавшись в безвыходном положении и не зная, как оправдаться, служанка принялась биться головой о пол.

– Виновна, виновна! – рыдала она. – Несколько дней назад во время уборки я случайно увидела лист с парой каракуль. Бумага-то дорогая, а вторая барышня Цзян тратит ее не жалея и замаранный лист уже не возьмет, вот я и поддалась соблазну: забрала бумагу, чтобы поучиться каллиграфии, а потом вернуть. Никто бы и не заметил. Но сегодня поднялся такой переполох, что я испугалась и не посмела признаться...

Ее лоб покраснел от ударов, однако присутствующие глядели на девушку холодно, без тени сочувствия.

Чжан Чжэ встал перед ней, опустил взгляд и достал из рукава несколько листов.

– Если говоришь, что хотела попрактиковаться в письме, значит, умеешь читать. Прочти-ка, что здесь написано?

Служанка стояла на коленях рядом с Цзян Сюэнин. Повернув голову, барышня краем глаза увидела разложенные перед девицей листы и сразу узнала служебные документы. Неужели привычка носить с собой казенные бумаги появилась у Чжан Чжэ так рано?

Во дворец чаще всего попадали выходцы из бедных семей, отправлявших детей в услужение из-за нужды. Почти никто из них не умел читать. Лишь спустя годы, заслужив звание придворной дамы или управляющего, некоторые из них начинали понемногу различать иероглифы. Если старики осуждали даже принцессу за любовь к чтению и тягу к учебе, что уж говорить о простой девушке из народа? Откуда у нее возьмется образование? Служанка в замешательстве придумала отговорку, не сообразив, насколько она неубедительна.

На губах Цзян Сюэнин заиграла насмешливая улыбка.

– На моем листе стихотворение «Тростники с осокой сини, сини»^[34] из «Ши цзина», – сказала она, обращаясь к воровке. – Я тебя не обманываю. Осилишь?

Служанка уставилась на нее, дрожа от ненависти. Цзян Сюэнин встретила ее взгляд с той же ледяной усмешкой:

– Если бы на нас не смотрели, я бы давно влепила тебе пару пощечин и выяснила, что за бестолковая госпожа держит такую никчемную служанку.

Чжан Чжэ слушал, не поднимая глаз. Цзян Сюэнин позволяла себе такие слова и раньше, раздражая его своим высокомерием. Позже в его присутствии она вела себя сдержаннее, но все равно давала понять, что недовольна...

Цзян Сюэнин улыбалась, однако ее взгляд прожигал насквозь. Отчитав служанку, она посмотрела на соучениц, затем на Сяо Шу, стоявшую на возвышении, и лишь потом обратилась к императору и его матери:

– Истина пока не раскрыта полностью, но, если бы у этой девицы не было намерения навредить, она бы не стала красть бумагу, чтобы очернить мое имя, и не попалась бы в ловушку, расставленную господином Чжаном. Простая служанка, у которой нет со мной счетов, не могла действовать самостоятельно и наверняка следовала чужим указаниям. Прошу ваше величество разобраться и восстановить справедливость.

Только теперь все поняли замысел Чжан Чжэ: чиновник нарочно предложил привлечь служанок к проверке, чтобы причастные попытались замести следы. Он сам предоставил клеветникам шанс. Совершая поспешный шаг, виновная не задумалась, что не успеет избавиться от улики и будет поймана с поличным.

Слова Цзян Сюэнин тоже звучали разумно. Кто из дворцовых слуг, не имея приказа, осмелится на оговор? Кто же тогда подстрекатель? Присутствует ли он в зале? Если да, то что почувствовал, увидев, как служанка угодила в расставленную ловушку?

Шэнь Лан, не ожидавший столь резкого поворота, молча смотрел на служанку, распростертую на полу. Госпожа Сяо давно ее узнала, и у старой ведьмы задергалось веко. Соученицы и вовсе оторопели: кто мог подумать, что вторую барышню Цзян пыталась оклеветать жалкая служанка?

Чжоу Баоин кое о чем вспомнила и осторожно покосилась на Яо Си. У той на лице застыло недоумение. Глядя на Чжан Чжэ, она почувствовала непреодолимое разочарование. Ей стало стыдно за свою неловкую радость и самонадеянные мечты. Оказывается, предложение привлечь служанок к проверке было уловкой, а не заботой о невесте.

Наконец император нарушил молчание, обратившись к виновной:

– Раз ты неграмотна и не можешь прочесть написанное на бумаге, значит, действовала не одна. Кто за тобой стоит?

Глава 10. Во дворце под покровом ночи

Взгляды присутствующих устремились к служанке. С возвышения на нее грозно взирал император, Сын Неба. Взгляд правителя внушал неминуемый страх тем, кто с первого дня во дворце знал, что он распоряжается их жизнью и смертью. Лицо девушки мгновенно побелело, а ладони, опиравшиеся на каменный пол, напряглись, словно в ее душе происходила жестокая борьба. В отчаянии она снова ударилась лбом о пол.

– Докладываю вашему величеству, что за мной, ничтожной рабыней, никто не стоит. Я видела, как вторая барышня Цзян, простая соученица, обманывала старшую принцессу, плела интриги и во всем старалась выделиться. Мы, служанки, изо всех сил старались работать, но стоило старшей принцессе покинуть покои барышни, как она заявляла, что мы служим плохо, а Управление дворцового хозяйства ее притесняет. Вот меня и взяла досада. Когда я услышала, что господин Ван со своими людьми проводит обыск, на меня словно нашло помрачение, и я решила подбросить бумагу. Молю государя и вдовствующую императрицу о пощаде...

Резкий грохот нарушил тишину зала. Вещи, расставленные на резном лакированном столе из сандала, разом упали на пол. Шэнь Лан, изучивший все тонкости дворцовых интриг, сразу разглядел ложь, и его лицо исказилось от ярости.

– Вздор! Даже сейчас ты упорствуешь в гнусных помыслах! Ван Синьи, вели вытащить ее за ворота и бить палками, пока не признается!

Хранитель печати бросился выполнять приказ, однако императрица-мать вдруг нахмурилась, бросила взгляд на служанку, утомленно прижала пальцы к виску и тихо вздохнула. Шаги Ван Синьи тут же стихли. Шэнь Лан посмотрел на нее:

– Матушка, что-то не так?

– Глубокой ночью чинить у ворот расправу, чтобы все Шесть дворцов слушали ее вопли? – произнесла она. – Разве наложницы, служанки и евнухи смогут уснуть? У всех только голова разболится. Выяснить, кто строит козни, не удалось, но, раз обнаружена ниточка, найдем и клубок. Зачем допрашивать негодницу у всех на виду? Пусть ею займутся в Управлении дознания.

Цзян Сюэнин горько усмехнулась про себя: «Старая ведьма не желает публичной расправы? А ведь недавно чуть было не приказала выбить у меня признание палками. Разве ее слова отличались от распоряжения Шэнь Лана? Неужели у нее такая короткая память?»

Чжан Чжэ, нахмурившись, посмотрел на императрицу-мать, а правитель, словно опомнившись, поспешно сказал:

– Простите, матушка, ваш сын позабыл, что вы еще не оправились после болезни и нуждаетесь в отдыхе. Ван Синьи, распорядись отправить служанку в Управление дознания. Пусть они трудятся ночь напролет и как следует допросят виновную.

– Слушаюсь.

Ван Синьи, сумевший дослужиться до хранителя печати Управления церемониального надзора и взявший Чжэн Бао под крыло, давно стал матерым лисом. Приподняв морщинистые веки, он бросил на служанку сочувственный взгляд, взмахнул рукой, и той сразу заткнули рот кляпом. Когда ее волокли прочь из зала, девица лишь беспомощно вращала глазами, полными ужаса.

Шэнь Лан взглянул на Цзян Сюэнин с высоты трона:

– Твой отец, господин Цзян, исправно служил империи еще при бывшем правителе. Хотя у нас и был веский повод для подозрений, однако же ты пострадала напрасно. Ван Синьи, сходи завтра в Управление дворцового хозяйства и распорядись выдать ей награду в утешение. Когда Управление дознания выбьет из воровки признание, мы непременно восстановим справедливость.

– Смиренная дочь благодарит ваше величество за милость, – ответила барышня, однако в ее душе зародилось смутное предчувствие, что дело на этом закончится и обещанной справедливости она не дождется. Если виновную увели в Управление дознания, значит, результаты будут нескоро.

Дворец Цынин принадлежал вдовствующей императрице, которой требовался отдых, а в этот вечер в зале собралась чересчур разношерстная толпа из евнухов, служанок, чиновников и соучениц из Янчжи.

– На сегодня дела окончены. Расходитесь, – повелел Шэнь Лан.

Все поклонились и направились к дверям. Первыми зал покинули евнухи и служанки, затем соученицы из Янчжи, последними – Чэнь Ин и Чжан Чжэ. Едва выйдя, барышни окружили Цзян Сюэнин.

– Я прямо до смерти перепугалась! До смерти! – твердила Фан Мяо, хлопая себя по груди.

– Старшая сестрица Нин держалась великолепно! – с восторгом воскликнула Чжоу Баоин.

Даже Ю Юэ не удержалась и пробормотала:

– Совсем жизнью не дорожит...

– Остальных-то беда миновала, – холодно заметила Чэнь Шуи, – только она навлекла на себя неприятности. Видно, и впрямь не умеет ладить с людьми, раз ее так возненавидели.

Яо Жунжун переводила взгляд с одной барышни на другую, не смея раскрыть рта. Яо Си выглядела подавленной. Сяо Шу бросила на нее взгляд и нахмурилась:

– Если хотите что-то сказать, дождитесь, пока вернемся в Янчжи. Или вы до сих пор не научились держать язык за зубами? Кто знает, не случится ли беда из-за необдуманных слов?

Все тут же притихли. Цзян Сюэнин шла, глядя себе под ноги, но после предупреждения Сяо Шу подняла голову и внимательно посмотрела на дочь Чэн-гуна. Барышню тяготила назойливая мысль. Пройдя пару шагов, она заметила, что навстречу спешат принц Линьцзы с Шэнь Чжии. На лице принцессы читалась тревога. Завидев девушек издали, она прибавила шагу, а приблизившись, сразу обратилась к Цзян Сюэнин:

– Нин-нин, ты в порядке?

Очевидно, ей уже сообщили, что произошло. Шэнь Цзе подошел следом и тоже с беспокойством взглянул на девушку.

– Со второй барышней Цзян все в порядке?

Вопросы прозвучали почти одновременно. Цзян Сюэнин сначала хотела успокоить брата с сестрой, однако вдруг растерялась и сухо ответила:

– Обошлось. Я отделалась легким испугом.

Шэнь Чжии с облегчением выдохнула, но в глазах Шэнь Цзе по-прежнему виднелась тревога. Он вспомнил о последних столичных событиях и просьбе Янь Линя. Ему хотелось поговорить с Цзян Сюэнин, однако из-за посторонних беседу пришлось отложить.

Между тем принцесса Лэян повернулась к Сяо Шу:

– Старший брат у себя?

Та окинула обоих взглядом: похоже, брат и сестра тайком покидали дворец и недавно вернулись.

– Его величество прибыл примерно час тому назад и сейчас, вероятно, все еще разговаривает с вдовствующей императрицей.

Шэнь Чжии тут же приподняла подол и торопливо направилась в покои матери. Ее брат понял, что поговорить с барышней Цзян не получится, тяжко вздохнул и поспешил за принцессой.

Цзян Сюэнин обернулась: по длинному проходу удалялись брат и сестра – он высокий, она пониже, – и навстречу им шли чиновники из Палаты наказаний. Те поклонились. Принц и принцесса ответили на приветствие и скрылись за воротами.

Палаты Янчжи находились южнее, ближе к Внешнему двору, поэтому Чэнь Ин и Чжан Чжэ направились в ту же сторону, что и барышни, но свернули на первой развилке, чтобы обойти женские покои окольным путем и избежать пересудов. Цзян Сюэнин застыла на месте, глядя им вслед.

– Вторая барышня Цзян! – окликнула удивленная Фан Мяо.

В голове той все яснее звучал настойчивый призыв. Поддавшись порыву, всколыхнувшему сердце, барышня приняла решение:

– Если бы не господа Чэнь и Чжан, я лишилась бы головы. Мне следует поблагодарить их за великую милость. Ступайте без меня.

Фан Мяо округлила глаза, остальные девушки тоже не смогли скрыть удивления. Яо Си встрепенулась, вскинула голову и посмотрела на барышню Цзян. Та же, не глядя по сторонам и ничего не объясняя, направилась к чиновникам, оставив ошеломленных соучениц позади.

Чэнь Ин и Чжан Чжэ вышли из дворца позже и шагали медленно, держась подальше от девушек, поэтому Цзян Сюэнин быстро их догнала. Младший евнух, освещавший им путь с фонарем, заметил ее первым. За ним обернулись Чэнь Ин и Чжан Чжэ. Цзян Сюэнин остановилась неподалеку, низко поклонилась и, подняв голову, произнесла:

– Благодарю вас, господа, за спасение. Я осмелилась побеспокоить вас, чтобы выразить личную благодарность господину Чжану.

– Господину Чжану? – вскинул брови Чэнь Ин. – Значит, мне тут делать нечего.

Помощник главы Палаты наказаний был человеком догадливым. Се Вэй уже предупреждал его, что вторая барышня Цзян – особа незаурядная. Да и в разбирательстве Чэнь Ин почти не участвовал, поэтому ничуть не обиделся.

– Господин Чжан, побеседуйте с барышней. Я подожду впереди, – улыбнулся он и вместе с евнухом направился дальше.

Тот не ответил. Сцена напомнила Цзян Сюэнин прошлую жизнь, только тогда их тактично покинул Се Вэй. Чжан Чжэ был облачен в просторное платье чиновника с широкими рукавами. Он стоял, сложив руки перед собой, и молча смотрел на барышню. Его силуэт почти сливался с окружающей тьмой.

Когда Чэнь Ин скрылся из виду, Цзян Сюэнин шагнула вперед. По этой дороге редко ходили, и угол одной из каменных плит чуть приподнялся. Его-то барышня и задела носком туфли. Не разобравшись, что происходит, она потеряла равновесие и чуть не упала.

«Не тронь ее», – прозвучал голос в его голове, однако рука, вопреки воле, вытянулась и подхватила девушку. Тонкие пальцы с выступающими суставами давно покрылись мозолями из-за необходимости много писать, однако их хватка была удивительно крепкой. Тепло ладони проникало сквозь тонкую ткань рукава и грело кожу. Цзян Сюэнин едва не рухнула в объятия мужчины, по неосторожности больно ударившись лбом о его острый подбородок. Чжан Чжэ не пользовался благовониями, от его одеяния исходил лишь едва уловимый аромат мыла, но, когда барышня в смятении схватилась за лоб, подняла голову и поймала взгляд черных глаз, этот запах настолько усилился, что окутал ее с головы до пят, и лицо девушки запылало. Спустя мгновение она опомнилась и торопливо отпрянула, стараясь восстановить подобающую дистанцию.

В прошлой жизни Цзян Сюэнин нередко позволяла себе вольности. Едва познакомившись, она не упускала ни единого шанса подразнить Чжан Чжэ, чтобы смутить его. Однако со временем прониклась к мужчине уважением, полюбила и больше не смела к нему прикасаться. Ей не хотелось вновь произвести дурное впечатление. Вдруг он решит, что перед ним легкомысленная особа, готовая броситься в объятия при каждом удобном случае. Барышня даже обрадовалась, что евнух унес фонарь, иначе румянец на щеках выдал бы ее смятение.

– Из-за рассеянности я не посмотрела под ноги, – сказала она, собравшись с мыслями. – Благодарю вас, господин Чжан.

Нежное благоухание от прильнувшей к его груди девушки вдруг отхлынуло. Пальцы мужчины сомкнулись в пустоте, и меж ними проскользнул ночной ветерок. Чжан Чжэ медленно опустил руку.

– Пустяки. Я просто исполнил свой долг. Не стоит благодарности.

Фраза показалась девушке знакомой. Чжан Чжэ ничуть не изменился, и все же та жизнь осталась в прошлом. Цзян Сюэнин еще никому не причинила боли, не довела этого человека до тюрьмы и не стала причиной гибели его одинокой матери. Можно было начать сначала. Она не вышла замуж за Шэнь Цзе и не желала снова становиться императрицей.

Барышня тщательно скрыла все тайны в глубине глаз и, глядя на его силуэт, тихо произнесла:

– Запретный город полон опасностей и ловушек. Даже господин Чэнь пришел сегодня во дворец лишь для отвода глаз и всячески уклонялся от ответственности. Только вы, господин Чжан, отважились докопаться до истины и очистить мое имя, чем выгодно отличаетесь от придворных, которые даром получают жалованье.

Чжан Чжэ долго молчал и лишь спустя долгое время сказал:

– Ваш покорный слуга лишь наблюдатель со стороны. Вы же, вторая барышня Цзян, находитесь в гуще событий и должны соблюдать предельную осторожность.

«Даже сейчас он называет себя моим покорным слугой? – удивилась Цзян Сюэнин. – До чего же он скромен!»

– Разумеется, – ответила она. – Ведь мне предстоит провести во дворце еще полгода, а я ужасно боюсь смерти и не могу им позволить так просто себя погубить.

Пальцы Чжан Чжэ незаметно сжались в кулак. Оказывается, она боялась смерти и боли. Сколько же мужества понадобилось той прежней императрице, чтобы, угодив в безвыходное положение, пожертвовать ради него своей жизнью? Она доверилась ему без оглядки, и Чжан Чжэ испугался, что если простоит перед ней слишком долго, то усомнится в своем решении.

– Рад, что вторая барышня Цзян не забывает о бдительности. Ночь уже поздняя, и мне, постороннему, негоже задерживаться во Внутреннем дворе. Позвольте откланяться.

Сердце Цзян Сюэнин опустело. Однако, поразмыслив, она рассудила, что не следует требовать от судьбы много. Удалось разок встретиться – уже хорошо. Она улыбнулась, провожая мужчину взглядом, но тот неожиданно остановился, пройдя всего пару шагов. Барышня недоуменно моргнула.

– Господин Чжан?

Тот поглядел на нее вполоборота, словно колеблясь, стоит ли говорить, но в конце концов все же произнес:

– Вы и барышня Яо учитесь вместе со старшей принцессой и, по слухам, повздорили из-за меня. Говорят, барышня Яо готова была прибегнуть к разным уловкам, чтобы отказаться от брака со мной. Это правда?

Цзян Сюэнин растерялась. Неужели ее ссора с Яо Си и Ю Юэ уже ни для кого не секрет? Даже Чжан Чжэ о ней знает? В мире и впрямь нет стен, которые не пропускают ветер. Чему же тут удивляться? Только надо ли отвечать на вопрос? Яо Си действительно замышляла дурное и решилась бы даже оклеветать жениха, однако и Цзян Сюэнин была заинтересована в разладе между ними. Не воспримут ли ее слова как наушничество? А если солгать? Но ведь спрашивает не кто иной, как сам Чжан Чжэ.

Цзян Сюэнин не смогла ни обмануть, ни выдавить простые слова «Это правда». Ее сердце сжималось в смутном предчувствии и колотилось так быстро, что барышня не нашлась с ответом.

– Понятно, – сказал Чжан Чжэ, увидев ее замешательство.

Девушка встрепенулась.

– Сестрица Яо уже передумала. Если вы прочитали ее ответ на ваше письмо, то должны знать об этом. Зачем же вы спрашиваете?

– Я расторгаю помолвку, – бесстрастно ответил мужчина, опустив взгляд.

Глава 11. Очень-очень люблю

«Чжан Чжэ хочет расторгнуть помолвку. Он не любит Яо Си».

Два простых утверждения всплыли из глубин сознания и камнем упали в самое сердце, нарушив напускное спокойствие барышни и принеся ликование. Ей больше не о чем беспокоиться. Чжан Чжэ принял решение самостоятельно, она к этому непричастна. Ее совесть чиста, а значит, она сдержала обещание, данное в прошлой жизни: не совершать дурных поступков. Сердце Цзян Сюэнин едва не выскакивало из груди.

Чжан Чжэ коротко поблагодарил ее, попрощался и пошел прочь по длинной дворцовой аллее. Луна потускнела, зато звезды горели ярко. Хотя темный дворец был полон скрытых угроз, Цзян Сюэнин показалось, что фигуру мужчины окутывает небесное сияние. Ей вдруг нестерпимо захотелось превратиться в один из лучей, чтобы освещать ему опасную дорогу домой. Впереди ожидал Чэнь Ин и, опустив голову, замер с фонарем младший евнух. Чжан Чжэ приблизился к ним.

Цзян Сюэнин поняла, что, если будет слишком долго смотреть ему вслед, обязательно привлечет чужое внимание, и поэтому пошла обратно. Но стоило ей отвернуться, как ее губы сами собой изогнулись в улыбке. Хотя за последние несколько часов девушке довелось побывать в смертельной опасности, в этот короткий миг тишины ей не хотелось вспоминать о тревогах. Она желала насладиться внезапным счастьем, пусть и мимолетным. Даже ее походка обрела легкость. Перед тем как свернуть за угол, барышня не удержалась и игриво подпрыгнула.

– Ай! – раздался испуганный возглас младшего евнуха. Фонарь в его руке покачнулся, и слуга возмущенно воскликнул: – Какая дерзость! Вы чуть не сбили с ног младшего наставника наследного принца!

Цзян Сюэнин подняла голову и увидела перед собой Се Вэя. Тот, похоже, не ожидал, что кто-то выскочит из-за угла, и в его глазах промелькнуло удивление. Разглядев, кто перед ним, мужчина нахмурился, и барышня застыла на месте. Се Вэй посмотрел, откуда она пришла, и успел заметить двух человек, спустя мгновение скрывшихся за поворотом. Ломать голову не пришлось: в этот час выходить из Внутреннего двора могли только чиновники Палаты наказаний, Чэнь Ин и Чжан Чжэ. Чем же объяснить ликование барышни? Не похоже на радость после чудесного избавления от смертельной опасности.

Цзян Сюэнин почувствовала необъяснимый страх, чинно выпрямила спину, словно и не выскакивала из-за угла, и почтительно поклонилась:

– Приветствую господина Се.

Мужчина невозмутимо смотрел на нее.

– Изволите веселиться?

У барышни похолодела кожа на голове. Се Вэй взял из рук евнуха фонарь, взмахом руки отпустил слугу и заметил:

– Будь я на вашем месте, не смог бы смеяться, чудом избежав гибели из-за клеветы.

«Опять выговор».

По голосу Цзян Сюэнин догадалась, что младший наставник недоволен. Неужели нельзя насладиться даже мгновением радости, которая считалась во дворце роскошью? Девушка хотела огрызнуться, но вспомнила, что ее положение шатко. Если прогневать наставника, жить станет совсем тяжко. Поэтому она опустила ресницы и промолчала.

Се Вэй поднял фонарь и продолжил путь.

– Что произошло во дворце Цынин? Кто пытался вас оклеветать?

Цзян Сюэнин растерялась. Се Вэй оглянулся, увидел, что она не двинулась с места, и нахмурился еще сильнее.

– Не догадались, что нужно идти следом?

– Я шла другой дорогой, – пробормотала барышня.

– Янчжи и ворота расположены в одной стороне. Так вы идете?

Цзян Сюэнин втянула голову в плечи. Это же Се Вэй! Если он велит следовать за собой, ослушаться – себе дороже. Девушка подчинилась, и раздражение младшего наставника слегка улеглось.

– У вас есть соображения? – спросил он, шагая вперед.

Радость от встречи с Чжан Чжэ исчезла, словно ее растоптали. Разум остыл, и зимний холод теперь пробирал девушку до костей. Вспомнив последние события, она помолчала, а затем медленно произнесла:

– Следствие установило, что это проделки дворцовой служанки, но матушка-императрица запретила чинить расправу перед воротами в столь поздний час, поэтому девицу увели в Управление дознания. Не знаю, смогут ли там докопаться до правды.

– Вы кого-нибудь подозреваете? – снова спросил Се Вэй, опустив помрачневший взгляд.

– Пока размышляю, – ответила барышня.

Младший наставник ощутил тяжесть на сердце: он не ожидал, что в столь неспокойное время ему придется не только разбираться с делами за пределами Запретного города, но еще и оберегать девушку, неспособную защитить себя в окружении дворцовых стен.

– Подумайте хорошенько.

– Есть подозрения, но нет доказательств.

– Доказательства нужны не всегда, – заметил Се Вэй.

Цзян Сюэнин согласилась:

– Если уделять слишком много внимания мелочам, легко упустить главное. Стоящий у подножия горы не может охватить взглядом всю картину, доступную глазу того, кто стоит на вершине.

– Эти слова мне по душе, – коротко ответил мужчина.

«Еще бы! Ты же сам их сказал».

В прошлой жизни она случайно услышала эту фразу из-за дверей главного зала в загородном дворце, когда Се Вэй разговаривал с советниками из Государственной канцелярии. Замечание врезалось в ее память.

Однако, вспомнив свои догадки, Цзян Сюэнин нахмурилась и медленно произнесла:

– Мне кажется, столь непритязательный и грязный метод не в ее духе, но, может, она отважилась на рискованный шаг именно потому, что все знают: подобное ей несвойственно. Я ведь до сих пор с трудом верю, что она действовала так неумело. Общая картина событий выглядит так: вдовствующая императрица не выразила своего отношения к этой истории, а истинная виновница сумела подкупить служанку, прочесть злополучную надпись и подготовиться. Если узнать об обыске в час его начала, подобного не провернуть. Выходит, ей заранее было известно о распоряжении, поэтому она не спешила.

– Что же вы собираетесь делать? – спросил Се Вэй.

Он мог бы и впредь тайно оберегать барышню Нин, однако вдруг его не окажется рядом? Если она не научится себя защищать, то будет похожа на птицу в клетке, а это нехорошо.

По необъяснимой причине у Цзян Сюэнин возникло чувство, будто младший наставник ее испытывает, задавая вопросы. Впрочем, сейчас было не время думать об этом.

– Я не совершила ничего постыдного, – ответила она. – Той, кто решил мне навредить, явно не по нутру мой успех. Значит, я постараюсь жить еще лучше, пусть смотрит и злится. Способов с ней рассчитаться у меня предостаточно. Если не дам сдачи, она подумает, будто мною легко помыкать. Раз осмелилась причинить мне боль, я позабочусь, чтобы она лишилась аппетита и сна.

Слова прозвучали уверенно, словно девушка все обдумала. Се Вэй невольно обернулся, чтобы взглянуть на нее. Теплый свет тусклого фонаря падал ей на лицо, подчеркивая красоту. Опущенные ресницы и плотно сжатые губы придавали облику барышни отстраненность. Только теперь младший наставник заметил, что недавняя радость и смущенная улыбка бесследно исчезли. Се Вэй понял, что всему виной его появление. Очевидно, он вновь разговаривал слишком настойчиво.

– Почему вы шли этой дорогой? – спросил он куда мягче.

– Ах! – Цзян Сюэнин вспомнила о Чжан Чжэ, и ее взгляд прояснился. – Я хотела догнать господина Чжана и поблагодарить за то, что он раскрыл правду и помог избежать беды.

Подобный поступок не укладывался в рамки приличий, но девушка не чувствовала страха. Она поддалась порыву, который было не заглушить. Увидев, как переменилось лицо барышни, Се Вэй резко остановился:

– Чжан Чжэ?

Цзян Сюэнин подняла глаза и кивнула. С момента их встречи младший наставник не улыбался, а теперь и вовсе помрачнел.

– Разве вы влюблены не в Янь Линя?

Барышня оторопела, но уже следующий вопрос заставил ее содрогнуться с головы до пят.

– Вы любите Чжан Чжэ?

Это была самая пугающая черта Се Цзюйаня. Кто бы ни стоял перед ним, он сразу замечал малейшие оплошности и видел человека насквозь. Хоть закутайся в толстую шкуру, все равно не спасет.

Сначала Цзян Сюэнин действительно растерялась, однако потом подумала: «Чего мне стыдиться?»

Она ведь и правда не любила Янь Линя. И после всего, что произошло в той жизни, не сможет полюбить. Она больше не императрица, которую сковывают запреты и строгие правила. Теперь ей можно прислушиваться к голосу сердца и признавать собственные чувства. В глазах барышни снова зажглась искорка радости. Она взглянула на Се Вэя и смело ответила:

– Да, люблю.

Тот молча смотрел на нее, а она, вспомнив о своей вине перед Чжан Чжэ, понурилась. К сердцу прихлынула горечь, и девушка тихо добавила с тягостной ноткой в голосе:

– Очень-очень люблю.

Глава 12. Зимняя стужа

Се Вэй очень долго не отводил глаз. Цзян Сюэнин почувствовала, как его взгляд наполняется холодом.

– Янь Линь знает? – внезапно спросил младший наставник.

Он никогда не задавал подобных вопросов, но барышня догадывалась, что Се Вэй знает о ее отношениях с наследником Юнъи-хоу. Вернее, знает о чувствах Янь Линя. Сначала ей показалось, что младший наставник вмешивается в чужие дела. Однако, вспомнив предположения Ю Фанъинь из прошлой жизни, барышня решила, что если подруга была права, то интерес Се Вэя к судьбе Янь Линя вполне объясним. Что же до самого Янь Линя... конечно, он не знал, что избранница влюблена в Чжан Чжэ. Девушка ведь вернулась к жизни совсем недавно. Тем не менее в их последнюю встречу в «Тереме заоблачной выси» юноша все понял без слов, не захотел услышать признание из ее уст и не позволил договорить.

Се Вэй скривил губы в ледяной усмешке:

– На месте Янь Линя я бы жестоко наказал вас за строптивость. Никогда не слышал о вашем знакомстве с Чжан Чжэ. Даже если вы тайно прониклись к нему симпатией, а сегодня влюбились с первого взгляда, кто поручится, что ваши чувства не безответны? Он может решить, что ему не по чину быть вашей парой.

Первая фраза вызвала у Цзян Сюэнин страх, зато последняя заставила подскочить.

– Кто же мне по чину? Уж не вы ли? – рассердилась барышня. – Что за чушь вы несете?!

Она походила на кошку, которой наступили на хвост, а та ощетинилась и выпустила когти. Се Вэя подобное поведение раздражало. Его взгляд потяжелел и застыл, как вода в омуте.

– Стоило мне упомянуть Чжан Чжэ, и вы вскипели. До чего же легко вы теряете самообладание, обнажая свои уязвимые места! Это потому, что вы считаете меня добрым и достойным доверия? Или наивно полагаете, что все люди добры и вам нечего остерегаться?

По спине Цзян Сюэнин пробежал холодок, а Се Вэй невозмутимо продолжил:

– На вашем месте я бы хранил свои чувства в глубокой тайне, не выдавая их ни единым словом или взглядом. Считайте, повезло, что я не желаю вам зла, но, если ваш секрет узнает недоброжелатель, Чжан Чжэ пострадает первым. Тогда-то вы и поймете, каково это – навредить и себе, и ему. Недаром вы с Янь Линем поладили: оба глупы.

Младший наставник еще никогда не был так резок. Цзян Сюэнин не ожидала, что он отчитает не только ее, но и Янь Линя. Она растерянно уставилась на мужчину, мысленно признавая правоту его слов. Видно, радость вскружила ей голову, заглушив голос разума, иначе разве она открыла бы душу Се Вэю? С другой стороны, тот ведь первым ее раскусил, а барышня лишь призналась. Ее охватило запоздалое смятение.

Се Вэй хотел лишь немного припугнуть девушку, чтобы та усвоила урок. Увидев в глазах ученицы страх, младший наставник убедился, что цель достигнута, однако почему-то от этого ему стало еще тягостнее. Как бы то ни было, задерживаться не следовало.

Он протянул ей фонарь.

– Уже поздно. Возвращайтесь в покои.

Цзян Сюэнин взяла расписной дворцовый фонарь и едва не спросила: «А как же вы?» – но Се Вэй уже отвернулся и зашагал вдоль высокой стены к воротам. Его мгновенно окутала тьма. Этот человек разительно отличался от Чжан Чжэ, чья фигура сияла даже во мраке ночи. Младший наставник, едва ступив в темноту, растворялся в ней, будто всегда был ее частью.

* * *

Вернувшись в палаты Янчжи после обыска и разбирательства, барышни никак не могли оправиться от испуга. Никто не решился сразу уйти в свою комнату, и семеро девушек собрались в павильоне Люшуй за горячим чаем. Поскольку виновной признали служанку, прислугу позвать побоялись.

– Повезло ей, – равнодушно заметила Чэнь Шуи. – Посмела возразить императрице-матушке, да еще заявила, что она не служанка, а дочь высокопоставленного чиновника, поэтому заниматься ею должна Тайная стража или Палата наказаний. Только поэтому ей посчастливилось дождаться господ Чэня и Чжана. Иначе мы бы, наверное, уже не увидели барышню живой.

Яо Жунжун вдруг вспомнила, что евнух, отправленный с поручением в Палату наказаний, в свое время стоял на коленях перед дворцом Куньнин, и пробормотала:

– А точно ли это было простое везение?..

Сяо Шу взглянула на нее, но ничего не сказала. Чжоу Баоин, хлопая ресницами, то и дело косилась на дверь.

– Старшая сестрица Нин хотела лишь выразить благодарность. Всего-то сказать пару слов. Почему ее до сих пор нет?

Яо Си помрачнела. Ю Юэ, наблюдавшая за лицами остальных девушек, сразу заметила перемену. Зная о помолвке Яо Си и Чжан Чжэ, она без труда догадалась, что беспокоит будущую невесту, и, конечно, не упустила шанса подлить масла в огонь.

– Если тебе спасли жизнь, подбросив угля в лютую стужу^[35], парой слов не отделаешься, – усмехнулась она, с притворной учтивостью прикрывая рот. – Кто бы мог подумать, что этот прославленный Чжан Чжэ при всей своей внешней суровости окажется таким статным и благородным мужчиной? Сестрице Яо Си и впрямь выпала редкая удача.

Все знали, что Ю Юэ любит разжигать споры и сеять повсюду раздор. Сяо Шу и Чэнь Шуи не раз предупреждали, что этой барышне верить нельзя и сближаться с ней не стоит. Однако после подобных слов кто бы смог сохранить спокойствие?

«Чжан Чжэ – мой будущий муж, – подумала Яо Си. – Как говорится, не поправляй обувь на чужой бахче и шапку под чужой сливой. Цзян Сюэнин обязана соблюдать приличия, а не вести себя как деревенская девчонка!»

Она с грохотом поставила на стол чашку. Чэнь Шуи, хорошо зная нрав Ю Юэ, все же решила последовать правилу «Враг моего врага – мой друг» и не упустила случая поддакнуть:

– Ты и правда счастливица, Яо Си, а вот Цзян Сюэнин, хоть и спаслась, не на шутку прогневала императрицу-матушку. Пока история на слуху, она барышню не тронет, но ведь нам еще долго жить во дворце. Даже под защитой старшей принцессы ей придется несладко. Вряд ли барышня Цзян сможет снискать расположение.

Дворец полон тех, кто стремится унизить слабого и выслужиться перед сильным, но уж если императрица-матушка кого невзлюбила, любезничать перед ней, пытаясь угодить, – себе дороже. У одних слова Чэнь Шуи вызвали злорадную улыбку, у других – тревогу. Однако сплетничать за спиной было опасно. Цзян Сюэнин уже не раз ловила соучениц за этим занятием, а сейчас момент выдался особенно щекотливый: вдруг барышня услышит, как ей перемывают кости, и заподозрит, что это они пытались ее погубить? Сложно будет тогда оправдаться. Поэтому тему разговора переменили.

Ю Юэ подумала, что через несколько дней их ненадолго отпустят домой, вспомнила о деле и решила воспользоваться возможностью, чтобы получить нужные сведения. Сама-то она знала мало, зато девицы вокруг собрались образованные и опытные. Те как раз принялись обсуждать, чем славен Янчжоу.

Барышня Ю как бы между прочим заметила:

– По слухам, торговцы солью из Янчжоу несметно богаты, живут в роскоши и не особенно уступают столичной знати.

– Соль везде пользуется спросом, – сказала Сяо Шу. – Тот, кто сумел поставить торговлю на широкую ногу, разбогател. Соляные промыслы на землях между Янцзы и Хуайхэ считаются самыми крупными во всем Поднебесье. Соли там добывают много, вот купцы туда и стекаются. Каждый старается перещеголять другого: пищу предпочитают самую изысканную, живут не только не хуже нас, но даже с двором могли бы соперничать.

Никто из присутствующих в Янчжоу не бывал, поэтому все восхищенно ахнули. Но глаза Ю Юэ вдруг блеснули.

– А я слыхала, что соляные промыслы в Шу, особенно в Цзылюцзине, тоже весьма знамениты, – вмешалась она. – Почему же про богатых торговцев оттуда почти не слышно?

Сяо Шу не пришлось отвечать, ее опередила Чэнь Шуи, окинув барышню Ю холодным взглядом:

– Дороги, ведущие в Шу, издавна трудны и опасны. Вести в те земли почти не доходят. Соляные промыслы в Цзылюцзине недотягивают до первых в стране. Куда им тягаться с Янчжоу?

Похоже, о Жэнь Вэйчжи в столице пока не узнали. Ю Юэ принялась размышлять о легендарной колодезной соли. Если Цзылюцзин действительно станет центром добычи в стране, хорошо бы поучаствовать и получить свою долю прибыли... Девушка собиралась расспросить подробнее о соляном деле, но тут вернулась Цзян Сюэнин. Фан Мяо заметила ее первой и окликнула.

– Почему же вторая барышня Цзян задержалась так надолго? – многозначительно улыбнулась Чэнь Шуи.

Цзян Сюэнин все еще держала в руке фонарь. Остановившись у входа, она опустила ресницы, задула огонь и спокойно ответила:

– Встретила по дороге господина Се. Он задал мне пару вопросов.

Вид у барышни был утомленный. Вспомнив о постоянных придирках младшего наставника, девушки решили, что той снова не поздоровилось. Эта мысль доставила им странное облегчение.

– Неужели господин Се тебя отругал? – робко поинтересовалась Чжоу Баоин, распахнув глаза.

Цзян Сюэнин оглядела собравшихся за чаем, присоединяться не захотела и слукавила:

– Нет, обошлось. Велел завтра, как обычно, прийти на урок циня.

Некоторые, разумеется, не поверили, что встреча с младшим наставником не доставила барышне Цзян неприятностей, и мысленно усмехнулись.

– Я сегодня изрядно перепугалась и устала. Еще и вас в передряги втянула, уж не обессудьте. Пойду отдыхать, да и вы не засиживайтесь, – сказала девушка, повесила фонарь на крюк под свесом крыши и направилась по галерее в свои покои.

В комнате, недавно перевернутой вверх дном, уже навели порядок. Но едва Цзян Сюэнин опустилась на аккуратно застеленную кровать, по телу пробежал озноб, словно она очутилась в холодной тюремной камере.

* * *

Следующие два дня во дворце стояла странная тишина. До Цзян Сюэнин не доносилось ни сплетен, ни пересудов. Возможно, кое-какие слухи ходили, но ни один не проник в Янчжи. Мир замер, словно ничего не случилось. Лишь иногда, следуя по дворцовым дорожкам и перехватывая мимолетные взгляды служанок, она чувствовала за завесой покоя скрытое напряжение.

Случайная встреча с младшим наставником посреди ночи ничуть не изменила их отношений. Учеба шла своим чередом: два урока каждые три дня и дополнительные занятия игры на цине. Однако барышню не покидала тревога. Когда Се Вэй усаживал ее за инструмент, это тоже не помогало унять волнение. В один из таких дней мужчина махнул рукой и, склонившись над письменным столом, уткнулся в кипу бумаг. Даже разговаривать перестал.

«Наверное, это и есть настоящий Се Вэй?» – думала Цзян Сюэнин.

Лишь накануне отъезда домой ей удалось встретиться с Чжэн Бао в уголке Императорского сада. Евнух шепнул барышне, что в ту ночь старшая принцесса Лэян и принц Линьцзы приходили во дворец Цынин замолвить словечко за семью Юнъи-хоу, чем навлекли на себя гнев императора и его матери. Сестру в наказание посадили под домашний арест, поэтому она не появлялась на занятиях. Брата же отругали и заставили отстоять шесть часов на коленях в храме предков. Цзян Сюэнин оцепенела, а Чжэн Бао поглядел на нее с долей сочувствия и, вздохнув, сообщил, что виновная служанка той же ночью скончалась в Управлении дознания при невыясненных обстоятельствах. Выведать у нее ничего не удалось.

Цзян Сюэнин не помнила, как добралась до бокового зала павильона Фэнчэнь. Она пришла поздно, но Се Вэй, как ни странно, еще не явился. Барышня долго сидела перед цинем Цзяоанем, однако никто не приходил. Хотя в комнате было натоплено, ее руки и ноги сковывал холод.

Двустворчатое резное окно было чуть приоткрыто. Снаружи завывал ветер, и сквозь щель между створками тянуло сквозняком. Се Вэй содержал стол в безупречном порядке: вымытые кисти развешаны на подставке, стопки исписанной и чистой бумаги прижаты линейкой или прессом, за исключением пары страниц. Одна из них лежала на самом краю, и очередной порыв ветра сдул ее на пол. Взгляд барышни непроизвольно скользнул вниз. Поскольку Се Вэй еще не вернулся, она подняла бумагу и принялась читать. Оказалось, что это не письмо, а придворный вестник двухдневной давности! Сердце Цзян Сюэнин вмиг провалилось в ледяную пропасть.

«Дом Юнъи-хоу подозревается в сговоре с мятежниками. До выяснения всех обстоятельств родовая усадьба окружена войсками. Покидать поместье строго запрещено!»

В этот момент в дверь постучали. Младший евнух у входа доложил, не входя в зал:

– Господин младший наставник велел передать, что сегодня он занят, прийти не сможет и просит прощения у второй барышни Цзян за напрасное ожидание. Завтра вам будет позволено покинуть дворец. Господин желает барышне хорошо отдохнуть.

Цзян Сюэнин посмотрела в окно, где зима незаметно вступала в самую суровую пору. До совершеннолетия юноши оставалось всего пятнадцать дней.

Глава 13. Небесное учение

Когда в столице происходили важные события или же в области и уезды рассылались государственные распоряжения, при дворе издавали вестник. Раз в несколько дней чиновники получали новые выпуски. Прежде, когда Цзян Сюэнин сидела в боковом зале, пытаясь успокоить разум, Се Вэй работал с бумагами. Однако младший наставник был человеком строгим и аккуратным: сколько документов приносил, столько же и забирал. Разве он мог ненароком оставить один-единственный лист? Значит, Се Вэй сделал это нарочно, чтобы она прочла?

Цзян Сюэнин не стала пускаться в догадки. Выслушав сообщение из-за двери, она дважды внимательно перечитала страницу, положила ее на стопку бумаги и прижала прессом из зеленого нефрита.

* * *

Наутро барышни готовились покинуть Запретный город. Хотя за время учебы во дворце приключилось немало событий, а старшую принцессу Лэян до сих пор не выпустили из-под домашнего ареста, для соучениц наконец наступили долгожданные выходные, когда им позволялось ненадолго вернуться домой. Юность брала свое: несмотря на тревоги последних дней, их настроение поднялось, и на лицах заиграли беззаботные улыбки, редкие в стенах дворца.

Ю Юэ и вовсе ликовала. Она успела многое выведать у Сяо Шу и Чэнь Шуи о казенном и нелегальном соляном промысле и предвкушала огромную прибыль. Ведь перед тем как попасть во дворец, она по счастливой случайности получила секретные сведения от той дряни по имени Ю Фанъинь, дочери наложницы, распорядилась разыскать некоего Жэнь Вэйчжи и выяснить, правда ли это. С тех пор минуло десять дней. Ю Юэ верила, что, вернувшись домой, получит радостные вести!

– Вновь пришло время расставаться с сестрицами. Вот уж не думала, что десять дней во дворце пролетят так быстро. Прощаемся ненадолго, а сердце щемит от тоски, – вздыхала она, хотя в уголках ее глаз притаилась улыбка. – Надеюсь, два дня отдыха закончатся поскорее, чтобы можно было вернуться ко двору, продолжить учебу в свите старшей принцессы и встретиться с вами.

Никто не стал забирать вещи. Девушки уезжали всего на пару дней, а история Цзян Сюэнин, которую едва не сгубил один-единственный лист бумаги, многому их научила. Зачем рисковать и брать с собой лишнее, покидая дворец? Все отправились по домам налегке.

Ранним утром барышни подошли к воротам Смирения и целомудрия. Выражения лиц у всех были разные, однако на слова Ю Юэ никто не откликнулся. Только Яо Жунжун грустно нахмурила брови и тревожно вздохнула:

– Не смейтесь, сестрицы, над моей трусостью, но дворцовые дела пугают меня до дрожи. Я думала, что знатные семьи живут в свое удовольствие, а теперь вижу: шаг в сторону, и ты уже на краю пропасти. Ох! Даже такие высокородные особы, как старшая принцесса Лэян и принц Линьцзы, не избежали наказания...

Ее голос постепенно стихал, словно девушка боялась, что ее услышат. Шедшая рядом Цзян Сюэнин невольно покосилась на соученицу, припоминая: кажется, в прошлой жизни эта пугливая девчонка с плохо подвешенным языком тоже попала во дворец, однако милости не снискала и постоянно терпела притеснения. Но если жизнь при дворе «пугает до дрожи», зачем вообще сюда стремиться?

С этой мыслью Цзян Сюэнин перевела взгляд на Сяо Шу – ту, которая в прошлой жизни едва не вышла победительницей из дворцовой борьбы. Облаченная в роскошные одежды, величественная и спокойная, она излучала уверенность, свойственную лишь отпрыскам великих домов.

Цзян Сюэнин помнила свое давнее желание возвыситься и стать императрицей, ради которого она отвергла Янь Линя, увела жениха у Цзян Сюэхуэй и благодаря многочисленным уловкам вышла замуж за Шэнь Цзе. Путь наверх был тернист, однако угроз и непреодолимых препятствий барышня не встретила. Зато теперь, избегая Шэнь Цзе, она столкнулась с коварством и опасностью, каких прежде не знала. Это потому, что она изменилась и внушила врагам такой страх, что от нее захотели избавиться? Или же в прошлой жизни ее тоже пытались оговорить, но все обернулось иначе и вероломный замысел не удалось привести в исполнение?

– Старшая принцесса Лэян и принц Линьцзы – отпрыски императорской крови, – невозмутимо напомнила Сяо Шу. – Их наказали лишь потому, что правитель и его матушка поддались мимолетному гневу. Разве можно их ставить в один ряд с остальными?

Яо Жунжун возразить не посмела, а Цзян Сюэнин, чьи мысли мгновенно переменили ход, намеренно улыбнулась и подхватила:

– Старшая барышня Сяо совершенно права. Членов императорской семьи никто строго карать не станет. Принца с принцессой наказали, чтобы они как следует все обдумали. Ее высочеству домашний арест, вероятно, в тягость, а вот принц Линьцзы, пожалуй, и рад. Ведь близится солнцестояние – самое время для создания зимних пейзажей.

Сяо Шу неторопливо шла впереди, но, услышав о солнцестоянии и зимних пейзажах, неожиданно остановилась. Обернувшись к Цзян Сюэнин, она с улыбкой произнесла:

– Вторая барышня Цзян так много знает.

Несмотря на высокий титул, Шэнь Цзе, позже провозглашенный наследным принцем, никогда не проявлял интереса к политике, по натуре был мягок и куда больше любил литературу и живопись. У него имелось и почти никому не известное увлечение: каждый год, в одиннадцатый лунный месяц, он рисовал картины зимнего солнцестояния. Цзян Сюэнин узнала об этом в прошлой жизни, уже после замужества. Обычных людей в такие подробности не посвящали, однако для Сяо Шу это не стало новостью. А ведь Шэнь Цзе еще даже не назначен наследником! О дружбе дочери Чэн-гуна с Шэнь Чжии всем было известно, а вот о том, что она тесно общается с братом императора, никто не заикался...

При этой мысли Цзян Сюэнин холодно усмехнулась в душе, изобразила доброжелательную улыбку и сделала вид, что не поняла намека. Сяо Шу тоже больше ничего не сказала.

Вскоре впереди показались дворцовые ворота. Снаружи девушек ожидали экипажи и паланкины разных столичных домов.

Тан-эр и Лянь-эр^[36] не видели хозяйку целых десять дней. Цзян Сюэнин их сразу заметила и на мгновение замерла. Обе служанки уже оделись в теплые стеганые куртки, их волосы были аккуратно причесаны, лица сияли свежестью, а на щеках играл румянец. Радостно улыбаясь, они с воодушевлением замахали руками, приветствуя госпожу.

– Вторая барышня, учеба не слишком вас утомила?

– Как же мы скучали по вам!

Только Небу известно, как вольготно жилось служанкам в отсутствие Цзян Сюэнин. Жалованье исправно выплачивалось, а прислуживать было некому. Да и тревожиться, что вторая барышня сцепится с матушкой или старшей сестрой, не приходилось. Первые пару дней служанки не могли привыкнуть к праздной жизни, но постепенно втянулись и поняли, что такое настоящая благодать: их здоровье окрепло, аппетит улучшился, поясница не ныла, ноги не болели, волосы с головы не сыпались. Скажите на милость, что на свете может быть радостнее, чем служить барышне, которая уехала во дворец на учебу? Завидев Цзян Сюэнин, Лянь-эр и Тан-эр засветились от счастья: им предстояло трудиться всего лишь два дня, за которыми последуют десять дней передышки, и так целых полгода! Воистину благословение, ниспосланное Небесами!

Одна служанка тут же подхватила хозяйку под руку, чтобы помочь той подняться в экипаж, а вторая предупредительно подала чай. Цзян Сюэнин сначала была слегка озадачена, но, поразмыслив, быстро сообразила, в чем дело. Тан-эр держалась степенно и сдержанно, зато глаза Лянь-эр напоминали два полумесяца и лучились радостью.

Цзян Сюэнин тоже улыбнулась и решила ее подразнить:

– Так счастливы видеть свою госпожу? Видно, и впрямь соскучились. Может, мне отказаться от чести учиться вместе с принцессой? Буду сидеть дома, чтобы вы не тосковали.

– Что-что? Нет! Разве можно упускать такую возможность...

Встретив насмешливый взгляд барышни, Лянь-эр в испуге захлопнула рот и с жалобной миной уставилась на хозяйку. Та откинулась на подушку и, наблюдая, как веселье, печаль и тревога без утайки отражаются на лицах служанок, впервые за долгое время расслабилась. Легкий ветер приподнял полог экипажа, и Цзян Сюэнин невольно посмотрела в окно. Возница взмахнул кнутом и натянул поводья, разворачивая повозку. Величественный Запретный город, окутанный густым утренним туманом, промелькнул в узком просвете окна и скрылся из виду. Короткое время затишья перед грядущей бурей, которое барышня провела в свите старшей принцессы, подошло к концу.

* * *

По дороге домой Цзян Сюэнин расспросила, что происходило в усадьбе в ее отсутствие. Лянь-эр и Тан-эр, хоть и наслаждались бездельем, зорко следили за всеми событиями и приступили к подробному рассказу.

Как только младшая дочь уехала, в доме воцарился мир и покой. Те служанки, которых она притесняла, радовались, как в канун Нового года. Госпожа Мэн наконец-то смогла пожить в свое удовольствие. Цзян Сюэхуэй получила несколько приглашений от знатных барышень и ходила в гости, где слушала музыку, любовалась цветами и слагала стихи. Ее жизнь шла своим чередом, разве что состоятельные столичные семьи начали справляться насчет сватовства.

Слушая речи служанок, Цзян Сюэнин приподняла занавеску и выглянула наружу: прохожие спешили по улицам, втянув голову в плечи, словно страшились привлечь внимание. Обычно шумная и многолюдная столица казалась непривычно пустой.

Усадьба Юнъи-хоу, представителя высшей знати, располагалась у ворот Красной птицы. Здешние павильоны, беседки и башенки в окружении высоких стен занимали половину улицы, мимо дальнего конца которой пролегал путь к дому семьи Цзян. Взору девушки предстали ряды солдат в тяжелых доспехах с мечами и копьями. Их лица были мрачны, а острые, как у ястребов, глаза всматривались в каждого прохожего. Воины сразу уставились на экипаж и отвели взгляд, лишь различив фамильный герб рода на борту.

Цзян Сюэнин молчала. Тан-эр заметила, как изменилось ее лицо, и понизила голос:

– Несколько дней назад дом Юнъи-хоу неожиданно оцепили войска. Когда у нас узнали, поднялся переполох. Старый господин даже встал среди ночи и послал выяснить, что происходит. По слухам, дело серьезное. К тому же в столице последнее время по ночам шастают бродяги и оборванцы, которые расклеивают на городских воротах и дверях лавок мятежные воззвания. Столичная управа^[37] и Тайная стража поднялись по тревоге и хватают людей по всему городу. Тюрьмы забиты битком сторонниками какого-то Небесного учения...

Небесное учение! Говорили, что оно появилось несколько десятилетий назад и поначалу мало чем отличалось от буддизма или даосизма. Однако позже в его ряды стали стекаться бродяги и странствующие удальцы. Немало праздных людей из мира рек и озер^[38], лесных разбойников и всякого сброда тоже примкнули к нему. Они называли себя служителями Неба, поклонялись главе секты и беспрекословно следовали его указаниям.

Двадцать лет назад Пиннань-ван, объединившись с Небесным учением, поднял мятеж. После его поражения таинственный глава братства покинул столицу вместе с последователями. Под натиском правительственных войск ряды сектантов значительно поредели. Однако учение успело пустить глубокие корни, к тому же рядом с главой всегда находились двое исключительно мудрых советников. Старшего величали господином Гунъи, а второго, почти не появлявшегося на людях, именовали отшельником Ду Цзюнем. Их мало кто видел, но они не раз предугадывали действия противника. Хотя двор располагал мощной армией, императорские военачальники постоянно оказывались на шаг позади. Сторонники секты, преимущественно простолюдины, сооружали святилища в укромных местах, поэтому полностью искоренить Небесное учение не удалось. В последние годы борьба с мятежниками ослабла, и секта усилила свое влияние на юге империи, вдали от столицы. Неужели бунтовщики вновь собираются нанести удар?

Цзян Сюэнин помнила, что в прошлой жизни последователи Небесного учения не раз нападали на нее, а Се Вэю почти удалось их уничтожить. Но сама она знала о секте мало и не понимала, что они теперь замышляют. Одно было ясно: дом Юнъи-хоу вот-вот постигнет беда. Появление в столице сектантов не предвещало ничего хорошего, ведь недоброжелатели могли использовать их в своих целях.

Барышня прижала пальцы к вискам. Казалось, в голове натянулась тугая струна, причинявшая боль.

– Отец дома?

– Дома, – осторожно ответила Тан-эр. – Услышал, что вы возвращаетесь, и нарочно остался, чтобы поговорить.

Цзян Сюэнин кивнула:

– Когда вернемся, сначала пойду к отцу. А вы пока разузнайте, что происходит в доме Цинъюань-бо. Особенно меня интересует положение Ю Фанъинь.

Глава 14. Прошлое

Цзян Бою уже какое-то время ждал в кабинете. Вести о недавних событиях во дворце дошли до его ушей. К счастью, дочь отделалась испугом, а император даже ее наградил, причем дары получила не только она, но и вся семья. Ему как отцу оставалось лишь благодарить императора за милость и не задавать лишних вопросов. Однако, если подумать... сначала дом Юнъи-хоу окружают войска, а следом оговорили Нин. Возможно ли, что это простое совпадение?

Цзян Бою было немного за сорок. Хотя ему удалось дослужиться до поста помощника главы Палаты финансов, мужчина понимал: его успех обусловлен тем, что он некогда помог Се Вэю добраться до столицы и косвенно содействовал восхождению Шэнь Лана на престол. С некоторой натяжкой его можно было считать «сподвижником дракона». Благодаря этому Цзян Бою удержался при дворе, хотя сам не стремился к высоким постам. Даже в нынешнем положении ему грозила опасность, а дальнейшее повышение и вовсе сулило интриги и смертельные схватки, затрагивающие интересы сильных мира сего. Мало кому удавалось возвыситься и уйти на покой с честью и в полном здравии. Большинство же купалось в богатстве и почестях лишь до того дня, когда на них обрушивалась беда. Именно так произошло с домом Юнъи-хоу.

Хозяин усадьбы посмотрел на лежавший перед ним «Комментарий господина Цзо» и тяжело вздохнул. Сосредоточиться на чтении не удавалось.

– Господин, вторая барышня вернулась, – доложил старый управляющий, откинув занавесь, и посторонился, уступая дорогу.

Цзян Сюэнин, выйдя из экипажа, направилась прямиком в кабинет. Переступив порог, она почтительно поклонилась сидящему за столом мужчине:

– Приветствую тебя, отец. Я пришла справиться о твоем здравии.

Дочка Нин всегда отличалась неслыханной строптивостью. Лишь незадолго до поступления на службу во дворец она вроде бы поумнела и остепенилась, но после того, как ее попытались оклеветать, сердце отца вновь наполнилось тревогой. Теперь, глядя, как она стоит перед ним, живая и невредимая, Цзян Бою ощутил на душе тяжесть. Он подошел, положил руку девушке на плечо, внимательно осмотрел ее с головы до ног и кивнул.

– Хорошо, хорошо. Присаживайся, поговорим.

Цзян Бою опустился на теплый кан, на котором были разложены парчовые подушки. Служанка внесла и поставила на пол изящный табурет. Барышня села, внимательно поглядела на отца и спросила:

– Тан-эр сказала, что ты нарочно остался дома, чтобы дождаться меня. Что-то случилось?

Ее лицо было спокойным. Вздорное и жестокое выражение, с которым она прежде смотрела на окружающих, задыхаясь от злости, бесследно исчезло. После пребывания при дворе в ее манерах чувствовались выдержка и благородство, приличествующие барышне из знатной семьи. Но за внешним спокойствием угадывалась внутренняя подавленность. Цзян Бою всегда надеялся, что младшая дочь станет такой же рассудительной и благовоспитанной, как Сюэхуэй. Теперь же, вспомнив ту дерзкую и упрямую девчонку, он вдруг подумал: «Лучше бы осталась прежней».

Отец горько усмехнулся при мысли о том, что собирался сказать, и на миг растерялся, подбирая слова. Лишь спустя время он опустил голову и заговорил:

– Я слышал, что случилось с тобой во дворце. А что стряслось с семьей Юнъи-хоу, ты, наверное, тоже знаешь?

Девушка кивнула, и Цзян Бою продолжил:

– Несколько дней назад при дворе произошло нечто серьезное. На нефритовом жезле жуи, который доставили из Управления дворцового хозяйства и поднесли вдовствующей императрице, обнаружили крамольную надпись. Эти строки не что иное, как призыв Небесного учения «исполнить волю Небес». Если бы следы привели к уцелевшим соратникам Пиннань-вана, еще куда ни шло, но неведомо как в дело втянули род Юнъи-хоу. Их подозревают в связях с приспешниками Пиннань-вана и сговоре с сектой. Утверждают, что двор завладел письмами, подтверждающими это. Истина пока не раскрыта, однако усадьбу Юнъи-хоу заблаговременно окружили войсками, чтобы пресечь возможное бегство или бунт. Ждут окончания следствия, чтобы вынести приговор. Полагаю, шансов на благополучный исход почти нет.

Письма! Цзян Сюэнин знала, к чему все идет, но, услышав из уст отца подтверждение своих опасений, ощутила роковой груз предначертанного. В прошлой жизни все было так же. Дом Юнъи-хоу признали виновным именно потому, что двор нашел доказательства его связи с мятежниками в личных письмах. В прежней жизни барышня так и не смогла найти этому объяснение...

– Говорят, оставшиеся в живых сторонники Пиннань-вана давно утратили силу, – сказала она, глядя на Цзян Бою. – Сам он мертв, а его последователи малочисленны, разобщены и гораздо менее опасны, чем Небесное учение. В руках Юнъи-хоу находится треть военной мощи империи. Двадцать лет назад он вместе с Чэн-гуном повел войска против союзных сил Пиннань-вана и Небесного учения и снял со столицы осаду. Между ним и мятежниками должна была возникнуть непримиримая вражда. Как же спустя столько лет они могли наладить какие-то связи?

– Даже тебе это кажется нелепым, – горько усмехнулся Цзян Бою, – но как раз поэтому доводы обвинителей выглядят настолько убедительно. Увы, так уж устроены сердца всех несчастных родителей в Поднебесье!

Цзян Сюэнин замерла, не понимая, к чему он клонит. Цзян Бою увидел в ее глазах недоумение и медленно заговорил:

– Корень беды в трагедии двадцатилетней давности, той самой кровавой истории трехсот благородных отроков. Все эти годы три семейства молчали, будто ничего не произошло, но теперь, когда подспудное недовольство выплеснулось наружу, выяснилось, что никто ни о чем не забыл. Особенно это касается дома Юнъи-хоу, который до сих пор не смирился...

Эту историю Цзян Сюэнин уже слышала, однако пересказ Цзян Бою содержал детали, неизвестные Фан Мяо. Или даже более подробная версия отца раскрывала лишь часть правды?

– Давным-давно дом Сяо породнился с семейством Янь. В то время супругой императора была госпожа Сяо. Ее брат, Сяо Юань, получил титул Чэн-гуна и по ее протекции женился на старшей сестре Юнъи-хоу, госпоже Янь. Вскоре у них родился сын по имени Динфэй, которого сразу же утвердили наследником. Три дома – императорский, Сяо и Янь – объединились. Когда войска Пиннань-вана и Небесного учения ворвались в столицу, госпожа Янь была во дворце на пиру вместе с маленьким сыном, императрицей и наследным принцем – нынешним государем.

Цзян Сюэнин сразу уловила несостыковку двух версий:

– Но ведь, по слухам, нынешний император спасся, потому что находился во дворце, спрятался и уцелел. А сын Сяо Юаня и госпожи Янь был примерно одного возраста с принцем и поэтому попал в руки врагов в числе трехсот благородных отроков. Если Сяо Динфэй укрывался во дворце, как он мог оказаться среди пленников? А если его схватили, почему спасся наследный принц?

В те годы Цзян Бою, мелкий сюцай^[39], уже перебрался в столицу и стал очевидцем кровавых событий. С тех пор кривотолки о трехстах благородных отроках вызывали у него снисходительную усмешку, за которой следовало горестное молчание. Он тяжело вздохнул и продолжил:

– Захватив три сотни детей, мятежники не обнаружили среди них Шэнь Лана и объявили на всю столицу, что, если императорская семья не выдаст наследника, всех заложников казнят. С древности повелось, что государю, главе Поднебесья, служат важные чиновники и все как один поклоняются подданные, но разве родители смогли бы спокойно смотреть, как убивают детей у них на глазах? В захваченной столице, когда династия оказалась на грани падения, поползли самые разные слухи, так что даже императорскому дому пришлось прислушаться к мнению народа. Однако принц был плотью от плоти самого государя и будущим Сыном Неба. Как можно отдать его в руки мятежников ради трехсот обычных детей?

У Цзян Сюэнин екнуло сердце, а Цзян Бою невесело усмехнулся:

– Во дворце находился только один ровесник принца, который к тому же знал этикет и умел держаться как подобает. Когда столицу освободили, выжившие очевидцы рассказывали, что юный сын Чэн-гуна, Динфэй, хоть и был мал, уже понимал, в чем заключается великий долг семьи перед государством и подданного перед императором. Ради спасения принца и трехсот детей он сам назвался наследником и отдал себя в руки врагам. Однако никто не ожидал, что мятежники окажутся совершенно бесчеловечны: получив мнимого принца, они не сдержали слова. До прибытия подкрепления они перебили всех заложников, не оставив ни одного живого свидетеля.

Та страшная картина до сих пор стояла у Цзян Бою перед глазами. Он покачал головой:

– Мальчик, скорее всего, не выжил, но несчастье случилось в одиннадцатый лунный месяц, и, когда тела бедных детей извлекли из-под снега и льда, опознать их было невозможно. Госпожа Янь сохранила крупицу надежды, уверяла, что ее сына нет среди погибших, и во что бы то ни стало хотела его отыскать. Она даже пошла на разрыв с родом Сяо, расторгла брак и вернулась в дом Юнъи-хоу. Прожила еще пару лет и умерла от болезни. Однако дом Юнъи-хоу до сих пор исполняет ее последнюю волю и втайне ищет мальчика.

У Цзян Сюэнин похолодело на сердце. Она начала понимать, на что намекает отец, и все же переспросила:

– Хочешь сказать, в переписке нашли доказательства, что Юнъи-хоу продолжал искать наследника? А кроме сектантов, больше всех о судьбе мальчика знали сторонники Пиннань-вана?

Цзян Бою кивнул:

– Это боль не только для дома Юнъи-хоу, но и для рода Сяо, и семьи императора.

В те времена мальчику было всего шесть или семь. Легенда о том, что он «уже понимал, в чем заключается великий долг семьи перед государством и подданного перед императором», могла обмануть лишь простолюдинов. Цзян Бою провел на чиновничьей службе немало лет и хорошо знал цену красивым и громким словам.

Цзян Сюэнин вспомнила множество мелких деталей из прошлой жизни. Оказывается, злополучная переписка с приспешниками Пиннань-вана велась всего-навсего ради поисков Динфэя, который, возможно, был давно мертв...

– Значит, дом Юнъи-хоу обречен? – растерянно прошептала девушка.

Цзян Бою знал, что ее союз с Янь Линем уже несколько лет считался решенным, и переживал за дочь. Увы, судьба его семьи ничего не значила для тех, кто мог сотрясти императорский двор, просто топнув. Он долго молчал, мучимый чувством вины, а затем произнес:

– Я совершенно бессилен. Несколько месяцев назад господин Юнъи-хоу заговорил о твоей помолвке с Янь Линем и сказал, что приступит к приготовлениям сразу после совершеннолетия сына. Я часто бранил этого мальчишку, который лазил через наши стены, тем не менее в глубине души он всегда вызывал у меня восхищение. Юный, горячий, искусный в бою и способный к наукам, он разительно отличался от столичных повес. Я был доволен будущим зятем. Но, увы, судьба распорядилась иначе. Нашей семье крупно повезет, если нас не впутают в это дело. Бросать камни в того, кто упал в колодец, – великая подлость, однако, протягивая руку помощи опальному, можно навлечь беду на себя...

Иными словами, помолвке конец. Цзян Бою, видимо, знал, как глубоко привязана к Янь Линю его дочь, и хотел предупредить ее, чтобы уберечь от безрассудных поступков в случае, если плохая весть настигнет ее внезапно. Но Цзян Сюэнин сохраняла спокойствие. Такая развязка была ожидаемой. С первого дня после перерождения она размышляла, как встретить беду. И вот теперь, когда роковой момент наступил, девушку охватило странное оцепенение. Беспокойство улеглось, и ее душа напоминала ровную гладь озера. В кабинете стояла тишина. Цзян Бою с тревогой смотрел на дочь. Та посидела молча, затем медленно поднялась и вновь поклонилась отцу.

– Я понимаю, что ты не в силах отвести беду от дома Юнъи-хоу. И все же наша семья многим обязана им, а я в долгу перед Янь Линем, поэтому у меня есть одна просьба, которая может показаться неуместной.

Цзян Бою никогда не видел ее такой серьезной и даже растерялся, а Цзян Сюэнин спокойно продолжила:

– Наследник Янь в свое время подарил мне много ценных вещей. Если Юнъи-хоу признают виновным, его имущество изымут. Как известно, при дворе и за его пределами ни одно дело нельзя уладить без подношений. Если их род отправят в ссылку, им везде понадобится серебро. Я готова продать те дары, но опасаюсь, что из-за спешки не выручу и малой доли их стоимости, да к тому же могу ненароком навлечь беду на наш дом. Поэтому я прошу твоей помощи.

Она была права. Беда обрушилась на семью Юнъи-хоу без предупреждения. Теперь, когда их усадьбу окружили войска, они, по сути, находятся под домашним арестом. Пусть даже в доме хранятся несметные богатства, воспользоваться ими нельзя, а после вынесения обвинительного приговора изъятие имущества, пожалуй, станет меньшим из зол.

Цзян Бою всегда знал, что Янь Линь ничего не жалел для Нин-нин, а та по легкомыслию не ценила его щедрот. Он совершенно не ожидал, что дочь помнит о великодушии юноши и желает воздать добром за добро. На глазах у мужчины выступили слезы. Он уже собирался согласиться, как вдруг, поразмыслив, нахмурился:

– При нынешних обстоятельствах никто не посмеет и слова сказать в защиту Юнъи-хоу. Даже если мы соберем деньги, кто отважится их передать?

– Не беспокойся. Об этом я позабочусь сама, – спокойно ответила Цзян Сюэнин, прикрыв глаза.

Даже понимая, что подкармливать тигра опасно, порой приходится бросать зверю кусок.

* * *

Прежде у ворот Юнъи-хоу было шумно и людно, как на рынке, теперь же усадьбу окружили войска, и даже птица не смела присесть на ступени. Резные балки и расписные стропила дышали холодом запустения. Многолетнее процветание казалось лишь сном. Всех охватил страх: никто не знал, в какой именно день высоко занесенный топор обрушится на их шеи.

Хозяин дома, Янь Му, лежал в постели с бледным лицом и безостановочно кашлял. Янь Линь сидел у окна с чашей лекарства и подшучивал над отцом:

– Я же просил вас не пить в тот дождливый день. Вы не послушали, да еще и меня уговорили составить компанию. И что же? Простуда и головная боль. Теперь признаете, что были неправы?

– Снадобье слишком горькое, – недовольно поморщился Янь Му.

В спальню вошел Цин Фэн, слуга Янь Линя. Он огляделся и, понизив голос, доложил:

– Господин, из мастерской «Благая судьба» доставили приглашения на церемонию совершеннолетия, которые вы заказывали месяц назад. Их сейчас проверяет охрана. Управляющий поручил мне спросить, что с ними делать. Нужны ли они? Рассылать их или нет?

Янь Му посмотрел на сына. Деревянная ложечка, которой юноша размешивал лекарство, замерла. Он даже не поднял глаз и спокойно сказал:

– Конечно, нужны. Разослать обязательно. Почему нет?

– При нынешнем положении дел кто рискнет к нам прийти? К чему эти хлопоты? – вздохнул отец.

– Человеческие сердца познаются в беде, – невозмутимо заявил Янь Линь. – Небо дарует нам шанс разглядеть, кто есть кто. Зачем же пренебрегать этой возможностью?

Юнъи-хоу растерялся, а его сын повернулся к Цин Фэну:

– Ступай и передай приказ управляющему.

Слуга с удивлением посмотрел на молодого господина, будто не ожидал услышать такие слова. Спустя время он опомнился, поклонился и вышел. Янь Линь подал отцу лекарство, тот принялся пить и долго молчал. Лишь когда чаша опустела, он откинулся на подушки, моргнул и с трудом проговорил:

– «Капля точит камень, а из песчинок можно выстроить пагоду...» Господин Се действительно так сказал?

– Да, – ответил Янь Линь, уставившись в пустую чашу.

Юнъи-хоу вдруг рассмеялся. Из его глаз, окруженных морщинами, покатились горькие слезы.

Глава 15. Игра на бирже

Перед уходом Цзян Сюэнин, поразмыслив, сказала:

– Есть еще одно дело, отец. В ближайшие полгода я почти все время буду проводить во дворце. Возвращаться домой смогу раз в десять дней, и то ненадолго. Зачем мне такая толпа служанок и нянек? Кто-то, разумеется, должен поддерживать порядок, но девиц слишком много. Думаю, нужно уволить часть. Тан-эр и Лянь-эр преданы мне всем сердцем. Пусть экономка возьмет их в помощницы и научит вести счетные книги. Или можно отправить их в загородное поместье набраться житейского опыта.

Видя, как повзрослела младшая дочь, Цзян Бою испытывал гордость, к которой, однако, примешивались сложные чувства. Последняя просьба его и вовсе озадачила.

– Сократить число прислуги – разумная мера, только зачем твоим личным служанкам учиться вести счета или управлять поместьем?

Цзян Сюэнин догадалась, что наступил подходящий момент изложить свои мысли о будущем, и заговорила, взвешивая каждое слово:

– Если ты знаешь о случившемся во дворце, значит, понимаешь, что я лишь чудом избежала беды. Я росла в деревне под опекой наложницы, а когда попала в столицу, ее пышность и блеск поразили меня, привыкшую к вольной сельской жизни. Теперь же, после череды испытаний, я вижу, что, невзирая на роскошь, настоящей свободы здесь нет. Мои мысли, возможно, наивны, но прошу тебя не смеяться. Когда учеба во дворце завершится, я хочу покинуть столицу и пожить в загородном поместье.

Цзян Бою замер от неожиданности. Желание Нин вернуться в деревенскую глушь его ошеломило. Однако, обдумав ее доводы, мужчина признал, что после стольких потрясений у дочери вполне могли возникнуть подобные мысли. Чувство вины охватило его с новой силой.

Он открыл рот, помолчал и лишь потом неуверенно заговорил:

– Доченька, ты ведь еще молодая, даже замуж не вышла. Куда же ты собралась? Пусть тебе не суждено быть с Янь Линем, ты вполне можешь встретить кого-то другого, даже получше. Уж если уезжать из столицы, то с надежным человеком и в хорошую семью. Не волнуйся, я понимаю, как тебе тяжело. Просто твоя матушка... она... Эх!

Цзян Бою хотел сказать что-нибудь в оправдание госпожи Мэн, но, глядя в прекрасные глаза дочери, не смог вымолвить ни слова, тяжело вздохнул и похлопал дочь по плечу.

– Ты, наверное, устала. Во дворце-то, поди, даже поспать толком не удавалось. Ступай отдохни. Я велю экономке взять в помощницы Тан-эр и Лянь-эр, как ты просила.

Цзян Сюэнин заговорила об отъезде, чтобы подготовить почву. Ведь, если спустя полгода она заявит о желании покинуть столицу, родители могут и воспротивиться. Барышня и не ожидала получить от отца прямое согласие, поэтому не упрашивала и не спорила. Послушно кивнув, она поклонилась и вышла из кабинета.

Пока Цзян Сюэнин беседовала с отцом, Тан-эр и Лянь-эр уже успели разузнать все что нужно и теперь ожидали хозяйку в галерее. Когда барышня вышла, они пристроились у нее за спиной и зашептали:

– Немыслимо! Служанка из дома Цинъюань-бо рассказала, что, после того как барышня Фанъинь навлекла на себя гнев сестрицы Ю Юэ, ее продержали взаперти шесть или семь дней. Не успела она передохнуть, как сестрица вернулась домой из дворца. Неизвестно, какие еще мучения уготованы бедняжке!

* * *

Между тем Ю Юэ вовсе не собиралась тратить силы и время на дочь наложницы. Когда старая служанка и мальчик-слуга явились в ее комнату и сообщили, что удалось выяснить, у девушки загорелись глаза.

– Вы говорите правду?

Служанка никак не могла взять в толк, чем вызван интерес барышни. Предположив, что дело наверняка важное, она заговорила увереннее:

– Чистую правду. Жэнь Вэйчжи снимает комнату на постоялом дворе «Аромат Сычуани». Он целыми днями твердит всем подряд, что изобрел какую-то штуку, способную бурить более глубокие колодцы. Вот только денег просит много, а выглядит как промотавшийся оборванец, поэтому никто пока не отважился вложиться в дело. Когда мы по вашему приказу пришли на постоялый двор, чтобы все разузнать, хозяин как раз требовал с него деньги за комнату и грозился вышвырнуть вон, если тот не заплатит сейчас же. Ну и времена нынче! Сколько проходимцев развелось!

«Похоже, этому Жэнь Вэйчжи живется несладко. Но если его изобретение не выдумка...»

Ю Юэ вскочила с места, походила взад-вперед и выглянула в окно: время еще не позднее.

– Я вернулась домой всего на пару дней. Если упущу такой шанс, когда еще другой представится? Хватит болтать, велите готовить экипаж. Я выезжаю.

– Куда это вы собрались? – всполошилась служанка.

Ю Юэ бросила на женщину раздраженный взгляд, явно решив, что та не блещет умом, да к тому же еще и болтлива.

– На постоялый двор «Аромат Сычуани»! Куда же еще?

Внезапно она вспомнила о Ю Фанъинь и спросила:

– Эта дрянь ведет себя смирно?

– Ей приносят еду только раз в день, вот она и не буянит.

У Ю Юэ лукаво блеснули глаза.

– Я все-таки барышня знатного рода и не могу показываться на людях наравне с низким отродьем, – заговорила она, размышляя вслух. – А эта дрянь и раньше шастала по рынкам и якшалась не пойми с кем, раз пронюхала про колодезную соль. Вот и пусть едет со мной. Распорядись одеть ее поприличнее.

Служанка была потрясена и никак не могла понять, что задумала барышня. Хотела переспросить, но побоялась наказания и в полном недоумении направилась в дровяной сарай.

С наступлением зимы похолодало, и промозглый ветер продувал его стены насквозь. Ю Фанъинь, съежившись и обхватив руками колени, сидела в углу. Ей дали только ватное одеяло, чтобы укрыться. Волосы растрепаны, одежда в грязи. От постоянного голода и холода не уснуть даже ночью. Глаза покраснели, под ними залегли темные круги. Бедняжка осунулась и выглядела намного хуже, чем десять дней назад. Когда вошла служанка, ее фигура двоилась у девушки перед глазами. Лишь услышав голос, Ю Фанъинь осознала, что кто-то пришел.

– Вторая сестрица велела меня выпустить? – прохрипела она.

Перед Ю Юэ старуха и пикнуть не смела, зато теперь презрительно фыркнула и задрала нос. Велела дворовой служанке принести ведро холодной воды и бросила на пол холщовое платье.

– Приведи себя в порядок. Ты едешь со второй барышней.

Еще раз фыркнув, она ушла. Ю Фанъинь какое-то время сидела в оцепенении, не понимая, что происходит, а потом резко поднялась на ноги. Кровь ударила в голову, и все поплыло перед глазами. Девушка едва не упала, но вовремя ухватилась за груду поленьев и перевела дух.

Вторая сестрица терпеть ее не могла, а теперь велит переодеться в чистое и ехать с ней? Неужели дело касается промыслов Цзылюцзина? В памяти всплыло лицо Цзян Сюэнин, когда та рассказывала о соли, ее опущенные ресницы и нежелание говорить о нанесенных во дворце обидах. Ю Фанъинь показалось, что страдания последних десяти дней были не напрасны, а угнетающий мрак, давивший на грудь, немного рассеялся. Она стиснула зубы, пытаясь унять дрожь от холода, сняла с себя грязную одежду и обтерла ледяной водой тело, покрытое старыми и новыми синяками и ссадинами. Затем надела холщовое платье, заколола волосы и с чистым лицом, не тронутым ни пудрой, ни румянами, вышла из дровяного сарая.

Ю Юэ ожидала ее в экипаже у боковых ворот и уже начинала терять терпение. Увидев, как Ю Фанъинь, исхудавшая, словно больная чахоткой, семенит за служанкой, барышня принялась язвить:

– Посмотрите на это жалкое создание. Как две капли воды похожа на свою никчемную мать. Что, сил огрызаться уже не осталось?

Ю Фанъинь почтительно поклонилась:

– Приветствую вторую сестрицу.

Та закатила глаза, опустила занавеску и распорядилась:

– Садись на облучке. Внутрь не суйся: запачкаешь экипаж.

Ю Фанъинь по-прежнему не понимала, куда и зачем ее везут.

– Вторая сестрица, куда мы? – спросила она. – Зачем ты берешь меня с собой?

– Даю тебе шанс загладить вину, – ответила барышня. – Я еду на постоялый двор «Аромат Сычуани» поговорить с Жэнь Вэйчжи. Если справишься с поручением, то в следующий раз, когда я отправлюсь во дворец, не стану запирать тебя в дровяном сарае. Может, даже разрешу сходить на кладбище и возжечь благовония на могиле твоей матери!

У Ю Фанъинь сжалось сердце, а Ю Юэ холодно усмехнулась и предупредила:

– Только попробуй что-нибудь выкинуть. Знаешь ведь, сколько у меня способов тебя проучить!

Ю Фанъинь уже поняла, что ей представился отличный шанс исполнить задуманное. Она с детства привыкла к насмешкам, унижениям и побоям, поэтому злые слова сестрицы ее ни капли не трогали. Дочь наложницы обладала редкой выдержкой.

– Хорошо, – несмело пробормотала она, послушно забралась на облучок и в страхе крепко вцепилась в него руками.

Возница поглядел на нее с жалостью, взмахнул кнутом, и экипаж выехал за ворота усадьбы Цинъюань-бо, направляясь на постоялый двор «Аромат Сычуани».

* * *

Когда Цзян Сюэнин выслушала доклад служанок, у нее голова пошла кругом. Ю Фанъинь, конечно, послушная, да и жалко бедняжку, она ведь старается, но что может сделать дочь наложницы, запертая на женской половине? Ей даже за ворота без разрешения выйти нельзя. Ю Юэ держит сводную сестру под присмотром, дать отпор та не в силах, как же за нее не тревожиться?

За обедом Цзян Сюэнин без конца вздыхала. Тан-эр постаралась утешить хозяйку:

– В Поднебесье большинство девушек сидят дома и слушаются родителей. Барышне Ю повезло встретить вас и получить помощь. Ей в одночасье из клетки не выбраться. Кушайте спокойно и не вздыхайте, пожалуйста, не то мы, служанки, совсем загрустим.

– Да уж, тут ничего не поделаешь, – с кислым видом заметила Лянь-эр.

Цзян Сюэнин решительно отложила палочки.

– Почему ничего нельзя сделать? Вопрос только в том, хватит ли духу.

В прошлой жизни Ю Фанъинь, получив первую крупную прибыль, улучила момент, когда за ней не следили, и сбежала из дома. Благодаря полезным знакомствам в разных кругах общества ей удалось купить подорожную грамоту и выехать из столицы, пользуясь своими торговыми связями. Она отправилась на юг, в Цзяннань, чтобы строить там свое дело. Как поступили в усадьбе Цинъюань-бо? У них пропала дочь наложницы, до которой никому не было дела. Родня подумала, что девушку похитили торговцы людьми, сообщила властям и махнула рукой. Лишь спустя годы, когда Ю Фанъинь, нажив состояние и переменившись, вернулась в столицу, ее узнал кто-то из слуг. К тому времени дом Цинъюань-бо пришел в упадок, и Ю Фанъинь с ее связями и богатством совершенно не опасалась родственников. И правильно: неприятностей у девушки не возникло.

Увы, нынешняя Ю Фанъинь была куда более робкой, а решимостью без колебаний покинуть семью и отправиться странствовать, пожалуй, не обладала даже Цзян Сюэнин. Разве можно надеяться, что дочь наложницы повторит свой отважный поступок? Поэтому Цзян Сюэнин и тревожилась. Сколько ни ломала голову, придумать, как вызволить Ю Фанъинь, не удавалось, поэтому пришлось на время забыть о ней.

– Следите за тем, что происходит с Фанъинь. Если появятся новости, сразу докладывайте, – сказала она. – А сейчас готовьте экипаж, мы едем на постоялый двор «Аромат Сычуани».

Она еще ни разу не видела легендарного Жэнь Вэйчжи. Девушка пока не собиралась ничего предпринимать, однако хотела взглянуть, с кем придется иметь дело.

Когда до постоялого двора на западе города оставалось проехать еще две улицы, Лянь-эр, которая украдкой поглядывала на прохожих, вдруг округлила глаза, потянула хозяйку за рукав и указала наружу.

– Барышня! Посмотрите! Может, мне померещилось. Это же Фанъинь?

– Что? – спросила Цзян Сюэнин, не поверив служанке.

Она подалась вперед и посмотрела на экипаж, который как раз сворачивал за угол впереди. На облучке рядом с кучером сидела миловидная девушка. Она заметно похудела и осунулась, однако ошибиться было нельзя. Действительно! Ю Фанъинь собственной персоной.

– Это экипаж дома Ю? – удивилась Цзян Сюэнин.

– Да-да, – закивала Лянь-эр. – Ну и дела!

Трудно сказать, что именно показалось ей невероятным: то ли появление Ю Фанъинь на улице, то ли ее поездка на облучке. А может, и то и другое. Цзян Сюэнин долго смотрела вслед экипажу и вдруг усмехнулась:

– Скажи вознице: пусть держится позади, только не слишком близко. Кажется, нам по пути. Поедем помедленнее и посмотрим, что они задумали.

– Но вы же хотели встретиться с Жэнь Вэйчжи и вложиться в его дело... – неуверенно напомнила Тан-эр, беспокоясь, что хозяйку опередят.

Цзян Сюэнин убедилась, что Ю Фанъинь, хоть и выглядит усталой, в целом здорова, и медленно опустила занавеску.

– Мы никуда не спешим.

– Почему? – изумилась Тан-эр.

Цзян Сюэнин не стала пускаться в объяснения. Барышне вспомнилось выражение, поразившее ее в прошлой жизни, и она улыбнулась:

– Слышала про игру на бирже?

Побеждает не тот, кто пришел первым.

Глава 16. Беспроигрышный прием

Завидев постоялый двор «Аромат Сычуани», Ю Юэ принялась давать указания:

– Не знаю, где ты об этом услышала, но я уже все проверила. Жэнь Вэйчжи действительно существует. Его семья и правда много лет держит в Цзылюцзине соляной промысел. Вот только сейчас он почти не дает соли. Работников почти не осталось. Положение не позволяет мне разгуливать по злачным местам и захудалым постоялым дворам. Ты другое дело. Я подожду в чайной напротив, а ты зайдешь внутрь, поговоришь с Жэнь Вэйчжи и обо всем мне доложишь. Если спросят, кто ты такая, скажешь, что пришла за сведениями по указанию крупного заказчика. Только не вздумай изображать из себя важную особу!

Она обращалась с Ю Фанъинь как с дворовой девицей.

«С ней даже меньше хлопот, чем с прислугой, – рассуждала Ю Юэ. – Судя по всему, эта дрянь как-то сумела раздобыть денег. Может, и правда сама заработала. Врет она или нет, не так уж важно. Отправить ее к Жэнь Вэйчжи выгодно по трем причинам: во-первых, никто не узнает о моем участии; во-вторых, так я проверю, что задумала эта дрянь и нет ли подвоха; а в-третьих, если дело не выгорит, можно будет свалить всю вину на нее. Служанки и няньки тут не годятся».

Вторая барышня Ю была очень довольна таким хитрым расчетом. Ю Фанъинь выслушала сестрицу, не проронив ни слова и всем своим видом выражая покорность судьбе. Когда экипаж остановился напротив постоялого двора, она сошла на землю.

– Не говори никому, что ты из дома Цинъюань-бо, – приказала Ю Юэ. – Расспроси про соляной промысел и сколько денег нужно. Хорошенько запомни ответы.

Ю Фанъинь кивнула и направилась к двери.

Судя по названию, постоялый двор открыли купцы из Сычуани. Чиновники и знатные семьи не селились в западной части столицы, зато здесь хватало харчевен и увеселительных заведений. По улицам сновало множество людей самых разных сословий, а у обочин сидели нищие с протянутой рукой. К счастью, Ю Фанъинь уже довелось многое повидать, пока она торговала сырым шелком, наведывалась в Земляческое общество Цзянсу и Чжэцзяна и обходила десятки купеческих контор. Хотя девушка и волновалась, скромный постоялый двор «Аромат Сычуани» ее не пугал. При этой мысли дочь наложницы отчетливо поняла, что переменилась. У входа она сжала пальцы в кулак, сделала глубокий вдох и переступила порог.

Двухэтажное здание было просторным, но обстановка внутри оказалась крайне простой, а кое-где обветшалой. На немногочисленных столах в главном зале виднелись зарубки от ножей – оставалось только гадать, что здесь происходило. После полудня посетителей почти не было, лишь несколько уличных торговцев да случайных прохожих зашли отдохнуть, заказали еду с кувшином вина и перекусывали в углу. Хозяин уныло стоял за прилавком. При виде барышни он лениво зевнул, будто вовсе ее не заметил. Когда его веки почти сомкнулись, мужчина встрепенулся, спохватившись, что пришел гость. Присмотревшись, он удивился: в такие тревожные времена нечасто встретишь девушку, которая разгуливает по столице одна.

– Барышня желает отобедать или ищет ночлег? – с любопытством спросил хозяин, растянув губы в улыбке.

Ю Фанъинь покосилась на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Я ищу кое-кого.

Улыбка мужчины тут же погасла, взгляд сделался странным.

– Не может быть! И вы тоже? Только не говорите, что вам нужен постоялец по фамилии Жэнь, – недоверчиво протянул он.

– Господин Жэнь здесь? – обрадовалась Ю Фанъинь.

Хозяин, раскрывший приходно-расходную книгу и взявший счеты, чтобы обслужить посетительницу, закатил глаза и, не подняв головы, указал на лестницу.

– Наверху поверните налево. Самая дальняя комната. Только вот полчаса назад к нему зашел гость.

«Знал бы заранее, что к этому нищему явится столько людей, брал бы с каждого по несколько мелких монет. Так хоть немного восполнил бы долг оборванца за комнату», – подумал мужчина.

Ю Фанъинь не представляла, в каком положении находится Жэнь Вэйчжи. Услышав, куда идти, она поклонилась и искренне поблагодарила:

– Спасибо. Я подожду внизу.

Откуда ей знать, вдруг наверху происходит важный деловой разговор и вмешательство постороннего будет некстати? Денег у барышни не было, поэтому она не могла ничего заказать и встала в сторонке. Ей повезло: спустя недолгое время старые деревянные ступени заскрипели, и по лестнице спустился худощавый мужчина в длинном одеянии ученого. Его ничем не примечательное лицо выглядело довольным. Держа руки за спиной, незнакомец вертел в пальцах подвеску для ручки веера из желтого хотанского нефрита. Он подошел к прилавку, вытащил из рукава расписку на серебро и положил перед хозяином.

– Это в уплату долга господина Жэня. Все, что сверх, пусть будет вперед. Если не хватит, записывайте на мой счет. В первый и пятнадцатый дни месяца приходите в «Пристанище под сенью бамбука» в восточной части города. Там и рассчитаемся.

Хозяин чуть не подпрыгнул от неожиданности, схватил расписку и при виде отчетливой надписи «Меняльная лавка „Согласие“, сто лянов» просиял.

– Вот это щедрость! Поздравляю господина Жэня и вас! Похоже, вам удалось заключить отличную сделку.

Великодушным гостем оказался не кто иной, как Люй Сянь, носящий взрослое имя^[40] Люй Чжаоинь, владелец «Пристанища под сенью бамбука», который слонялся по столице без дела. Заискивающие улыбки на лицах расчетливых торгашей он видел не раз и поэтому лишь отмахнулся.

– Я протянул руку помощи. О делах у нас речи не шло.

– Понимаю, понимаю, – угодливо подхватил хозяин.

«Да что ты вообще понимаешь?!» – мысленно фыркнул Люй Сянь и, не желая тратить время на досужие разговоры, направился к выходу. Настроение хозяина заметно улучшилось, и он повернулся к девушке:

– Барышня, раз гость господина Жэня ушел, можете подниматься.

Ю Фанъинь только сейчас догадалась, что ученый муж навещал Жэнь Вэйчжи, и невольно проводила его взглядом. Люй Сянь удивился, заметив барышню в заведении, где собирается всякий сброд, но поначалу значения этому не придал и прошел мимо. Теперь же, услышав слова хозяина, он резко остановился.

«Ей тоже понадобился Жэнь Вэйчжи?»

Не удержавшись, мужчина обернулся и в тот же миг встретился с девушкой взглядом. Одна из тех, о ком говорят: «Терновая шпилька, холщовое платье»^[41]. Одета скромно, почти бедно. Миловидна, хотя и истощена, из-за чего большие глаза кажутся особенно яркими. Люй Сянь на мгновение даже замер. Ю Фанъинь, похоже, не ожидала, что гость обернется. Она вздрогнула, как испуганный заяц, отвела взгляд и, кивнув в немом извинении, поспешила наверх. Мужчина невольно нахмурился: «Кто это? Родственница Жэнь Вэйчжи?»

Но у того вроде бы не было ни сестер, ни жены. Во всяком случае, Люй Сянь ни о ком не слышал, и в его сердце закралось сомнение. Выйдя из убогой гостиницы, он заметил экипаж, ожидающий на противоположной стороне улицы. При виде фамильного знака на дверце у Люй Сяня дернулось веко, а в голове молнией промелькнула мысль: «Если здесь стоит экипаж рода Ю, значит, в чайной напротив сидит кто-то из хозяев, а худая девчонка, одетая хуже служанки... хотя, если судить по манерам, на прислугу совсем не похожая... Неужели та самая дочь наложницы из дома Цинъюань-бо?»

Он обернулся так резко, словно на постоялом дворе прятался призрак. Его взгляд на мгновение стал задумчивым.

– Занятно... Весьма занятно.

Люй Сянь усмехнулся, принял решение и хлопнул в ладоши. Сначала он собирался вернуться в «Пристанище под сенью бамбука», впрочем, теперь передумал, сел в паланкин, ожидавший у обочины, и приказал:

– В дом господина Се.

* * *

Ю Фанъинь поднялась по лестнице, повернула налево, остановилась перед дверью дальней комнаты и осторожно постучала.

– Прошу прощения, господин Жэнь, вы здесь?

Жэнь Вэйчжи исполнилось двадцать четыре года. В учении молодой человек не преуспел, до двадцати лет не смог даже сдать экзамен на степень сюцая, и поэтому бросил попытки. После смерти отца он унаследовал семейную солеварню, однако промысел передавался в их роду уже три поколения и почти истощился, а Жэнь Вэйчжи был типичным книжником без хозяйственных навыков и за два года довел дело до полного упадка. Наемные работники разбежались. Он тщетно пытался занять денег, и в конце концов ему пришлось продать часть имущества, чтобы собрать средства на поездку в столицу. Здесь молодой человек протянул почти месяц. Многие, услышав о его изобретении, приходили на постоялый двор узнать подробности, однако никто не желал вкладываться или давать взаймы. Посетителей интересовали только чертежи. Не сумев выманить тайну изобретения, люди разошлись, распустив слух, что Жэнь Вэйчжи – мошенник, который промотал родовое поместье, не умеет управлять промыслом и водит горожан за нос, разглагольствуя о мнимом изобретении.

«За сотни лет никто не придумал, как делать скважины глубже, а ты, книжный дурень, что соляной колодец видел всего пару раз и рассол никогда не черпал, утверждаешь, будто нашел способ? Пустые слова и бахвальство!» – говорили они.

Проводив гостя, Жэнь Вэйчжи совсем приуныл. После экзаменов и знакомства со множеством столичных жителей он понимал, что Люй Чжаоинь не простак. В отличие от других, тот не был назойлив и не суетился. Расспросил об изобретении и промысле и даже одолжил немного денег, тем не менее входить в долю не торопился и пообещал заглянуть позже. Жэнь Вэйчжи не знал, сколько еще выдержит.

На нем было темно-синее парчовое одеяние, манжеты которого уже немного измялись. На бледном лице выделялись красивые миндалевидные глаза и губы, не тонкие, но и не толстые. Обликом он походил на человека, не знавшего с детства нужды. В его взгляде по-прежнему сквозила уверенность в себе, хотя сейчас он беспокойно мерил шагами комнату.

Услышав стук и вопрос, Жэнь Вэйчжи замер, а затем поспешил открыть:

– Да, здесь.

Дверь отворилась со скрипом. На пороге стояла девушка в простом платье. Молодой человек невольно глянул ей за спину, никого не увидел и удивился:

– Простите, барышня... вы ко мне?

Ю Фанъинь не ожидала, что дверь откроется так быстро, и ее рука повисла в воздухе.

– Если вы господин Жэнь, значит, я к вам, – смущенно ответила гостья и опустила руку.

– По какому же делу? – спросил молодой человек у незнакомки.

Ю Фанъинь вспомнила, чему ее научил Сюй Вэньи, когда она занялась торговлей сырым шелком: говорить по существу и без долгих вступлений.

– Цзылюцзин. Соляные колодцы. Готова войти в долю, – коротко изложила девушка.

Жэнь Вэйчжи приоткрыл рот от изумления: барышня не выглядела состоятельной. Однако в столице кого только не встретишь. У него самого даже медяки перевелись. Неужели кто-то решил пустить в ход женские чары, чтобы раздобыть его чертежи? Мысль показалась ему столь нелепой, что он усмехнулся и отступил, приглашая гостью войти.

– Значит, вы тоже по поводу соли. Проходите. Осмелюсь спросить: как мне вас величать?

Ю Фанъинь прежде имела дело только с Сюй Вэньи, который был семьянином в летах и выглядел как наставник. Жэнь Вэйчжи оказался ее ровесником, поэтому, переступив порог бедной комнаты, девушка смутилась.

– Моя фамилия – Ю.

– Присаживайтесь, барышня Ю.

В комнате стоял лишь квадратный стол с остывшей кукурузной лепешкой, парой чашек и чайником. Рядом три стула. Хозяин усадил Ю Фанъинь напротив себя, налил ей чаю и застенчиво улыбнулся.

– Еще недавно я стыдился угощать гостей таким плохим чаем, но на грани нищеты о приличиях забывают. Уж не побрезгуйте, барышня Ю.

Та растерялась от любезного обращения, вежливо взяла чашку двумя руками и вспомнила, что в доме Цинъюань-бо ей даже дешевого чая не предлагали. Девушку охватило чувство глубокой тоски.

– Нет-нет, не побрезгую, – тихо произнесла она.

Жэнь Вэйчжи молча смотрел на нее. Барышня сделала глоток, опустила взгляд и заметила кукурузную лепешку.

– Можно поесть? – осторожно спросила она.

Тот покраснел и, запинаясь, ответил:

– Э-э... Да, это... с обеда. Наверное, остыла.

– Ничего, – улыбнулась проголодавшаяся Ю Фанъинь.

Получив разрешение, она поставила чашку, взяла лепешку и начала понемногу откусывать. Холодная еда, попадая в желудок, согревалась. Ни унижения, ни обиды барышня не чувствовала, но, когда она проглотила пару кусочков, слезы вдруг сами покатились из глаз. Даже дышать стало трудно.

Жэнь Вэйчжи уже понял, что к нему пришла необычная гостья, однако не ожидал, что та, начав есть лепешку, вдруг расплачется. Молодой человек засуетился в поисках платка, но ничего не нашел.

– Не плачьте, – неловко пробормотал он. – А то подумают еще, будто я вас обидел!

Ю Фанъинь опустила голову, посмотрела на надкусанную лепешку и прошептала совсем не к месту:

– Если жизнь так трудна, к чему вспоминать о приличиях?..

Жэнь Вэйчжи замер на месте.

* * *

Тем временем Цзян Сюэнин уже довольно долго ждала в экипаже. Посмотрит налево – Ю Юэ не выходит из чайной; посмотрит направо – Ю Фанъинь из постоялого двора тоже не показывается. Цзян Сюэнин откровенно скучала. Чем бы заняться?

«Ю Юэ совсем распоясалась: помыкает сводной сестрой почем зря, надо бы испортить ей настроение», – подумала барышня и решительно заявила:

– Выходим.

Тан-эр и Лянь-эр помогли хозяйке спуститься, и та направилась прямиком в чайную. Заведение было построено в форме квадрата с внутренним двориком. На первом этаже находилась сцена для оперных представлений и сказителей, которая сейчас пустовала. Ю Юэ устроилась на втором этаже. Цзян Сюэнин вошла, поглядела наверх и указала подскочившему слуге на ее столик.

– Я желаю сидеть там, наверху, – потребовала она, выплеснув скопившуюся за последние дни спесь.

По наряду и манере держаться слуга сразу понял, что перед ним богатая госпожа, и расплылся в улыбке, однако категорическое требование из уст нежной барышни его озадачило. Улыбка застыла у него на лице. Нервно дергая веком, он поглядел наверх и сглотнул.

– Но то место занято...

Цзян Сюэнин приподняла ресницы и покосилась на юношу.

– Скажи ей выкатываться!

Слуга уже понял, что гостья враждует с барышней наверху и пришла, чтобы устроить скандал. На его лбу выступил холодный пот, и бедняга совсем растерялся. Чайная была небольшой: от первого этажа до второго и двух чжанов не наберется – что ни скажи внизу, наверху слышно каждое слово. Ю Юэ как раз бубнила себе под нос, почему Ю Фанъинь не выходит так долго, как вдруг до нее донеслось пожелание «выкатываться». Посетителей на втором этаже сидело немного, а голос звучал на удивление знакомо. Нахмурившись, Ю Юэ посмотрела вниз и, скрипнув зубами от злости, вскочила с места.

– Двум врагам никак на узкой дорожке не разойтись! Я тебя не трогаю, так ты сама ко мне лезешь? Да к тому же велишь мне «выкатываться»?!

Цзян Сюэнин подняла голову, будто только теперь узнала соученицу, и с наигранным удивлением прикрыла рукой рот.

– Я-то гадала, что за бестолковая девица заняла мое место, а это, оказывается, вторая барышня Ю!

Ю Юэ вспыхнула:

– Ты...

С ее губ едва не сорвалось крепкое словцо, однако она вдруг передумала, сверкнула глазами и сдержалась. Грациозно спустившись по лестнице, барышня протянула тоненьким голоском:

– Хотела с тобой посчитаться, но вспомнила, что ты теперь ощипанный феникс, хуже курицы, и пожалела.

В прошлой жизни Цзян Сюэнин выслушала немало подобных насмешек, поэтому разозлить ее было непросто. Она с улыбкой смотрела, как приближается Ю Юэ. Увидев, что колкости не подействовали, та помрачнела. К старым обидам прибавилась новая, и ее злость вскипела с удвоенной силой.

– Посмотри на себя: родилась в захудалом семействе, выросла в деревне дикаркой, приличий не знаешь, а туда же! Вздумала на высокую ветку взлететь, будто феникс? Во дворце я молчу, но за его стенами должна тебя образумить: ты не только позоришь девичью честь, связываясь с мужчинами, а еще и слепая, раз не смогла выбрать того, кому долго жить суждено. Кто задирал нос и обижал всех вокруг, прикрываясь могуществом Юнъи-хоу? Теперь всей их семье не сносить голов. Первым падет Янь Линь. Уж и не знаю, что за судьба уготована Чжан Чжэ!

Взгляд Цзян Сюэнин все же слегка потемнел. Она медленно приподняла уголки рта, окинула взглядом чайную и пробормотала себе под нос:

– Странно! Ни одного аквариума...

При этих словах Ю Юэ прошиб холодный пот. Она вспомнила, как эта безумная девица с ожесточением макала ее головой в воду. Барышня почувствовала угрозу, и ее накрыло волной липкого страха. Взгляд Цзян Сюэнин снова упал на Ю Юэ, к ней потянулась рука, пальцы легли на плечо. Девушка взвизгнула и отпрянула, сбрасывая с себя руку. Цзян Сюэнин еще в детстве, резвясь в деревенской глуши, вела себя как исчадие преисподней, которого все боялись, а уж после перерождения, скопив столько ярости, не находившей выхода, ни капли не опасалась мелкой сошки вроде Ю Юэ.

Она размышляла, как заставить младшую барышню Ю надолго запомнить их встречу, но не успела ничего предпринять, как за спиной послышался тихий голос Тан-эр:

– Барышня Фанъинь пришла.

Цзян Сюэнин вздрогнула, вспомнив, что в присутствии Ю Фанъинь изображала запуганную девицу, которую притесняет соученица. Нельзя было допустить разоблачения! Она мгновенно нашлась: не дав никому и слова сказать, резко подогнула колени, жалобно вскрикнула и безвольно рухнула на пол. Одну руку прижала к груди, второй прикрыла лицо и всхлипнула:

– Барышня Ю, ты... Зачем так со мной обращаться?

Сцена показалась Ю Юэ до боли знакомой, и у нее привычно заныл затылок. Оглядевшись, девушка убедилась, что ни старшей принцессы, ни Янь Линя поблизости нет, и с облегчением выдохнула. Увидев, что Цзян Сюэнин продолжает разыгрывать представление, она рассвирепела и с криком набросилась на притворщицу:

– Сумасшедшая! Для кого ты устроила этот спектакль? Я тебя что, толкала?! Толкала?! Даже если и правда толкала, что ты мне сделаешь?! Кто это видел?

Не успели эти слова сорваться с ее губ, как она бросила взгляд на двери и наконец заметила застывшую на пороге Ю Фанъинь. Покорная и безответная дочь наложницы впилась в нее покрасневшими от гнева глазами и медленно процедила:

– Ты толкнула вторую барышню Цзян?

Только теперь Ю Юэ вспомнила, что Цзян Сюэнин – спасительница Ю Фанъинь. Но зачем ей бояться жалкой дочери наложницы? Она холодно фыркнула, собираясь съязвить.

Неожиданно Ю Фанъинь, не говоря лишних слов, схватила скамейку и направилась прямиком к сводной сестрице.

– Что ты творишь?! Совсем спятила?! На помощь!!! – завопила та.

Когда Ю Фанъинь вошла и увидела Цзян Сюэнин, ее сердце сначала наполнилось радостью, а затем леденящим холодом. Оказывается, сестрица толкнула вторую барышню Цзян! Спустя мгновение холод сменился пламенем ярости. Возможно, она и впрямь ненадолго лишилась рассудка, но ни отступать, ни молча терпеть обиду более не желала. Ей хотелось стать сильнее, чтобы защищать тех, кто был дорог.

Не обращая внимания на перепуганных посетителей и видя перед собой лишь Ю Юэ, девушка со скамейкой наперевес шаг за шагом приближалась к обидчице. Та никогда в жизни не сталкивалась с подобной одержимостью. Несмотря на свое злоязычие, она все-таки была изнеженной барышней, выросшей в женских покоях, а Ю Фанъинь вела себя так, словно в нее демон вселился. Ю Юэ попятилась в ужасе, и у нее на глаза навернулись слезы.

– Прочь от меня! Эй, кто-нибудь! Помогите! – надсадно кричала девушка, но служанки перепугались и с визгом бросились врассыпную.

Ю Юэ в смятении оступилась и едва не шлепнулась на пол. В поисках спасения она обвела взглядом зал и заметила Цзян Сюэнин. Куда подевался ее жалобный вид? Мерзавка непринужденно сидела на полу и спокойно поправляла выбившиеся из прически пряди, словно всеобщая суматоха ее не касалась. Притворщица посмотрела на Ю Юэ с наигранным сочувствием и небрежно махнула стоящей рядом служанке.

– Уймите барышню Фанъинь. Так ведь и до убийства недалеко.

Ю Юэ едва не лопнула от злости, сообразив, что уже видела, как Цзян Сюэнин использует этот подлый прием, и все равно попалась в расставленную ловушку.

«А-а-а!!! Проклятая демоница! Распутница! Тварь!!!»

Глава 17. Ужас по имени Цзян Сюэнин

В чайной поднялся настоящий переполох: одна барышня удирала, другая гонялась за ней. В глазах преследовательницы пылал огонь ярости, от прежней мягкости и покладистости и следа не осталось. Ее жертва имела совсем жалкий вид. Споткнувшись о ножку стола, она в конце концов растянулась на полу.

Слуга с огромным трудом вырвал скамейку из рук Ю Фанъинь, но, даже лишившись оружия, девушка не остановилась, вцепилась в сестрицу и принялась ее трепать. У той развалилась изысканная прическа, румяна размазались по лицу, а шпильки с жемчугом посыпались на пол. Она плакала и вырывалась. Куда подевалась заносчивость барышни из дома Цинъюань-бо?

Тан-эр и Лянь-эр испугались, что дело дойдет до беды. Как только Цзян Сюэнин подала знак, они подбежали – одна слева, другая справа, с неимоверным усилием оттащили Ю Фанъинь и принялись торопливо ее уговаривать:

– Барышня, не сердитесь из-за пустяка! Не изводите себя!

Глаза Ю Фанъинь были налиты кровью. Она дрожала, словно не слыша служанок, и не отрываясь смотрела на Ю Юэ, сидевшую на полу.

– Ты только посмей еще раз тронуть вторую барышню, – процедила дочь наложницы.

Ю Юэ до смерти перепугалась и никак не могла прийти в себя. При виде этой сцены у Цзян Сюэнин сошла усмешка с лица, в груди поднялась щемящая горечь: эта глупышка и правда готова была жизнь за нее отдать.

Только теперь служанка Ю Юэ очнулась и бросилась помогать хозяйке, не переставая всхлипывать:

– Барышня, вы в порядке?

Та с трудом встала на дрожащие ноги. Опасаясь, что Ю Фанъинь еще не успокоилась, она не посмела приблизиться, попятилась в угол и срывающимся голосом произнесла:

– Совсем спятила! Наверное, даже свою фамилию позабыла!

Грозные слова плохо соответствовали жалкому виду девушки. Глядя на ее мертвенно-бледное лицо и трясущиеся ноги, Цзян Сюэнин подумала, что та похожа на вышитую подушку: снаружи роскошная, а внутри ничего ценного. Пытается оскорбить, лишь бы сохранить лицо. Однако, стоит ей вернуться в усадьбу... Ю Юэ была из тех, кто держит нос по ветру, притесняет слабых и боится сильных. Сейчас она, конечно, напугана, но, как только окажется дома, где все смотрят ей в рот, сразу опомнится и примется сводить счеты. Значит, Ю Фанъинь нельзя возвращаться. В голове Цзян Сюэнин молнией пронеслись мысли, и самая дерзкая начала обретать очертания плана действий.

Между тем Ю Юэ встретилась взглядом со сводной сестрицей, перепугалась, что лишнее слово вызовет у той новую вспышку гнева, и поспешила перевести острие атаки на Цзян Сюэнин.

– Мы с тобой десять дней во дворце проучились, а я даже не подозревала, до чего ты бесстыжая и подлая дрянь!

По-прежнему держась за сердце, «жертва» произнесла:

– Как ты можешь меня очернять?..

Увидев, что барышня давит на жалость, Ю Юэ вспылила и закричала, тыча в нее пальцем:

– Мы с тобой обе хитрые лисы. Хватит строить из себя невинную! Ты уже дважды этот трюк провернула на моей памяти. Не надоело тебе? Где твоя изобретательность?

Цзян Сюэнин уставилась на нее в странной задумчивости: «Намекаешь, что пора выкинуть что-нибудь новенькое? Хм, неплохая идея».

Поначалу Ю Юэ ничего не заметила – выплеснула злость, и ей полегчало. Потом она подняла глаза, встретила многозначительный взгляд второй барышни Цзян и ощутила, как от пят до макушки пробежал холодок. Спохватившись, девушка едва не влепила себе пару пощечин: «Ну что я за дура! Кто меня за язык тянул? Она ведь и впрямь придумает что-нибудь новое, лишь бы меня извести!»

Увидев, что сестрица вновь унижает благодетельницу, Ю Фанъинь почувствовала, как в ней закипает с трудом усмиренная ярость. Она подалась вперед, готовая броситься на обидчицу, и вдруг Цзян Сюэнин взяла ее за руку. Опасаясь случайно задеть барышню, дочь наложницы замерла и подняла на нее недоуменный взгляд. Та не обернулась, опустила трепещущие ресницы, как подобает робкой девице, и тихо вздохнула.

– Не гневайся, вторая барышня Ю. Я совершенно случайно зашла в чайную передохнуть. Откуда мне было знать, что я встречу тебя? Ты, наверное, подумала, что я веду себя неуважительно, вот и толкнула меня. Я и не собиралась давать сдачи. Это Ю Фанъинь затеяла драку!

К последней фразе ее тихий голос заметно окреп. Ю Юэ опешила, не понимая, что происходит. Ю Фанъинь тоже уставилась на Цзян Сюэнин с изумлением, гадая, чем провинилась, но в следующий миг почувствовала, как барышня стиснула ее ладонь, словно подавая знак, а затем убрала руку.

– Пусть я спасла ей жизнь, нас, по сути, ничто не связывает, – с праведным негодованием продолжала Цзян Сюэнин. – Кто мог подумать, что она вообразит себе невесть что, схватит эту ужасную скамейку и примется избивать людей? Средь бела дня, почти у подножия императорского трона... Совсем позабыла, что такое почтение... Да разве так можно?

Ю Юэ была окончательно сбита с толку, не в силах постичь, куда клонит собеседница, а та заявила с непреклонной решимостью:

– Барышня Ю, тебя жестоко оскорбили и едва не лишили жизни! Такое нельзя спускать с рук! Давай сообщим властям!

– А? – оторопела Ю Юэ.

Цзян Сюэнин сделала вид, будто хочет отмежеваться от Ю Фанъинь:

– Нужно подать жалобу! Пусть ее арестуют! Таким неблагодарным девицам, не почитающим старших, место в темнице. Посидит пару месяцев за решеткой и присмиреет.

«Пожаловаться властям? Арестовать Ю Фанъинь? Откуда столько заботы? Воистину солнце взошло на западе!»

Ю Юэ столько натерпелась из-за проделок Цзян Сюэнин, что и на пальцах не счесть. В голове у нее все перемешалось, зато чутье подсказывало: дело нечисто. Ей всюду мерещился подвох, каждый стол в маленькой чайной выглядел как часть ловушки, готовой вот-вот захлопнуться.

«Ни в коем случае нельзя обращаться к властям!»

Пусть она и не понимала, что замышляет Цзян Сюэнин, однако была уверена: главное – делать все наоборот. Так слуга, только что убравший скамейку на место, и немногочисленные посетители чайной стали свидетелями странной сцены.

– Нет! Никаких жалоб я подавать не буду! – отрезала Ю Юэ, терзаемая подозрениями. – Не стоит поднимать шум из-за пустяка.

– Разве же это пустяк? – горячилась Цзян Сюэнин. – На тебя замахнулись скамейкой! На твою жизнь покушались! Это скандал и нарушение общественного порядка в столице. За такие дела отвечает Тайная стража, а уж их суровые методы всем известны. Если их вызвать, живо проучат негодницу. А кто возместит ущерб чайной? Гляди, сколько всего перебили...

Слуга чайной молчал. Ущерб был ничтожен, но возразить юноша не посмел. Ю Юэ, почти доведенная до нервного срыва, все еще надеялась урезонить Цзян Сюэнин:

– Я не пострадала! На мне ни царапины!

Однако собеседница, будто не слыша, повернулась к Тан-эр и распорядилась:

– Иди и сообщи властям. Вызови Тайную стражу, пусть разберутся. Мы непременно добьемся справедливости для барышни Ю.

– Зачем мне твоя справедливость?! – чуть не взвыла та.

У Тан-эр, наблюдавшей за сценой с самого начала и понимавшей смысл происходящего, на лбу выступил холодный пот. Видя, что хозяйка сохраняет невозмутимость и продолжает правдоподобно разыгрывать свою роль, девушка кивнула и поспешила прочь. Конечно, она не посмела ослушаться.

Ю Юэ сообразила, что дело принимает дурной оборот, и захотела улизнуть, вот только Цзян Сюэнин ее опередила: молнией метнулась вперед и схватила за руку.

– Мы послали за Тайной стражей, барышня Ю! Ты же потерпевшая, не уходи! – воскликнула она с искренним недоумением.

У Ю Юэ задергалось веко.

– Стражу вызвала ты, а не я! Отпусти!

– Я переживаю. Не хочу, чтобы ты рассердилась, – благостно улыбнулась Цзян Сюэнин, не разжимая пальцев.

От злости у барышни Ю разве что дым из ушей не валил, а дурное предчувствие только окрепло. Она готова была применить силу, лишь бы вырваться, но, как только подняла руку, поймала насмешливый взгляд, в котором ясно читалось: «Только попробуй!» Вид Цзян Сюэнин, рухнувшей на пол и обвинившей ее в нападении, все еще стоял у Ю Юэ перед глазами, поэтому она не посмела пошевелиться. Вдруг плутовка снова подстроит пакость, а рядом появится Шэнь Чжии или Янь Линь? Тогда уж Ю Юэ несдобровать! Так они и застыли: одна бесцеремонно удерживала, другая никак не решалась отбиться. Вот только Цзян Сюэнин была безмятежна, а Ю Юэ вся извелась. Как говорится, бросил бы в крысу камень, да страшно посуду разбить. К счастью, управление Тайной стражи находилось недалеко, поэтому ни участницам происшествия, ни зевакам долго ждать не пришлось.

Тайная стража появилась двадцать лет назад, после подавления мятежа Пиннань-вана. Чтобы пресекать беспорядки, император создал особое подразделение, которое вместе со Столичной управой и стражей Девяти врат^[42] следило за соблюдением закона. Со временем влияние Тайной стражи росло: будучи приближенными императора, ее командующие тянули руки все дальше, и их полномочия ширились. Сбор сведений, допросы заключенных императорской тюрьмы^[43], расследования и аресты... Они совали свой нос в любое дело, касавшееся двора, за что снискали ненависть гражданских и военных чинов. За двадцать лет происшествий в городе поубавилось, но привычный порядок никто не отменял: если в столице что-то случалось, Тайная стража имела право вмешаться.

«С таким пустяком, как мелкая потасовка, могла разобраться и Столичная управа. Эти девицы совсем ума лишились, раз побежали жаловаться в Тайную стражу? Даже господин тысячник здесь...» – мысленно ворчал рядовой служащий грозного ведомства, явившийся по вызову. У него были правильные черты лица и ничем не примечательная внешность. Слева от него вышагивал Чжоу Иньчжи, недавно произведенный в тысячники. Он носил черное форменное одеяние, украшенное тонкой серебряной вышивкой в виде летающей рыбы^[44]. Меч узорной весны^[45] покоился в ножнах, притороченных к поясу. Ладонь мужчины лежала на старинной рукояти, отливавшей серебром. Его высокий рост производил грозное впечатление.

Окинув чайную цепким, ястребиным взглядом, он сразу увидел за столом в центре зала Цзян Сюэнин, которая невозмутимо попивала чай. Напротив нее сидела благородная барышня с бледным от гнева лицом, а рядом, опустив голову и потупив глаза, стояла скромная, тихая девушка. Двух последних Чжоу Иньчжи не знал.

Мелкие столичные дела не требовали присутствия тысячника, но в управление явилась Тан-эр и настояла на подаче жалобы именно ему. Когда Чжоу Иньчжи понял, что дело касается Цзян Сюэнин, он взял с собой несколько подчиненных и отправился сам.

Впереди всех шел здоровяк по имени Фэн Чэн. Он таращил глаза, похожие на медные бубенцы, и с недоумением поглядывал на начальство. Чжоу Иньчжи едва заметно кивнул. Фэн Чэн понял намек, выпрямился и громко спросил:

– Кто подавал жалобу?

Цзян Сюэнин покосилась на Чжоу Иньчжи, перевела взгляд на Фэн Чэна и спокойно поднялась из-за стола.

– Я.

Ю Юэ тоже встала, всем видом выражая желание провалиться сквозь землю. Фэн Чэн повертел головой: ни убитых, ни раненых.

– Вы пострадавшая? – уточнил он, слегка озадачившись. – По какому поводу вызвали? Говорили, что кто-то устроил скандал и драку. Виноватые где?

Цзян Сюэнин указала на Ю Юэ и только потом – на дочь наложницы:

– Вот же они.

Ю Юэ вытаращила глаза от злости, а сводная сестра лишь моргнула. Она не понимала, что задумала благодетельница, но ее теплое прикосновение не оставляло сомнений: та не желает ей зла. Поэтому Ю Фанъинь молча наблюдала за происходящим.

Цзян Сюэнин изложила суть дела и добавила в заключение:

– Господин, подумайте сами: разве можно у ног Сына Неба размахивать скамейками?! Если бы мы не вмешались, дошло бы до смертоубийства. Это вторая барышня, младшая дочь Цинъюань-бо. Она и есть пострадавшая. Спросите у нее сами, если не верите.

После упоминания титула Фэн Чэн напрягся и повернулся к Ю Юэ:

– Она говорит правду?

Пока Цзян Сюэнин удерживала барышню Ю за руку, та успела выпить полчашки чая и все обдумать. Хотя Тайная стража отвечает за порядок в столице, столь ничтожное дело не заслуживает внимания. У служащих и так дел по горло, зачем им вникать в подобные мелочи? Да и, как ни крути, пострадавшей считалась она. Если не требовать разбирательства, Цзян Сюэнин не сможет раздуть скандал, чтобы напакостить. Поэтому Ю Юэ без колебаний отрезала:

– Ничего не произошло.

– Но ведь мы только что все видели, – возразила Цзян Сюэнин, нанеся очередной удар.

Ю Юэ переменилась в лице и, сдерживая желание скрипнуть зубами, процедила:

– Прошу вас рассудить, господин: зачинщицей была дочь наложницы из нашего дома, и все же до рукоприкладства не дошло. Отец сам ее накажет. Устраивать разбирательство нет нужды.

Фэн Чэн непонимающе уставился на нее:

– Вы не хотите подавать жалобу?

– Нет, – решительно заявила барышня.

В голове Цзян Сюэнин уже вовсю щелкали воображаемые счеты. Она чувствовала, что лучшего способа одной стрелой поразить двух ястребов и придумать нельзя. Теперь, когда Ю Юэ попалась в расставленные сети, нельзя было допустить, чтобы жареная утка улетела. Чувства и соображения барышни Ю ее нисколько не волновали.

– Государство живет по закону, а семья – по правилам, – холодно проговорила она. – Если бы Ю Фанъинь совершила проступок дома, семья была бы вправе разобраться сама. Но если девица нарушила общественный порядок, в силу вступает закон. По меньшей мере она виновна в стычке, а если называть вещи своими именами, то в неудачном покушении на убийство. Разве же это пустяк?

– Что вы себе позволяете, барышня?

Фэн Чэн не знал, кто перед ним. Услышав, что Ю Юэ – младшая дочь Цинъюань-бо, он решил, что Чжоу Иньчжи явился ради нее. Служащие Тайной стражи не горели желанием заниматься мелкими склоками: кому охота лишнюю работу на свои плечи взваливать? Поэтому здоровяк посмотрел на Цзян Сюэнин с явным раздражением и, нахмурившись, повысил голос:

– Пострадавшая сказала, что не требует разбирательства. Чего это вы раскричались?

На лице Ю Юэ вспыхнула радость. Цзян Сюэнин бросила на Фэн Чэна невозмутимый взгляд. Тот по-прежнему считал, что настырная барышня, невесть откуда взявшаяся, лезет не в свое дело. Свыкшись с ролью всесильного служащего Тайной стражи, он собирался отчитать девицу, однако его тираду перебил леденящий голос.

– А сам ты чего раскричался?

По шее Фэн Чэна пробежал холодок. Услышав вопрос Чжоу Иньчжи, он мгновенно напрягся и неловко обернулся: тысячник хмурил брови, не сводя с подчиненного темных, безжалостных глаз. Того словно в полынью окунули.

«Что... что происходит?»

Он всего лишь одернул непонятливую и бесцеремонную девицу. Почему тысячник вдруг вмешался? Служащие Тайной стражи постоянно строили друг другу козни. Фэн Чэн не без труда получил свое место и был человеком неглупым, поэтому догадался: не той нагрубил.

Улыбка на губах Ю Юэ застыла, а Цзян Сюэнин едва заметно усмехнулась. В чайной повисла звенящая тишина. Дрожащий от страха слуга косился на парчовые мундиры в полном недоумении: «Ну дела! Что за свару они тут устроили?»

Чжоу Иньчжи неожиданно вышел вперед, сложил руки в приветственном жесте и поклонился Цзян Сюэнин.

– Мои подчиненные переступили границы дозволенного и допустили грубость. Прошу вторую барышню не держать зла.

Хотя Ю Юэ тоже была второй барышней, все поняли: речь не о ней. Фэн Чэн, только что отчитавший Цзян Сюэнин, покрылся холодным потом. Ю Юэ и вовсе побледнела, наконец осознав, что задумала противница. Вот уж и впрямь проявила изобретательность! Глядя на высокого мужчину в черном одеянии с изображением летающей рыбы, Ю Юэ тряслась, как лист на ветру, и не могла связать двух слов:

– Ты... вы... Я же пострадавшая! Я... Вы не можете меня задержать...

Чжоу Иньчжи не улыбнулся. Не обращая внимания на перепуганную барышню, он произнес:

– В последние дни в столице бесчинствуют мятежники. Был издан строгий указ не затевать ссор и драк. Вы сознательно нарушили запрет. Всех обстоятельств на месте за короткое время не выяснить. Нельзя исключать попытку преднамеренного убийства. Арестовать обеих подозреваемых и доставить в управление на допрос.

– Есть! – хором откликнулись подчиненные.

Эти люди не раз задерживали знатных вельмож и чиновников, поэтому с барышнями тоже не церемонились: подошли и схватили обеих. К счастью, Ю Фанъинь вела себя смирно и не сопротивлялась, зато Ю Юэ принялась отчаянно вырываться. В семье Цинъюань-бо уже имели дело с Тайной стражей и хорошо знали, как там проводят допросы. Ходили слухи, что чиновники, угодившие в руки этого ведомства, терпели такие муки, что предпочли бы смерть. Разве могла нежная барышня туда отправиться?

Она разрыдалась и воскликнула:

– Какое же злое у тебя сердце, Цзян Сюэнин! Вздумала меня погубить и сговорилась с ними! Вы же хватаете пострадавшую!

«Как раз „пострадавшую“ и нужно хватать», – подумала Цзян Сюэнин, хмуря брови. Ее притворное добродушие исчезло. Она холодно, без тени сочувствия посмотрела на свою жертву и бесстрастным голосом произнесла:

– Чего раскричалась?

Барышня стояла посреди зала, точно фигура, высеченная изо льда. Видя ее отчужденность, граничившую с жестокостью, хотелось зябко поежиться. Вопрос предназначался Ю Юэ, однако Фэн Чэн, посмевший одернуть Цзян Сюэнин, не решался поднять головы и корил себя пуще некуда.

Дочь Цинъюань-бо сразу замолкла. Оглянувшись, она увидела, что зеваки давно разошлись. Служащие в одеяниях Тайной стражи с Чжоу Иньчжи во главе окружали ее темной стеной. Девушка помертвела, ощущая в груди пустоту, словно из нее вынули душу. Страшно подумать, что сделают с ней эти люди... С отсутствующим выражением лица она покорилась. Когда Ю Фанъинь выводили из зала, Цзян Сюэнин едва заметно приподняла уголки рта. Дочь наложницы тоже улыбнулась в ответ.

Чжоу Иньчжи дождался, пока все разойдутся, и лишь тогда повернулся к барышне.

– Я слышал, вам во дворце положен отпуск раз в десять дней, и хотел выбрать время, чтобы лично выразить признательность. Не надеялся встретить вас сегодня, но рад, что смог оказать услугу. Как посоветуете поступить с этим делом?

Цзян Сюэнин спокойно села за стол, взяла чашку с недопитым чаем и с улыбкой ответила:

– Прошу помнить, что Ю Фанъинь – моя подопечная, а в остальном, господин тысячник, поступайте как сочтете нужным. Дом Цинъюань-бо пришел в упадок, однако даже на разбитом корабле сыщутся гвозди. Кстати, я тут на днях присмотрела хороший цинь, жаль только, цена высока.

Денег в последнее время действительно не хватало.

Глава 18. Преданный сын

Чжоу Иньчжи вертелся в чиновничьих кругах, где прижилась поговорка: «В ямэне две шкуры сдерут». Подобное не было редкостью даже в эпоху порядка и процветания, а уж в смутное время тем более. Тайная стража, давно вызывавшая недовольство как среди чиновников, так и в народе, проворачивала подобные дела с отточенным и непревзойденным мастерством. Лучше всего, если обвиняемый богат и притом не имеет влиятельной поддержки. Посадишь такого в тюрьму на неделю, он перепугается до смерти, а родня изведется в тревоге и понесет серебро чиновникам, боясь, как бы подношение не сочли недостойным. Это считалось мягким подходом. Более жестокие и беспринципные действовали иначе: неважно, пострадавший перед ними или преступник, как только препирательства затягивались, хватали всех без разбору «до завершения разбирательства» и сажали под замок. Тогда раскошеливаться приходилось не только преступнику, но и пострадавшему, чтобы отвести беду. Если же серебра не давали, поступали просто: бестолковый судья рассмотрит дело спустя рукава и одним росчерком приговорит всех к наказанию.

По дороге из управления Чжоу Иньчжи размышлял, что задумала Цзян Сюэнин, а когда оказался в чайной, сразу увидел: хотя барышня на словах всячески отмежевывалась от Ю Фанъинь и заботилась о благе Ю Юэ, сама «пострадавшая» вовсе не радовалась такой поддержке. Тысячник догадался, что Цзян Сюэнин решила проучить именно «жертву нападения». Он получил повышение совсем недавно и вне стен управления не мог открыто принимать чью-то сторону, однако действовал четко и смело: сначала арест, а дальнейшую судьбу задержанных пусть решает Цзян Сюэнин. Вот только Чжоу Иньчжи не ожидал, что барышня окажется столь расчетливой.

«Слишком дорогой цинь... Значит, с деньгами туго».

Он кивнул, не выказав ни удивления, ни намерения спорить.

– Я понял.

Янь Линь подарил Цзян Сюэнин немало ценных вещей, вот только на их продажу потребуется время. У нее имелись кое-какие сбережения, однако, чтобы помочь дому Юнъи-хоу, не хватит и целой горы серебра. К тому же барышня твердо решила заполучить долю в соляном промысле Цзылюцзина, для чего требовалось иметь под рукой средства на случай любой неожиданности. В общем, Ю Юэ сама виновата, что угодила в ловушку. Сначала Цзян Сюэнин хотела всего лишь закатить сцену и не ожидала, что Ю Фанъинь примется ее защищать: схватит скамейку и бросится на сестрицу. За это в усадьбе Цинъюань-бо бедняжку наверняка ожидали жестокие побои. Цзян Сюэнин даже думать не хотела о подобном исходе и, разумеется, не посмела его допустить. Она решила действовать иначе: пусть девушку арестуют и Чжоу Иньчжи обеспечит ей еду и кров. Это лучше, чем истязания дома, ведь главное – пережить ближайшие дни, а уж потом можно будет придумать, как покончить с бедственным положением Ю Фанъинь раз и навсегда.

Цзян Сюэнин потерла лоб и сказала:

– Ю Юэ служит при дворе соученицей старшей принцессы Лэян и должна вернуться в Запретный город через два дня. Решайте сами, как поступить, но не раздувайте скандал. Все-таки вы получили должность тысячника не так уж давно. Раскрытие дела о связях дома Юнъи-хоу с мятежными сторонниками Пиннань-вана способствовало вашему возвышению, однако не стоит привлекать к себе слишком много внимания, чтобы не превратиться в бельмо на глазу.

Чжоу Иньчжи прищурился, а Цзян Сюэнин невозмутимо продолжила, будто не замечая:

– Все эти дни я провела во дворце и о делах Юнъи-хоу знаю немного. Расскажите, что произошло.

Чайная опустела: как только Тайная стража приступила к арестам, посетители поспешили разойтись. И все же Чжоу Иньчжи, привыкший действовать осторожно, решил не говорить там, где совсем недавно было шумно, и пригласил Цзян Сюэнин в свой скромный дом, чтобы побеседовать наедине. Из-за столкновения с Ю Юэ девушке и так не удалось встретиться с Жэнь Вэйчжи, к тому же о Ю Фанъинь она уже позаботилась и могла не тревожиться о ее судьбе, поэтому приняла приглашение.

Поставив чашку на стол, Цзян Сюэнин вышла из чайной вместе с Чжоу Иньчжи. Ее ожидал экипаж, а мужчина приехал на жеребце белой масти. Девушка поглядела на скакуна и сразу вспомнила рассказ Янь Линя о том, как тысячник зарезал любимого коня, которого растил два года... В ее прошлой жизни Чжоу Иньчжи женился на Яо Си, а затем вступил в сговор с Чэнь Ином и оклеветал Чжан Чжэ, после чего тот угодил в тюрьму. Расплата настигла негодяя, лишь когда Се Вэй, подняв мятеж, приказал отрубить Чжоу Иньчжи голову и пригвоздить ее к дворцовым воротам. Вспомнив об этом, Цзян Сюэнин помрачнела.

Возница поставил скамеечку для ног у дверцы экипажа. Барышня оперлась на руки Тан-эр и Лянь-эр и собралась подняться, однако, случайно подняв глаза, встретила молчаливый взгляд. У дверей аптеки наискосок через улицу стоял мужчина. Его волосы были сколоты зеленоватой шпилькой. Длинное синее одеяние без украшений идеально подчеркивало фигуру. В руке он держал сверток с лекарствами. Неясно, вышел ли Чжан Чжэ из аптеки только что или уже давно наблюдал за девушкой.

Цзян Сюэнин будто оцепенела. Звенящий гул смел все мысли, и в ее голове воцарилась совершенная пустота. Посмотрев на барышню в сопровождении Чжоу Иньчжи, Чжан Чжэ отвел взгляд, кивнул в знак приветствия и не спеша пошел прочь, растворяясь в толпе. Лянь-эр посмотрела туда же, куда и хозяйка, заметила худощавую фигуру незнакомца вдали и с недоумением окликнула:

– Барышня?

Та прижала руку к груди: ей стало трудно дышать. Хотя это был всего лишь мимолетный взгляд и нынешний Чжан Чжэ, вероятно, не знал нового тысячника Тайной стражи, девушка все равно ощутила гнетущую боль и мучительный стыд... Чжоу Иньчжи, без сомнения, человек опасный. В прошлой жизни Чжан Чжэ презирал ее за связи с подобными личностями, однако отказаться от их помощи Цзян Сюэнин по-прежнему не могла, ведь ее снова забросило на поле битвы асуров^[46].

Чжоу Иньчжи уловил перемену в ее лице и принялся гадать, кто же тот незнакомец. Цзян Сюэнин медленно повернулась к тысячнику. Ее рассеянный взгляд, казалось, был устремлен сквозь него и видел нечто иное, далекое. Спустя миг в глазах барышни проступила смутная тревога и глухая тоска... Чжоу Иньчжи признавал, что Цзян Сюэнин привлекательна. Он заметил красоту второй барышни еще в сельской глуши, однако ее необъяснимый взгляд впервые тронул его за живое.

– Вы хотели что-то сказать? – спросил тысячник.

Цзян Сюэнин моргнула, посмотрела на высокого мужчину в темном одеянии с изображением летающей рыбы и медленно, словно во сне, произнесла:

– Я искренне надеюсь, что в будущем вы не совершите ничего слишком дурного или хотя бы сумеете замести следы, чтобы я не узнала.

Чжоу Иньчжи с удивлением поднял глаза, но барышня уже потупила взгляд, молча улыбнулась и, наступив на скамейку, взошла в экипаж.

* * *

В начале зимы после полудня в изысканном доме высокопоставленного чиновника Яо на востоке столицы царило спокойствие. Обширная усадьба состояла из четырех дворов, расположенных один за другим. За плотно закрытыми воротами по галереям сновали молодые и пожилые служанки, перешучиваясь и улыбаясь.

Услышав, что явился гонец, обрадованная Яо Си поспешила к отцу в кабинет.

– Отец! Чжан Чжэ прислал письмо? Что он написал? – нетерпеливо спросила она, не дожидаясь, пока слуга чинно доложит о ее прибытии.

Яо Цинъюй, которому уже перевалило за пятьдесят, души не чаял в своей единственной дочери, баловал ее с самого детства и не бранил, даже если порой поведение той выходило за рамки приличий. Видя, что барышня вошла без приглашения, слуга промолчал.

Старик сидел за столом с письмом в руках, постепенно мрачнея. Яо Си, привыкшая к обожанию, жаждала узнать новости о помолвке и не обратила внимания на перемену в настроении отца. Ее взгляд сразу упал на конверт и послание.

– Я тоже хочу прочитать!

Она взяла письмо и на простом белом листе увидела знакомый почерк. Прежде девушка уже тайком любовалась им – четким, уверенным, с ровным нажимом, идеально подходящим мужчине, которого она видела во дворце Цынин. Письмо было адресовано господину Яо, но барышня сразу вспыхнула, охваченная стыдливым волнением. Переведя дух, она принялась читать. В начале письма Чжан Чжэ справлялся о здоровье Яо Цинъюя, описывал, как проходили переговоры о браке, и восхвалял достоинства девицы из дома Яо. Та совсем засмущалась и отметила про себя, что при всей своей внешней холодности жених умеет быть любезным. Однако не успела приятная мысль промелькнуть в голове девушки, как ее взгляд упал на следующую строчку, и раскрасневшееся от радости лицо словно окаменело.

– Как же так?..

Яо Си судорожно перечитала строки еще два раза. Миловидные черты исказились, и она задрожала всем телом. Сжимая письмо, барышня отказывалась верить.

– Он все равно хочет расторгнуть помолвку. Отец, почему?! Почему он отказывается от свадьбы?!

Глаза Яо Си наполнились слезами. Стыдливое волнение и радость неожиданно обернулись жестокой пощечиной, больно ударившей по лицу, так что перехватило дыхание. Позабыв о приличиях, она не переставая спрашивала отца, что случилось. Тот поднял глаза, хранившие память о взлетах и падениях прожитых лет, и вспомнил о том, что недавно приказал разузнать. Ему самому было трудно поверить.

– Разве ты забыла, что говорила во дворце? – спросил Яо Цинъюй, вместо того чтобы дать ответ. – Забыла, что замышляла?

– Что? – растерялась девушка.

Старик наконец дал волю гневу, который с трудом сдерживал. Чиновник хлопнул ладонью по столу, резко поднялся и закричал:

– Когда ты хотела разорвать помолвку, ты обсуждала свои намерения во дворце? Хотела опорочить честного человека и погубить его доброе имя?!

Яо Си никогда прежде не видела отца в такой ярости.

– Откуда ты узнал? – пролепетала она.

Тот вскинул руку и едва не ударил любимицу, но вовремя остановился. Смахнув со стола пресс для бумаги, он заговорил переменившимся от возмущения голосом:

– Как я мог вырастить такую дочь? Я столько сил потратил, подыскивая для тебя жениха, и выбрал Чжан Чжэ, человека достойного, надежного и терпеливого. Пусть он пока не стяжал славы, все же в будущем непременно достигнет высот! Если бы у тебя помутился разум и ты бы решила разорвать помолвку из-за его временных трудностей, еще куда ни шло. Я бы не стал настаивать, чтобы ты терпела нужду. Но кто мог подумать, что ты замышляла подлые козни?! Чжан Чжэ пощадил твою честь и не указал прямо причины разрыва, взяв всю вину на себя. Однако ему известно, что ты готова была сотворить! Ты опозорила наш род!

Обвинение прозвучало как гром среди ясного неба. Яо Си оцепенела. Теперь-то она наконец поняла, почему Чжан Чжэ решил от нее отказаться, и ощутила в груди пустоту. Отступив на два шага, барышня пошатнулась и пробормотала:

– Как он узнал? Как он мог узнать?

– Не хочешь, чтобы узнали, – не делай, – холодно произнес Яо Цинъюй. – Раз уж сделала, не удивляйся, что стало известно.

Но Яо Си чувствовала только, что ее гордость уязвлена. Едва не скомкав письмо, она стиснула зубы и яростно прошипела:

– Невероятно! Те слова во дворце были шуткой! Откуда Чжан Чжэ мог их узнать?! Наша семья знатная и уважаемая, а он нищий выскочка, сдавший экзамен для низших чинов! Как он посмел разорвать помолвку?! Его старая мать так обрадовалась нашему обручению, она не позволила бы ему отказаться от свадьбы! Кто-то подговорил его. Намеренно посеял раздор, чтобы расстроить наш брак!

Яо Цинъюй ощутил горькое разочарование. Он смотрел на любимую дочь, не находя слов, а у той перед глазами вдруг всплыло лицо, ослепительная красота которого вызывала жгучую зависть. По щекам барышни потекли слезы.

– Это кто-то нарочно посеял раздор... – твердила она сквозь зубы.

* * *

Чжан Чжэ вернулся с лекарствами. Он жил в глубине переулка, за неприметной старой дверью. Простой дом с крошечным внутренним двориком не походил на жилище чиновника. На чистых плитах серо-зеленого камня стояли бамбуковые шесты для сушки одежды, на которых висело его служебное одеяние. Из восточной комнаты доносился скрип мебели: кто-то передвигал ее, наводя порядок. Пожилая женщина в грубом холщовом платье и фартуке расставляла по местам столы и стулья, протирая их влажной тряпкой. Когда Чжан Чжэ вошел, она полоскала тряпку в лохани с водой.

– Вернулся? Что хочешь на ужин? Я приготовлю, – с улыбкой предложила она, увидев мужчину.

Госпожа Цзян^[47] овдовела в далекой юности и растила сына в одиночку. Время не пощадило ее, оставив на лице следы невзгод. Глубокие морщины вокруг глаз и на лбу разительно отличали ее от столичных дам, чьи сыновья преуспели на службе. Не имея за душой средств, она приложила огромные усилия, чтобы упросить учителя частной школы принять Чжан Чжэ. Но платить приходилось не только за учебу. Письменные принадлежности тоже стоили немало. Госпожа Цзян отказывала себе во всем и откладывала деньги, чтобы купить сыну все необходимое, лишь бы он смог сдать государственные экзамены на ученую степень, выбиться в люди и восстановить доброе имя отца. Она знала, что сын умен и на занятиях непременно покажет себя одним из лучших. Кто мог подумать, что, проведя за партой всего несколько лет, юноша втайне от матери отправится сдавать экзамен на низший чин! Пройдя испытание, он отказался учиться дальше и подаваться на государственные экзамены.

В тот день женщина так разозлилась, что схватила прут и принялась его бить.

– Вспомни отца, которого оклеветали! – кричала она сквозь слезы. – Чему он тебя учил? Ты непутевый и ничего не добьешься! Кем ты станешь после экзамена на низший чин? Таких держат в управе, пока дел невпроворот, а потом разгоняют! Всю жизнь будешь другим прислуживать, а меня вгонишь в гроб!

Чжан Чжэ не уклонялся от ударов. Он стоял на коленях перед табличкой^[48] с именем покойного отца и молча терпел. На его спине выступила кровь. Под конец мать отбросила прут, села и разрыдалась, проклиная себя за беспомощность. Она ведь была простой женщиной, не умела зарабатывать и понимала, что сын отказался от учебы и пошел на службу, потому что знал: дома нет денег, а мать совсем извелась от нужды. От этих мыслей становилось еще больнее.

С тех пор как Чжан Чжэ поступил на работу в управу и начал получать жалованье, семья продолжала жить скромно, однако уже не страдала от нищеты. А потом произошло настоящее чудо. Через полгода в их город прибыл с проверкой цензор Хэнаньского округа по имени Гу Чуньфан. Чжан Чжэ подал прошение о пересмотре дела отца, и спустя много лет справедливость восторжествовала, а талантливый юноша привлек внимание цензора. Уже через два года тот рекомендовал его ко двору. Чжан Чжэ получил должность секретаря в Палате наказаний, где подавал доклады императору. Из мелкого служащего он превратился в столичного чиновника. После переезда они с матерью купили маленький дом. Жилище было совсем обветшалым, но госпожа Цзян содержала его в чистоте. Хотя обстановки в комнатах не прибавилось, повсюду чувствовался уют.

Нахмурившись, Чжан Чжэ положил лекарства на стол, молча взял у матери тряпку и убрал ее вместе с лоханью.

– Вчера ты уже протирала пыль, – сказал он. – Побереги здоровье. Нельзя тебе так утруждаться.

Госпожа Цзян посмотрела на бесстрастное лицо сына и покачала головой.

– Вечно ты выглядишь мрачным, дома ведешь себя как на службе и совсем не умеешь быть ласковым. Кто за тебя замуж пойдет?

Чжан Чжэ усадил ее в кресло и ничего не ответил, а женщина продолжала ворчать:

– Впрочем, хорошо, что помолвка с домом Яо расстроилась. Может, мы и метили слишком высоко, но ведь это не повод для подлости. Нрав у тебя непреклонный, упрямый – весь в отца. Про таких говорят: «Ни водой не прольешь, ни иглой не проткнешь». Девица из знатного дома разве стерпит такого мужа?

Сын, опустив голову, молча разворачивал сверток с лекарствами.

– Я сама присмотрю тебе невесту, – в сердцах заявила госпожа Цзян, не дождавшись ответа. – Лучше всего подыскать девушку из обычной семьи, добрую, заботливую и внимательную, чтобы терпела твой нрав. Ведь настанет день, когда я отправлюсь вслед за твоим отцом, а сердце по-прежнему будет болеть за тебя.

Чжан Чжэ развязал бечевку на свертке со снадобьями, и по комнате поплыл горьковатый запах лечебных трав. Длинные пальцы с выступающими суставами сжимали край бумаги. Мужчина вспомнил страдания, которые в прошлой жизни перенес в тюрьме. Ему потребовалось время, чтобы успокоиться и выбросить из головы ее образ и эти сияющие радостью глаза, что смотрели на него среди ночи меж темных дворцовых стен. Он загнал мучительные воспоминания глубоко в сердце, которое сжалось от боли. Лишь после этого Чжан Чжэ поднял голову, посмотрел на госпожу Цзян и медленно произнес:

– Не говори больше подобных слов.

Глава 19. Вымогательство денег

Выйдя вместе с Цзян Сюэнин из своего дома, который находился в глубине Косого переулка, Чжоу Иньчжи проводил ее до ворот и сказал:

– Если вторая барышня хочет навестить Ю Фанъинь, лучше прийти ближе к ночи, чтобы избежать лишнего внимания и пересудов.

Наложница Яонян тоже вышла, чтобы попрощаться с Цзян Сюэнин.

– Тогда я зайду попозже, – ответила та.

Спустившись по замшелым ступеням перед воротами, Цзян Сюэнин обернулась и с улыбкой взглянула на женщину.

– Благодарю за чай.

Наложница растерялась. В доме Чжоу Иньчжи она считалась прислугой и не понимала, почему знатная барышня, которой господин был многим обязан, так учтиво с ней разговаривает.

– В прошлый раз у нас не нашлось хорошего чая, да и заваривать я его не умею. Вы, наверное, не привыкли к такому, – поспешно ответила она. – Рада, что сегодня смогла угодить.

На этом Цзян Сюэнин откланялась и вернулась к себе в усадьбу.

* * *

Весть о том, что Тайная стража увела Ю Юэ и Ю Фанъинь на допрос и начала разбирательства, быстро достигла семьи Цинъюань-бо. В доме считали, что младшая дочь уехала на прогулку и скоро вернется. Никому даже в голову бы не пришло объяснить ее долгое отсутствие арестом. Поднялась суматоха, а жена Цинъюань-бо едва не лишилась чувств. Только старшая дочь Ю Шуан сохранила самообладание.

– За что задержали сестру? – спросила она у слуги, принесшего тревожные новости. – Что она натворила?

– Говорят, подралась с третьей сестрицей в чайной, – ответил тот, – а вторая барышня Цзян была рядом и заявила властям. Тайная стража арестовала обеих под предлогом, что на месте не разобраться, и увела в управление.

Слуга пересказывал слухи. Зачинщицей драки была Ю Фанъинь, но, раз задержали двух, горожане решили, что виновны обе, и переиначили всю историю.

– От этой мерзавки Ю Фанъинь одни неприятности, – выругалась жена Цинъюань-бо.

Между тем Ю Шуан уловила важную деталь – упоминание второй барышни Цзян. Старшая сестра не попала в число девушек, отобранных во дворец для учебы с принцессой Лэян, поэтому только слышала о вражде между Ю Юэ и Цзян Сюэнин, однако подробностей не знала. У нее возникло подозрение, что без участия последней не обошлось, впрочем, делать выводы было рано.

– Сестрице выпала удача пройти отбор в соученицы, – сказала Ю Шуан. – Она вернулась домой ради короткого отдыха, поэтому шума следует избегать. Виновата она или нет, не так уж и важно, но, если слухи дойдут до дворца, быть беде. Кто-то может воспользоваться ее оплошностью, и сестрица лишится места. Если же завтра ее не выпустят и она не вернется в Запретный город к назначенному времени, тогда все потеряно. Мы, женщины, с таким делом не справимся. Без вмешательства отца не обойтись.

– Правильно! – согласилась мать. – Все-таки наша семья принадлежит знати, а служащие Тайной стражи хватают всех без разбора! За кого они нас принимают? Я сейчас же пойду к господину бо и попрошу его разобраться!

Семья поспешила сообщить тревожную весть хозяину дома. Выслушав женщин, тот переменился в лице и вскочил на ноги.

– Кто отдал приказ об аресте? Новый тысячник Чжоу?

Окружающие не понимали, почему Цинъюань-бо рассвирепел.

– Что за несусветная глупость?! Зачем было связываться с Тайной стражей?! Прежнего тысячника я хотя бы знал, а этот, новый, как вступил в должность, ни разу мне не ответил, сколько я к нему ни посылал. Служащие Тайной стражи – настоящие демоны. Проглотят вместе с костями! Чем я наполню их ненасытные рты? Сплошные хлопоты на мою голову!

– Но если ты не поможешь, что будет с нашей Юэ? – расплакалась его жена. – Говорят, задержанные для допроса сидят в тюрьме вместе с преступниками. Страшно представить, что ожидает бедняжку...

Господин бо помрачнел и задумался. В последние дни в столице ходили слухи, что принцу Линьцзы выбирают невесту. Ю Юэ с таким трудом попала во дворец: лишь благодаря первому месту в конкурсе живописи на Празднике двойной девятки^[49]. Это был редкий шанс. Если теперь удастся найти ей хорошего мужа, положение дома бо может измениться в лучшую сторону. Дочь от законной супруги из знатного рода – это ведь не отпрыск наложницы. Однако, если барышне доведется посидеть в тюрьме... слухи о таком позоре перечеркнут все надежды на выгодный брак. Вот уж и правда несчастье. Хотя семья Цинъюань-бо относилась к знати, уже три поколения, как они не обладали властью, а при нынешнем императоре и вовсе располагали лишь показным величием. Неизвестно, сколько придется заплатить, чтобы замять дело. Чем больше глава семейства думал, тем сильнее злился. Но делать нечего, иного выхода не было.

– Ступай и пересчитай, сколько в хранилище серебра, – приказал он управляющему, скрипнув зубами. – И немедленно готовь экипаж. Я еду в ямэнь Тайной стражи!

* * *

Когда Цзян Сюэнин вернулась домой, солнце клонилось к закату. Старая служанка встретила ее у дверей.

– Барышня, вы нынче так мало бываете здесь. Господин с госпожой велели накрыть ужин в главном зале. Я боялась, что опоздаете, но вы пожаловали как раз вовремя.

Цзян Сюэнин замерла на мгновение и ответила:

– Ясно.

Какими бы ни были отношения между родными, они оставались семьей. После возвращения следовало поужинать вместе, как положено. Девушка зашла в свои покои, привела себя в порядок и направилась в главный зал. К этому времени в галереях уже зажглись фонари. Цзян Бою и госпожа Мэн ждали за столом. Цзян Сюэхуэй заняла место рядом с матерью. На столе лежал конверт с золотым тиснением. Мужчина смотрел на него и хмурился.

Цзян Сюэнин вошла и поклонилась родителям. Отец велел ей выпрямиться и явно хотел что-то добавить, но не решался. Девушка подняла глаза и увидела на конверте знакомый почерк – уверенный и энергичный. Рука Янь Линя. Цзян Бою счел, что дочери стоит взглянуть, и передал ей приглашение.

– Это из дома Юнъи-хоу. Зовут на церемонию совершеннолетия наследника.

Когда барышня развернула письмо, ее пальцы едва заметно дрогнули, потому что каждое слово Янь Линь написал собственноручно. Ее имя ни разу не упоминалось, а текст казался обычным, и все же Цзян Сюэнин хорошо понимала: дом Юнъи-хоу отправил не одно приглашение, и Янь Линь написал далеко не каждое. Это послание было особенным. Даже после публичного отречения от прежней избранницы юноша надеялся, что она будет рядом и своими глазами увидит, как он станет взрослым мужчиной. Цзян Сюэнин медленно сложила приглашение.

– Пойдешь? – спросил Цзян Бою.

– Да, – ответила барышня.

В глазах госпожи Мэн отразилась тревога. Ей хотелось сказать, что дом Юнъи-хоу впал в немилость и неизвестно, чем все кончится. Почти все столичные семьи старались держаться подальше, зачем же спешить по первому зову? Но раз Цзян Бою кивнул, она не стала возражать и пригласила всех приступить к ужину. Повар в усадьбе готовил посредственно, а Цзян Сюэнин всегда была очень разборчива, поэтому ела немного и без аппетита. Старшая сестра все время молчала. Ужин прошел в тягостной тишине. После еды, когда подали чай, госпожа Мэн наконец заговорила:

– Решения в доме принимает хозяин, а я, как жена, не смею перечить. Однако же всем известно, что дом Юнъи-хоу больше не пользуется благосклонностью императора. Наследник хоу в прошлом оказывал нашей Нин много внимания и заботы. Хотя их помолвка не состоялась, рассудок и сердце велят ей пойти на церемонию. Я с этим не спорю. Однако наша Хуэй не поддерживала с домом Юнъи-хоу никаких связей. На днях я пила чай с супругой Чэн-гуна и дамами и слышала, что принц Линьцзы скоро приступит к смотру невест. По моему мнению, Нин может принять приглашение Юнъи-хоу, а Хуэй пусть останется дома.

Получив место в свите старшей принцессы, Цзян Сюэнин принесла семье немало чести, поэтому госпожа Мэн не хотела укорять ее за постоянные ссоры с дочерью Цинъюань-бо, из-за которых родителям порой приходилось краснеть. Мать лишь хотела оградить Хуэй от возможных неприятностей и не лишать ее шанса счастливо выйти замуж. Цзян Бою и сам был дружен с домом опального хоу, но, как известно, плетью обуха не перешибешь. Ему следовало учитывать интересы всей семьи, поэтому возразить жене он не мог. Цзян Сюэнин промолчала.

– Так, пожалуй, будет разумнее, – наконец произнес мужчина.

Неожиданно Цзян Сюэхуэй подняла голову и подала голос:

– Я тоже пойду.

– Доченька! – воскликнула госпожа Мэн, округлив глаза.

Та поглядела на сестру и, не собираясь менять решение, спокойно продолжила:

– Отец – глава семьи. Раз он пойдет на церемонию, решение детей не столь важно. К тому же положение дома Юнъи-хоу пока не безнадежно. Еще неизвестно, как обернутся дела. Если отец и сестра идут, мы с тобой, матушка, обязаны к ним присоединиться.

Госпожа Мэн оторопела. Даже Цзян Бою не ожидал подобного. Младшая барышня спокойно смотрела на сестру: ясное лицо, тонкие черты, сдержанное выражение, уместные и благоразумные речи. Та ничем не уступала Сяо Шу. Цзян Сюэнин медленно улыбнулась.

Подумав, мать признала, что старшая дочь рассудила верно, а Цзян Бою тихо вздохнул, восхищенный тем, как разумна и понятлива Сюэхуэй.

После чая сестры вместе покинули главный зал. Когда они шли по галерее, Цзян Сюэнин вдруг остановилась и сказала:

– На твоем месте я бы тоже не упустила такую возможность. Вся столица знает, что принц Линьцзы дружен с Янь Линем и непременно появится на церемонии.

Цзян Сюэхуэй, не ожидавшая подобных слов, переменилась в лице и словно окаменела. Младшая барышня, напротив, хранила невозмутимость. Опустив взгляд, она заметила в руке сестры изысканный платочек, взяла его и развернула. На светло-зеленой ткани была вышита орхидея, а в уголке – крошечный цветок красного имбиря. Цзян Сюэнин вскинула бровь.

– Захвати эту вещицу с собой во дворец, – посоветовала она, возвращая платок.

Старшая барышня уставилась на нее в недоумении. Но Цзян Сюэнин никогда не была близка с сестрой, жила своим умом и не желала ничего объяснять. Ее мысли уже витали далеко: девушка собиралась навестить Ю Фанъинь. Развернувшись, она направилась к воротам. Снова уходила из дома на ночь глядя. В семье ее поведение давно никого не удивляло, все привыкли и молчали.

Цзян Сюэхуэй стояла, смотря ей вслед. Сестра же держалась так, словно ее нисколько не волновало, что о ней думают. Казалось, она попирала ногами все правила в этом мире, которые сковывали знатных обитательниц женских покоев. Ее независимость завораживала и даже внушала зависть. Однако Цзян Сюэхуэй подавила в себе эти чувства. Ей было неизвестно, что пережила младшая сестра, поэтому девушки так различались нравом. В конце концов, у каждого своя судьба.

* * *

Несмотря на поздний час, Чжоу Иньчжи оставался в управлении.

– Господин тысячник, вы не идете домой? – спросил у него подчиненный.

– У меня есть дела. Ступайте, – ответил мужчина.

Никто не посмел переспросить. Они разбились на компании по трое-четверо, сняли форменные одеяния, обнялись за плечи и ушли пить вино, оставив Чжоу Иньчжи в одиночестве. Цзян Сюэнин пришла в час Собаки. На ней был черный плащ с капюшоном и длинное светло-желтое платье, подчеркивавшее хрупкость фигуры. Подойдя к воротам управления, девушка сняла капюшон, открыв белоснежное лицо. Ее глаза и брови выглядели так, словно их вывела кисть художника.

Чжоу Иньчжи посмотрел на нее и опустил голову.

– После обеда приходили за второй барышней из дома Цинъюань-бо, но вы говорили про два дня отдыха, поэтому спешить некуда. Думаю, отпустить ее завтра еще не поздно.

Он стал тысячником недавно и только сейчас впервые ощутил, как приятно обладать властью. Днем его навестил сам Цинъюань-бо, который не сразу решился заговорить и подал коробку с распиской на три тысячи лянов серебром. Чжоу Иньчжи поглядел на посетителя и нахмурился.

– Господин бо, не стоит так волноваться. Мы допросим обеих барышень и отпустим. Разбирательство займет не больше недели. Если ваша дочь действительно невиновна, с ней ничего не случится.

У Цинъюань-бо задергалось веко, и он вытащил из левого рукава еще одну расписку, на пять тысяч лянов. Брови тысячника почти сошлись на переносице.

– Это всего лишь мелкая ссора. Молодежь поругалась, с кем не бывает? Мы знаем меру. Никто не станет обвинять вашу дочь в связях с Небесным учением или мятежниками. Ступайте домой, господин бо.

Тот чуть не рухнул на колени от страха, стиснул зубы, словно отрывал от себя кусок мяса, и достал из правого рукава третью расписку, еще на пять тысяч лянов.

– Моя дочь с рождения не знала ни горя, ни бед, – заговорил бедный отец, чуть не плача. – Дома ее все любили и баловали. Она глуповата, но вреда никому не причинила. Ей с таким трудом удалось пройти отбор в свиту старшей принцессы, и через день пора возвращаться в Запретный город. Прошу вас, господин тысячник, проявите великодушие и пойдите навстречу.

– Вы так печетесь о дочери, что я проникся сочувствием, – сжалился Чжоу Иньчжи. – Так уж и быть, прикажу допросить ее сегодня вечером. Приходите завтра.

Цинъюань-бо рассыпался в благодарностях и вскоре ушел, оставив расписки на тринадцать тысяч лянов. Какими словами он проклинал Чжоу Иньчжи за алчность и бессердечие, никто не узнал.

Тысячник протянул Цзян Сюэнин конверт:

– Завтра Цинъюань-бо пришлет людей за второй барышней Ю. О дочери наложницы речи не шло. Я сказал господину бо, что кто-то должен остаться под стражей до конца разбирательства, к тому же зачинщицей была Ю Фанъинь, поэтому мы не можем ее отпустить. Тот кивнул и ушел.

Цзян Сюэнин открыла конверт и увидела две расписки по пять тысяч лянов.

«На разбитом корабле действительно нашлись гвозди», – мысленно усмехнулась она. Денег оказалось не то чтобы много, но и не совсем мало. Зная, с кем имеет дело, барышня не сомневалась, что Чжоу Иньчжи взял куда больше. Любопытно, какое лицо было у Цинъюань-бо, когда тот протягивал взятку? И что почувствует Ю Юэ, когда выяснит, сколько потеряла семья? Цзян Сюэнин холодно усмехнулась. Деньги пригодятся для дела с соляным промыслом в Цзылюцзине. Если немного добавить, как раз наберется нужная сумма.

– Господин бо прилично потратился, чтобы вытащить Ю Юэ, – сказала барышня, – и второй раз раскошеливаться не станет. К тому же одна дочь рождена от жены, а вторая от наложницы. Первая живет во дворце, тогда как другая никому не нужна. Если Ю Фанъинь погибнет в тюрьме, никто даже слова не скажет. Они нарочно оставили дочь наложницы в ваших руках, полагая, что вы без опаски возьмете деньги, если у вас будет чем их прижать при случае.

Чжоу Иньчжи выслушал и мысленно согласился: «Привычная уловка чиновников».

– Как там Фанъинь? – спросила гостья.

Тысячник повел ее к тюремным камерам. Надзиратель увидел, что тот пришел с девушкой, закутанной в черный плащ, так что лица не видать, и не посмел задавать лишних вопросов – молча распахнул дверь и впустил их.

Как правило, Тайная стража арестовывала людей по приказу императора. Их жертвами становились аристократы и высокопоставленные чиновники. Чтобы заставить узников говорить «правду», порой требовалось прибегать к разным средствам, поэтому камеры изобиловали устрашающими орудиями пыток. Цзян Сюэнин никогда не бывала в подобном месте. Стоило окинуть взглядом темницу, и сердце девушки сжалось от ужаса. Спустя мгновение она вспомнила о Чжан Чжэ. В прошлой жизни он тоже оказался в застенках, где его допрашивал заклятый враг. Какие же муки он перенес? Сколько боли вытерпел?

В тюрьме не было ни одного окна. Здесь царили темнота и сырость, а зимой вдобавок невыносимый холод. В некоторых камерах сидели заключенные. Многие уже спали, некоторые лежали, словно ожившие мертвецы, вперив взгляд в потолок и не обращая внимания на посетителей. Оцепенелая пустота в их глазах внушала ужас.

Чем дальше тысячник уводил спутницу, тем меньше встречалось занятых камер. Подойдя к самой дальней, Цзян Сюэнин заметила на каменном полу у двери теплые отсветы свечи. Заглянув внутрь, она увидела чисто убранную и аккуратно обставленную камеру: в углу – застеленная койка с толстым одеялом, у стены – письменный стол с яркой свечой, на нем – кисти, тушь, бумага и тушечница. За столом, склонившись над свитком, сидела девушка с тонкими чертами лица. Выбившиеся из пучка волосы она собрала в хвост, перекинутый через плечо и ниспадавший на грудь. В ее облике чувствовалась кротость и мягкость. Это была Ю Фанъинь.

Цзян Сюэнин замерла у порога, не зная, что сказать или сделать. Чжоу Иньчжи приблизился и молча встал у нее за спиной. Шаги в тишине коридора привлекли внимание узницы. Та обернулась и просияла от радости. Вскочив на ноги, девушка широко распахнула дверь:

– Вторая барышня! Почему вы здесь?

Цзян Сюэнин медленно перевела взгляд на Чжоу Иньчжи. Надо признать, несмотря на его волчье сердце, в прошлой жизни барышня не раз обращалась к нему за помощью и ценила этого человека не без причины. Свою работу Чжоу Иньчжи выполнял безупречно.

Дверь была не заперта, а прикрыта, как в обычном жилище. Тысячник догадался, что барышни собираются поговорить, и тактично отошел в сторону. Цзян Сюэнин шагнула внутрь и еще раз окинула взглядом камеру: чисто, опрятно, хоть и тесновато.

– Из-за моей необдуманной выходки ты угодила в тюрьму, – сказала она, повернувшись к Ю Фанъинь.

Но та, похоже, никогда не была так счастлива. Тюремная камера казалась ей невероятно уютной.

– Нет-нет, вовсе нет! – замотала она головой. – Господин Чжоу обо мне позаботился. Я знаю, вы не хотели, чтобы меня увезли домой и наказали. Всему виной мой вспыльчивый нрав. А здесь мне хорошо... очень хорошо.

– Тебе хорошо? – опешила Цзян Сюэнин.

Ю Фанъинь энергично закивала, не в силах скрыть радость. Она хотела сказать, что в тюрьме куда лучше, чем в дровяном сарае: есть свечи и счетные книги, по которым можно учиться... Однако, встретившись с гостьей взглядом, узница вдруг осеклась, сообразив, что благодетельнице не следует знать о таком. Едва приоткрыв рот, Ю Фанъинь одернула себя. Ее голова поникла, радость угасла, и она снова превратилась в робкую, запуганную дочь наложницы.

Цзян Сюэнин обо всем догадалась без слов. Одного взгляда на худое, измученное лицо хватало, чтобы понять, как трудно жилось Ю Фанъинь, пока вторая барышня находилась во дворце. К сердцу прихлынула невыносимая горечь. Она с трудом выдавила улыбку и усадила Ю Фанъинь на опрятно застеленную постель, чувствуя, как на глазах выступают слезы.

– Я знаю, что дома тебя обижают, но не могу распоряжаться в усадьбе Цинъюань-бо, вот и пришлось наспех придумать такой выход. Тысячник Чжоу позаботится о твоей безопасности, а рассчитать остальное мне было некогда. Тебе здесь, конечно, не место, зато можно пожить по-человечески. Через пару дней я попрошу господина Чжоу, чтобы он оставил двери открытыми. Послезавтра я возвращаюсь во дворец, сама действовать не смогу и поэтому поручаю тебе разобраться с соляным промыслом и Жэнь Вэйчжи. Если здесь живется хорошо, я очень рада. А если нет, ни в коем случае не падай духом. Я во всем полагаюсь на тебя, Фанъинь.

На губах Цзян Сюэнин играла улыбка, однако в голосе сквозила такая печаль, что у Ю Фанъинь тоже защемило сердце.

– Не волнуйтесь, вторая барышня, – поспешила уверить она. – Я хоть и глупа, но за эти дни многому научилась благодаря счетным книгам. И с господином Жэнем встретилась и поговорила: вторая сестрица тоже захотела получить долю в соляном промысле. Ваши наставления я хорошо помню. Если из камеры разрешено выходить, значит, отсюда можно вести дела. Во всем Поднебесье нет места лучше. Я... Вы... Я... правда очень довольна...

Девушка говорила сбивчиво: хотела утешить, только путалась в словах, не зная, как выразиться.

«Оказывается, некоторым в тюрьме живется лучше, чем дома...» – подумала Цзян Сюэнин. Сначала она испытала облегчение, однако затем поняла, до чего же подобное положение вещей нелепо и горько. Барышня решила перевести разговор в другое русло, опасаясь, что не удержится и спросит прямо, как обращались с дочерью наложницы в доме отца. Она достала из рукава тот самый конверт, который передал ей Чжоу Иньчжи, и вложила в руку Ю Фанъинь.

– Худой верблюд все равно больше лошади. Соляной промысел семьи Жэнь в Цзылюцзине пришел в упадок, но стоит куда дороже, чем можно себе представить, поэтому без серебра не обойтись. Держи это при себе.

Та открыла конверт и оторопела. За всю свою жизнь она не видела столько денег. Цзян Сюэнин считала, что расписки на серебро из дома Цинъюань-бо должны попасть в руки Ю Фанъинь как возмещение за притеснения и обиды. Однако рассказывать о происхождении денег она не стала. Вспомнив о нынешних трудностях, она заговорила:

– В усадьбе Цинъюань-бо тебя и за человека-то не считают, да к тому же сестрица Ю Юэ придирчива и жестока. Незачем возвращаться домой и дальше терпеть мучения, вот только я пока не придумала, как тебя вызволить...

– Все в порядке, – перебила ее Фанъинь, стараясь утешить. – Даже если всю жизнь здесь просижу, не беда.

Цзян Сюэнин не улыбнулась. Глядя на девушку, она впервые подумала, до чего же та беззащитна, так и просится под крыло.

– Самый правильный и разумный способ покинуть дом Цинъюань-бо – это выйти замуж за достойного человека. Тогда никто и слова не скажет. Но я, желая тебя уберечь, решилась на крайний шаг, и ты угодила в тюрьму. Теперь тебе будет трудно найти подходящую партию.

Ю Фанъинь моргнула, опустила глаза и задумчиво уставилась на конверт с деньгами.

Глава 20. Сердечные речи в глубинах дворца

– Эта дрянь действительно на меня напала! Скамейкой замахнулась! А я даже пальцем ее не тронула! Во всем виновата Цзян Сюэнин: стояла рядом и науськивала мерзавку!

– Да она же всю жизнь терпела твои притеснения! Разве посмела бы ударить?!

– Отец, я не лгу! Позволь объяснить...

– Твои бесчинства в усадьбе еще можно стерпеть, но зачем на людях руки распускать? Что скажут о нашем доме? Ты дала повод вызвать Тайную стражу, и тебя уволокли в управление. Знаешь, сколько денег я потратил, чтобы тебя вызволить?

– Что?!

– Тринадцать тысяч лянов! Целых тринадцать тысяч! Отдал все до последнего!

В столице судачили, что Ю Юэ увели на допрос из-за драки со сводной сестрой, поэтому дома решили, будто вторая барышня полезла на Ю Фанъинь с кулаками, вот и попала в беду. Даже сам Цинъюань-бо в этом не сомневался. Кто мог поверить, что трусливая дочь наложницы, которой помыкали даже дворовые служанки, схватила скамейку и напала на любимую дочь господина, привыкшую распоряжаться ее судьбой? Нелепая ложь! Никуда не годное оправдание!

Застигнутая врасплох гневом отца, Ю Юэ не знала, как оправдаться. Она провела ночь в заточении, замерзла и проголодалась. Надзиратели обращались с ней грубо, из еды дали только прокисшую кашу и даже свечу не разрешили зажечь. В темноте барышня слышала, как пищат и скребутся крысы, и визжала от страха... За ночь она не сомкнула глаз.

Наутро, когда за узницей пришли слуги Цинъюань-бо, ее веки опухли от слез и покраснели, платье испачкалось, а волосы растрепались. Завидев мать, Ю Юэ бросилась в ее объятия и зарыдала, не в силах произнести ни слова. Барышня думала, что после возвращения домой кошмар закончится, но это было только начало. Едва девушка переступила порог, отец обрушился на нее с упреками, велел встать на колени и принялся допрашивать, как она умудрилась натворить столько бед. Заявил, что, если бы та не избила Ю Фанъинь, Тайная стража ни за что не вмешалась бы! На самом деле все было наоборот: дочь наложницы первая замахнулась скамейкой, а Ю Юэ так перетрусила, что не посмела ударить в ответ. Но кто ей поверит, после того как она годами издевалась над Ю Фанъинь? Родители и служанки хмурились, полагая, что барышня ищет себе лживые оправдания. А еще эти тринадцать тысяч лянов! Это ж какие деньжищи!

Глаза Ю Юэ округлились.

– Отец, ты с ума сошел?! – вскричала Ю Юэ, вытаращив глаза. – Как можно было отдать им так много?! Новый тысячник Чжоу действовал заодно с Цзян Сюэнин! Деньги наверняка попали к ней в руки!.. Я поняла, в чем дело... – Ее лицо исказилось от злости. – Это была ловушка! Настоящая западня! Папа, поверь мне! Эта мерзавка Цзян Сюэнин подговорила Ю Фанъинь напасть на меня, а потом нарочно вызвала Тайную стражу во главе с этим Чжоу, чтобы вытянуть из нас деньги! Раз уж они посмели так поступить и вымогали у тебя серебро, нам нужно пожаловаться императору. Тогда им несдобровать!

Когда Цинъюань-бо вспоминал о тринадцати тысячах лянов, у него сердце кровью обливалось. Он вызволил дочь из темницы, но его семья и без того едва сводила концы с концами, и потеря такой крупной суммы стала серьезным ударом. Мужчине казалось, что ему вырвали жилы и содрали кожу живьем. Поэтому, когда любимица вернулась, он не испытал радости, а взъярился. Услышав, что Ю Юэ продолжает нести вздор, Цинъюань-бо окончательно вышел из себя и в порыве бешенства отвесил дочери пощечину. Та как раз кричала, что надо подать жалобу на Чжоу Иньчжи за взятку. От удара у нее в голове зазвенело, подкосились ноги, и девушка рухнула на бок.

– Ю Юэ!

– Отец!

– Что вы делаете, господин бо?!

Одни бросились поднимать Ю Юэ, другие – удерживать мужчину. В зале поднялась суматоха. Барышня не могла поверить, что отец, который всегда баловал дочь, поднял на нее руку, да еще после того, как она угодила в тюрьму по ложному обвинению! Девушка остолбенела, из ее глаз градом покатились слезы. Она оттолкнула всех, кто пытался ей помочь, сама вскочила на ноги и выбежала из зала.

Ворвавшись к себе в комнату, Ю Юэ достала ключи и начала рыться в сундуках и ларцах, выискивая ценности. Видя ее искаженное лицо, служанки не смели вмешаться. Никто не понимал, что она затеяла. Пока в зале жена Цинъюань-бо уговаривала того остыть, старшая дочь Ю Шуан, беспокоясь за сестру, поспешила к ней. Обнаружив, что девушка вытащила все свои сбережения, она испугалась:

– Что ты творишь? Отец просто вспылил. Ты ведь и правда всегда притесняла Ю Фанъинь, запирала ее в дровяном сарае на десять дней, а теперь еще и на людях поколотила. Вот и вышел скандал. Неужели вздумала сбежать из дома, чтобы всех припугнуть?

– Значит, и ты мне не веришь?!

Ю Юэ всегда считала, что старшая сестра на ее стороне. В конце концов, они обе были законными дочерями Цинъюань-бо, а Ю Фанъинь, родившаяся от презренной наложницы, и в подметки им не годилась. Когда вторая барышня унижала Ю Фанъинь, сестра ни разу не заступилась, а теперь вдруг прикинулась благородной и справедливой!

– Хорошо, – холодно усмехнулась Ю Юэ. – Не веришь – не надо! Эта Цзян Сюэнин – настоящая демоница! Проглотит вместе с костями. Каждый в столице столкнется с ней. Посмотрим, что с вами станет!

Ю Шуан растерялась, решив, что сестра после темницы совсем потеряла рассудок, а та уже пересчитывала свои сбережения. На ее лице застыло болезненное упрямство.

– Сбежать из дома? – переспросила Ю Юэ. – Не бойся, я не настолько глупа. Взъелись на меня из-за несчастных тринадцати тысяч? Я вам покажу, что эти деньги – сущие пустяки! Вот увидите!

– Зачем ты пересчитываешь сбережения? – забеспокоилась старшая барышня.

– Просто так, – с улыбкой ответила сестра, думая совсем о другом.

Эта мелкая дрянь Ю Фанъинь сидела в тюрьме и терпела лишения. Ей наверняка приходится куда хуже, чем Ю Юэ. Рано ли, поздно ли мерзавка вернется в усадьбу и получит сполна. Ей будет в десять раз хуже.

Закончив считать, Ю Юэ позвала слугу, которого отправляла на постоялый двор «Аромат Сычуани» за новостями.

– Как дела у Жэнь Вэйчжи?

Тот тайком собирал сведения и сегодня с утра выяснил кое-что важное. Услышав голос хозяйки, он тут же доложил из-за двери:

– Вчера господина Жэня навещал известный в столице господин Люй, владелец лавки «Пристанище под сенью бамбука». Сегодня с утра он заходил снова. По слухам, господин Люй вложил деньги в соляной промысел, но правда ли это, пока неизвестно.

Ю Юэ приободрилась. Раз промыслом заинтересовался крупный купец, значит, дело действительно стоящее. Однако барышню сразу же охватила тревога: если кто-то успеет раньше, ей ничего не достанется.

– Ясно, – бросила она, схватила шкатулку с расписками на серебро и направилась к двери.

У Ю Шуан даже веко задергалось от волнения.

– Ты куда? – спросила она, хватая сестрицу за руку.

– Не твое дело! – с раздражением отмахнулась Ю Юэ.

* * *

Два дня отдыха пролетели в мгновение ока. Наступило время снова ехать во дворец. Палаты Янчжи постепенно наполнялись людьми и привычными звуками. После истории с обыском и найденной мятежной запиской прислугу сменили. Незнакомые девицы молча стояли по углам с опущенными головами, не смея приблизиться.

В предыдущую ночь Цзян Сюэнин долго разговаривала с Ю Фанъинь, а вернувшись домой, не смогла уснуть: ее мучили кошмары, из-за которых она почти не сомкнула глаз. Днем барышня перебрала и аккуратно сложила в сундуки подарки Янь Линя, чтобы передать отцу. Во дворец она приехала усталой, хотя выглядела всего лишь немного сонной.

У некоторых соучениц, пришедших в павильон Люшуй, был куда более измученный вид. Чэнь Шуи заваривала чай, Сяо Шу потягивала ароматный напиток, Чжоу Баоинь ела сладости, а Яо Жунжун пристроилась рядом, украдкой посматривая на всех, но не решаясь произнести ни слова. Яо Си и Ю Юэ, обе с покрасневшими глазами, сидели напротив друг друга. Первая, понурившись, мрачно глядела в свою чашку, а с лица второй не успела сойти припухлость, сколько она ни катала по щеке вареное яйцо. Вид у барышни был жалкий, словно ее избили. Когда на пороге появилась Цзян Сюэнин, Ю Юэ пристально уставилась на нее. Даже глупец бы понял: что-то не так.

Цзян Сюэнин ожидала, что той придется несладко, и все же недооценила последствия. Судя по взгляду, полному ненависти, словно девушка готова была сожрать виновницу своих бед, о потере тринадцати тысяч лянов она уже знала. Однако Цзян Сюэнин не чувствовала себя виноватой. С легкой улыбкой она неторопливо прошла внутрь, в упор посмотрела на свою жертву и шутливо произнесла:

– Похоже, с тобой приключилось несчастье. Даже пудрой не скрыть отметины на лице. Что произошло?

Ю Юэ ненавидела обидчицу до глубины души, но после происшествия в чайной окончательно поняла: ни в стенах дворца, ни за его пределами эту девушку не одолеть. По крайней мере, до поры до времени. У нее сердце змеи, нутро скорпиона, а коварство не знает меры. Ю Юэ злилась на Цзян Сюэнин и боялась ее, однако понимала, что здесь, в Янчжи, у нее нет преимуществ перед соперницей. Поэтому, даже услышав явную насмешку, барышня стиснула зубы, проглотила обиду и промолчала. Присутствующие, наблюдая за встречей, догадались: за эти два дня между девушками произошло столкновение, при этом последняя так поплатилась, что теперь, изнывая от ненависти, не смеет и рта раскрыть.

Цзян Сюэнин сначала не заметила Яо Си: уж слишком много внимания привлекал жалкий вид Ю Юэ. Когда та стушевалась, барышня почувствовала облегчение, как вдруг, присев, случайно поймала холодный, тяжелый взгляд. Яо Си сразу же отвела глаза, и уголки ее рта изогнулись в улыбке. Цзян Сюэнин вспомнила ночь во дворце, когда Чжан Чжэ сказал, что собирается расторгнуть брачное соглашение. По спине девушки пробежал холодок: неужели барышня Яо, мелочная и сама не чуждая подлости, винит ее в срыве помолвки? Но та не произнесла ни слова, а спросить прямо было нельзя. Короткий обмен взглядами не нарушил спокойствия.

Все восемь соучениц собрались во дворце лишь ближе к вечеру. Два дня назад, когда они разъезжались по домам, старшая принцесса Лэян томилась под домашним арестом по приказу вдовствующей императрицы, теперь же ее наказание подошло к концу. За время учебы барышни успели подружиться с Шэнь Чжии и поэтому приняли предложение Сяо Шу навестить ту во дворце Минфэн, чтобы развеять ее скуку.

Принцесса и правда скучала. Выступив в защиту Юнъи-хоу, она поссорилась с матерью, и та посадила дочь под замок, велев подумать над своим поведением. Шэнь Чжии так и не поняла, в чем провинилась, и поэтому сегодня отказалась идти к вдовствующей императрице на поклон. Появление барышень оказалось очень кстати. В личных покоях принцессы во дворце Минфэн имелось много забав. Девушки устроили представление в театре теней, сыграли в «Двойную шестерку»^[50] и прятки. Они развлекались до позднего вечера, пока госпожа Су не намекнула, что пора расходиться.

Цзян Сюэнин, которая не выспалась прошлой ночью, за день не нашла времени вздремнуть и была рассеянна, а во время игры в «Двойную шестерку» и вовсе клевала носом. Шэнь Чжии это заметила. Не беспокоясь о том, что подумают остальные, она распустила девушек, взяла любимицу за руку и капризно надула щеки.

– Нин-нин, ты, кажется, хочешь спать, а Янчжи так далеко отсюда. Переночуй у меня!

Спать прямо здесь? Цзян Сюэнин вздрогнула: сонливость как рукой сняло. Она хотела отказаться, но заметила, что от радости, с которой Шэнь Чжии недавно играла и резвилась, не осталось и следа. Принцесса опустила ресницы и попыталась улыбнуться, однако улыбка вышла печальной.

– Я хочу с кем-нибудь поговорить, – тихо сказала она.

Цзян Сюэнин вдруг поняла, что ее сердце откликается на мягкие уговоры и не выносит принуждения. Она знала, за что Шэнь Чжии, с детства дружившую с Янь Линем, отправили под домашний арест. Невзирая на высокий титул, та могла лишь беспомощно наблюдать, как ее старший брат – император окружил дом Юнъи-хоу войсками...

Слова протеста так и не сорвались с губ Цзян Сюэнин.

– Хорошо, – согласилась она.

Опочивальня старшей принцессы была роскошной: высокая кровать, благоухающий шелковый полог на золотых крюках и мягкие подушки. Шэнь Чжии велела служанкам и нянькам удалиться, дала подруге свою ночную одежду, убедила ее прилечь, а сама – босиком, в обнимку с узорчатой подушкой – пристроилась рядом. Во внутренних покоях царила полная тишина. Все лампы и свечи были погашены, лишь тонкая бумага на окнах пропускала слабый свет. Цзян Сюэнин показалось, будто она видит сон. Шэнь Чжии, хлопая ресницами, глядела на полог над головой.

– Нин-нин, скажи, почему старшие думают совсем иначе, чем мы? Янь Линь ведь такой хороший. И семья у него тоже хорошая, и усадьба. Я в детстве бывала у них в гостях: там росла вишня, высокая-превысокая, вся в красных ягодах. Говорили, ее посадила сестра Юнъи-хоу, тетя Янь Линя. Я была проказницей, хотела попробовать вишни и норовила залезть на дерево, а мой друг все твердил, что ягоды не созрели, и не пускал. Как-то раз я обманула Янь Линя: сказала, что дядя зовет его поупражняться в военном деле, а сама тайком забралась на вишню и нарвала ягод. Они оказались такие кислые, что зубы сводило.

По щеке Цзян Сюэнин скатилась слеза. Шэнь Чжии скрестила руки на груди и, стараясь не расплакаться, продолжила:

– Янь Линь вернулся, искал меня и не нашел. Я сидела на дереве: хотела его напугать, но сорвалась, ушиблась и разревелась. Он перепугался, не посмел меня тронуть и позвал слуг, а потом строго отчитал: дескать, сама виновата. Жена его дядюшки рассердилась, что племянник так суров, и велела наказать его розгами мне в утешение. Не помню, сколько мне было лет и что случилось потом. В памяти сохранилось только высокое дерево, яркий свет солнца и алые вишни. Я отчетливо помню их кислый вкус, хотя, когда мысленно возвращаюсь в тот день, они почему-то кажутся удивительно сладкими.

Пока она говорила, слезы все-таки потекли. Последние дни девушка злилась, однако ни разу не плакала. Наверное, Нин-нин, сумевшая при первой же встрече подобрать слова, которые запали Шэнь Чжии в душу, слишком отличалась от остальных, вот принцессе и захотелось поделиться с любимицей сокровенным. Она дружила и с Сяо Шу, тем не менее что-то мешало им сблизиться по-настоящему. Иногда Шэнь Чжии даже испытывала неловкость. Хотя титул старшей принцессы возносил ее над придворными дамами, все, даже императрица-матушка, обращались с дочерью Чэн-гуна так, словно та ничем не уступала сестре правителя. Вдобавок Сяо Шу и Нин-нин были совсем разные.

Шэнь Чжии еще никогда не ощущала в душе такую горечь. Не удержавшись, она обняла Цзян Сюэнин, уткнулась лицом ей в плечо, и слезы полились ручьем. Но принцесса боялась, что служанки за дверью услышат, и плакала беззвучно, подавляя рыдания. Ложбинка у основания шеи Цзян Сюэнин наполнилась теплой влагой.

– Мне так страшно... – послышался глухой шепот. – Вдруг Янь Линя не станет, не станет соучениц, все сгинут... и ты исчезнешь... а я останусь одна...

К горлу Цзян Сюэнин подступил комок. Она старалась не закрывать глаза и сдерживалась изо всех сил, чтобы не дать волю чувствам. Даже высокородной принцессе бывает больно и страшно... Никому в этом мире не избежать земной доли.

Шэнь Чжии плакала долго, пока не обессилела и ее не сморил сон. Цзян Сюэнин бережно подоткнула ей одеяло. Лежа на боку, она долго смотрела на принцессу, которой положено было купаться в любви и заботе, и вспомнила ее трагичную участь в прошлой жизни. Цзян Сюэнин осторожно поцеловала девушку в лоб, затем отстранилась, босыми ногами ступила на холодный пол и подошла к резному окну. Тихо приоткрыв створку, она выглянула наружу.

Высоко над головой мерцали огни дворцовых фонарей. Пурпурные стены, увенчанные изогнутыми карнизами, окружали со всех сторон. В сравнении со скромными постройками Янчжи чертоги старшей принцессы слишком напоминали дворец Куньнин, поэтому Цзян Сюэнин не могла и не смела здесь спать.

Глава 21. Придворный наряд

Ночью барышня почти не сомкнула глаз. Лишь перед рассветом, вспомнив, что рано утром нужно идти на занятия, она заставила себя отрешиться от гнетущего чувства, которое внушал ей дворец, и забыться коротким сном. Увы, чем выше титул, тем строже правила. Дома никто не мешал Цзян Сюэнин валяться в постели, но во дворце старшей принцессы подобные вольности были немыслимы. Прошло два часа, и Шэнь Чжии, привыкшая к распорядку, проснулась безо всякого зова и, как обычно, позволила служанкам умыть и одеть себя. Похоже, ночные слезы принесли девушке облегчение. Она приободрилась и выглядела как всегда, не считая слегка припухших век. Завершив утренний туалет, принцесса велела служанкам позаботиться о подруге.

Цзян Сюэнин еще позавчера толком не выспалась, а уж после ночных переживаний в покоях Минфэна и вовсе чувствовала себя разбитой. Однако, увидев улыбку, столь редкую на устах Шэнь Чжии, барышня не посмела пожаловаться и омрачить ее настроение. Превозмогая пульсирующую боль в висках, она улыбалась и болтала с принцессой, пока служанки хлопотали вокруг нее. В Янчжи соученицы сами одевались по утрам, но Цзян Сюэнин, императрице в прошлом, были привычны такие заботы, и она принимала их спокойно. Лишь возвращая служанке шелковый платок и небрежным жестом приказывая той отойти, барышня ощутила, как от пят до макушки пробежал холодок...

Шэнь Чжии не замечала ничего странного, однако придворная дама с некоторым смущением поглядела на Цзян Сюэнин и осторожно обратилась к принцессе:

– Ваше высочество, вчера вы, поддавшись порыву, изволили оставить барышню Цзян у себя на ночь. Служанки не успели сходить в Янчжи за ее повседневным платьем. Не знаем теперь...

Действительно. Что ей надеть?

Шэнь Чжии обернулась: любимица стояла в стороне, облаченная в белое нижнее платье. Без макияжа, болезненно бледная после бессонной ночи, она напоминала хрупкую красавицу с трагическим взором, сошедшую со свитка именитого художника. До чего хороша! У Шэнь Чжии блеснули глаза, и она распорядилась:

– Мы с Нин-нин почти одного роста. Мои наряды будут ей впору! Пойдем, Нин-нин, я выберу для тебя самый красивый!

Барышня размышляла о привычке к неге и роскоши, приобретенной во дворце Куньнин, и не сразу поняла, о чем речь. Не успела она опомниться, как Шэнь Чжии усадила ее перед туалетным зеркалом. Дальше посыпались распоряжения: то одну служанку подзовут – нанести пудру и подвести брови, то другую – сменить платье. Под конец принцесса открыла шкатулку с украшениями: то серьги с рубинами вытащит, то браслет с перегородчатой эмалью достанет. Поднесет к лицу подруги и глядит: что лучше подходит? Цзян Сюэнин не знала, плакать ей или смеяться. Шэнь Чжии напоминала маленькую девочку, которая впервые получила в подарок куклу и теперь не угомонится, пока не нарядит ее как можно красивее. Цзян Сюэнин слишком устала, чтобы сопротивляться, поэтому послушно вставала и садилась, позволяя принцессе возиться с собой.

Та приложила к ее уху серьги из дымчато-фиолетового стекла и подумала, что нежный, как облака на закате, оттенок лучше всего подчеркивает белизну тонкой шеи – прямо глаз не оторвать. Но чем дольше она любовалась, тем ниже опускались уголки ее рта. Задор и оживление, охватившие Шэнь Чжии, постепенно угасли.

– Вам не нравится? – спросила Цзян Сюэнин, заметив перемену в ее настроении.

Шэнь Чжии опустила руку, но взгляда не отвела. В ее глазах читалось нечто новое: смесь сочувствия и жалости.

– Нравится. Даже слишком. Вот только я думаю, что с твоим мягким, уступчивым характером ты станешь мишенью дворцовых интриг. Если Янь Линя не станет, кто же тебя защитит?

Цзян Сюэнин промолчала, а принцесса всерьез задумалась. Глаза у нее быстро забегали, а потом вдруг загорелись.

– Мой средний брат тебе по душе?

Шэнь Цзе?! У барышни задергалось веко, а в памяти пронеслись картины из прошлого: весь ее жизненный путь.

– Благодарю за великую честь, ваше высочество, – поспешила ответить она. – Принц Линьцзы – мужчина достойный и благородный, но я происхожу из незнатной семьи и мечтаю о мирной, спокойной жизни. Прошу, не шутите так.

– Что не так с моим братом? – удивилась принцесса.

«С твоим братом все хорошо. Только он мне не подходит», – мысленно отрезала Цзян Сюэнин, зато Шэнь Чжии, воодушевленная новой идеей, снова оживилась. Их окружали преданные служанки, поэтому девушка, не опасаясь, что кто-то подслушает, присела на корточки и заговорила:

– Серьезно, Нин-нин. Я слышала, как матушка и старший брат обсуждали, что принцу пора выбирать невесту. Если выйдешь за Шэнь Цзе, а потом его объявят наследником, ты останешься жить во дворце. Мы бы с тобой всегда были рядом: ели бы вместе, играли бы вместе, даже спали бы рядом!

Ее глаза светились от радости. Понимая, как искренне привязалась к ней Шэнь Чжии, Цзян Сюэнин хотела отказать прямо, но, поймав этот сияющий взгляд, не смогла произнести нужных слов. Однако, если не объясниться... Барышня вспомнила, как, вопреки своей воле, по стечению обстоятельств попала в число соучениц принцессы, что пережила с тех пор и что могло с ней случиться после. Она ощутила тоску и страх. Вкусив роскошь и блеск в прошлой жизни, Цзян Сюэнин отчаянно не хотела повторять прежний путь.

Барышня с невиданной прежде серьезностью посмотрела на Шэнь Чжии, осторожно взяла из ее рук лиловые серьги и положила обратно в шкатулку.

– Меня пригласили во дворец благодаря вашим хлопотам, – сказала она. – Вы, ваше высочество, сами знаете, сколько усилий пришлось потратить, чтобы нарушить установленные правила. Вам известно и что моя семья подавала во дворец не мое имя. Я удостоилась вашего расположения и не единожды пользовалась вашим покровительством. Моя встреча и знакомство с вами – редкая удача, но жизнь во дворце не привлекает меня. Я родом из простой семьи, не имею великих устремлений и мечтаю вернуться туда, где провела детство: в тихие сельские места, где просторно и вольно душе...

Вместо серег на ладонь Шэнь Чжии легла теплая рука барышни. Принцесса, не ожидавшая, что Цзян Сюэнин скажет такое, замерла, и вдруг к ее сердцу прихлынула волна гнева.

«Я так о тебе забочусь, а ты думаешь об уходе!» – чуть не воскликнула девушка, однако стоило ей встретить искренний и мягкий взгляд любимицы, как злость угасла, словно душу нежно омыло струей воды. Осталась лишь грусть одиночества и жалость к себе.

– Тебе не нравится во дворце? – тихо спросила Шэнь Чжии.

– Жизнь здесь приносит мало радости, – ответила Цзян Сюэнин.

– Тогда скажи, кто мешает тебе радоваться! – выпалила принцесса. – Я им устрою такую веселую жизнь, что ты точно потешишься!

Она капризничала, словно ребенок: распахнула глаза, вскинула тонкие брови, надула щеки и поджала губы. Отступать девушка явно не собиралась. Даже старый шрам в уголке глаза не умалял достоинства высокородной принцессы. Цзян Сюэнин поняла, что бессильна. Если продолжить спор, это лишь раззадорит упрямицу, и та, чего доброго, подстроит ее свадьбу с Шэнь Цзе. Что тогда делать? Поэтому барышня поспешила заговорить о другом:

– Лучше подумаем, что надеть. Кстати, серьги и правда очень красивые.

Да только Шэнь Чжии было не так-то легко обвести вокруг пальца. Она привязалась к Цзян Сюэнин всерьез и по-настоящему. Помогая ей прихорашиваться, принцесса изо всех сил старалась выведать у любимицы правду:

– Служанки из Янчжи плохо с тобой обращаются? Или те псы из Управления дворцового хозяйства сократили твое довольствие? Может, Ю Юэ снова тебя обидела? Ну скажи, кто тебя обижает, а? Нин-нин...

Настойчивые вопросы подразумевали, что стоит назвать хоть одно имя, и сестра императора немедленно расправится с обидчиком! У Цзян Сюэнин даже лоб покрылся холодной испариной, а Шэнь Чжии не унималась и строила все более безумные догадки. Трещала без умолку, словно крикливая майна^[51].

Цзян Сюэнин тяжело вздохнула. Впервые в жизни ей захотелось влепить себе пощечину. Знала бы, что все так повернется, сказала бы сразу: «Я охотнее буду вашей соученицей, чем невесткой!» Глядишь, принцесса бы отказалась от идеи ее брака с Шэнь Цзе и барышне не пришлось бы терпеть бесконечный допрос. Воистину, искренность до добра не доводит!

Когда Шэнь Чжии выдвинула двадцать третью по счету нелепую версию, Цзян Сюэнин не выдержала и осторожно произнесла:

– Раз уж ваше высочество так беспокоится обо мне, тогда скажу... Как только я покидаю дворец, мне сразу становится радостно.

– Даже не мечтай так просто отделаться, – ответила принцесса с милой улыбкой, вдела барышне в уши лиловые серьги и бодро пообещала: – Я исполню любое твое желание! Кроме этого.

Цзян Сюэнин в душе плакала в три ручья, ломая голову, как быть. Внезапно ей в голову пришла отчаянная мысль.

– Больше всего меня печалят занятия музыкой. Господин Се проводит по два урока каждые три дня, а требования у него невероятно строгие...

Принцесса оторопела.

– Вы же обещали исполнить любое другое желание! – напомнила барышня, хлопая ресницами.

Настала очередь Шэнь Чжии мысленно обливаться слезами. Все чиновники при дворе, военные и гражданские, знали, какое место господин Се занимает среди ученых. Желание принцессы учиться вызвало целый шквал критики со стороны знати, и без согласия господина Се ничего бы из этой затеи не вышло. Наставник настолько серьезно относился к учебе, что, будь у Шэнь Чжии во сто крат больше смелости, она бы все равно не отважилась указывать ему, кого следует освободить от занятий музыкой. Это значило потерять лицо, чего старшая принцесса Лэян позволить себе не могла.

Собравшись с духом, она с напускной строгостью заявила:

– Господин Се уделяет тебе столько внимания, хотя по горло занят государственными делами! Каждый день он выкраивает час, чтобы лично тебя обучать. Такой чести любой позавидует! Как ты можешь жаловаться на его строгость? Это уж слишком!

Цзян Сюэнин попробовала возразить:

– Но ведь...

– Скажешь еще хоть слово, и я пожалуюсь господину Се, что ты ненавидишь его уроки! – перебила ее Шэнь Чжии.

«Ты что, грозишь мне доносом?!» – поразилась барышня, однако промолчала. Ничуть не смутившись, принцесса кашлянула и добавила:

– Я же не всемогущая! Что-нибудь еще, кроме этого, тебе досаждает? Говори, и я мигом восстановлю справедливость!

– Больше ничего, – выдавила Цзян Сюэнин, поразмыслив.

Покончив с нарядами, прической и макияжем, девушки сели завтракать. Цзян Сюэнин увидела на своем блюдце пирожное с каплей варенья из розовых лепестков в форме цветка орхидеи, откусила немного и медленно опустила ресницы.

– Что случилось? – спросила Шэнь Чжии.

– Ничего, – ответила барышня, едва заметно блеснув глазами. – Вспомнила, что старшая сестрица тоже умеет готовить такие пирожные. Я немного скучаю по ней...

Она спокойно продолжила есть, а принцесса в задумчивости опустила взгляд, запомнив ее слова.

После завтрака девушки вдвоем отправились на занятия в павильон Фэнчэнь. Когда они пришли, остальные уже были на месте и вели беседу. Услышав о приближении принцессы Лэян, все обернулись и не смогли отвести глаз, однако смотрели не на Шэнь Чжии, а на ее спутницу.

Во дворце соученицы носили одежду, которую привезли из дома. Цзян Сюэнин предпочитала неброские наряды и ленилась прихорашиваться, полагаясь на природную красоту. Сегодня же она явилась в придворном платье из гардероба старшей принцессы. Белоснежную ткань покрывала тончайшая золотая вышивка. От подола юбки поднимался темно-синий узор в виде небесных журавлей^[52], парящих среди благовещих облаков; волнистый орнамент на широких рукавах мерцал и переливался; на поясе покачивалось резное кольцо-подвеска из белого нефрита. Лишь серебристый мешочек для благовоний с вышитым пионом принадлежал самой барышне. Ее лицо выглядело еще более утонченным и ослепительным: кожа, безупречная от природы, глаза и брови подведены, на губах капля помады цвета сандала. В каждом ее взгляде таилось очарование, любое движение завораживало, но куда сильнее впечатляла сама перемена. В девушке не было ни капли неловкости или стеснения, как если бы девица тайком надела роскошное платье. Легкомыслия и беспечности поубавилось. Когда Цзян Сюэнин приближалась, опираясь на руку служанки, в ней проступала холодная строгость и величавая стать, словно у истинной обитательницы императорских чертогов.

Сяо Шу долго смотрела на барышню, не в силах опомниться, а принцесса Лэян сияла от радости, гордясь результатом утренних трудов: она ведь сама наряжала подругу. Увидев, как преобразилась Цзян Сюэнин, девушки сначала испытали настоящее потрясение, а затем ощутили укол зависти. Соученицы хвалили и восхищались наперебой, однако ими владели сложные чувства, словно кто-то опрокинул сосуд с пятью вкусами^[53].

Прежде чем выйти из дворца Минфэн, Цзян Сюэнин посмотрелась в зеркало. Наряд был великолепен, но она выглядела в нем как наваждение. Барышня увидела в отражении императрицу из прошлой жизни, ослепленную блеском показной роскоши и сбившуюся с пути. Ей захотелось переодеться, однако время поджимало, поэтому пришлось отправиться на занятия в таком облачении.

Девушка почти не спала, мысли путались, и первый урок она просидела в рассеянности. Лишь когда остальные принялись доставать цини, Цзян Сюэнин вспомнила, что следующее занятие – по музыке – ведет Се Вэй. Она потерла пальцами переносицу, чтобы взбодриться, и направилась в боковой зал, где хранился ее инструмент по имени Цзяоань.

Неожиданно выяснилось, что Се Вэй пришел раньше обычного. Молодой евнух удивленно взглянул на барышню, доложил о ней и распахнул дверь. Этим утром младший наставник не читал лекцию императору. Не желая тратить время на споры со стариками из Государственной канцелярии, он отправился в Фэнчэнь, чтобы разобрать бумаги.

Он как раз снимал со стены свой цинь Эмэй и при виде барышни на мгновение замер. Цзян Сюэнин поклонилась:

– Доброе утро, господин Се.

Пока тот рассматривал ее наряд, прическу и лицо, его брови все больше хмурились.

– Некрасиво, – бросил он наконец, прижал к груди цинь и вышел из зала.

Цзян Сюэнин застыла в полном недоумении: «Да что с ним такое?»

Ей и самой не нравилось пышное платье, но, услышав подобное из уст Се Вэя, она почувствовала досаду: «Что этот противный мужчина вообще понимает в женских нарядах, румянах и туши? Кто дал ему право судить?»

И к тому же разве она, Цзян Сюэнин, может быть некрасивой?! Не зря в прошлой жизни этот Се целыми днями читал буддийские сутры и даосские каноны, а к девушкам не прикасался и жены себе не нашел. Ну и поделом ему!

Глава 22. Уснула на занятии

Последнее время на уроках музыки барышни отрабатывали технику игры правой рукой. После освоения нового приема Се Вэй предлагал им мелодию для упражнения. Требования у наставника были строгие, поэтому никто не смел заниматься спустя рукава. Даже Шэнь Чжии старалась изо всех сил. Одна только Цзян Сюэнин бездельничала. Ей до сих пор не разрешили прикасаться к циню, поэтому она сидела в дальнем углу третьего ряда и молча прожигала учителя таким яростным взглядом, словно собиралась сделать в нем дыру.

Се Вэй поначалу не понял, чего она добивается. Хорошо еще, что Цзян Сюэнин почти не спала две ночи подряд: в глазах у нее резало и щипало, а веки наливались тяжестью. Она продержалась почти четверть часа, но сонливость взяла верх. Барышня зевнула и только благодаря невероятному усилию воли не уронила голову на парту. Испепелять людей взглядом больше не было сил.

Урок музыки прошел как в тумане. Все знали, что Се Вэй, как всегда, оставит Цзян Сюэнин после занятий, и разбежались в мгновение ока, не желая задерживаться. Лишь барышне Цзян не удалось улизнуть.

– Почему вы меня так пристально разглядывали? – осведомился Се Вэй, сойдя с возвышения с цинем в руках.

Цзян Сюэнин с трудом дождалась конца урока и только хотела сладко зевнуть, как услышала вопрос и была вынуждена сдержаться.

– Вам, вероятно, показалось. Я бы не отважилась, – сказала она в свое оправдание.

– Отважились. А теперь так осмелели, что принялись лгать, – равнодушно ответил Се Вэй.

Цзян Сюэнин изобразила улыбку:

– Должно быть, я так внимательно слушала вас, что чересчур увлеклась и прониклась благоговением, вот и засмотрелась.

– Неужели? – переспросил наставник, не тронутый лестью.

Цзян Сюэнин поглядела на его бесстрастное лицо и рассердилась. Вспомнив, как мужчина нахмурился и назвал ее некрасивой, барышня вознамерилась отомстить и улыбнулась особенно приторно.

– А может, ваш урок был слишком скучен и бестолков, поэтому я глядела на вас, пытаясь уловить суть.

«Скучен и бестолков?!»

До этих слов Се Вэй сохранял спокойствие, однако теперь помрачнел, а его взгляд стал холоднее. Никто еще не говорил ему подобного. С тех пор как четыре года назад он приехал в столицу и начал читать лекции в зале Вэньюань, все только хвалили его: и наставники, и ученики, и сам император. Такую дерзкую лгунью, как Цзян Сюэнин, Се Вэй встретил впервые. Его пронзила досада, тонкие губы сжались в прямую черту, и на мгновение ему захотелось вспылить. Однако мужчина все же сдержался и невозмутимо заметил:

– Вы отвлеклись и чуть не уснули, а потом обвинили учителя в неумении растолковать урок. У вас редкий талант переворачивать вещи с ног на голову.

– Вы правы, – согласилась Цзян Сюэнин, не переставая сладко улыбаться.

«До чего же бесстыжая! Ей что ни скажи, она согласится».

Се Вэй не пожелал тратить время на препирательства и направился к выходу, но не успел отвернуться, как барышня у него за спиной пробормотала сквозь зубы:

– Даже жену себе найти не сумел, грубиян неотесанный, а еще смеет называть меня некрасивой! Да тебе наглости не занимать!

– Что вы сказали?

Се Вэй остановился как вкопанный и обернулся. У Цзян Сюэнин похолодело в затылке. Она торопливо схватила цинь и подбежала к наставнику.

– Я назвала себя неотесанной грубиянкой, которая не понимает толк в красоте, – подобострастно заявила она. – Хорошо, что вы человек добрый и согласились со мной заниматься. Пойдемте учиться играть на цине.

«Она что, принимает меня за глухого?»

Се Вэй долго смотрел на барышню. Похоже, именно о таких говорят: «Если три дня не бить, залезет на крышу и черепицу сорвет»^[54]. Он вспомнил слухи о ее заносчивом нраве, которые гуляют по улицам, и решил, что ее следует слегка приструнить. Иначе сочтет его слишком покладистым и примется своевольничать.

Однако стоило наставнику открыть рот, как он увидел сияющие глаза девушки. Такой послушной она еще никогда не выглядела. Слова упрека замерли у него на губах.

– Хорошо, что вы помните, кто из нас учитель, а кто ученик. Пойдемте, – буркнул мужчина, резко взмахнув рукавом, и снова направился к выходу.

Цзян Сюэнин скорчила рожицу у него за спиной и покорно пошла следом.

Вернувшись в боковой зал, Се Вэй положил цинь Эмэй на другой столик и сказал:

– В последние дни мы изучали приемы для правой руки. Предполагается, что вы уже немного разобрались в технике и сумеете исполнить соответствующую мелодию. Ваша парта слишком далеко, и, скорее всего, вам было плохо видно, как я играю. Я покажу еще раз, вы же следите за движением пальцев. Потом вы повторите, а я послушаю.

Цзян Сюэнин чувствовала, как голова идет кругом. Тем временем Се Вэй уточнил:

– Понятно?

– Понятно, – с искренним видом откликнулась барышня, усаживаясь за свой столик.

Се Вэй играл на цине легко и непринужденно. Он исполнял ту же мелодию, что и утром: «Пестрые облака гонятся за луной». Звуки журчали, словно родник: то отскакивали, будто капли, упавшие на поверхность воды; то тягуче струились, подобно течению, уносящему вдаль легкие листья бамбука. Благодаря мастерству Се Вэя простая пьеса воплощала почти первозданную чистоту. Наставник полностью сосредоточился на музыке. Лишь когда была сыграна последняя нота, он плавно опустил ладони на струны, чтобы заглушить послезвучие, и поднял голову.

– Вы разгляде...

Вопрос оборвался на полуслове, а сам Се Вэй грозно помрачнел. Цзян Сюэнин, которая совсем недавно сидела прямо и, распахнув глаза, говорила, что все поняла, теперь лежала, распластавшись на столике для циня. Цзяоань был отодвинут в сторону, руки девушки покоились под головой, глаза закрыты, дыхание ровное. Она и вправду уснула!

Пальцы Се Вэя, прижатые к струнам, налились тяжестью. Опасаясь в раздражении порвать струну, он медленно отложил инструмент. Его лицо превратилось в бесстрастную маску. В боковом зале не было линейки, зато на письменном столе лежал сборник нот для урока. Мужчина поднялся, взял томик, свернул его в трубку и направился к Цзян Сюэнин, чтобы «вежливо» разбудить нерадивую ученицу. Однако, подойдя к барышне и замахнувшись, Се Вэй неожиданно остановился.

Дворцовый наряд выглядел великолепно, однако был многослойным и громоздким, а фигурка барышни – изящной и хрупкой. Пока она стояла или сидела с прямой спиной и живым, сияющим взглядом, это несоответствие не бросалось в глаза. Когда же девушка, съежившись и подложив руки под голову, задремала на узкой столешнице, она показалась совсем крошечной, так что роскошное платье напомнило тяжелые доспехи, под которыми скрывалось слабое и беззащитное создание. Барышня, видимо, смертельно устала: даже сквозь пудру под ее глазами проступали синеватые тени. Тонкие брови лежали идеальной дугой. Там, где губы скользнули по рукаву, на ткани осталось яркое пятнышко помады, похожее на опавший лепесток или случайный мазок кистью по бумаге. На щеке девушки покоилась лиловая серьга. Тусклый солнечный свет пронзал дымчато-фиолетовое стекло, преломлялся и мягко ложился на белоснежную кожу.

Се Вэй вспомнил, что на его уроках Цзян Сюэнин всегда была очень внимательна и ни разу не пожаловалась, когда наставник уводил ее в боковой зал для занятий наедине. А сегодня стоило ему отвлечься, как она заснула прямо на столе. Взгляд Се Вэя задержался на густых ресницах и тонкой складке между бровями.

«Не снится ли ей что-то дурное?» – подумал мужчина. Помедлив, он все же убрал нотный сборник, занесенный над головой девушки, и замер, не зная, что делать. Се Вэю впервые попалась такая трудная ученица. Знал бы раньше, сколько с ней хлопот, не стал бы себя утруждать. Какое ему, в конце концов, дело до того, что у Цзян Сюэнин испортился нрав?

Младший наставник мысленно усмехнулся.

«Может, она веселилась вчера допоздна, вот и валится с ног? – невольно подумал он, однако после истории с книгой „Наставление женщинам“ решил не делать поспешных выводов и покачал головой. – Пусть выспится».

Но как только Се Вэй направился к письменному столу, собираясь воспользоваться свободным временем и заняться бумагами, в дверь постучали.

– Господин Се, его величество просит вас явиться во дворец Цяньцин на совещание, – послышался звучный голос евнуха.

Откуда слуге было знать, что в зале кто-то спит? Се Вэй нахмурился и невольно обернулся к Цзян Сюэнин. Той снилось, что она, сняв носочки, бродит босиком по воде, пытаясь поймать креветку. Барышня радовалась улову, как вдруг вдалеке прозвучало: «Цяньцин». Она растерялась, и креветка выскользнула прямо из рук. Девушка всполошилась, кинулась вперед, чтобы схватить добычу, вздрогнула и открыла глаза. Однако сознание проснулось не сразу.

– Где моя рыба с креветками? – крикнула Цзян Сюэнин, резко выпрямившись.

Подняв глаза, она встретила непроницаемый взгляд Се Вэя. На столе перед ней лежал цинь. Барышню пронзил леденящий ужас, а сердце сковало холодом.

Младший наставник вспомнил, как недавно опасался, не снится ли девушке кошмар, и подумал, что в последнее время стал слишком мягким. Тем не менее он лишь улыбнулся и спокойно сказал:

– Раз уж вам креветки с рыбой мерещатся, может, мне сходить на императорскую кухню и попросить повара приготовить для второй барышни Нин морские деликатесы?

Глава 23. Довольна!

Какая рыба? Какие креветки?! Да будь у нее во сто крат больше смелости, она бы не съела ни кусочка! Однако стоило младшему наставнику заговорить о еде, как барышня невольно вспомнила пирожное «Персиковые лепестки». Если бы Се Вэй их сам приготовил и предложил отведать, пожалуй, она бы не отказалась...

«Нет-нет! Срочно выкинуть опасные мысли из головы!»

Младший наставник и так опасался, что ей известны его сокровенные тайны. Если она проговорится, кто знает, как далеко зайдут его подозрения? Вот уж воистину, длинный язык до добра не доведет.

Цзян Сюэнин натянуто улыбнулась. Трепеща от страха, она принялась осторожно оправдываться:

– Прошлой ночью я осталась в покоях старшей принцессы. Спать там было непривычно, поэтому меня целый день клонит в сон...

Се Вэй приподнял бровь:

– В покоях старшей принцессы?

Барышня закивала с самым искренним видом и приподняла руку, демонстрируя широкий рукав изысканного дворцового платья.

– Правда-правда! Вот, посмотрите: ее высочество сама выбрала мне одежду.

В ее взгляде сквозила робость, словно девушка понимала, что допустила серьезную оплошность. Она не лукавила и не отрицала вину, хотя и нашла себе оправдание... Се Вэй по-прежнему хмурился, но заговорил гораздо мягче:

– Если не выспались, ступайте и отдохните. Сегодня я все равно занят.

Цзян Сюэнин не ожидала, что тот окажется таким сговорчивым, обрадовалась и принялась осыпать мужчину лестью:

– Господин Се, вы и правда благоразумный и чуткий...

Не успела она договорить, как младший наставник равнодушно добавил:

– Пропущенный урок наверстаете завтра.

«Ну конечно! Следовало догадаться сразу! Этот Се поблажек никому не даст. Слишком рано обрадовалась».

Се Вэй увидел, как улыбка застыла у барышни на губах, а сияние глаз померкло. Тучи, сгустившиеся у него на душе, как ни странно, немного рассеялись.

– Завтра вы должны сыграть пьесу, которую я исполнил. Если не сможете...

Цзян Сюэнин закивала так быстро, словно толкла головой чеснок:

– Смогу, смогу! Обязательно смогу!

С трудом сдержав усмешку, Се Вэй сухо кивнул, вышел из бокового зала и вместе с евнухом направился во дворец Цяньцин. Когда младший наставник удалился, Цзян Сюэнин с облегчением выдохнула:

– Чуть от страха не умерла!

* * *

В усадьбе семейства Цзян кое-кто тоже перепугался. Днем госпожа Мэн собралась со старшей дочерью в храм Ханьшань за благословением. Перед поездкой они сидели в комнате, пили чай и беседовали. Мать, вспоминая, как Цзян Бою высказывался в защиту Цзян Сюэнин, тихо вздохнула:

– Когда для старшей принцессы выбирали соучениц, мы подавали во дворец твое имя. Одному Небу известно, как в список попала сестрица Нин. Она росла под опекой матушки Вань и переняла ее строптивый нрав. Боюсь, что впредь она будет обращаться с тобой еще хуже. Времена нынче тревожные. С домом Юнъи-хоу случилась беда, а принц Линьцзы готовится к смотру невест. Надеюсь, сегодня в храме ты вытянешь хороший жребий^[55] и обретешь немного удачи.

Цзян Сюэхуэй, почтительно сидевшая рядом, молчала. Разглядывая вышитый платок у себя на коленях, она гадала, на что намекала Цзян Сюэнин в их последнюю встречу.

Неожиданно в комнату вбежал управляющий и поспешил доложить:

– Госпожа, из дворца прибыл евнух!

Мать с дочерью почти одновременно вскочили на ноги. Госпожа Мэн побледнела.

– Во дворце что-то случилось? У господина неприятности? Или Нин-эр снова набедокурила? – спросила она дрожащим голосом.

Откуда же управляющему было знать? В усадьбе помнили, что недавно вторая барышня едва не попала в беду, да и в целом обстановка в Запретном городе была неспокойная, поэтому, когда из дворца явился гонец, все тут же подумали о плохом. К их удивлению, евнух расплылся в улыбке и, поклонившись, сказал:

– Приветствую госпожу и барышню. Меня прислали по распоряжению ее высочества принцессы Лэян, чтобы объявить: старшую дочь из семейства Цзян приглашают во дворец для службы соученицей. Прошу вас собраться и проследовать со мной. Ее высочество ждет с нетерпением.

Это был Хуан Жэньли, евнух, служивший при Шэнь Чжии. Госпожа Мэн и Цзян Сюэхуэй его не знали и растерялись.

– Почему ее высочество вдруг решила призвать нашу старшую дочь? – не веря ушам, спросила женщина и со страхом предположила: – Неужели вторая барышня в чем-то провинилась?

Хуан Жэньли был осведомлен, что накануне Шэнь Чжии оставила Цзян Сюэнин ночевать у себя. Он удивленно вскинул брови, и улыбка на его лице слегка поблекла.

– Вам не о чем волноваться. Ее высочество весьма благоволит второй барышне и вчера даже оставила ее ночевать в личных покоях. Сегодня утром та ела пирожные и обмолвилась, что старшая сестрица готовит такие же. Принцесса подумала, что барышня, наверное, скучает по родным и надо бы пригласить ее сестру во дворец. Тогда они будут видеться каждый день, и вторая барышня перестанет тосковать по дому.

У госпожи Мэн перехватило дыхание, и она на мгновение потеряла дар речи. Оказывается, принцесса Лэян призвала Цзян Сюэхуэй вовсе не потому, что та блистала талантами, а потому, что Цзян Сюэнин за едой невзначай упомянула кулинарные способности сестры! Старшая барышня была потрясена еще сильнее. Девушка помнила, что Цзян Сюэнин ненавидит ее и с тех пор, как вернулась в столицу, даже добрым взглядом не удостоила. А теперь вдруг вспомнила о ее пирожных. Цзян Сюэхуэй действительно умела их готовить. Откуда принцессе знать, что, когда сестра поднесла второй барышне угощение, та перевернула блюдо, а потом изобразила смущение:

– Прости, нечаянно уронила. Пропала твоя работа.

Нерешительность госпожи Мэн заставила евнуха нахмуриться, однако дочь соображала быстрее.

– Благодарю ее высочество за милость, – ответила она, низко кланяясь. – Я признательна за честь и немедленно соберусь, чтобы отправиться с вами, господин, во дворец.

Хуан Жэньли с удовольствием отметил, что барышня все же довольно смышленая, кивнул и немного смягчился.

* * *

Чудом избежав наказания за нерадивость, Цзян Сюэнин вернулась в свои покои. Там она, даже не притронувшись к обеду, рухнула на кровать, закрыла глаза и провалилась в сон. Проснулась барышня только во второй половине дня, когда за ней явились служанки. Оказалось, что принцесса Лэян в последнее время увлеклась играми и позвала прислугу метать стрелы в кувшин, а потом решила заодно пригласить и соучениц из Янчжи. Ведь их служба во дворце состояла не только в том, чтобы учиться вместе с Шэнь Чжии, но и составлять ей компанию в развлечениях. Если уж принцесса зовет, разве кто-то посмеет не пойти?

Цзян Сюэнин как раз выспалась, поэтому поспешно умылась, переоделась и отправилась вместе с барышнями в дворец Минфэн. Шэнь Чжии вовсю веселилась, а служанки и евнухи, видя госпожу в приподнятом настроении, охотно участвовали. Цзян Сюэнин переступила порог и усмехнулась, гадая, где же принцесса набралась таких выдумок. Кому-то из присутствующих приклеили на лицо длинные бумажные полоски, кому-то разрисовали тушью щеки и лоб. Они явно проиграли и «понесли наказание». Вид у побежденных был откровенно жалкий.

Едва соученицы вошли, их втянули в забавы. Некоторые, разумеется, только и ждали случая угодить Шэнь Чжии, поэтому старались изо всех сил. Одна Цзян Сюэнин была настроена иначе, ведь она пропустила обед и проголодалась. Заметив тарелки с цукатами и пирожными, барышня не стала рваться к победе, устроилась в сторонке и принялась за еду, пока остальные резвились. Принцесса увидела, что любимица лакомится угощением, и тактично решила ей не мешать. Присутствующие по кругу метали стрелы в кувшин. Шэнь Чжии, с легкостью попадая в цель с первого броска, вызывала неизменный восторг всех участниц. Цзян Сюэнин из своего уголка присоединялась к одобрительным возгласам. Однако нашлись и те, кому ее праздность пришлась не по вкусу.

– А вторая барышня Цзян разве не будет играть? Говорят, ты часто разгуливала по рыночным кварталам, а значит, в подобных забавах лучше всех разбираешься. Не покажешь ли свое мастерство?

Это была Чэнь Шуи. На губах знатной барышни играла легкая улыбка, а во взгляде читалась явная насмешка. Цзян Сюэнин, только что откусившая кусочек цуката, положила лакомство на тарелку и собиралась ответить, как вдруг Шэнь Чжии нахмурилась и вмешалась:

– Разве ты не видишь, что Нин-нин ест? Когда закончит, тогда и присоединится к игре. Зачем зря болтаешь?

Замечание прозвучало довольно грубо. Все в зале остолбенели от удивления. Чэнь Шуи явно не ожидала подобного, приоткрыла рот и на мгновение растерялась. Как ни крути, она была любимой дочерью ученого советника Чэня, происходила из знатной семьи, дружила с Сяо Шу и привыкла к почтительному обращению. Прежде принцесса всегда говорила с ней приветливо. Почему же теперь вопрос к Цзян Сюэнин вызвал столь яростную вспышку гнева? Смущенная Чэнь Шуи несколько раз переменилась в лице и, запинаясь, начала оправдываться:

– Ваше высочество, я вовсе не хотела...

На лице Шэнь Чжии не дрогнул ни один мускул.

– Раз не хотела, тогда закрой рот, – холодно отрезала она.

В зале мгновенно воцарилась тишина. Цзян Сюэнин тоже ошеломленно смотрела на Шэнь Чжии. Каждому было ясно: принцесса Лэян явно не в духе и открыто защищает любимицу, ни капли не щадя даже такую высокородную девицу, как Чэнь Шуи. Что же Цзян Сюэнин сделала, чтобы так очаровать сестру императора?

После происшествия в чайной Ю Юэ затаила на барышню Цзян смертельную обиду и возненавидела ее до глубины души, но не смела ни слова сказать, ни шагу сделать, опасаясь вновь угодить в ловушку. Разве что могла бросить взгляд, полный презрения и ярости. Однако... она даже не успела придумать, какие именно чувства вложить в свой взгляд, чтобы вызвать у Цзян Сюэнин раздражение и злость, когда та обернется. Первой ее гримасу заметила Шэнь Чжии.

– Почему ты так смотришь на Нин-нин? – осведомилась принцесса, приподнимая бровь.

Ю Юэ остолбенела. Говорить ничего нельзя, делать тоже... теперь и смотреть запрещено?! Испуганная девушка поспешно отвела глаза и, заикаясь, выдавила:

– Я... я...

Шэнь Чжии и слушать не стала:

– Еще раз так посмотришь на Нин-нин – прикажу вырвать тебе глаза!

Ю Юэ вздрогнула, на ее лбу выступил холодный пот, а лицо вмиг побледнело. Еще чуть-чуть, и она бы рухнула на колени, вымаливая прощение. Не смея поднять голову, барышня без конца повторяла:

– Да-да...

Сначала Чэнь Шуи отчитали за опрометчивые слова, а потом Ю Юэ едва не лишилась глаз за неосторожно брошенный взгляд. Барышни почувствовали, что обстановка в зале переменилась, и притихли. Лишь Яо Си посмотрела на провинившихся соучениц и попыталась за них заступиться:

– Вероятно, сестрица Шуи не имела дурных намерений, а вторая барышня Ю и вовсе думала о другом. Может быть, вы, ваше высочество, неверно поняли их?

– Неверно поняла?

Принцесса позвала соучениц не потому, что хотела играть. Она запомнила утреннюю жалобу Цзян Сюэнин на то, что жизнь во дворце приносит мало радости. Прежде Шэнь Чжии не обращала внимания на подобные вещи, но, понаблюдав тайком, приметила многое.

Она холодно усмехнулась. В руке девушка по-прежнему держала кисть, которой разрисовывала лица проигравшим. Неторопливо подойдя к Яо Си, она окинула соученицу взглядом с ног до головы:

– А ты, барышня Яо, прямо-таки полна сострадания. Может, я доложу брату-императору, что тебя нужно отправить в обитель Белых облаков? Если станешь монахиней, твое милосердное сердце принесет хоть какую-то пользу.

Яо Си не выказывала враждебности к Цзян Сюэнин, а всего лишь сказала пару слов в защиту подруг, и за это ей пригрозили монастырем! Какая девушка способна спокойно принять такое? Все присутствующие в ужасе ахнули. Яо Си и вовсе не ожидала, что ее справедливые слова встретят подобный отпор. Пальцы барышни украдкой сжались в кулак. Положение было неловким и унизительным, но она промолчала.

Между тем во рту Цзян Сюэнин таял кусочек кисло-сладкого цуката. Девушку так поразило увиденное, что она не могла проглотить лакомство. Она обвела взглядом соучениц и вновь посмотрела на Шэнь Чжии, не понимая, что за муха ее укусила. Почему благородная принцесса сегодня ко всем придирается? Хотя... надо было признать... сцена доставила Цзян Сюэнин невероятное удовольствие!

Шэнь Чжии перехватила восторженный взгляд любимицы и залилась румянцем. Ей показалось, что у нее под ногами кружатся облака, а сама она вот-вот взлетит. Сделав вид, будто ничего не заметила, принцесса торопливо отвела глаза. Повернувшись к остальным, она стала холодна как лед.

– Я говорила: кто посмеет обидеть Нин-нин, пусть не ждет от меня снисхождения, – во всеуслышание заявила Шэнь Чжии. – Не думала, что вы пропускаете мои слова мимо ушей. Решили, что я позвала вас сюда поиграть? Вовсе нет. Я позвала вас, чтобы предупредить: если кто-то хотя бы на миг испортит Нин-нин настроение, я заставлю его сотню раз пожалеть. Это касается любых дел, на которые распространяется моя власть.

Стрелы для метания в кувшин по-прежнему лежали на столе, на лицах служанок и евнухов белели бумажные полоски и чернели следы туши, но веселье и смех как ветром сдуло. Барышни поняли, что их пригласили к принцессе, чтобы продемонстрировать силу. Ради одной Цзян Сюэнин! Каждая подумала о своем, тем не менее после резких слов Шэнь Чжии никто не посмел ни возразить, ни вступиться за пострадавших. Все как одна трепетали от страха.

Лишь Сяо Шу сохраняла спокойствие. Впрочем, даже она опустила голову, избегая смотреть на Цзян Сюэнин. В ее душе нарастала тревога и раздражение, ведь предупреждение Шэнь Чжии, вне сомнения, относилось и к ней. Однако положение дочери Чэн-гуна все-таки было иным. Пользуясь поддержкой вдовствующей императрицы, она не слишком опасалась старшей принцессы и считала себя осмотрительнее остальных барышень.

В этот миг в зал, празднично улыбаясь, вошел Хуан Жэньли с метелкой фучэнь, поклонился и доложил:

– Спешу сообщить вашему высочеству о прибытии гостьи.

Все невольно обернулись, недоумевая: что за гостья? Лицо Шэнь Чжии прояснилось, словно она тоже обрадовалась. Принцесса подошла к Цзян Сюэнин и распорядилась:

– Зови. Пусть Нин-нин приятно удивится.

Хуан Жэньли тут же махнул рукой. Барышня, ожидавшая снаружи, собралась с духом, чинно вошла в зал, избегая смотреть по сторонам, и поклонилась. В ее руках, почтительно сложенных у живота, был зажат вышитый платочек.

– Смиренная дочь Цзян Сюэхуэй приветствует ваше высочество. Да пребудет с вами благополучие и процветание.

Это была старшая сестра Цзян Сюэнин! Все оцепенели от изумления, а Шэнь Чжии плавно повела рукой:

– Выпрямись. Отныне ты тоже одна из моих соучениц. Твое присутствие, несомненно, обрадует Нин-нин.

У остальных девушек едва глаза не полезли на лоб: две соученицы из одного дома?! Да к тому же вторую пригласили ради первой! На лицах присутствующих читалось немое смятение.

В отличие от младшей сестры, попавшей в столицу только в четырнадцать лет, Цзян Сюэхуэй получила образование, подобающее благородным барышням. Ее манеры были изящны и величавы, осанка – степенна, черты лица – нежные и утонченные. Она разительно отличалась от Цзян Сюэнин с ее ослепительно-ярким очарованием, которое сразу бросалось в глаза. И все же никто из соучениц не обрадовался ее появлению.

Поблагодарив принцессу Лэян за милость, Цзян Сюэхуэй выпрямилась. Платочек, зажатый меж ее пальцев, развернулся, и на светло-зеленом шелке мелькнул алый цветок имбиря. Сяо Шу при виде гостьи сначала нахмурилась, однако стоило заметить красный цветок, как ее спокойствие и ощущение собственного превосходства – та самая надменная отстраненность, с которой дочь Чэн-гуна взирала на окружающих, – дали трещину. Девушка переменилась в лице.

Шэнь Чжии, взяв любимицу за руку, заулыбалась, словно ожидая похвалы:

– Теперь ты довольна, Нин-нин?

Та покосилась на Сяо Шу и неожиданно встретилась с ней взглядом. Увидев выражение ее лица, Цзян Сюэнин подумала, что нынешняя Сяо Шу не так уж опасна.

«Ты посмела напакостить мне? Тогда я тоже не постесняюсь: покажу тебе, кого надо бояться, чтобы твое сердце не знало покоя ни ночью, ни днем! Моя сестрица не так уж проста и умеет бить точно в цель. Посмотрим, как ты с ней управишься!»

На губах Цзян Сюэнин расцвела доброжелательная улыбка, а лицо заискрилось самой что ни на есть искренней радостью.

– Спасибо за заботу, ваше высочество. Теперь я довольна, как никогда прежде!

Глава 24. Вторая барышня Нин

Цзян Сюэнин была довольна, однако не все разделяли ее радость. Кто еще не понял к этому часу, что принцесса Лэян устроила сегодняшнее представление ради своей любимицы? Появление Цзян Сюэхуэй во дворце привлекло всеобщее внимание, и умные люди, конечно же, догадались, кто за этим стоит: Цзян Сюэнин. Когда из ее уст прозвучало: «Довольна», многие помрачнели. Если у кого-то еще оставалось желание веселиться, теперь оно окончательно угасло. Шэнь Чжии пригласила гостью присоединиться к забавам, но некоторые соученицы играли с вымученной улыбкой, явно лишь из приличия. Сяо Шу, с тех пор как увидела барышню с узорчатым платочком, больше не произнесла ни слова.

Вечером в Янчжи зажглись светильники. Вернувшись в свою комнату и оказавшись вдали от посторонних глаз, Сяо Шу – старшая дочь Чэн-гуна и племянница вдовствующей императрицы – отбросила притворство. Ее лицо превратилось в холодную и бесстрастную маску. Барышня приложила ладонь ко лбу, опустила веки, и ее пальцы побелели от напряжения. Открыв глаза, она резким движением смахнула со стола чайную чашу. Служанка рядом вздрогнула от неожиданности и уставилась на госпожу. Грудь Сяо Шу едва заметно вздымалась, ни на кого вокруг девушка внимания не обращала. Она думала лишь о вышитом платке, случайно выпавшем из рукава принца Линьцзы. Точно такой же сегодня держала в руках Цзян Сюэхуэй... Многие, возможно, давно забыли, однако Сяо Шу помнила все до последней мелочи... Значит, ее соперницей оказалась не Цзян Сюэнин! Но кто бы догадался? Все это время Шэнь Цзе неизменно уделял второй барышне Цзян особое внимание, в его речах сквозила забота, а когда с домом Юнъи-хоу случилась беда, даже Янь Линь публично отрекся от бывшей избранницы. По всем приметам выходило, что это она. Именно поэтому Сяо Шу и решилась на...

Ее пальцы, лежащие на столе, медленно сжались в кулак. Барышня не могла избавиться от горькой мысли, что судьба сыграла с ней злую шутку. Она не только не устранила угрозу, но вдобавок выдала себя и нажила могущественного врага.

Цзян Сюэнин оказалась гораздо проницательнее, чем предполагала Сяо Шу.

* * *

Между тем в покоях второй барышни Цзян назревал непростой разговор. После вмешательства принцессы Лэян ее комнату обставили самыми изысканными вещицами, услаждавшими взор. Даже непритязательный на вид свиток, висевший на стене, принадлежал кисти мастера прошлых времен. Цзян Сюэхуэй, будучи девушкой образованной, поняла это с первого взгляда. Ее комнату служанки уже подготовили, но та ничем не отличалась от покоев других соучениц. Стоило старшей сестре войти к Цзян Сюэнин, как различие стало очевидным – словно между землей и небом. Все говорило о том, что принцесса Лэян безмерно балует любимицу.

Цзян Сюэнин уже сменила вычурное дворцовое одеяние на простое лазурное платье с юбкой в мелкую складку и узором из вьющихся стеблей лотоса. Волосы, уложенные в замысловатую прическу, она распустила, и черные как смоль пряди рассыпались по спине. Девушка небрежно накручивала одну на тонкие пальцы и смотрела на Цзян Сюэхуэй с едва заметной улыбкой. Та сидела напротив, не выказывая и тени волнения.

– Зачем ты помогла мне попасть во дворец?

Перед Цзян Сюэнин стоял столик с самым обычным, ничем не примечательным цинем. Она провела пальцами по струнам и, услышав дрожащий звук, неторопливо проговорила:

– Ты правда искренне не понимаешь, зачем оказалась здесь с этим шелковым платком?

Цзян Сюэхуэй опустила на него взгляд и тихо вздохнула:

– Мы обе знаем, что ты ненавидишь меня. Если скажешь, что радела о моем благе, ни за что не поверю.

Чертами лица она действительно отдаленно напоминала матушку Вань. Цзян Сюэнин перестала перебирать струны. Она вспомнила, что натворила в прошлой жизни, движимая завистью. Ненароком узнав, что принц Линьцзы тайно благоволит владелице вышитого платка, барышня помешала старшей сестре участвовать в смотре невест, забрала платок и подстроила якобы случайную встречу с Шэнь Цзе. Она украла у Цзян Сюэхуэй суженого, стала принцессой, а затем императрицей, навсегда затмив ненавистную сестрицу. Но обрела ли она счастье? Пожалуй, нет. Ни удовольствия, ни гордости Цзян Сюэнин не испытала. Соперница все равно жила хорошо, и девушка порой задумывалась: знала ли та, что лишилась блестящей партии? Похвастаться удачей так и не получилось, потому что Цзян Сюэхуэй вскоре вышла замуж и уехала из столицы. Открыть сестре правду, покрасоваться и вызвать зависть возможности не представилось.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Я и правда помогать не стану. Во дворце опасность подстерегает на каждом шагу. Кое-кто, посчитав меня соперницей, нанес удар, предназначавшийся тебе. Я едва уцелела. – Цзян Сюэнин насмешливо изогнула губы, с удовольствием вспоминая, как изменилось лицо Сяо Шу. – Увидев тебя с этим платком, этот кое-кто теперь места себе не находит. Вряд ли тебя ожидает спокойная жизнь, а я, разумеется, и пальцем не пошевелю – понаблюдаю со стороны, как тигры дерутся.

Любой другой, возможно, и не догадался бы, кто устроил ловушку, ведь следов и подсказок почти не было. Однако Сяо Шу не повезло: ей противостояла переродившаяся Цзян Сюэнин. Никто пока не знал, что дочь Чэн-гуна метит в императрицы, а вот Цзян Сюэнин в прошлой жизни вела с ней яростную борьбу и хорошо знала, какие честолюбивые помыслы скрываются под высокомерной и неприступной личиной. Все нити вели к Сяо Шу, и не заподозрить ее было нельзя.

При этих словах Цзян Сюэхуэй вспомнила недавние слухи о том, как сестрицу Нин оклеветали, приписав ей связь с мятежниками из секты Небесного учения, и барышня оказалась на волосок от смерти. Ее сердце похолодело от страха. Только теперь Цзян Сюэхуэй начала смутно понимать, что история с крамольной надписью имела отношение к ней.

Цзян Сюэнин, конечно, могла бы предупредить сестру, чтобы та опасалась Сяо Шу, но она по-прежнему держала обиду на родную дочь матушки Вань. К тому же сестрица не из глупых, сама сообразит. Цзян Сюэнин не намеревалась ничего объяснять и перевела разговор в другое русло. Перебирая струны и размышляя о том, как бы завтра не оплошать на уроке Се Вэя, она небрежно спросила:

– Ты знаешь, в чьи руки попал платок, который ты потеряла?

Цзян Сюэхуэй пристально посмотрела на собеседницу, опустила взгляд и медленно произнесла:

– Догадываюсь.

Дзынь! Под пальцами Цзян Сюэнин дрогнула струна, издав дребезжащий звук. Барышня вскинула голову и уставилась на сестру таким острым взглядом, словно намеревалась пронзить ее насквозь. «Догадываюсь», – прозвучало в ответ. Значит, в прошлой жизни, когда Цзян Сюэнин взяла чужой платок и подстроила встречу с Шэнь Цзе, та тоже все понимала, однако не вмешалась... Цзян Сюэнин считала, что она ни о чем не подозревает.

– Что случилось?

Цзян Сюэхуэй полагала, что младшая сестра, всегда питавшая к ней неприязнь, наверняка уже разобралась в подоплеке, если затеяла такую интригу. Почему же тогда, получив честный ответ, она переменилась в лице?

Цзян Сюэнин долго молчала. Желание упражняться в игре на цине пропало. Отодвинув инструмент, девушка сухо произнесла:

– Я устала. Все, что хотела, я уже сказала, поэтому можешь идти.

Ее переменчивый и непредсказуемый нрав всем известен. То, что она удостоила сестру разговором, уже было редкостью. Приказание удалиться не вызвало удивления. Цзян Сюэхуэй чувствовала, что младшая сестра что-то недоговаривает, но спрашивать постеснялась. Она поднялась, посоветовала хозяйке комнаты пораньше лечь спать и вышла.

В ту ночь Цзян Сюэнин снова не сомкнула глаз.

* * *

Наутро, когда барышни пришли на занятия в павильон Фэнчэнь, служанки поставили во втором ряду еще одну парту. Теперь в свите принцессы состояло девять соучениц вместо восьми. Наставники, разумеется, удивились. Цзян Сюэхуэй присоединилась позднее, пропустила много занятий, и учителя тревожились: будет ли барышня успевать? Кое-кто в зале недолюбливал младшую сестру и теперь неприязненно косился на старшую. Хотя Сюэхуэй, в отличие от невежественной Сюэнин, имела репутацию благовоспитанной девицы, учеба во дворце все-таки отличалась от домашних занятий, поэтому многие с нетерпением ожидали, что новенькая осрамится у всех на глазах.

Однако последующие события стали пощечиной для завистниц. Цзян Сюэхуэй знала литературу и стихосложение, правила этикета и ритуалы! Ее род не входил в число высокородных семейств, но госпожа Мэн воспитывала старшую дочь как благородную барышню, искусную во всем. Просто та, будучи сдержанной по натуре, не любила выставлять свои таланты напоказ, поэтому о них мало кто догадывался. Теперь же, отвечая на вопросы придворных наставников и не ведая здешних порядков, девушка не позволяла себе даже малейшей небрежности и показывала предельное усердие, чем заслужила искреннее восхищение.

К тому же оставшиеся учителя переменили свое отношение к девицам. После истории с Чжао Яньхуном они хорошо понимали, что собой представляет Се Вэй, и не решались выказывать явное предпочтение дочери Чэн-гуна. Вдобавок новенькая барышня приходилась сестрой любимице Шэнь Чжии. Даже если учителям хотелось сказать Цзян Сюэнин пару льстивых слов, ее успехи были слишком ничтожны, так что самые толстокожие не могли выдавить ни единой похвалы в ее адрес. А тут как нельзя кстати появилась Цзян Сюэхуэй! Во-первых, она тоже попала во дворец по личному распоряжению принцессы. Во-вторых, отличалась безукоризненным воспитанием, мягкостью, благонравием и не ставила учителей в неловкое положение, в отличие от вздорной Цзян Сюэнин. В-третьих, оказалась талантливой, образованной, прекрасно разбиралась в поэзии и литературе. Воистину редкое сочетание! Учителя не скупились на похвалу и наперебой превозносили новую ученицу. Через два-три дня Цзян Сюэхуэй стала любимицей всех наставников в павильоне Фэнчэнь.

Раньше в учебном зале блистала одна Сяо Шу, а теперь у нее на пути неожиданно возникла соперница. Две луны спорили, чье сияние ярче, вызывая изумление окружающих. Радовалась ли Сяо Шу такому повороту судьбы, было неочевидно, однако Цзян Сюэнин прекрасно знала ее характер. Прежде дочь Чэн-гуна держалась надменно и отрешенно, потому что никто не представлял для нее угрозы, но стоило ей заподозрить опасность, как показная невозмутимость дала трещину. Размышляя о том, что творится в душе Сяо Шу, Цзян Сюэнин испытывала удовольствие. А как иначе? В прошлой жизни девушки сражались не на жизнь, а на смерть, так и в этой из-за недоразумения с платком одна уже успела навредить второй. Зачем же с такой церемониться?

Родовитостью Цзян Сюэхуэй уступала Сяо Шу, но, даже заслужив признание учителей, вела себя скромно и не зазнавалась, разительно отличаясь от дочери Чэн-гуна, которая держалась надменно, ни с кем по-настоящему не сближаясь. Оттого новенькая барышня всем пришлась по душе. Даже Чэнь Шуи охотно с ней беседовала.

В столице издавна ходили слухи, что сестры Цзян не ладят друг с другом: дескать, младшая ведет себя дерзко и притесняет уступчивую старшую. Поэтому те, кто недолюбливал Сюэнин, тянулись к Сюэхуэй, стараясь с ней подружиться.

Ю Юэ и вовсе понадеялась, что обрела могущественную союзницу. В один из дней, повстречав Цзян Сюэхуэй на дворцовой дорожке, она с улыбкой приблизилась:

– Я и прежде на званых приемах всегда замечала твои достоинства, однако не ожидала, что ты настолько талантлива. Вы с невежественной второй барышней просто небо и земля!

Девушка промолчала, а Чэнь Шуи не удержалась и невозмутимо заметила:

– Ты ведь старшая дочь в семье. Знаниями, дарованиями и характером превосходишь сестру, зачем же терпеть притеснения дома? Вот уж действительно поразительная история! На твоем месте я бы при первом удобном случае как следует проучила нахалку. Иначе она весь ваш род опозорит!

В последние дни окружающие не раз обсуждали младшую барышню в присутствии старшей. Та не возражала, поэтому все уверились, что сестры и впрямь не в ладах, и в выражениях не стеснялись. Полагали, что Сюэхуэй разделяет их неприязнь. Никто не ожидал, что в этот раз старшая сестра нахмурит тонкие брови, остановится и холодно произнесет:

– Моя сестрица, вероятно, не слишком прилежна, но говорить, что она позорит наш род, – это уже чересчур. Твои слова несправедливы. Пусть наш дом не сравнится с самыми знатными семьями, однако воспитывали нас в строгости. Если сестра провинилась, это забота родителей. К чему вести лишние речи, барышня Чэнь?

Все опешили. Неужели старшая заступилась за младшую? А как же слухи об их вражде? Чэнь Шуи переменилась в лице и, сузив глаза, уставилась на Цзян Сюэхуэй. Та спокойно и прямо встретила ее взгляд, не унижаясь и не задирая нос. Ю Юэ даже невольно ахнула. Лишь теперь все осознали, что, какими бы ни были разногласия между сестрами, обе носили фамилию Цзян. Дома могли ругаться, однако терпеть унижения от посторонних не собирались. Никто не знал, что сказать, и в Янчжи повисла неловкая тишина.

Как назло, в этот момент Цзян Сюэнин с книгой в руках присоединилась к остальным соученицам. Разговаривать стало еще неудобнее. Лишь Чжоу Баоин с любопытством посмотрела на Цзян Сюэнин и мягко поинтересовалась:

– Мы как раз о тебе вспоминали. Ты идешь на занятия музыкой?

Та, обведя взглядом собравшихся, поняла, что ничего хорошего они явно не обсуждали. После признания Чжоу Баоин в том, что речь шла о Цзян Сюэнин, кое-кто из девушек даже побледнел.

– Пойду посмотрю, на месте ли господин Се, – ответила барышня, мысленно усмехнувшись.

Се Вэй велел ей восполнить пропущенное занятие, однако сам не явился. Слуга объяснил, что у господина много дел при дворе и нет времени. С тех пор вот уже несколько дней Се Вэй не показывался в павильоне Фэнчэнь и не провел ни одного урока. Цзян Сюэнин могла бы и вовсе не приходить, но никто точно не знал, когда наставник освободится, поэтому она каждый день ждала в боковом зале почти по четверти часа. Если Се Вэй не появлялся, девушка уходила. Сегодня она собиралась поступить так же.

Шэнь Чжии рядом не было, но Ю Юэ боялась Цзян Сюэнин и не смела в ее присутствии даже рта раскрыть. Зато Чэнь Шуи, услышав о занятиях музыкой, усмехнулась, покосилась на старшую сестру, недавно поставившую ее в неловкое положение, и многозначительно произнесла:

– Поговаривают, что наставника Се связывает с господином Цзяном давняя дружба, поэтому он терпеливо обучает вторую барышню, хотя дела у той плохи. Жаль, что теперь, когда к нам присоединилась старшая барышня с ее талантами в музыке, сянци, живописи и каллиграфии, наставник Се слишком занят и не может вести уроки. Увидел бы такое сокровище – уж точно обрадовался бы. Сколько же сил он потратил на гнилое дерево...

В словах Чэнь Шуи чувствовалась попытка посеять раздор, но Сюэхуэй попросту промолчала. Сюэнин тоже ничуть не рассердилась и, сияя улыбкой, заметила:

– Я запомнила твои слова, барышня Шуи. Завтра обязательно передам их принцессе Лэян.

– Ты!..

Чэнь Шуи не ожидала, что ей пригрозят доносом! У нее перехватило дыхание, а лицо исказилось. Она тут же вспомнила, как принцесса Лэян прилюдно ее отчитала, и задрожала от ярости.

Цзян Сюэнин даже не удостоила ее лишним взглядом, презрительно хмыкнула и прошла мимо. Выпрямив спину, она уверенно направилась в павильон Фэнчэнь. У входа стоял молодой евнух.

– Господин Се сегодня придет? – спросила девушка, поднявшись по ступеням.

Юноша пожал плечами и приоткрыл дверь.

– Пока вестей не было. Говорят, господин Се был занят делами Внешнего двора, две ночи не смыкал глаз и вчера вернулся в свою усадьбу. Может, сегодня появится, а может, и нет.

Цзян Сюэнин кивнула и вошла в зал. Эмэй висел на стене, а Цзяоань лежал на столике. Девушка села за инструмент, положив перед собой книгу. Это был медицинский трактат. Случайно повстречав Чжан Чжэ и увидев лекарства в его руках, барышня вспомнила, что его мать мучат головные боли. Теперь, когда Се Вэй был занят и у Сюэнин появилось свободное время, она попросила принцессу Лэян взять в императорской лечебнице книгу по медицине. Барышня росла в деревне, водила знакомство со странствующими лекарями и кое-что понимала в их деле. Книга оказалась не слишком сложной. Если читать неспешно, можно было разобраться.

Но сегодня Цзян Сюэнин лишь задумчиво смотрела перед собой. Решение позвать старшую сестру во дворец созрело в тот день, когда Сяо Шу оклеветала ее. Сюэхуэй была одаренной особой и даже без вышитого платка могла показать дочери Чэн-гуна, что мир не крутится исключительно вокруг нее и в Поднебесье всегда сыщется кто-то блистательнее. Однако теперь, когда Цзян Сюэхуэй оказалась во дворце, младшая сестра ощущала смутное беспокойство. Из-за того ли, что старшая барышня знала, кто подобрал ее платок? Или потому, что была действительно так хороша, как о ней говорили? Сюэнин росла в деревне, Сюэхуэй – в столице. Одна бегала по мелководью и ловила рыбу, а вторая училась игре на цине, каллиграфии, живописи и сянци. Младшая была дерзкой, непослушной и не знала меры, старшая же славилась кротостью, рассудительностью и благовоспитанностью. В прошлой жизни подобное положение вещей казалось Сюэнин несправедливым, порождало в ней зависть и ненависть. В этой жизни признать, что она уступает сестре, тоже оказалось непросто. Сюэхуэй – первая, Сюэнин – вторая. Будто судьба велела им мериться силами. Их сравнивали не только посторонние. Цзян Сюэнин и сама невольно искала различия и сходства.

Книга лежала перед ней. Девушка смотрела на иероглифы на обложке, тогда как ее мысли витали далеко. Она даже не заметила, как кто-то вошел.

Сегодня Се Вэй вновь облачился в темно-синее даосское одеяние. Его волосы скрепляла скромная заколка из темно-зеленого нефрита. Когда мужчина собирался ненадолго зайти в боковой зал, молодой евнух неожиданно доложил, что внутри ожидает вторая барышня Цзян. Се Вэй удивился, толкнул дверь и вошел, держа в руках докладную записку с красными пометами.

В комнате стояла тишина. Беззвучно шагая по ковру, он увидел девушку. Та неподвижно сидела за столиком для циня. Подойдя сзади, младший наставник посмотрел ей через плечо и заметил медицинскую книгу. К его горлу подступил знакомый металлический привкус крови, смешанный с горечью лекарственных трав.

«Эта деревенская недоучка чуть не угробила меня своим врачеванием. Что за рецепт она изобретает? Кому на беду? Похоже, задумалась всерьез», – мысленно усмехнулся мужчина. Он легонько стукнул барышню по макушке докладной запиской:

– Очнитесь.

Цзян Сюэнин испуганно вздрогнула, едва не подпрыгнув. Подняв глаза, она увидела, как Се Вэй, улыбаясь, проходит мимо. На его лице угадывалась усталость. Младший наставник побледнел и выглядел более изможденным, чем в их последнюю встречу. Он небрежно бросил бумаги на стол, снял со стены цинь Эмэй, вынул инструмент из чехла и пробежался пальцами по струнам, проверяя настройку.

– Я слышал, вторая барышня Нин приходила все эти дни, – сказал он, не поднимая головы. – Значит, вы все же прислушались к моим словам. Надеюсь, приемы игры уже освоили?

«Вторая барышня Нин...»

При звуках своего имени Цзян Сюэнин застыла и больше ничего не услышала. Почему она раньше не замечала, что это странное, не слишком уместное обращение так приятно на слух? Цзян Сюэнин. Цзян Сюэхуэй. «Цзян» был фамильным знаком рода, «сюэ» – иероглиф со значением «снег» – определял поколение, а вот слог «нин», «спокойствие», принадлежал только ей, отличая от остальных. В прошлой жизни сразу после знакомства Се Вэй обращался к девушке по фамилии, как и все, однако, когда путники угодили в беду по дороге в столицу, мужчина начал звать ее по имени. В этой жизни ничто не изменилось. Цзян Сюэнин не знала причин. До перерождения она избегала грозного наставника, теперь же поначалу боялась, потом привыкла. Никогда не спрашивала, почему тот ее так называет, да и не задумывалась. Ее сердце на миг затрепыхалось, а следом в груди разлилась щемящая боль. Все называли ее второй барышней Цзян. Прежде это казалось естественным, но с появлением Цзян Сюэхуэй фамилия резала слух.

На глазах барышни выступили слезы. Она знала, что Се Вэй проницателен, как никто другой, и не раз имела возможность в этом убедиться, однако не догадывалась, что этот мужчина уже давно разглядел в ней не вторую дочь из рода Цзян, а отдельную личность. Недаром его так ценили при дворе. В прошлой жизни она была слишком глупа и не поняла этого... Впрочем, в ту пору Се Вэй обращался с ней холодно, унижал и неоднократно ставил в неловкое положение. В новой жизни она тоже питала страх, а из-за уроков игры на цине и вовсе с трудом выносила наставника. Теперь же благодаря этому обращению ей показалось, что Се Вэй не так уж и плох.

Цзян Сюэнин сидела перед инструментом, уставившись на учителя и позабыв, что надо ответить. Се Вэй, не услышав ни слова, нахмурился, поднял голову и увидел ясные глаза девушки: веки покраснели, ресницы дрожат, а по щекам катятся слезы.

«Опять?! С какой стати она снова плачет?»

Он замер, затем сжал пальцами переносицу, чтобы унять головную боль, и вздохнул от бессилия.

– Ну и кто вас теперь обидел?

Глава 25. «Персиковые лепестки» и мешочек для благовоний

Цзян Сюэнин пришла учиться игре на цине, а не ссориться или жаловаться. Да и Се Вэй не сделал ничего плохого. Просто обращение по имени вызвало у барышни целый поток воспоминаний, нахлынувший слишком быстро, вот она и не сдержалась. Плакать на людях все-таки было стыдно, поэтому девушка торопливо вытерла лицо рукавом, размазав румяна, отчего стала похожа на рябого котенка.

– Песчинка попала в глаз. Пустяки, – поспешила заверить она.

Се Вэй промолчал. Цзян Сюэнин быстро взяла себя в руки и с невозмутимым видом отодвинула книгу по медицине.

– Вы хотели проверить, как я освоила технику игры, – напомнила она. – Мне снова исполнить пьесу «Пестрые облака гонятся за луной»?

Наставник хмыкнул и уточнил:

– Вы освоили все приемы?

Вместо ответа Цзян Сюэнин поправила на столике цинь. В последние дни она не бездельничала, хотя раньше Се Вэй запрещал ей играть, советуя сосредоточиться. Барышня понимала: если хочешь учиться у младшего наставника, нельзя хитрить и полагаться на удачу. Этот человек ко всему относился крайне серьезно. Поэтому она отбросила лишние мысли, опустила пальцы на струны и заиграла вступление.

Стояла зима. Се Вэй не предупредил о своем приходе, поэтому жаровни разожгли недавно, и боковой зал еще не прогрелся. Вместе с порывами ветра сквозь приоткрытое окно проникал холод, бледный солнечный свет падал на полы темно-синего даосского одеяния. Се Вэй замер в отдалении у письменного стола, наблюдая за Цзян Сюэнин. Барышне действительно не хватало собранности, но стоило ей взяться за ум, как дела шли на лад. Слезы на ее щеках еще не высохли, румяна были размазаны, взгляд опущен. Длинные густые ресницы прикрывали блестящие глаза. Девушка играла с усердием, которого младший наставник прежде не видел. Тонкие, изящные пальцы словно были созданы для игры на цине. Все пять нот выверены и точны, ритм не сбивается, звучание стройное. Движения пальцев пока неловкие, но общее впечатление вполне достойное. Неуклюжесть, с которой барышня приступила к занятиям в павильоне Фэнчэнь, исчезла. Текучая мелодия переливалась, порождаемая трепетом струн. В боковом зале воцарилось безмолвие.

Лишь когда последние звуки растаяли в воздухе, Се Вэй неторопливо кивнул:

– Вижу, вы не ленились. Неидеально, однако уже на что-то похоже. Похвально, что вы пришли сюда не затем, чтобы спать.

Цзян Сюэнин уловила намек младшего наставника на случай, когда она уснула во время занятия.

– Этого не повторится, – выпалила девушка и внезапно почувствовала голод, который заявил о себе урчанием в животе.

В обычной обстановке среди гула людских голосов никто бы внимания не обратил, однако в тишине зала можно было услышать, как упала булавка. Неприметный звук показался до неприличия оглушительным – словно гром среди ясного неба. Цзян Сюэнин замерла. Се Вэй тоже. Их взгляды встретились: одна залилась краской, готовая провалиться сквозь землю, другой наблюдал с блеском веселья в глазах.

– Вот уж точно: не повторится. – Мужчина прикоснулся к губам, но все равно не удержался от улыбки. – Каждый раз что-то новое. Тогда вы не выспались, теперь не наелись. Знающие люди утверждают, что принцесса вас балует, а посмотришь – вас будто не во дворец на учебу отправили, а в тюрьму отбывать наказание.

Все-таки язык у господина Се был острый. Цзян Сюэнин стиснула зубы и промолчала.

– Вы не ели? – спросил младший наставник.

– Утром читала и забыла про время, потом задремала и не успела поесть, – буркнула девушка.

Во дворце ведь не как дома: повара императорской кухни никого не ждут.

Се Вэй едва не рассмеялся. Обычно он не обращал внимания на такие мелочи. Народная мудрость гласит, что сытого клонит в сон, а ученику надлежит быть слегка голодным, чтобы сохранять ясность ума. Иными словами, голод в учебе только на пользу. Однако вторая барышня Нин сегодня явно старалась. Да и в столь юном возрасте голодать точно не стоит. Сжалившись, Се Вэй открыл короб с едой, вынул оттуда тарелку с «Персиковыми лепестками», поставил на чайный столик и принялся возиться с чайником.

– Выпейте чаю, – предложил он.

Цзян Сюэнин неотрывно следила за руками мужчины и тарелкой с пирожными. В животе было пусто, и от одного вида сладкого у нее разыгрался аппетит.

«Нельзя принимать приглашение!» – мелькнула мысль. Се Вэй – наставник, она – ученица. Следует соблюдать приличия. К тому же она слышала мятежные речи Се Вэя и знала его сокровенные тайны. Тот ведь даже грозил ей убийством. Вдруг в чае яд?

И все же пирожные так и манили. Не в силах противостоять соблазну, Цзян Сюэнин поднялась и подошла к столику. Вовсе не ради угощения. Если младший наставник зовет пить чай, разве можно ослушаться?

– Благодарю, учитель, – тихо произнесла она и села у чайного столика, украдкой поглядывая на Се Вэя.

Взяв с тарелки лакомство, барышня откусила кусочек. Когда пирожное коснулось ее языка, она замерла. Спустя миг предвкушение удовольствия у девушки на лице сменилось натянутой улыбкой. Се Вэй, отмерявший ложечкой чай из банки, не сразу заметил перемену.

– Что такое? – спросил он, подняв глаза.

Цзян Сюэнин опомнилась и покачала головой:

– Ничего.

Вкус оказался не таким, как она ожидала. Хотя ей, конечно, не следовало забывать, кто теперь Се Вэй и где они находятся. К чему было надеяться ощутить тот самый вкус? Лучше не выдавать себя, чтобы Се Вэй ненароком не вспомнил прошлое. Кто знает, вдруг он снова задумается об убийстве? Барышня поспешно уткнулась в тарелку и принялась есть пирожное, таявшее во рту. Если не придираться, угощение было изысканным, разве что чуточку приторным. Пары ломтиков вполне достаточно, чтобы немного утолить голод. Зачем привередничать? Она съела пирожное и взяла второе.

Се Вэй, наблюдая за ней, все же почуял неладное и спросил:

– Вам не нравятся сладости из императорской кухни?

Цзян Сюэнин замотала головой. Мужчина перевел взгляд с ее лица на тарелку. Лакомства, которые приносили в боковой зал, готовили для него, однако Се Вэй редко притрагивался к ним. Он взял пирожное, откусил и, распробовав, едва заметно вскинул бровь. Барышня по необъяснимой причине встревожилась и не посмела поднять головы. Медленно положив недоеденный ломтик, Се Вэй снова посмотрел на девушку. Лишь когда закипела вода, он отвел взгляд, окатил кипятком чайную утварь и начал заваривать чай. Вот тогда Цзян Сюэнин и поняла, что значит «кусок в горло не лезет». Младший наставник больше не заговаривал об императорской кухне, только задал пару вопросов о текстах, пройденных ранее, между делом проверяя выученное. Допив четвертую заварку, он велел барышне вернуться к занятию, сам же уселся за письменный стол и долго глядел на красные пометы в докладной записке.

Спустя час Се Вэй вновь обратился к Цзян Сюэнин:

– Старание появилось, но основа по-прежнему слишком слаба. Считается, что недостаток таланта можно восполнить усердием. Утверждение спорное, хотя и не ложное. На сегодня хватит, однако впредь не отлынивайте. С завтрашнего дня я буду проверять и ваши знания по литературе. Приходите в это же время.

Барышня с облегчением выдохнула, откланялась и без промедления выскользнула из зала. Се Вэй посидел немного, а затем, взяв бумаги, покинул дворец.

Его дом стоял по соседству с усадьбой Юнъи-хоу, их разделяла всего одна стена. Однако резиденция хоу выходила фасадом на главную улицу и смотрела на восток, а жилище Се Вэя – на заднюю улицу и на запад. По дороге домой экипаж младшего наставника проезжал мимо владений Юнъи-хоу, минуя плотные ряды солдат, которые окружили усадьбу кольцом и холодно разглядывали прохожих.

Когда Се Вэй шел по галерее у себя во дворе, к нему быстрым шагом приблизился Цзянь Шу и вполголоса доложил:

– Сообщают, что, помимо господина Гунъи, сегодня рано утром видели господина Динфэя: он выходил из игорного дома «Вечная даль». Место там многолюдное, толпа разношерстная, поэтому уследить за ним не смогли.

Се Вэй остановился, не отвечая. Тут со стороны боковых ворот донесся веселый голос: кто-то поздоровался с привратником и вошел во двор. Цзянь Шу обернулся и с улыбкой сказал:

– Старина Тао вернулся.

Это был домашний повар, настоящий мастер своего дела. Рослый и тучный, он всем своим видом излучал добродушие. В одной руке старина Тао нес корзину с овощами, в другой – живую рыбу. Заметив Се Вэя, он поспешил подойти и поклонился.

– Приветствую господина. Я купил свежайшего карпа – еще трепыхается! А те пирожные, что я сделал на днях, Дао Цинь тайком съел подчистую. Вот я и взял несколько цзиней клейкого риса и персиковых ядрышек. Попробую приготовить «Персиковые лепестки».

Се Вэй бросил взгляд на корзину, забитую до отказа, и кивнул.

* * *

Выскочив из бокового зала павильона Фэнчэнь, Цзян Сюэнин стремглав понеслась в Янчжи и остановилась лишь у ворот. Прислонившись к столбу, она проверила, что ее не преследуют, и перевела дух. Да ее чуть удар не хватил из-за пирожного! Вот уж и впрямь осмелела: решилась принять угощение из рук Се Вэя, да к тому же размечталась, будто он сам приготовил лакомство. Неужели ей жизнь больше не дорога? Хорошо, что Се Вэй ничего не заметил и она избежала беды. Цзян Сюэнин мягко похлопала себя по груди, пытаясь унять сбившееся дыхание.

Тут как раз ей навстречу вышли Яо Си и Ю Юэ. Увидев барышню в таком состоянии, Яо Си вспомнила историю с Чжан Чжэ, и ее захлестнула волна ненависти.

– Ты же ходила на урок музыки, – холодно усмехнулась она. – Почему возвращаешься словно вор? Неужто опять господин Се отругал?

Цзян Сюэнин встретилась с ней взглядом. В последние дни та почти не скрывала враждебного отношения, однако завистников у второй барышни Цзян было и так пруд пруди, зачем тратить силы на никчемную Яо Си? Поэтому Цзян Сюэнин не рассердилась. Как ни крути, на занятии она проявила себя достойно и даже удостоилась скромной похвалы Се Вэя. Разве это не повод воспарить в небеса?

Приподняв брови, девушка беззаботно улыбнулась:

– Увы, тебя ждет разочарование. Сегодня мне позволили прикоснуться к циню, и я даже услышала слова одобрения. Впредь приложу еще больше усилий, чтобы оправдать терпение наставника.

В Поднебесье не каждый порадуется успеху друга, зато все исправно злорадствуют из-за неудач врага и ликуют, лишь понаслышке узнав, что ненавистному человеку живется плохо. Вне всяких сомнений, Яо Си считала Цзян Сюэнин врагом. Когда та заявила, что дела идут на лад, ее беспечная улыбка поразила Яо Си в самое сердце! У девушки перехватило дыхание, так что слова не вымолвить. Малодушная Ю Юэ и вовсе притихла, словно воды в рот набрав. Цзян Сюэнин стряхнула с ладоней невидимую пыль и легкой поступью прошла мимо.

– Может, она притворяется? – прошептала Ю Юэ, украдкой поглядывая на Яо Си. – Всем известно, что она ни на что не способна. Игра на цине требует таланта, а она даже с простыми приемами не справляется. Разве господин Се мог ее похвалить? Да она просто выдумывает, чтобы тебе досадить.

Яо Си глубоко вздохнула и отвернулась, взмахнув рукавом. Дойдя до ворот, барышня невзначай посмотрела на землю и замерла: там, где недавно стояла Цзян Сюэнин, лежал мешочек для благовоний. Ю Юэ проследила за ее взглядом, нагнулась и подняла находку. На серебристой ткани красовалась изысканная темно-синяя вышивка в виде пиона. Сразу видно, работа тонкая.

– Это ее?

Не скрывая отвращения, девушка скривилась и вскинула руку, чтобы бросить вещицу подальше, к цветочным горшкам, но Яо Си ее опередила и перехватила мешочек.

– Хочешь вернуть? – удивилась Ю Юэ.

Мысли Яо Си метались, в ее глазах промелькнула мрачная тень.

– Это всего лишь мешочек, зачем торопиться? – сказала она.

Ю Юэ не возражала, и барышня небрежно сунула находку в рукав:

– Потом отдадим. Хотя она каждый день его носит – может статься, что эта вещица ей дорога... Что ж, пусть помучится и поищет.

– Верно, – улыбнулась Ю Юэ.

С этими словами девушки направились в Императорский сад, где недавно расцвел химонант сорта «тигровая лапа»^[56]. Вдовствующая императрица немного оправилась от простуды, и супруга правителя, желая создать праздничное настроение, пригласила всех дам полюбоваться цветами. Благодаря родству Сяо Шу с правящим домом барышни из свиты старшей принцессы тоже удостоились чести приобщиться к веселью. Ю Юэ и Яо Си не могли пропустить такое событие.

Ранний сорт химонанта уже распустился, тогда как на других кустах только-только набухли бутоны. Гулять по саду было приятно.

Ю Юэ, происходившая из скромного рода Цинъюань-бо, стремилась завести полезные знакомства и воспользовалась случаем подольститься к наложницам. Яо Си, принадлежавшая к знатному дому, взирала на ее старания без одобрения. Посреди прогулки она молча покинула всех и направилась в дальний уголок сада, который был довольно велик. Барышня твердила себе, что пришла полюбоваться цветами, но в зябком холоде зимнего дня то и дело вспоминала встречу с Чжан Чжэ во дворце Цынин и сцену в кабинете отца после разрыва помолвки. Помимо печали и горести, в ее душе поднимались обида и злость.

Не замечая, куда идет, девушка забрела далеко. В глубине сада было пустынно. Посреди буйных зарослей виднелась беседка, в которую редко заглядывали. Мрачная картина внушала легкий страх, а Яо Си храбростью не отличалась, поэтому, опомнившись, повернула назад. Однако едва она сделала пару шагов, как с другой стороны послышались приглушенные голоса.

– Как можно действовать так необдуманно? Если бы я вовремя не почуяла неладное, ту служанку допросили бы у всех на глазах. Проговорись она ненароком, что бы ты делала?

– Я поступила опрометчиво, тетушка.

– Творить глупости легко, а просчитать каждый шаг трудно, особенно во дворце. Здесь глупцов нет. Ты разочаровала меня: не разобралась, кто твой противник, и нанесла удар вслепую.

Вторая собеседница промолчала.

– Чего ты добилась? Цзян Сюэнин цела и невредима, зато ты нажила себе сильного врага. А теперь еще Цзян Сюэхуэй появилась. Внешностью хоть и не блещет, но в учебе тебе не уступит. Скорее всего, тот расшитый платок принадлежит именно ей. Не предвидеть такое – хуже, чем глупость!

– Вы справедливо меня укоряете, тетушка.

Впереди шла вдовствующая императрица, Сяо Шу следовала за ней. Первая с искаженным от гнева лицом отчитывала племянницу; вторая, понурившись и утратив привычное высокомерие, внимала упрекам. Их не сопровождали ни служанки, ни евнухи. Очевидно, разговор не предназначался для посторонних ушей.

Шаги приближались. Даже если бы Яо Си не различила голос императрицы, то уж Сяо Шу, с которой была близка, узнала бы с полуслова. Услышав, о чем идет речь, она покрылась холодным потом. Сердце заколотилось в груди как бешеное. Выдать свое присутствие девушка не посмела и, затаив дыхание, укрылась среди густых зарослей.

Проходя мимо, императрица сказала:

– В роду Сяо ты редкая умница, однако пока еще молода. Тебе не хватает опыта, поэтому ты мыслишь узко и не готовишь пути к отступлению. В тот день ты едва не попала впросак. Да к тому же действовала самовольно, даже со мной не посоветовалась! Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься?

– Мне очень стыдно, тетушка.

Вдовствующая императрица тяжело вздохнула:

– Его величество в детстве пережил мятеж Пиннань-вана и с тех пор подозрителен. Даже ко мне, родной матери, не испытывает доверия. Супругу выбрал из незнатного дома, а из рода Сяо не взял даже наложницы, потому что опасается. Но Шэнь Цзе по натуре мягок и очень ко мне привязан. Я знаю, ты не из тех, кто довольствуется малым. Среди столичных барышень нет никого, кто был бы более достоин места добродетельной матери Поднебесья.

Яо Си пряталась за деревом, не решаясь пошевелиться. Разум твердил ей: «Хочешь выжить – не слушай», но уши ведь не запечатаешь наглухо. Каждое слово, достигавшее слуха, заставляло девушку трепетать от ужаса. Значит, бумагу с крамольной надписью подбросила Сяо Шу! Все ради того, чтобы выйти за принца Линьцзы и стать императрицей.

– Тетушка хочет сказать...

– Пока его величество жив, – перебила ее та, – он не позволит Шэнь Цзе взять в жены девицу из рода Сяо. Поэтому ты должна набраться терпения.

– Неужели придется смотреть, как кто-то займет мое место?

Голоса и шаги звучали все глуше. Яо Си сглотнула и, не решаясь задерживаться, осторожно обошла деревья, чтобы поскорее уйти. Увы, охваченная тревогой, она допустила оплошность: нечаянно задела ветку. Цветы дрогнули, и в тишине послышался отчетливый хруст. Вдовствующая императрица резко обернулась, но издалека разглядела лишь покачнувшуюся ветку.

– Кто там?! – грозно окликнула она.

Яо Си поняла, что выдала себя, сорвалась с места и бросилась прочь, не разбирая дороги. Страх породил в голове дурные мысли. Ее глаза вспыхнули злобой. Нащупав в рукаве мешочек для благовоний, девушка швырнула его на землю. Отбежав подальше, она обогнула сад и присоединилась к дамам, которые любовались цветами.

* * *

Цзян Сюэнин не пожелала толкаться среди наложниц и дам, в числе которых была вдовствующая императрица, поэтому в сад не пошла. Тем временем Фан Мяо играла в вэйци с Чжоу Баоин в павильоне Люшуй. Цзян Сюэнин села рядом и принялась чистить поданный служанкой арахис, наблюдая за партией.

Остальные вернулись в Янчжи лишь с наступлением сумерек. Узнав, что Чжоу Баоин и Фан Мяо засели играть в вэйци, барышни направились в павильон, чтобы поглазеть, с каким преимуществом первая выиграет. Сяо Шу тоже была среди них. Увидев подле Цзян Сюэнин горку арахисовой скорлупы, она улыбнулась, едва заметно блеснула глазами и протянула соученице мешочек для благовоний.

– Только что подобрала на земле. Вещица показалась знакомой. Случаем, не твоя?

Цзян Сюэнин, вздрогнув, подняла голову. На пальцах Сяо Шу висел подарок Ю Фанъинь – тот самый мешочек из шелка, преподнесенного шелководами по случаю удачной продажи товара. Темно-синяя вышивка в виде пиона была необычной и очень изысканной. Девушка опустила взгляд и обнаружила, что у пояса пусто: наверное, мешочек и впрямь соскользнул. Вскинув бровь, она забрала вещицу, но в благодарностях не рассыпалась.

– Да, моя. Даже не знаю, где обронила. Спасибо.

На шелке виднелась зацепка. Цзян Сюэнин с сожалением провела по ткани рукой, разгладила складку и, нахмурившись, повесила мешочек обратно на пояс. Сяо Шу молча разглядывала ее лицо и следила за каждым движением. Холодность барышни и ее нежелание вступать в разговор сразу бросались в глаза, однако ни смущения, ни страха та не выказывала. Ю Юэ, стоявшая позади, не понимала, что происходит, зато у Яо Си при виде непримечательной сцены заколотилось сердце и едва не подкосились ноги.

Глава 26. Вспыльчивый нрав

Потеря нашлась – разве же это не повод для радости? Только поведение Сяо Шу казалось немного странным. Цзян Сюэнин не привыкла к заботе со стороны дочери Чэн-гуна. К счастью, та не собиралась затевать разговор: вернула находку и удалилась.

Цзян Сюэнин с удовольствием вновь принялась наблюдать за доской. Фан Мяо долго обдумывала ход, поэтому партия застопорилась. Чжоу Баоин, заскучав, сначала взялась за арахис, а затем с любопытством обернулась к Яо Си и Ю Юэ:

– А вы, сестрицы, тоже ходили в Императорский сад на прогулку?

После ухода Сяо Шу старшая барышня Яо наконец выдохнула, но из-за вопроса снова напряглась.

– Ходили, но больше с наложницами разговаривали, чем любовались цветами, – ответила она, с трудом изобразив безмятежную улыбку.

– Ясно... – протянула Чжоу Баоин.

Казалось, она собиралась что-то добавить, однако в этот момент Фан Мяо с громким стуком опустила камень на доску, и внимание Чжоу Баоин тут же переключилось.

– Я так и знала! – рассмеялась она, хлопая в ладоши. – Смотри, я сейчас выиграю у тебя пол-очка!

Фан Мяо уставилась на то место, куда указывала Чжоу Баоин, и всполошилась:

– Нет-нет, я еще не решила! Я не хотела ставить сюда!

– Сестрица, камень поставлен, назад взять нельзя!

Чжоу Баоин почти выиграла партию и, конечно, не позволила бы сопернице передумать. Девушки шумно заспорили.

Яо Си после всех треволнений чувствовала себя выжатой до предела. Немного посидев в павильоне, она сослалась на усталость и направилась к двери. Ю Юэ сверкнула глазами и пошла следом. Старшая барышня Цзян как раз выходила из своей комнаты и увидела, как они возвращаются одна за другой. Она тихо поприветствовала соучениц, но те ответили отчужденно и сухо. Вероятно, обе еще помнили, как Цзян Сюэхуэй поставила их в неловкое положение. Девушка не придала этому значения.

Позже, когда все поужинали и разошлись по комнатам, она заметила на мешочке у младшей сестры зацепку и невзначай спросила:

– Что случилось?

– Обронила случайно, а Сяо Шу подобрала. Вернула уже с царапиной. Наверное, зацепился за что-то.

Мешочки для благовоний и носовые платки – это личные вещи. Сюэнин, с детства привыкшая к вольному деревенскому быту, не обращала внимания на подобные мелочи, но Сюэхуэй, выросшая в знатной столичной семье, едва заметно нахмурилась:

– Когда обронила?

Сестры не были близки и без нужды беседы не затевали, а тут старшая сама вдруг спросила. Сюэнин подумала и поняла, чем вызван неожиданный интерес. Если в стенах дворца личная вещь попадет в чужие руки, намеков на любовную историю не избежать. Недоброжелатель легко раздует из такой ерунды скандал.

Младшая сестра молча развязала мешочек. Внутри по-прежнему лежали сухие цветы и благовония, ничего лишнего не прибавилось. Разве что к привычному аромату поллии^[57] присоединилась пронзительная нотка свежести... легкая, но все же уловимая.

У девушки похолодело на сердце: она вспомнила о прогулке по саду к цветущему химонанту, на которую не пошла. С утра и до ужина барышня никуда не ходила, кроме Янчжи и павильона Фэнчэнь. К кустам химонанта она не приближалась, тем более к раннецветущей «тигровой лапе». Разве что это мог быть запах духов Сяо Шу, однако та ими не пользовалась.

Сюэхуэй всего лишь хотела узнать, когда потерялся мешочек, опасаясь, что кто-то воспользуется случаем и распустит о младшей сестре слухи. Но, увидев, как та, принюхавшись, сразу нахмурилась, она невольно встревожилась:

– Что-то не так?

Во взгляде Цзян Сюэнин мелькнула тень. Завязав мешочек и убедившись, что поблизости никого нет, девушка спустилась по ступеням и вышла во двор осмотреться. Подойдя к деревянным воротам с медными кольцами, она вспомнила, где стояла. На левой створке, как раз на уровне талии, она заметила торчащую щепку, за которую зацепилась пара тончайших нитей с серебристым отливом. Их цвет в точности совпадал с шелком мешочка, а царапина на ткани была свежей. Вот оно что! Вещицу она обронила во время встречи с Яо Си и Ю Юэ, а вернула пропажу Сяо Шу. При этом мешочек пропах химонантом...

Сюэхуэй, наблюдавшая за сестрой, поняла: случилось неладное. Но Сюэнин, словно прочитав ее мысли, пресекла все вопросы:

– Не твоя забота, – после чего вернулась к себе в комнату.

Пережив историю с обыском и ложным обвинением, барышня стала гораздо осторожнее. Она ведь больше не императрица и может попасть в беду даже из-за мелкой интриги. Пытался ли ей кто-то напакостить, пока сказать сложно. Важно другое: чего ожидать, если кто-то и впрямь замыслил дурное?

В комнате уже горел свет. Цзян Сюэнин положила мешочек и шелковую нить под лампу, села за письменный стол и долго на них смотрела. Близилась ночь. В павильоне Люшуй вскоре затихли смех и шум. Фан Мяо и Чжоу Баоин доиграли партию и распрощались, договорившись завтра сразиться снова.

«Зачем ломать голову, терзаясь сомнениями, – подумала Цзян Сюэнин, – если можно поговорить с Сяо Шу: застать врасплох и задать прямой вопрос? Ведь чего не делала, того не делала. Если же кто-то плетет интригу, в его замысле неизбежно найдется изъян, который выдаст виновного. Сяо Шу неглупа, после беседы с ней многое прояснится».

Приняв решение, девушка собралась умыться и лечь спать, но неожиданно услышала стук в дверь. Следом раздался нежный голосок Чжоу Баоин.

– Сестрица Нин, ты уже спишь? У меня в комнате закончились сладости. У тебя что-нибудь есть?

Цзян Сюэнин на миг опешила. Ни в этой, ни в прошлой жизни она почти не общалась с Чжоу Баоин. Кажется, позже эта барышня вышла за Яньпин-вана, ни во что не вмешивалась, интересовалась только едой и жила на редкость беззаботно. Зачем ей понадобилось сладкое посреди ночи?

Девушка подошла и открыла дверь.

– Осталось немного. Тебе принести?

Чжоу Баоин смущенно стояла за порогом, словно ей было неловко просить еду. При виде барышни она радостно заулыбалась и юркнула в комнату.

– Спасибо, сестрица Нин!

Сладости во дворце выдавались по установленному порядку, а Чжоу Баоин любила поесть и целый день только и делала, что жевала. Лакомства у нее заканчивались уже не первый раз. Цзян Сюэнин была ее полной противоположностью: во дворце ела мало, стряпню придворных поваров считала далекой от идеала. Она собрала свои сладости в короб и предложила:

– Я этого все равно не люблю. Хочешь – забирай все.

Чжоу Баоин прикусила губу:

– Ах, мне так неудобно...

Ее руки сами потянулись к коробу, а глаза засияли, сощурившись и напомнив два полумесяца. Казалось, она вот-вот лопнет от счастья. По ее мнению, кто накормил, тот и друг, поэтому на Цзян Сюэнин мгновенно обрушился целый поток лести.

– Сестрица Нин не только красивая, но и добрая: так меня любит, так жалеет! Я ведь тоже видела тот мешочек для благовоний, который тебе вернула сестрица Сяо. Я тогда в галерее стояла, а сестрицы Яо Си и Ю Юэ – у ворот. Они его первыми и подняли. Я подумала: раз уж нашли, точно отдадут, потому и не подошла. А потом смотрю: вернулись, а про мешочек ни слова. Я так удивилась! Хорошо, что сестрица Сяо все же его отдала. Ох, вот бы я его подняла! Тогда бы честно заслужила эти сладости...

Брови Чжоу Баоин сошлись на лбу домиком. Вид у девушки был самый что ни на есть удрученный. Голосок звучал нежно, но слова сыпались быстро, как бобы из мешка, – с ходу и не уловить, о чем речь. Однако, едва сообразив, что именно услышала, Цзян Сюэнин вскинула голову и уставилась на гостью как громом пораженная. Ее сердце затрепетало. Чжоу Баоин, словно ничего не заметив, сжимала обеими руками короб.

– Ладно уж! – решительно заявила она после мучительной внутренней борьбы. – Раз уж взяла твои сладости, то, когда принесут новые, отдам тебе половину. Честное слово, не передумаю!

Цзян Сюэнин растерялась, а Чжоу Баоин приняла ее молчание за согласие:

– Значит, договорились! Спасибо, сестрица! Я... пойду?

Лишь теперь барышня Цзян Сюэнин улыбнулась:

– Ступай. Ложись спать пораньше.

Сладкоежка выпорхнула за дверь и помахала рукой.

– Ты тоже ложись спать пораньше, сестрица!

Обрадованная, она, словно на крыльях, понеслась в свою комнату, по пути не удержалась, приподняла крышку короба, достала миндальное печенье и сунула в рот – видно, и впрямь изголодалась.

Цзян Сюэнин смотрела девушке вслед, пока та не скрылась за поворотом галереи, потом опустила глаза и медленно закрыла дверь. В ее душе нарастало волнение. Значит, все-таки Яо Си и Ю Юэ... Впрочем, барышня и раньше их подозревала, поэтому слова Чжоу Баоин не стали для нее неожиданностью. Гораздо больше поражал поступок соученицы: сама ведь тайком пришла ночью и рассказала. Вроде бы невзначай. Но если бы даже Цзян Сюэнин не заметила странности в истории с мешочком, невинных слов лакомки вполне хватило бы, чтобы насторожиться и задуматься.

«Ай да девчушка! – невольно усмехнулась барышня. – Любит поесть да попить, а за игровой доской разбивает противника в пух и прах. Да она куда сообразительнее, чем кажется. Такая смекалка дается не каждому».

* * *

Придя ранним утром на занятия в павильон Фэнчэнь, Цзян Сюэнин держалась как ни в чем не бывало. Сяо Шу тоже сохраняла спокойствие, зато Яо Си выглядела вялой и рассеянной: похоже, плохо спала.

– Вид у тебя какой-то измученный. О чем по ночам думаешь? – с улыбкой поддела ее Чэнь Шуи. – Ах да, совсем позабыла. У нашей барышни Яо есть суженый, вот голова и занята.

Прежде, услышав подобное, Яо Си непременно покраснела бы от смущения, а остальные вступили бы в шутливую перепалку, создав непринужденную и радостную атмосферу. Однако, ко всеобщему удивлению, лицо Яо Си исказила гримаса, а сама барышня гневно уставилась на Чэнь Шуи. Та сразу сообразила, что дело неладно. Улыбка застыла у нее на губах. Она помолчала и нерешительно произнесла:

– Разве ты не отказалась от расторжения помолвки с Чжан Чжэ?

Все знали, что Яо Си сначала хотела разорвать помолвку, затем внезапно передумала и после неожиданной встречи с женихом во дворце Цынин даже осталась довольна своей участью. Талантливый мужчина и красивая девушка – хорошая пара. Пусть они и не равны по положению, но, если невеста не против, такой союз может стать счастливым. Судя по всему, дело было решено. Письмо Чжан Чжэ с просьбой расторгнуть помолвку никто не воспринял всерьез.

Все, включая Сяо Шу, в недоумении посмотрели на Яо Си. Ее пальцы на столе сжались в кулак. Девушке чудилось, что в любопытных взглядах скрыто злорадство, словно каждый хотел докопаться до правды, выведать подробности, а то и насладиться ее позором. Она вспомнила категорический отказ Чжан Чжэ от свадьбы и гневные упреки отца, которому передали опрометчивые слова дочери, произнесенные во дворце. Эти воспоминания были ей ненавистны. Но еще большую ярость вызывала мысль, что какой-то мелкий чиновник посмел отвергнуть ее, знатную барышню, воспитанную в благородной семье! Куда ей теперь со стыда деваться? Участливые взгляды не умаляли ее унижения, а, наоборот, лишь сильнее разжигали досаду и злобу. Но обсуждать это Яо Си не желала. Кто из барышень признается, что с ней расторгли помолвку?

Она стиснула зубы, натянуто улыбнулась и ответила без обиняков:

– Этот Чжан Чжэ не ценит оказанной ему милости. Внешностью не обделен, но происходит из простой семьи и все равно выглядит убого. К тому же гадатель сказал, что у него судьба одинокой звезды, несущей беду. Поэтому, поразмыслив, я решила не связываться.

Все вокруг удивленно ахнули. Цзян Сюэнин своими ушами слышала, как Чжан Чжэ говорил о желании отказаться от брака, теперь же выходило, будто это Яо Си разорвала помолвку, да к тому же заявила, что у бывшего жениха проклятая судьба. Разве не это она обсуждала с Ю Юэ? Выражение лица Цзян Сюэнин заметно похолодело, а Яо Си, словно нарочно, бросила на нее вызывающий взгляд и многозначительно добавила:

– Впрочем, тот, кто мне не по сердцу, может стать завидной партией для кого-то попроще. Этот Чжан Чжэ сыщет себе другую невесту. Пусть со мной не сравнится, но, если окажется жениху под стать, наверняка слюбятся.

Остальные слушали в недоумении. Только Цзян Сюэнин поняла, кому предназначены эти слова, и ее грудь всколыхнулась от возмущения. Вот только Яо Си не упомянула имени. Если вспылить сейчас, все подумают, будто у нее и правда тайная связь с Чжан Чжэ. Именно этого противница и добивалась.

К счастью, пришел учитель, и Цзян Сюэнин смогла подавить приступ раздражения. Но чем старательнее девушка сдерживалась, тем сильнее разгорался гнев.

Сегодня изучали каллиграфию и ритуалы. Во время занятий барышня оставалась мрачной. Наставники, помнившие, что та уже избавилась от двух неугодных учителей, косились на нее в невольном трепете, опасаясь стать следующей жертвой. Поэтому никто из них к Цзян Сюэнин не придирался.

После уроков, когда она направилась к выходу, Яо Си как раз подошла к двери. Обе попытались пройти одновременно, тесня друг друга плечами. Цзян Сюэнин вспыхнула, нахмурилась и грубо оттолкнула соперницу.

– Я шла первой, чего лезешь? Или на тот свет торопишься?

Яо Си пребывала в раздражении после разговора о неудачной помолвке. Терзаемая подозрением, что тут не обошлось без Цзян Сюэнин, она не пожелала уступить дорогу, да только позабыла, какой вспыльчивый у той характер. От толчка Яо Си пошатнулась и едва не упала. Учитель, не успевший уйти, и служанки в сторонке остолбенели, не веря, что кто-то способен устроить подобную сцену у всех на глазах. Даже Яо Си не ожидала подобного. Ее подхватили, поэтому девушка устояла на ногах, но, когда осознала, что произошло, она вскипела:

– Что ты творишь, Цзян Сюэнин?!

– Хочу тебе насолить, – холодно усмехнулась та.

Шэнь Чжии шла позади. Не зная о том, что между девушками уже были стычки, она тоже опешила. Окружающие украдкой следили за выражением ее лица. Яо Си хотела вступить с Цзян Сюэнин в перепалку, однако, заметив, что принцесса внимательно следит за происходящим, с опаской убрала палец, которым указывала на соперницу.

– Кто не вор, тот не трусит. Только тот, кто втихаря пакостит, со стыда злится.

– Не нужно ходить вокруг да около, – фыркнула Цзян Сюэнин. – Советую тебе поумерить пыл. Раз уж с тобой разорвали помолвку, сидела бы смирно, поджав хвост. Если бы вы разошлись по-хорошему, никто бы не стал судачить. Но если ты из уязвленного самолюбия не даешь людям спокойно жить, у других тоже найдутся способы сделать твою жизнь невыносимой. Только попробуй сболтнуть что-то не то, и вся столица узнает, почему тебя отвергли.

Отвергли?! Так это с Яо Си расторгли помолвку? Разве не она уверяла всех, что Чжан Чжэ отказался от брака, не желая навлечь на невесту беду, и что стоит ей слово сказать, как свадьба тут же состоится? Отповедь Цзян Сюэнин потрясла всех. Взгляды, обращенные на Яо Си, наполнились сочувствием и неловкостью. Та даже представить себе не могла, что Цзян Сюэнин, не церемонясь, выложит всю правду. Дрожа от злости, она покраснела, затем побледнела. Из ее глаз хлынули слезы. Барышни, как известно, дорожат репутацией. Как же стерпеть публичное унижение?

А Цзян Сюэнин наконец-то выпустила пар. Не глядя на Яо Си, девушка развернулась, взмахнув рукавом, и направилась в боковой зал. В конце концов, она уже прослыла дерзкой. Пусть другие болтают что хотят. Однако обещанное она всегда выполняла. Если Яо Си посмеет подло оклеветать Чжан Чжэ, как в прошлой жизни, Цзян Сюэнин останется в столице и ступит на поле битвы асуров, чтобы бороться до конца и заставить виновную заплатить по счетам.

* * *

В боковом зале было тепло. Полы заранее протопили и даже воду для чая загодя поставили на жаровню. Се Вэй пришел рано утром. Рядом с коробом для еды на краю столика стояла тарелка с «Персиковыми лепестками», однако младший наставник смотрел на чашку с бледно-зеленым чаем, погруженный в собственные мысли. Когда Цзян Сюэнин толкнула дверь и вошла, он обернулся и сразу заметил, что лицо у барышни будто окаменело, словно она только что повстречалась с лютым врагом. Се Вэй приподнял бровь и хотел снова поинтересоваться: «Ну а теперь кто вас обидел?» – но, вспомнив, что вчера уже спрашивал, промолчал. Между тем в груди Цзян Сюэнин клокотала ярость. Девушка поклонилась наставнику, а когда выпрямилась, поймала его взгляд и поняла, что выдала себя. Опасаясь, что тот неверно истолкует выражение ее лица, она пояснила:

– Только что повздорила с одной дрянью. Уж не обессудьте, учитель.

Раньше вторая барышня Нин так не выражалась. Раз назвала кого-то дрянью, значит, не на шутку разозлилась. Се Вэй подумал, что в таком состоянии она вряд ли сможет заниматься музыкой, и указал на кресло напротив.

– Присядьте.

Цзян Сюэнин молча подошла и села. Поглядев на неподвижную девушку с искаженным от ненависти лицом, Се Вэй поднес к губам чашку и спокойно спросил:

– Ждете, пока я вас обслужу?

Чай заварили и перелили в чашу справедливости еще до прихода барышни. По правилам этикета кто заваривал напиток, тот его и разливал, поэтому раньше это делал Се Вэй. Однако вместе с барышней он пил чай всего два раза, да и Цзян Сюэнин не обращала внимания на подобные мелочи.

У нее даже затылок похолодел. Девушка поспешно взяла сосуд с напитком и, увидев, что младший наставник поставил свою чашку, послушно налила сначала ему, а затем себе. Не смея заговорить, она взяла обеими руками чашку и пригубила. Это был сорт «хоукуй», явно из дворцовых поставок. Чай скользил по языку, словно шелк, оставляя приятное послевкусие. Сделав глоток, Цзян Сюэнин уловила соблазнительное благоухание.

«Хм, сладкая нотка? „Хоукуй“ так не пахнет».

Барышня замерла, поискала глазами и заметила рядом тарелку с пирожными «Персиковые лепестки», совсем как днем накануне. Вот только вчерашние девушке не понравились, и снова пробовать их не хотелось. Она отвела взгляд и продолжила пить чай.

– При дворе главное – сдержанность, – сказал Се Вэй, – а вы всюду наживаете врагов. Из-за чего опять повздорили с кем-то?

– Я и сама понимаю, что с моим нравом во дворце делать нечего, – пробормотала Цзян Сюэнин. – Но вы, почтенные, не оставили мне выбора.

До нее по-прежнему доносился сладковатый аромат. Она не выдержала и снова покосилась на тарелку с пирожными: вкус отвратительный, а запах заманчивый, ну что за безобразие? Дворцовые повара только и умеют, что хитрить да пускать пыль в глаза. Надо иметь гордость и ни в коем случае не тянуть руку! Не то потом придется доедать через силу на глазах у Се Вэя – вот ужас!

Младший наставник приподнял бровь:

– Это вы меня упрекаете?

Цзян Сюэнин по рассеянности уже позабыла, что произнесла мгновение назад, и ответила наобум:

– А? Нет-нет, что вы.

Се Вэй между тем перевел взгляд на пирожные. Он давно заметил, что Цзян Сюэнин то и дело на них посматривает.

– Берите, если хотите. Вас никто не удерживает.

– Нет-нет, я не голодна, – решительно отказалась барышня, замотав головой.

Глава 27. Тот самый вкус

«Что это за выражение лица?»

Цзян Сюэнин настороженно поглядела на мужчину, опасаясь, что умудрилась сказать лишнее.

– Значит, я съем одно? – осторожно спросила она, однако сразу же передумала: – Хотя нет, лучше не буду.

Се Вэю вдруг захотелось рассмеяться, но не над Цзян Сюэнин, а над собой. Он непроизвольно покачал головой, посмотрел на чашку в своей руке, и перед его мысленным взором внезапно возник юный наследник Юнъи-хоу.

– Натура упрямая, тяжелая, ни капли сообразительности, – подытожил мужчина. – Не понимаю, чем вы приворожили Янь Линя.

«С чего это он вспомнил Янь Линя? Да к тому же недоумевает, чем я ему приглянулась!»

Цзян Сюэнин криво усмехнулась и пробормотала:

– В любом случае у Янь Линя есть любимая девушка, а у вас нет жены.

Едва дерзкие слова слетели с ее губ, Се Вэй поднял глаза, и она торопливо произнесла:

– Вы правы. Я невежественна и недостойна молодого хоу.

«Явно обиделась, но спорить не смеет».

Это забавляло, и губы Се Вэя тронула улыбка, которая по неизвестной причине быстро исчезла.

Янь Линь. Усадьба Юнъи-хоу. Церемония совершеннолетия. Роковой день уже близко. Когда Цзян Сюэнин осознала это, беззаботное выражение ее лица сменилось мрачной задумчивостью. Она помнила, чем закончилась церемония в прошлой жизни. В ту пору она ничего не знала о придворных делах и не догадывалась, что над домом Юнъи-хоу нависла беда. Решив во что бы то ни стало добиться титула императрицы, она пока не предпринимала никаких действий и вела себя беспечно, развлекалась и по-детски капризничала. Все ее мысли были о том, какой подарок преподнести Янь Линю на день рождения. Однако на церемонию она опоздала, задержавшись в дороге. Когда ее экипаж прибыл на место, усадьбу уже переполнил кровавый смрад. Доспехи воинов слепили холодным блеском, повсюду звучали крики и плач. Знатные гости были бледны и на обмякших ногах разбегались кто куда. Цзян Сюэнин останавливала всех подряд и спрашивала:

– Что случилось? Что произошло?

Никто не отвечал. Тогда она взяла подарок и хотела войти во двор, но солдаты преградили ей путь. Барышня попыталась прорваться, и тут изнутри выкатилась отрубленная голова. Падая со ступени на ступень, она забрызгала их кровью. Цзян Сюэнин едва не задохнулась от ужаса, а вооруженные мечами воины наблюдали за ней без тени сочувствия. Кто-то схватил ее за руку и оттащил прочь. Вернувшись домой, она тяжело заболела.

Иными словами, в той жизни она не попала на церемонию. Янь Линь решил, что она из корысти уклонилась от приглашения и намеренно не пришла, узнав о беде, постигшей его род. Вскоре она и сама заявила, что хочет стать императрицей. Уже позже тот пылкий юноша вернулся в столицу прославленным генералом, познавшим бури и стужу. В ее величественном дворце он мягко положил руку девушке на плечо, помог вытащить из прически золотую шпильку с подвесками и сказал:

– В тот день я очень долго ждал тебя. Смотрел на каждого нового гостя с надеждой и думал: может, следующей будешь ты. Люди заходили вереницей. Пришел принц Линьцзы, а ты не пришла. Пришел господин Се, а ты – нет. Даже Сяо Шу явилась, а тебя все не было. Но я верил: если Нин-нин пообещала, значит, придет обязательно. Я ждал, ждал и ждал... пока солдаты не окружили усадьбу, пока не доставили указ об изъятии имущества, пока кровь не потекла по ступеням. А тебя я так и не дождался...

Цзян Сюэнин не знала, как оправдаться. Возможно, перед тем, кто погряз в ненависти и мраке, оправдываться было бессмысленно. Она лишь молча закрыла глаза. Воспоминания о прошлой жизни нахлынули с новой силой. Спустя время барышня медленно опустила взгляд на чашку в своих руках. Спокойная гладь чая напоминала зеркальце, в котором отразился сидящий напротив Се Вэй.

– Говорят, на церемонии совершеннолетия вы дадите Янь Линю взрослое имя? – спросила она.

– Да, – подтвердил Се Вэй.

Юноша в двадцать лет проходит обряд совершеннолетия: ему надевают головной убор, после чего он получает право создать семью и самостоятельно устраивать свою жизнь. Еще ему дают второе личное имя, которое разъясняет значение первого и выражает будущие устремления. В знатных семьях принято приглашать видных ученых и достойных мужей для выбора взрослого имени. Хотя Се Вэй был моложе многих прославленных ученых, он занимал пост младшего наставника наследного принца и читал лекции в зале Вэньюань. Никто не слышал, чтобы прежде он брал учеников или выбирал кому-то имя. Похоже, Янь Линь станет первым. И вероятно, единственным.

Внезапно Цзян Сюэнин поняла, что не знает, какое имя дали Янь Линю в той жизни. Или его не успели выбрать тогда? После бедствия, постигшего род Юнъи-хоу, все, что касалось его семейства, стало запретной темой, о которой не смели даже заикнуться. Когда же Янь Линь вернулся в столицу, никто не называл его взрослым именем^[58]. А если и называл, то Цзян Сюэнин об этом не знала.

Се Вэй внимательно поглядел на нее и сказал:

– Влиятельные семьи столицы знают, что дела Юнъи-хоу совсем плохи. Приглашения на церемонию разосланы, но откликнулись единицы. Вы не похожи на барышню с добрым сердцем. Пойдете ли?

Цзян Сюэнин посмотрела ему прямо в глаза:

– Янь Линь – мой лучший друг.

Что бы ни случилось, она пойдет. Не опоздает, не потеряет счет времени и не разочарует юношу вновь.

Се Вэй приподнял бровь и тихо фыркнул: «Лучший друг?»

Похоже, мужчина хотел что-то добавить, однако лишь покачал головой. Пить ему расхотелось, и он поставил чашку на стол.

– Поупражняйтесь в игре.

Цзян Сюэнин еще не допила чай, но без сожаления отставила чашку. После беседы гнев на Яо Си бесследно исчез. Его сменила гнетущая тяжесть. Барышня села за цинь и заиграла пьесу «Пестрые облака гонятся за луной», чтобы размять пальцы. Вчера она показала себя хорошо. Казалось, сегодня должно быть лучше, однако вышло наоборот: вместо плавности появилась скованность, и уже через несколько тактов прозвучала фальшивая нота. Се Вэй повернулся, и девушка прекратила играть, уставившись на свои пальцы, лежащие на струнах. Они чуть подрагивали, а вместе с ними вибрировали и прижатые струны. Цзян Сюэнин медленно подняла руки, переплела пальцы и крепко сжала в замок перед собой, однако дрожь поднялась от их кончиков к самому сердцу. Барышня опустила голову и закрыла глаза.

Се Вэй впервые не сделал ей ни одного замечания.

– Если не можете успокоиться, не играйте, – велел он.

Церемония совершеннолетия Янь Линя совсем близко... Пока об этом не говорили, было терпимо, но стоило вспомнить, и от спокойствия не осталось и следа. Цзян Сюэнин ощущала в груди холодную тяжесть, словно ее придавило чем-то громоздким, не давая вдохнуть. Живые глаза, сверкавшие во время ссоры с Яо Си, потускнели.

– Хорошо, – тихо ответила барышня.

В боковом зале снова воцарилась тишина. Се Вэй сидел за письменным столом и разбирал бумаги, но тоже не мог сосредоточиться на работе. Цзян Сюэнин впала в оцепенение и вскоре совсем ушла в себя. Спустя полчаса появился евнух с докладом, однако, увидев девушку, промолчал. Младший наставник поднялся и обратился к ней:

– Завари себе чай и отдохни. Почитай что-нибудь.

Он вышел из зала. Евнух последовал за ним в галерею и, понизив голос, приступил к докладу. Цзян Сюэнин не разобрала ни слова, да и нарочно подслушивать не смела. Девушка долго просидела перед инструментом и, очнувшись от забытья, почувствовала, как затекло тело. Цинь по имени Цзяоань был подарком Янь Линя. Искреннее и пылкое лицо юноши до сих пор всплывало в ее памяти, поэтому чем дольше она глядела на инструмент, тем тяжелее становилось на душе.

В конце концов барышня встала, пересела за чайный столик и принялась кипятить воду. Тарелка с пирожными стояла на прежнем месте. Цзян Сюэнин покосилась в ее сторону. Первую заварку чая она выпила, не притронувшись к сладкому, после второй ощутила в желудке горечь, а после третьей поняла, что нужно перекусить, и протянула руку к тарелке. Белоснежные ломтики с ядрышками персика выглядели так же, как и вчера. Хотя, если присмотреться, ядрышки были крупнее? Дворцовые повара готовили из рук вон плохо, однако их сладости неизменно радовали глаз и восхитительно пахли. Жаль только, что вкус не оправдывал ожиданий. Но ведь это дворец. Кого здесь волновала такая мелочь, как вкус?

Цзян Сюэнин взяла ломтик, долго его разглядывала, мысленно поворчала и небрежно сунула в рот. Клейкий рис был тщательно вымешан, пирожное получилось упругим и при этом нежным. Сладкое, но не приторное. С ноткой свежести, но без горчинки. Барышня сначала ни о чем не догадывалась, однако в тот миг, когда вкус раскрылся на языке, у нее дернулось веко, и она едва не поперхнулась от неожиданности. Рука дрогнула, чуть не опрокинув чашку. Дело было не в том, каковы пирожные на вкус. Она поняла одно: это не работа дворцовых поваров. В прошлой жизни Цзян Сюэнин перепробовала изделия всех придворных кондитеров, и ни один не смог угодить императрице. В этой жизни повара были те же. Значит, на этой тарелке...

Барышне показалось, будто она только что проглотила яд. Цзян Сюэнин прижала ладони к векам, потом к груди, и ей отчаянно захотелось выплюнуть съеденное! О Небеса, что же она натворила?! Как посмела съесть что-то оставленное Се Вэем?! А вдруг он хотел проверить, помнит ли она о событиях четырехлетней давности? Младший наставник наследного принца – человек жестокий и безжалостный. Из-за того, что в последнее время он вел себя слишком мягко, она расслабилась и утратила бдительность! Спокойно! Это был всего лишь ломтик. Может, Се Вэй и не считал их. На глаз тарелка выглядела точно так же, как раньше. Если поправить пирожные, вообще ничего не заметно.

Цзян Сюэнин поспешила аккуратно переложить оставшиеся кусочки, скрыв пустое место, и принялась ждать, когда вернется Се Вэй. Тот не возвращался. Барышня вдыхала сладковатый аромат, уставившись на чай в чашке, однако в конце концов ее глаза все равно метнулись к пирожным. Она коротко посмотрела и отвела взгляд. Посмотрела еще раз и отвернулась. В сущности... лакомства было много. Если съесть второй ломтик, никто даже не догадается.

Девушка покосилась на дверь. Снаружи до сих пор раздавались негромкие голоса, и она, приободрившись, осторожно протянула руку, взяла пирожное и стремительно сунула в рот. Затем снова посмотрела на тарелку. Ну вот и отлично! Никаких следов. Только вот ломтик слева слишком бросается в глаза. Цзян Сюэнин подумала, что так оставлять нельзя: вдруг Се Вэй обратит внимание? Выбросить? Нет, слишком уж расточительно. Значит, лучше съесть. Это ведь не из жадности. Не потому, что действительно хочется, а чтобы тарелка выглядела как прежде! Она поклялась, что после этого ломтика не съест ни кусочка, иначе – смерть! Но уж если украдкой таскаешь еду... съел кусочек и мечтаешь о втором, где второй – там и третий, а потом уж не остановиться. К тому же, если брать по кусочку, не сразу заметишь, что тарелка пустеет. Грешная ручка снова потянулась к сладостям.

– Честно! Последний ломтик! Самый что ни на есть последний, – заявила Цзян Сюэнин, держа десятое по счету пирожное, и откусила.

В этот момент Се Вэй вошел в зал, не расслышал, что она сказала, и переспросил:

– Последний? Вы о чем?

– Кхе-кхе!

Цзян Сюэнин вздрогнула от испуга и, не успев проглотить ломтик, чуть не подавилась. Она залпом выпила полчашки чая, чудом не задохнувшись, и повернулась к наставнику.

– Ни о чем... Это я про последний глоток чая. Гадала, почему вы так долго не возвращаетесь, господин Се.

Се Вэй подошел ближе и увидел, что барышня действительно заварила чай. Однако... разве пирожных в тарелке было так мало? Он посмотрел на Цзян Сюэнин с едва уловимой улыбкой. Та проследила за его взглядом и сразу заметила, как опустела тарелка... Когда только успела? Н-н-ничего страшного! Вдруг у Се Вэя неважное зрение?

– Я немного проголодалась и съела чуть-чуть. Совсем немного... – проговорила она, натянуто улыбаясь.

Се Вэй приподнял бровь:

– Думаете, я слепой?

– Чуть больше, чем чуть-чуть, – процедила Цзян Сюэнин, скрипнув зубами.

Мужчина хмыкнул и поинтересовался:

– Ну и как вам?

Цзян Сюэнин решила ни в коем случае не признаваться, что помнит вкус из прошлого, и солгала не моргнув глазом:

– То же, что и вчера. Дворцовые повара горазды пыль в глаза пускать: на вид красиво, а есть невозможно. Хотя с чаем сойдет.

«Эта девчонка, похоже, пресытилась жизнью», – подумал Се Вэй, подошел ближе и притворился, что забирает тарелку.

– Раз невкусно, не мучьте себя. Выбросим. Пусть повара приготовят для барышни Нин новую порцию.

«Выбросить?!»

– Нет! – выпалила девушка, и ей захотелось влепить себе пару пощечин.

Се Вэй замер и с интересом посмотрел на нее, а Цзян Сюэнин поняла, что способна не только вспылить, если кто-то погладит ее против шерсти, но и сдаться без боя, стоит лишь сыграть на ее слабости. От роскоши до простоты путь непростой. Она выросла в глуши, где едой себя не побалуешь, и поэтому, попробовав что-то по-настоящему вкусное, уже не могла позабыть. На душе было тоскливо, однако, как известно, мертвая свинья кипятка не боится. Раз уж попалась, терять нечего. С бесстрастным лицом выдержав взгляд наставника, не краснея и не трепеща, она веско произнесла:

– Да не так уж и плохо на самом деле. Следует быть скромнее и довольствоваться малым. Нельзя допускать расточительства, – после чего спокойно поставила тарелку в короб.

Если бы Се Вэй заранее знал, что тарелки с пирожными достаточно, чтобы усмирить строптивую барышню! К чему были старания, уговоры, нотации и переживания, что она выберет кривую дорожку?.. Он неожиданно усомнился в своей способности разбираться в людях и невольно усмехнулся.

Глава 28. Пришлось поделиться

Когда Цзян Сюэнин уносила короб с едой, Се Вэй молча проводил его взглядом.

– Вы каждый день бываете во дворце и вряд ли станете забирать домой сладости, – с серьезным видом пояснила барышня. – Если оставите, к завтрашнему дню пирожные испортятся, и никто их не съест. Лучше я заберу.

Цзян Сюэнин сочла молчание за согласие и уверенным шагом покинула павильон Фэнчэнь. Раз уж выдала себя с головой, а затем устроила спектакль, нужно играть до конца. Если Се Вэй ничего не заметил, то хорошо. А если что-то заподозрил, что ж, она все равно не изменит ни его мыслей, ни решения. Пока голова на плечах, нужно жить. Пока можно вкусно поесть, надо есть. Пирожные, добытые с риском для жизни, того стоят! Поступь барышни обрела легкость: она шла будто летела. Се Вэй смотрел ей вслед и думал: «Вот уж чьи печали и радости всегда искренни и просты».

* * *

Из всех соучениц старшей принцессы только Цзян Сюэнин по настоянию младшего наставника дополнительно занималась музыкой, поэтому ее распорядок дня отличался от остальных. Когда все отдыхали, она только возвращалась к себе, а когда у нее появлялось время расслабиться, другие уже сидели за книгами. Сейчас было так же: почти все в Янчжи, куда девушка вернулась с коробом в руках, дремали после обеда. Вокруг стояла тишина. Она зашла в комнату и, не удержавшись, съела пару пирожных, а потом принялась размышлять.

Ее уже пробовали оклеветать, но для того случая можно было сыскать оправдание: не ждала удара и поэтому оплошала. Если же подобное повторится, значит, она действительно глупа. Вместо того чтобы втихомолку строить догадки, лучше открыто выяснить правду, тем более что в этой жизни ей нечего делить с дочерью Чэн-гуна. Почему же ее жизнь во дворце исполнена трудностей? Мешочек для благовоний, ставший поводом для новых тревог, лежал на краю стола. На шелке отчетливо виднелся порез. Пристально посмотрев на подарок Ю Фанъинь, барышня решительно закрыла короб с едой, схватила мешочек, толкнула дверь и вышла.

Ее покои находились в самом далеком уголке Янчжи, а Сяо Шу занимала лучшую комнату, обращенную на юг, с окнами в двух стенах и поэтому светлую. Рядом тянулась крытая галерея, и никого вокруг. Дойти туда было быстрым делом. У двери стояла служанка. Когда Цзян Сюэнин подошла, та поклонилась и, к изумлению девушки, произнесла:

– Вы к старшей барышне Сяо? Госпожа ожидает вас.

Цзян Сюэнин удивленно вскинула бровь. Подобное совпадение ее поразило, но она промолчала. Служанка тоже не стала говорить лишнего и распахнула дверь, приглашая войти.

Обстановка внутри выглядела не хуже, чем в покоях Цзян Сюэнин, что свидетельствовало о знатном происхождении хозяйки. Никакой нарочитой роскоши. Даже вазочка, неаккуратно поставленная в угол, была покрыта глазурью цвета небес после дождя. У стола замерла служанка, готовая подать кисти и тушь.

На Сяо Шу была светло-сиреневая юбка бессмертной. Придерживая правый рукав, она писала картину: великая река несла свои воды, ее берега расходились у горизонта, древняя сосна высилась на утесе, а вдали среди волн терялся силуэт одинокого паруса. Широта творческого замысла впечатляла. Обычно барышни, знатные и поскромнее, предпочитали рисовать тонкой кистью птиц и цветы, изображая томные женские грезы, но Сяо Шу, судя по всему, подобное не одобряла. Ее размах был гораздо масштабнее: дочери Чэн-гуна нравилось писать тушью горы и реки. А может, она просто хотела произвести впечатление. Когда Цзян Сюэнин вошла, кончик кисти касался тени одинокого паруса.

– Я ждала, что ты придешь, – с улыбкой произнесла Сяо Шу, поднимая глаза, – однако это случилось раньше, чем я думала.

Она отложила кисть и махнула рукой, отпуская служанку. В комнате остались только две барышни. Цзян Сюэнин заранее знала, что собеседница не из тех, с кем легко иметь дело, поэтому не удивилась сказанному и ответила:

– Значит, я все-таки превзошла твои ожидания.

Сяо Шу кивнула:

– Не просто превзошла. Ты почти вызвала мое восхищение.

– Ты про обыск в Янчжи?

– Тебе не откажешь в сообразительности.

Цзян Сюэнин фыркнула и, не желая тратить время попусту, положила на стол мешочек для благовоний.

– Вчера ты вернула мне кое-что, только, похоже, я потеряла это не там, где ты подобрала.

– Знаю.

Барышня вскинула бровь, а Сяо Шу помолчала немного, словно подбирая слова, и пояснила:

– История с обыском – моих рук дело, но всему виной нелепое недоразумение. Я не хотела тебе навредить.

Цзян Сюэнин сочла ее ответ забавным и улыбнулась.

– Это я тоже знаю.

Их беседа была полна скрытых намеков. Обе стороны осторожно прощупывали друг друга.

На самом деле, впервые узнав о существовании Цзян Сюэнин, дочь Чэн-гуна не посчитала ее соперницей. Во-первых, Сяо Шу происходила из знатного рода и мало кто мог представлять для нее угрозу; а во-вторых, ей было нечего делить со второй барышней Цзян. Чтобы стать врагами, нужны оба условия. Однако, когда барышни попали во дворец, обстоятельства изменились: фаворитка принцессы стремительно продвигалась вперед и в стенах дворца, невзирая на скромное происхождение, почти не уступала Сяо Шу. Затем Шэнь Цзе, тайком хранивший чей-то вышитый платок, проявил к Цзян Сюэнин особое внимание. Все, кто обладал хоть каплей проницательности, понимали, что младшего брата императора, скорее всего, провозгласят наследным принцем. Дочь Чэн-гуна стремилась занять трон, и вторая барышня Цзян превратилась в угрозу, причем серьезную. В тот раз Сяо Шу совершенно случайно узнала о готовящемся обыске и подумала: Цзян Сюэнин обязательно должна попасть в Управление дознания и хлебнуть горя, а что с ней произойдет в застенках, не столь важно. Это был идеальный шанс устранить опасную соперницу. Вот только никто не ожидал, что младшая дочь из небогатого дома в решающий миг проявит хладнокровие, начнет настаивать на своей невиновности, угрожая самоубийством, и отведет от себя беду. А потом вдруг выяснилось, что злополучный платок принадлежал вовсе не Цзян Сюэнин, а ее старшей сестре! Вот уж поистине нелепейшая из ошибок! Сяо Шу дорожила репутацией, но, когда вдовствующая императрица отчитывала племянницу за постыдный промах, возразить было нечего, как бы ни кипела в душе обида. Она действительно совершила неверный ход и оплошала. Теперь ее ожидало соперничество с Цзян Сюэхуэй и вдобавок противостояние с младшей барышней – положение крайне невыгодное. Как бы ни был силен человек, удалой одиночка не справится с тысячами клинков. Сяо Шу не стремилась наживать слишком много врагов, и история с мешочком для благовоний предоставляла прекрасную возможность исправить ошибку, избавившись от сильного противника.

Она всмотрелась в лицо гостьи и плавным жестом пригласила ее присесть.

– В тот раз я по неосторожности совершила неверный шаг и едва не навредила тебе, поэтому мне и впрямь очень неловко. Мы с тобой малознакомы, и я не знаю, как разрешить недоразумение...

Недоразумение?! Если бы замысел удался, Цзян Сюэнин лишилась бы головы! Похоже, для барышни из рода Сяо чужая жизнь действительно ничего не стоит. Поразительное высокомерие! Даже Се Вэй не выглядел так омерзительно.

«Наверное, поэтому Сяо Шу никогда мне не нравилась», – подумала барышня. Впрочем, она вовсе не собиралась немедленно вступать с дочерью Чэн-гуна в смертельную схватку. Раз уж та сама заговорила о перемирии, зачем отказываться? Лучше выторговать для себя что-нибудь стоящее. Цзян Сюэнин улыбнулась и с нарочитой легкостью произнесла:

– Если столь высокородная особа желает прояснить недоразумение, для меня это честь. Разве я смею не согласиться?

«Ты правда этого хочешь?» – думала Сяо Шу и долго глядела на нее, словно оценивая искренность слов, а потом решила высказаться начистоту:

– Умным людям нет смысла ходить кругами. Скажу прямо: если ты собираешься покинуть дворец, мне незачем с тобой враждовать. Я выше тебя по положению, но в битве с врагом не избежать потерь. К тому же мне еще надо с твоей старшей сестрой разобраться. Я готова проявить искренность. Хотелось бы знать, можно ли закрыть с тобой прежние счеты?

«Закрыть счеты?! Размечталась! Вот уж действительно мастерица навязывать свою волю», – промелькнуло в голове у Цзян Сюэнин, но это осталось в мыслях. Барышня притворилась сговорчивой и с готовностью согласилась:

– Само собой! В конце концов, я человек маленький, мои слова ничего не значат, и опоры у меня нет. Куда мне с тобой тягаться? Хотелось бы только знать, сколь велика твоя искренность.

Сяо Шу взяла мешочек, посмотрела на него и усмехнулась:

– Всегда найдутся ничтожества, которые строят за спиной козни. Тебе подобное не по нраву, и мне тоже. Думаю, стоит кое с кем разобраться, чтобы всем стало спокойнее.

Цзян Сюэнин сделала вид, что довольна:

– Отличная мысль.

Без всяких раздумий было ясно, что кто-то пытался воспользоваться мешочком, чтобы навредить его владелице. А возможно, за этим стояло кое-что более серьезное. Сяо Шу, разумеется, не отличалась ни добротой, ни великодушием, говорила об искренности и призывала закрыть счеты просто ради красного словца. Она и сама бы нашла того, кто обронил мешочек, и расправилась бы с ним, чтобы устранить угрозу, но решила извлечь из истории как можно больше пользы. Если получится убедить собеседницу забыть вражду, разве она не убьет одним камнем сразу двух птиц?

Цзян Сюэнин, конечно, не поддалась на эту уловку, однако в будущем она действительно собиралась покинуть Запретный город, поэтому ссориться с дочерью Чэн-гуна было незачем. К тому же она пристроила старшую сестру во дворец, а значит, в ближайшее время лучше поддерживать с барышней Сяо видимость хороших отношений. Поэтому Цзян Сюэнин согласилась без колебаний. Обе собеседницы остались довольны разговором, и хозяйка лично проводила гостью до порога.

Пройдя по длинной галерее и бросив через плечо взгляд на захлопнувшиеся двери покоев, Цзян Сюэнин невольно вспомнила хаос и смуту прошлой жизни. Она, как и Сяо Шу, стремилась стать императрицей во что бы то ни стало. Кто мог подумать, что стоит империи рухнуть, и величественная супруга правителя окажется ничтожнее муравья? Дочь Чэн-гуна, считавшая себя умницей, продумывала каждый шаг, приближавший ее к престолу, и даже не подозревала об опасности, скрывавшейся в темноте. Настоящим врагом не только Сяо Шу, но и ее рода была не барышня из Янчжи, а тот, кто возвышался над всеми в павильоне Фэнчэнь, передавая знания и разрешая сомнения, – праведный и совершенномудрый наставник Се Цзюйань! От этой мысли Цзян Сюэнин вдруг стало легко и спокойно: как будто сидишь на горе и наблюдаешь за схваткой тигров. Барышня усмехнулась и направилась к себе в комнату, где ее ожидала целая тарелка пирожных. Жизнь коротка, к чему тратить ее на интриги и грызню?

* * *

Цзян Сюэнин снова раскрыла медицинскую книгу, достала из короба тарелку с оставшимися пирожными и поставила на край стола. Она читала и между делом тянулась за очередным ломтиком. Зимний день тянулся неспешно и беззаботно.

Прошел примерно час, и Чжоу Баоин, приходившая накануне, снова постучала в дверь.

– Сестрица Нин! – прозвучал ее радостный голосок. – Я пришла вернуть тебе сладости!

Цзян Сюэнин замерла, не сразу сообразив, о чем речь. Кажется, девушка действительно обещала отдать свои лакомства, когда принесут новые. Она покачала головой и, усмехнувшись, пошла открывать дверь.

– Я думала, ты пошутила.

Чжоу Баоин стояла на пороге с коробом в руках, самодовольно наморщив изящный носик.

– Все, что касается еды, – дело серьезное, а я всегда держу слово. Если пообещала, выполню!

Она вошла и открыла короб, три яруса которого ломились от сладостей. Очевидно, и повара дворцовой кухни, и служанки Янчжи давно догадались, что Чжоу Баоин любит поесть. Ее порция всегда была самой богатой: и по разнообразию, и по объему.

– Это – печенье с грецкими орехами, это – миндальное, тут пирожные с вареньем из роз, а это – соевые...

Девушка с сияющими глазами показывала угощения, как вдруг заметила тарелку с «Персиковыми лепестками» на краю письменного стола. Цзян Сюэнин удивилась, почему гостья вдруг замолчала, проследила за ее взглядом, и сердце екнуло от дурного предчувствия. Оплошала... Надо было спрятать пирожные, перед тем как открывать дверь!

Чжоу Баоин, прикусив губу, посматривала то на Цзян Сюэнин, то на тарелку.

– Сестрица Нин... это выглядит очень вкусно...

Барышне захотелось сказать: «Нет-нет, совсем невкусно». Но кто смог бы устоять, глядя в блестящие умоляющие глаза, словно у лани? Будто отказать – уже преступление. К тому же эта девочка пришла вчера поговорить, ничего не выгадывая: сердце у нее явно доброе. Цзян Сюэнин подумала и сдалась. В груди все словно перевернулось, но она улыбнулась и погладила Чжоу Баоин по голове.

– Если хочешь, отдам половину.

Та расплылась в улыбке:

– Спасибо!

Глава 29. Выбросить!

– Господин Чжэн, похоже, совсем из ума выжил: собрался просить об отставке, уже и бумаги подал, а вчера на заседании Государственной канцелярии вдруг заступился за дом Юнъи-хоу! Все знают, что его величество не в духе. Неужели неясно, что момент выбран неподходящий? Император пришел в великую ярость. Если бы только господин Чжэн пострадал, невелика беда, так ведь и остальные советники натерпелись страху. Эх...

Чэнь Ин глубоко вздохнул и вгляделся в лицо Се Вэя напротив. Разговор происходил в усадьбе младшего наставника наследного принца. Спор, вспыхнувший при дворе днем ранее, едва не вызвал крупные неприятности, только Се Вэй в это время занимался в павильоне Фэнчэнь с ученицей, на заседании не присутствовал и к делу оказался непричастен. Чэнь Ин заподозрил, нет ли тут подоплеки. Воспользовавшись тем, что император не давал утренней аудиенции, и рассчитав время, он отправил господину наставнику карточку со своим именем, а затем нанес ему визит, чтобы побеседовать о происшествии и заодно выведать, что у него на уме. Се Вэй же, хотя и отсутствовал на заседании, знал о случившемся до мелочей: евнух, приходивший в боковой зал павильона Фэнчэнь, доложил ему обо всех подробностях.

Выслушав Чэнь Ина, наставник невозмутимо произнес:

– Именно потому, что господин Чжэн подал прошение об отставке и одной ногой ступил в могилу, он и позволил себе то, чего другие не могут. Иным дорогá чиновничья шапка и должностная печать. Государь, хотя и разгневан, должен считаться с молвой и вряд ли проявит чрезмерную суровость.

«Ну и к чему было давать такой уклончивый ответ?» – подумал Чэнь Ин. Он и сам прекрасно понимал, почему старик Чжэн отважился на рискованный шаг. Однако...

Он озабоченно посмотрел на Се Вэя:

– Но ведь теперь господина Чжэна взяли под стражу. Вы полагаете, его выпустят?

– Это зависит от вас, господин Чэнь, и ваших подчиненных, – улыбнулся младший наставник.

Его гость задумался.

– Его величество помнит прошлые заслуги, – спокойно продолжил Се Вэй. – Господин Чжэн полжизни служил трону верой и правдой, но, раз он посмел прилюдно прогневить государя, не заключить его под стражу было нельзя, иначе другие последовали бы его примеру, а это уже посягательство на величие Сына Неба... Увы, порой тому, кто взошел на ступень, не хватает ступени, чтобы спуститься. Вы ведь трудились под началом господина Чжэна и хорошо его знаете. Как переменчивы отношения между людьми: тепло в один миг может смениться холодом...

Кто в чиновничьем мире не ищет собственной выгоды и не избегает опасностей? На человеколюбии и долге далеко не продвинешься. Так и Чэнь Ин не заботился о чужой участи и стремился лишь угадать помыслы вышестоящих. После слов Се Вэя он насторожился, осознав скрытый в них смысл: император, хотя и велел посадить господина Чжэна в темницу, втайне наблюдает за поведением подданных. Если сейчас Чэнь Ин, который даже должность помощника главы Палаты наказаний получил благодаря протекции господина Чжэна, бросит камень на упавшего в колодец, окружающие, скорее всего, промолчат, однако наверняка осудят неблагодарного и начнут сторониться. К тому же вскоре место главы займет Гу Чуньфан и захочет присмотреться к нраву своих подчиненных. Новая метла, как известно, чисто метет. Как бы Чэнь Ина не смела.

Прояснив для себя обстановку, он понял, как следует действовать. Зная, что Се Вэй скоро отправится во дворец на занятия, он не стал задерживаться, встал и вежливо поклонился:

– Еще раз благодарю за наставление.

– Вы человек рассудительный, – сдержанно ответил Се Вэй. – Со временем наверняка догадались бы сами. Так что вы преувеличиваете мои заслуги.

Чэнь Ин знал, что тот просто учтив. «Со временем» значило, что станет уже слишком поздно. Есть вещи, которые нельзя откладывать, а Се Вэй был как раз силен тем, что умел ухватить суть событий и стратегически мыслить, расставляя на доске фигуры.

Гость улыбнулся, спорить не стал и удалился. Когда он проходил мимо, Цзянь Шу почтительно склонил голову, но, как только силуэт исчез в конце галереи, нахмурился:

– Этот господин Чэнь и впрямь очень расчетлив. Все хочет заранее прояснить и по каждому делу обращается к вам за советом. С одной стороны, это осмотрительно, а с другой – так он хочет заслужить ваше расположение. И казалось бы, должен был неукоснительно исполнять ваши указания, однако в тот раз поступил по-своему. Вы велели ему самому заняться вопросом, а он взял с собой чиновника из Департамента чистоты службы, который прославился как опытный дознаватель. Ясно же, что не захотел ни с кем ссориться: и ваше поручение выполнил, и себя от прямого участия уберег. Совсем как трава на гребне стены: куда ветер подует, туда и он.

Речь шла о попытке оклеветать вторую барышню Нин. За столько лет Се Вэй повидал достаточно подлости, чтобы уже ничему не удивляться. Поведение Чэнь Ина ничуть его не поразило. Вот если бы тот поступил иначе, тогда бы младший наставник и вправду задумался, не ошибся ли сам. Ведь кто в Поднебесье действует без расчета?

– Я и сам понимаю, что его можно использовать, но доверия он не заслуживает, – сказал Се Вэй, поставил чашку с чаем и направился из приемной в мастерскую для изготовления циней.

Там уже кто-то был. Если бы это увидел Чэнь Ин, наверняка бы заподозрил подвох: с чего это вдруг владелец «Пристанища под сенью бамбука» пожаловал в такую рань?

Люй Сянь же заночевал в усадьбе Се Вэя, только проснулся и теперь, зевая, безжалостно расправлялся с лучшим чаем хозяина: уже в третий раз заварил себе отборный «да хун пао»^[59]. Увидев младшего наставника, он улыбнулся:

– Ты как раз вовремя, еще успеешь попробовать чай. Господина Чэня из Палаты наказаний уже спровадил?

Се Вэй остановился перед голой стеной и сжал пальцами переносицу. В уголках его глаз притаилась едва заметная усталость.

– Император опасается Юнъи-хоу и ненавидит его дом. Заговорить в их защиту – все равно что вонзить в государеву спину иглу. С дерзким чиновником он вряд ли расправится, однако запишет на счет Юнъи-хоу новую обиду.

У Люй Сяня дернулось веко.

– Разве глава Палаты наказаний, господин Чжэн, не наш человек?

Се Вэй слегка опустил глаза:

– Кое-кто так и жаждет уничтожить семью Юнъи-хоу.

В его памяти всплыли события, приключившиеся в столице, после того как в город ворвался мятежный Пиннань-ван. Чем яснее становилась картина, тем сильнее разгоралась в груди жестокая злость. Мужчина медленно разжал пальцы, прикрыл ими веки и неожиданно крикнул:

– Цзянь Шу!

Тот ждал у входа в мастерскую и сразу откликнулся:

– Здесь.

– Немедленно пошли людей в военные лагеря Фэнтай и Тунчжоу. Пусть держат под наблюдением все почтовые тракты. Тех, кто уходит, не трогать, но всякого, кто приносит в лагеря весточку, следует перехватить. Не пропускать внутрь ни одного человека! Если кто-нибудь попытается сообщить о бедствии дома Юнъи-хоу, ловите гонца. Если живым взять нельзя, то убейте.

Его ледяной голос был беспощадным, и у Люй Сяня похолодело на сердце. Цзянь Шу собрался уходить, как вдруг замялся и спросил:

– А если... если в лагерь попытаются проникнуть люди из братства?..

Пальцы Се Вэя медленно соскользнули с лица, но воинственная жестокость в его глазах разгорелась только ярче. Он помолчал, а затем глухо ответил:

– Убивать без разбору.

По двору стелился утренний туман. Внутри по-прежнему витал аромат чая. Но Цзянь Шу в этот миг вдруг почувствовал, как стужа ранней зимы проникла под кожу, пробирая до самых костей. Все вокруг словно умерло. Слуга пристально посмотрел на Се Вэя и понял, что тот не изменит решения. Собравшись с духом, юноша поклонился и вышел, а Люй Сянь еще долго не мог опомниться.

– Дела братства совсем плохи? – спросил он без привычной насмешки.

– Учитель стареет и не желает ждать, – произнес Се Вэй, закрыв глаза, – а его советник Гунъи Чэн никогда не ладил со мной. До родного Цзиньлина мне из столицы не дотянуться, поэтому он попробует нанести удар, чтобы не уронить собственный авторитет. Ведь, пока в Поднебесье нет смуты, учение не распространяется. Юнъи-хоу поддерживает в войсках строгую дисциплину и у народа в почете, но, если подстроить все так, что прославленный военачальник окажется на грани гибели и император из-за собственных опасений его уничтожит, престол лишится народной поддержки. Тогда учение сможет вновь поднять голову. К тому же дом Юнъи-хоу контролирует треть военных сил всей империи. В Фэнтае и Тунчжоу стоят крупные гарнизоны. Если кто-нибудь передаст весть солдатам и примется подстрекать к мятежу...

Это стало бы тягчайшим преступлением против трона. Даже если бы сам Юнъи-хоу оказался не виноват, истребления девяти ветвей рода было бы не избежать. До этого Люй Сянь мог додуматься и сам. Хотя... казалось бы, если дом Юнъи-хоу постигнет беда, это необязательно плохо. В конце концов, едва народ отвернется от императора и чиновники потеряют к нему уважение, гарнизоны Фэнтая и Тунчжоу можно будет перетянуть на свою сторону. Стоит лишь поднять знамя с призывом восстановить доброе имя военачальника и наказать тирана, и старые воины хоу поддержат восставших. Почему не пожертвовать одной семьей ради общего блага? Однако, похоже, Се Вэй рассуждал не так, а Люй Сянь не знал всех подводных течений и не решался ничего предлагать наобум.

– Куда ты отправил Дао Циня? – спросил он после долгого молчания. – Я слышал, что Ю Фанъинь сегодня встречается с Жэнь Вэйчжи. Нужно послать кого-нибудь разузнать, что да как.

– Дао Цинь занят, – недовольно нахмурился Се Вэй, покосившись на гостя.

Тот вытаращил глаза, а хозяин усадьбы спокойно заметил:

– По-моему, ты тратишь чересчур много времени на Ю Фанъинь.

Люй Сянь не обратил внимания на его слова, фыркнул и заявил с обидой:

– Я уступил тебе на экзаменах и на служебной стезе. Этого уже довольно, чтобы стыдиться. Поэтому я все старание вложил в купеческое дело и преуспел: умею момент улучить и просчитать, как поступит соперник. Ты ведь в торговлю не лезешь, вот я и надеялся, что никто меня на этом поприще не переплюнет. Но в той истории с шелком кто-то опередил меня. Ты бы такое стерпел?

– Я бы стерпел, – невозмутимо отрезал Се Вэй.

«Да как с ним дела обсуждать?!» – Люй Сянь хотел возразить, но, вспомнив, как жил Се Вэй все эти годы, внезапно утратил пыл. Махнув рукой, он сердито буркнул:

– Ну и ладно! Не хочешь помочь – не надо! Сам разберусь. Подумаешь, какая-то там Ю Фанъинь. Я, Люй Чжаоинь, с ней без труда справлюсь!

Мужчина залпом осушил чашку и, не оборачиваясь, вышел из мастерской. Се Вэй не пытался его остановить. Уже у ворот Люй Сянь оглянулся и увидел, что тот снова стоит у стены и молча смотрит в пустоту.

– Твою мать, даже не задержал! – в сердцах выругался гость. – Суровость решил проявить? Да я все один проверну! Ты еще удивишься!

Хмыкнув, он заложил руки за спину и зашагал прочь, поигрывая веером.

На постоялом дворе «Аромат Сычуани» ничего не изменилось. Люй Сянь рассчитывал сначала поговорить с Жэнь Вэйчжи, чтобы прощупать почву: выяснить, кто еще готов вложиться в соляной промысел. Но не успел он порога переступить, как увидел у стойки знакомую барышню. Ю Фанъинь! Что ж, народная мудрость гласит, что враги сталкиваются на узкой дорожке. До Люй Сяня недавно дошли слухи, что Жэнь Вэйчжи вновь получил приличную сумму. Торговец тайком разузнал, что деньги дала вторая барышня Ю из дома Цинъюань-бо и Ю Фанъинь как раз в то время заходила на постоялый двор. Тут он совсем растерялся. Выходит, в истории с сырым шелком и правда замешан род Цинъюань-бо, а ничем не примечательную дочь наложницы использовали как прикрытие?

При этой мысли Люй Сянь изобразил на лице улыбку. Длинное одеяние сидело на нем безупречно, подчеркивая благородную стать. Мужчина сам подошел к Ю Фанъинь и сложил руки в учтивом приветствии.

– Кажется, мы уже здесь встречались. Говорят, вы тоже ведете дела с господином Жэнем. Вот так совпадение: я и сам сегодня к нему! Не хотите пройти наверх вместе со мной?

Ю Фанъинь вздрогнула. Она до сих пор должна была находиться под стражей. История о том, как она и Ю Юэ угодили в ямэнь, не вызывала гордости, и семейство Ю не предавало ее огласке. Только когда сестрица вернулась во дворец, Ю Фанъинь выбрала подходящий день и попросилась на свободу, чтобы наконец заняться поручениями Цзян Сюэнин. Встретить Люй Сяня она не ожидала. А уж тем более не думала, что он заговорит первым.

Тот, видя, что девушка долго молчит, осторожно переспросил:

– Барышня?

Ю Фанъинь опомнилась, но повела себя сдержанно. Она ведь ничего не знала об этом человеке: ни кто он, ни зачем подошел. Да и с Жэнь Вэйчжи ей предстоял разговор деликатный, и присутствие посторонних было некстати.

– Мы с вами не знакомы, – ответила она, опустив голову. – Я пойду сама.

Люй Сянь, долго вращавшийся в деловых кругах, не привык, чтобы ему отказывали так прямо.

«Не знакомы...» – повторил он про себя, и улыбка застыла у него на губах.

– Вы правы, барышня.

Ю Фанъинь вежливо поклонилась ему, поблагодарила хозяина постоялого двора и, не поднимая глаз, пошла наверх. Люй Сянь проводил ее взглядом. Чем выше она поднималась, тем сильнее волновалась. У двери Жэнь Вэйчжи девушка глубоко вдохнула и закрыла глаза, заставляя себя успокоиться и набраться решимости.

– Господин Жэнь, вы здесь?

Тот в последнее время почти не покидал постоялый двор. Получив первые деньги и встретив желающих вложиться в соляной промысел, он снова обрел надежду вернуться в Сычуань и возродить семейное дело. Молодой человек выглядел не таким измученным, и в его взгляде прибавилось живости. Его даже можно было назвать привлекательным.

Он с улыбкой пригласил гостью войти:

– Вчера, получив ваше сообщение, я больше не выходил, но не ожидал, что вы придете так скоро.

Ю Фанъинь села, достала из рукава два предмета и положила на стол: слева – две расписки на сумму в десять тысяч лянов, справа – тонкий лист бумаги с датой и часом своего рождения^[60]. Жэнь Вэйчжи поглядел и замер.

– Барышня Ю сегодня...

– Я пришла, чтобы вложить деньги в дело, – спокойно пояснила девушка.

У него дрогнуло сердце, и он едва не выпалил, что десяти тысяч более чем достаточно. Однако же, поглядев на лицо гостьи, он понял, что все не так просто. Поколебавшись, Жэнь Вэйчжи промолчал, а Ю Фанъинь действительно добавила:

– Но у меня два условия.

– Прошу, говорите, – сказал молодой человек, принимая серьезный вид.

Сидя напротив с идеально ровной спиной, Ю Фанъинь произнесла:

– Во-первых, в договоре следует прописать, что мою долю можно передать третьему лицу и вы не вправе этому препятствовать.

Жэнь Вэйчжи сразу нахмурился, но через мгновение его лоб разгладился.

– Найти тех, кто согласен вложиться, не так уж просто. Если вы готовы участвовать в деле, я смогу запустить солеварню, как только получу деньги. Кому достанется ваша часть прибыли, для меня не имеет значения. В торговой практике подобного не бывало, но почему бы и нет?

Это означало согласие. Ю Фанъинь кивнула.

– А второе условие?

Девушка сложила руки перед собой, на миг опустила глаза, помолчала, а затем вновь поглядела ему в лицо:

– Женитесь на мне.

Жэнь Вэйчжи посмотрел на миловидную барышню и онемел от потрясения.

* * *

Люй Сянь был всем хорош: и умом не обделен, и хитростью. Вот только характер у него не подарок. Не любил никому уступать. Поэтому перед тем, как отправиться во дворец, Се Вэй все же отдал вернувшемуся Цзянь Шу распоряжение:

– Люй Чжаоинь действует наперекор правилам, а в столице и без того неспокойно. Некогда мне заниматься этой Ю Фанъинь. Пусть Дао Цинь пока выполняет поручения Люй Сяня, иначе тот все время потратит на пустые дела.

– Слушаюсь, – улыбнулся Цзянь Шу.

Лишь тогда Се Вэй опустил занавеску на окне экипажа и поехал в Запретный город. Хотя у него были занятия, лекции императору он в этот день не читал и совещаний при дворе не предвиделось, поэтому младший наставник отложил выезд на более поздний час.

Когда он прибыл в павильон Фэнчэнь, Ван Цзю из Ханьлиня уже закончил урок каллиграфии и ушел. Пока барышни отдыхали и щебетали между собой, Чжоу Баоин незаметно улизнула из зала и спряталась за одну из толстых колонн в галерее. Ее лицо озаряла улыбка, а глаза сияли. Девушка бережно вытащила из рукава маленький промасленный сверток, явно набитый лакомствами. Осторожно развернула бумагу, пересчитала все, что было внутри, и тяжко вздохнула:

– С каждым разом все меньше, но нельзя же снова идти к сестрице Нин за добавкой. Это было бы уже слишком...

Се Вэй, проходивший мимо, знал, что барышня из дома Чжоу любит поесть, и сначала не обратил на нее внимания. Однако, когда та достала пирожное «Персиковые лепестки», остановился. Чжоу Баоин как раз опустила глаза и откусила немного, как вдруг заметила перед собой край синего даосского одеяния. Она вздрогнула, и ее взгляд скользнул вверх по ткани. Увидев младшего наставника, девушка перепугалась и вынула кусочек изо рта.

– Здравствуйте, господин Се, – чинно поприветствовала она.

Младший наставник посмотрел на ее руку, а затем на бумажный сверток.

– Во дворце вчера тоже готовили «Персиковые лепестки»? – доброжелательно улыбнулся мужчина.

Черты его лица были изящными и тонкими, а улыбка еще больше смягчала их – словно горный пейзаж, тронутый тушью. Чжоу Баоин сразу же перестала бояться. Она общалась с младшим наставником лишь на занятиях, однако сердце подсказывало, что он человек добродушный. Поэтому барышня тоже улыбнулась и радостно произнесла:

– Вроде бы нет, но у сестрицы Нин они были! Эти пирожные она мне дала. Они такие вкусные! Гораздо вкуснее, чем раньше готовили во дворце. Даже лучше, чем те, что Жунжун приносила.

Се Вэй внимательно и невозмутимо смотрел на нее.

– Неужели настолько вкусные?

– Да-да! – энергично кивнула Чжоу Баоин, посмотрела на почти опустевший сверток, вспомнила родительские наставления и закусила губу, приняв решение. – Хотите попробовать?

Она протянула пакетик Се Вэю. Улыбка у того стала шире.

– Тогда попробую.

Он без колебаний забрал угощение, и глаза Чжоу Баоин удивленно распахнулись. Она уставилась на свои опустевшие ладошки и приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать.

– Что такое? – тихо осведомился Се Вэй.

По спине барышни пробежал странный холодок. Она смотрела на улыбающееся лицо, и в ее голове вдруг всплыли росписи на храмовых стенах, изображавшие демонов из преисподней. Но наваждение быстро исчезло, как мимолетная тень. Девушка растерялась. Ей хотелось сказать: «Я ведь предлагала попробовать, а не забирать все», но, встретив миролюбивый взгляд, постеснялась.

– Ничего, – пробормотала бедняжка, почесывая затылок.

Се Вэй, держа сверток тонкими длинными пальцами, развернулся, и в тот же миг его лицо утратило приветливое выражение. Он прошел в боковой зал, где молодой евнух расставил чайную утварь и принялся кипятить на жаровне воду. Мужчина положил сверток с пирожными на стол и долго сидел в тишине.

– Господин наставник, сегодня на императорской кухне приготовили свежие пирожные. Прикажете больше не приносить? – спросил слуга, почтительно кланяясь.

Се Вэй опустил ресницы. Евнух, робея, стоял в стороне. Прошло много времени, прежде чем господин указал на промасленный пакет и безучастно распорядился:

– Больше не приносить, а это выбросить.

Глава 30. Меч для юноши

Цзян Сюэнин с грустью вспоминала, как вчера отдала половину пирожных Чжоу Баоин. Опустив голову и потупив взор, она молча вошла в боковой зал вслед за Се Вэем. Тот, не оборачиваясь, бесстрастно указал на столик для циня:

– Упражняйтесь.

Барышня не заметила ничего необычного. Она привыкла, что во время занятий наставник редко произносит больше пары слов за раз.

Хотя накануне девушка не смогла сосредоточиться, сегодня, похоже, справилась. Сыграв пьесу, она подумала, что вышло неплохо, и захотела услышать мнение Се Вэя. Тот же, пока звучала музыка, смотрел в окно. Только когда последние ноты растаяли в воздухе, он поглядел на ученицу и спокойно сказал:

– Вначале вы волновались и взяли слишком быстрый темп, затем слегка успокоились, но под конец снова заторопились. Заметим, что чувство удовлетворения мимолетно и на смену ему часто приходит осознание несовершенства. Достичь мастерства можно лишь прилежанием. Вам следует больше упражняться и обрести душевное равновесие.

Девушка задумчиво уставилась на свои пальцы, а Се Вэй добавил:

– Когда вы цепляете пальцем струну, то спешите, поэтому звук получается резким. Нужно дождаться, пока стихнет предыдущая нота, и только потом извлекать следующую.

«Что-то не так», – впервые подумала барышня. Дело было не в музыке, а в наставнике. Поскольку он не из улыбчивых, мягкий блеск, мерцавший в его глазах, чаще всего объяснялся учтивостью, но стоило его лицу чуть смягчиться, и от него будто веяло теплым весенним ветром. В такие мгновения Се Вэй походил на воплощение совершенства. Во время занятий в боковом зале младший наставник не раз хмурился, язвительно усмехался и сурово отчитывал, однако сегодня в нем словно выцвели краски. Не похолодели, а именно поблекли. Его речь и поступки не отличались от привычных, однако Цзян Сюэнин все равно чувствовала, что между ними возникла незримая стена, отдалившая мужчину на шаг. Это ощущение нахлынуло слишком внезапно, поразив предельной ясностью. У барышни не было времени ни понять, откуда оно взялось, ни найти ему подтверждения. Спустя мгновение ее мысли вернулись к циню.

Дзынь!.. Цзян Сюэнин вновь попыталась сыграть, следуя указаниям Се Вэя, но вышло еще хуже. Она никак не могла уловить суть приема и беспомощно уставилась на мужчину. В ее взгляде читалось недоумение: похоже, она хотела о чем-то спросить, но не решалась.

«Кажется, она побаивается меня», – подумал Се Вэй.

С помощью одних только слов игре на цине не обучить. Он подошел, положил свиток на край столика и наклонился, чтобы показать, как нужно. Широкий рукав его одеяния лег рядом с тонкой рукой девушки, и младший наставник замер: в его памяти всплыла история с пирожными. За кого эта барышня его принимает? Или, вернее, кем он сам себя возомнил? Се Вэй, не меняясь в лице, отстранился и придвинул к себе инструмент. Опустив ресницы, он положил пальцы на струны и сыграл тот самый отрывок.

– Попытайтесь еще раз, – сказал он, вернув цинь на прежнее место.

В этот раз Се Вэй стоял близко, и барышня наконец уяснила, что требовалось сделать. Попробовала повторить, и действительно стало лучше. Вот только, провожая взглядом мужчину, который сразу же отошел от столика, она все сильнее убеждалась: то мимолетное чувство не было игрой воображения. Се Вэй словно отгородился от ученицы. Нарочитая отчужденность вместо снисходительных укоров и надоедливых поучений сулила передышку. Ведь Цзян Сюэнин изначально хотела держаться подальше от Се Вэя. И все же теперь наряду с облегчением в душе зародилось смутное ощущение, будто что-то не так. Она пыталась понять, что же ее смущает, но тщетно.

Если сейчас еще можно было подумать, что ей почудилось, то спустя время неясное чувство окрепло и превратилось в уверенность: Се Вэй действительно отдалился. Он по-прежнему давал уроки игры на цине и обучал литературе, оставаясь младшим наставником наследного принца, каким его знали гражданские и военные чины при дворе. Однако он больше никак не проявлял своего нрава. Глядя на его новый облик, Цзян Сюэнин не позволяла себе даже самую малость своеволия и озорства. Из бокового зала павильона Фэнчэнь исчезли лакомства и закуски. Отныне Се Вэй даже чай редко заваривал, не говоря уже о том, чтобы предлагать его ученице.

Что это было за чувство? Будто человек, сделав шаг вперед, вдруг отступил и вернулся на прежнее место. Цзян Сюэнин испытывала необъяснимое смятение. Интуиция подсказывала: что-то случилось без ее ведома. Может, она сама ненароком совершила оплошность? Однако общались они нечасто, и барышне ничего не приходило на ум. Каждый раз, когда ей хотелось прямо спросить, что же произошло, она останавливала себя. Вдруг ее речи сочтут за заигрывание? Ведь на вид все было по-прежнему. С чего начинать расспросы?

К тому же близился день совершеннолетия Янь Линя, наследника Юнъи-хоу, и Цзян Сюэнин отложила прочие мысли, не находя в себе сил ломать голову над загадками. В прошлой жизни девушка приготовила юному хоу подарок ко дню рождения, но так и не сумела вручить. В этот раз она выбрала тот же самый подарок, надеясь исправить свою ошибку и лично преподнести его.

Снова покидая дворец, чтобы отдохнуть, она даже не успела толком узнать, как дела у Ю Фанъинь, и сразу распорядилась ехать в кузницу на западной окраине столицы. В народных повестях любят писать, будто добрый клинок сам ищет достойного хозяина. На самом же деле хороший меч может выковать только мастер. Клинок не выбирает владельца. Кто щедро заплатит, тот и станет достойным хозяином. Разумеется, не знакомая кузнецам вторая барышня Цзян с туго набитым кошельком прекрасно подходила на эту роль.

* * *

Еще полгода назад половина столицы с нетерпением обсуждала предстоящую церемонию совершеннолетия молодого господина Янь Линя. Знатные семьи, где подрастали девицы, ждали дня, когда юноша получит взрослое имя, а свахи загодя приготовили списки невест, чтобы после обряда до изнеможения обивать порог дома Юнъи-хоу. Однако нынешнего поворота судьбы никто не предвидел. Род Юнъи-хоу, некогда столь блистательный, что мог соперничать даже с семейством Сяо, оказался на краю гибели, рискуя в любое мгновение угодить в темницу. Если прежде все из кожи вон лезли, чтобы попасть в число приглашенных, опасаясь в ином случае стать посмешищем для столицы, то теперь приглашения с золотым тиснением или вовсе не принимали, или не отвечали на них, в страхе навлечь на себя беду из-за малейшей связи с обреченным родом. Вот как переменчивы людские привязанности!

Среди соучениц старшей принцессы никто, кроме Цзян Сюэнин, не был близок с Янь Линем, поэтому большинство, взвесив выгоду и риск, не собиралось ехать на церемонию. Но Шэнь Чжии пожелала не просто поехать, а отправиться не таясь и торжественно. Барышни заколебались. Когда же и Сяо Шу заявила, что будет присутствовать, выбора не осталось: не присоединиться было неловко. Посовещавшись, девушки решили сопровождать Шэнь Чжии. Даже если потом возникнут неприятности и начнется разбирательство, их семьи окажутся ни при чем, ведь барышни состояли в свите старшей принцессы Лэян.

На восьмой день одиннадцатого лунного месяца они уселись в экипажи и покинули Запретный город, направляясь в усадьбу Юнъи-хоу. Шэнь Чжии хотела ехать вместе с Цзян Сюэнин, но перед самым отъездом принцессу вызвала вдовствующая императрица Сяо, поэтому ей пришлось задержаться, а барышням – выехать первыми.

Так получилось, что Цзян Сюэнин оказалась в одном экипаже с Чжоу Баоин. После истории с пирожными отношения между ними заметно потеплели. Правда, Чэнь Шуи, Яо Си и прочие настороженно воспринимали их дружбу, опасаясь, что коварная лиса собьет наивную девочку с пути истинного. И в павильоне Фэнчэнь, где проходили занятия, и в Янчжи в часы отдыха они старались удерживать Чжоу Баоин при себе, оберегая ее от пагубного влияния. Та же находилась в блаженном неведении и не заботилась ни о чем. Если во рту было что пожевать, а на столе перед ней – игровая доска, девушка могла просидеть хоть целый день, не вмешиваясь ни во что и не обращая внимания на окружающую суету. Обнаружив, что она едет вместе с Цзян Сюэнин, лакомка всплеснула руками от радости. Все-таки те «Персиковые лепестки» были просто незабываемы.

Едва забравшись в экипаж, Чжоу Баоин обхватила руками большую подушку и устремила на соседку жалобный взгляд.

– Сестрица Нин, они не давали мне с тобой разговаривать. Не пускали к тебе. Я вся извелась! У тебя еще есть те пирожные?

Вот же угораздило заговорить о том, что лучше не вспоминать. Цзян Сюэнин и сама тосковала по «Персиковым лепесткам». Увы, приготовила их не она, не ее домашний повар и не дворцовая кухня, а Се Вэй с тех пор ни словом не обмолвился ни о еде, ни о чем бы то ни было, кроме канонов и музицирования, словно со второй барышней Цзян его связывали лишь отношения наставника и ученицы. Впрочем... так, вероятно, и было. Потому-то она и не решалась ни о чем спрашивать: вдруг опять оплошает и вызовет раздражение. Или, чего доброго, проявит излишний интерес к еде, чем воскресит давние воспоминания и навлечет на себя новые подозрения.

Ощущая неловкость, она сдержанно улыбнулась в ответ:

– Больше нет. Их было немного. Половину я отдала тебе, а остальное сама доела.

Чжоу Баоин тут же сникла. Горестно насупившись, она тихонько пожаловалась:

– Знала бы я, что так выйдет, не проявила бы такой щедрости. Те пирожные забрал господин Се. Я всего лишь несколько ломтиков успела отведать...

– Господин Се? – встрепенулась Цзян Сюэнин. – Ты сказала, их взял господин Се?

– Ага, – кивнула девушка, слегка растерявшись, и обиженно поджала губки. – Той ночью я съела совсем чуть-чуть, а оставшиеся пересчитала и завернула в бумагу. Хотела на следующий день полакомиться. Но когда я потихоньку вышла из учебного зала и начала есть, меня застал господин Се.

Цзян Сюэнин наконец поняла, где допустила ошибку, а Чжоу Баоин возмущенно надула пухлые щечки, напоминавшие круглые паровые булочки:

– Я не ожидала, что господин Се так поступит! Когда он заинтересовался пирожными, что мне оставалось делать? Ведь перед тем как отправить меня во дворец, отец велел уважительно относиться к учителям. Вот я и предложила господину Се попробовать. Думала, возьмет один ломтик, а он забрал все! Да к тому же спросил: что не так? Я же эти пирожные для себя берегла...

Цзян Сюэнин опустила длинные густые ресницы. В ее душе воцарилось смятение. Копыта коней мерно постукивали по дороге, экипаж мягко покачивался. Старые воспоминания, запечатанные в глубинах памяти, начали всплывать одно за другим, будто тени, проступающие сквозь туман.

Непреложное правило знатного дома гласило: благородный муж чурается кухни, подобно тому как в иных местах женщинам возбраняется входить в храм предков. Се Вэй был благородным и праведным мужем, а она – деревенской простушкой, не ведавшей ни о его положении, ни о доморощенных правилах. Выслушав объяснения слуг, которых прислали за ней из столицы, девушка ни разу не усомнилась, что ее сопровождает дальний родственник, устремившийся в столицу, под крыло господина Цзяна.

После нападения горных разбойников они вдвоем очутились в дикой глуши, не ведая о судьбе слуг и не зная, как выбраться. Высокие горы и глухие ущелья стали их темницей. Се Вэй тогда еще не разболелся, но не был расположен к общению и выглядел ослабевшим. Его мучил кашель, не прекращавшийся с начала пути. Цзян Сюэнин уже знала, что она законная дочь супруги высокопоставленного чиновника, а ее спутник кто? Дальний родственник, до которого и восемью шестами не дотянешься. Опасаясь, что в столице ее сочтут деревенщиной, позорящей род, барышня пыталась держаться как истинная госпожа и даже в столь бедственном положении принялась командовать: требовала, чтобы Се Вэй набрал в лесу ягод или раздобыл дичь. Тот, разумеется, не подчинился.

Когда же оба осознали, что оказались в ловушке, Се Вэй уселся рядом с обвалившейся скалой, положив на колени цинь, и уставился на тусклый свет, проглядывавший меж горных хребтов. Он не слышал ни звука и словно ушел в другой мир, обдумывая нечто более страшное, чем их нынешняя беда. Цзян Сюэнин не понимала причин и решила, что спутник нарочно пренебрегает ею. Смущение и обида вскоре сменились вспышкой гнева.

В конце концов ей пришлось самой отправиться на поиски пропитания. Это было унизительно, но иного выхода не осталось. Поразмыслив, барышня кое-как придумала себе оправдание: ясно же, что этот заморыш рухнет после пары шагов. Разве же он поймает зайца или фазана? Да он даже ягод собрать не сможет: оступится в лесной чаше и сломает ногу. Тогда придется тащить его на себе, а это совсем ни к чему.

Восстановив душевное равновесие, Цзян Сюэнин обнаружила, что деревенские навыки, которые в глазах столичной знати выглядели недостойными благородной барышни, могут принести немалую пользу. Никаких ягод в зимнем лесу, конечно же, не было, но девушка, изрядно потрудившись, соорудила ловушку, куда, на ее счастье, угодил глупый серый заяц.

В отличном настроении она вернулась с добычей к подножию скалы. Лесной глупыш никогда прежде не видел людей и поначалу вырывался изо всех сил, но вскоре пригрелся в теплых руках Цзян Сюэнин и притих.

– Смотри! Я поймала зайчика! – похвасталась девушка, сияя от радости. – Правда милый?

Се Вэй повернулся на голос и посмотрел на удачливую охотницу, а потом на зверька. Его взгляд был отрешенным, почти неземным, разве что с толикой жалости. Барышня гладила мягкую заячью шерстку.

– Разведем огонь? – спокойно спросил мужчина.

Цзян Сюэнин на мгновение окаменела, а затем потрясенно уставилась на Се Вэя, хлопая ресницами. Лишь теперь она вспомнила, зачем ловила зайца. Они оба уже долгое время не ели и проголодались. Очень проголодались.

Она молчала. Се Вэй ждал ответа, но, когда небо совсем потемнело, понял, что не дождется. Тогда он бережно убрал цинь в уголок, защищенный от дождя и ветра, и принялся собирать хворост.

От разгоравшегося костра потянуло теплом. Не слишком яркий свет разлился в чернильной тьме и выхватил контур хрупкой фигуры, отбросившей на землю неверную тень. Барышня по-прежнему прижимала к груди зверька, не желая отпускать. Се Вэй приблизился. Он был значительно выше. Свет от костра падал ему на лицо, резко обрисовывая его черты и углубляя густые тени. Отблески пламени мерцали в черных глазах мужчины. Он протянул руку, чтобы забрать зайца. Цзян Сюэнин инстинктивно стиснула пальцы и поглядела на спутника снизу вверх.

– Давай... давай поищем другую еду? Я... я схожу и поймаю кого-нибудь еще...

– А кого-то еще тебе будет не жалко? – спросил Се Вэй после короткого молчания.

Она замерла, не зная, что ответить. Мужская рука продолжала тянуться. Девушка изо всех сил прижала к себе зверька, но, похоже, перестаралась и сделала ему больно: заяц укусил свою заступницу за ладонь. Ее пальцы разжались, и глупыш прыгнул прямо в руки Се Вэя. Тот извлек из широкого рукава короткий нож, который был туго привязан к запястью. Только тогда Цзян Сюэнин сообразила, что спутник вооружен. Теперь, вспоминая прошлое, она понимала: разве хилый ученый, неспособный удержать курицу, стал бы носить при себе нож? Мужчина, прячущий на теле клинок, ходит опасными тропами и готов к любым неожиданностям. Однако в то время барышня была глупа и ни о чем не задумывалась.

Се Вэй прижал зайца к ближайшему камню и занес нож, но рядом стояла девушка и дрожала. Наверное, ее глаза уже покраснели от слез. Мужчина взглянул на них и замер. Не произнеся ни слова, он взял зверька и отошел подальше, а вернулся уже с освежеванной и выпотрошенной тушкой. Нанизав мясо на заостренную ветку, он аккуратно разместил ее над огнем и даже отыскал дикие травы, чтобы приправить еду.

Цзян Сюэнин сидела рядом с костром, обняв колени и уткнувшись лицом в рукав. Она кусала ткань, чтобы не расплакаться. Когда мясо подрумянилось, Се Вэй отломил заячью ножку и протянул спутнице. Та поглядела на золотистую корочку с каплями вытопленного жира. К мясу прилипли неведомые пряности, а с отломанного края свисали мягкие волокна. Не выдержав зрелища, девушка разревелась. Она рыдала взахлеб, так что у нее даже перехватило дыхание. Се Вэй беспомощно вздохнул. Он ведь толком не знал Цзян Сюэнин и не находил слов утешения. Протянутую ножку та не взяла, и мужчина невозмутимо принялся за еду. Плач не прекращался. Тогда Се Вэй достал из-за пазухи чистый платок, развернул его и молча положил рядом. Внутри лежало несколько пирожных «Персиковые лепестки». Совсем немного. Видимо, их давно уже носили за пазухой, поэтому они раскрошились и выглядели не слишком аппетитно.

– Если не можешь есть мясо, попробуй это, – предложил мужчина.

Цзян Сюэнин все-таки была голодна. Она понимала, что зайца придется съесть, однако стоило вспомнить, как пушистый зверек доверчиво прижимался к груди, и у нее опускались руки. Барышня не могла и не смела прикоснуться к мясу. И хотя ей по-прежнему не нравился этот болезненный дальний родственник, она все же взяла ломтик и откусила. Это были самые изысканные пирожные в ее жизни. Мягкие. Сладкие. Даже горькие слезы, падавшие на них, не портили вкус. Но угощения было так мало! Когда Цзян Сюэнин доела, то лишь острее ощутила голод и оттого разозлилась. Рассердилась на себя – за то, что оказалась такой бесхарактерной. Ведь в конце концов она все-таки протянула руку и взяла у Се Вэя вторую заячью ножку. Не переставая рыдать, барышня грызла хорошо прожаренное мясо.

– Он... он сам виноват, что укусил меня... – всхлипывая, оправдывалась она.

Спутник спокойно смотрел на пламя. Казалось, на его губах промелькнула улыбка, которая сразу исчезла. Он не проронил ни слова.

Костер горел довольно долго. Подброшенные в огонь сосновые ветки тихо потрескивали. Цзян Сюэнин забыла вкус мяса, однако нежная сладость пирожных «Персиковые лепестки» навсегда врезалась в ее память. Еще она помнила, как белоснежное одеяние мужчины касалось земли и покрывалось пятнами сажи...

В безвыходном положении люди на многое перестают обращать внимание, делают то, на что в обычной жизни не решаются, и говорят то, о чем обычно умалчивают. Они становятся другими. Перед лицом смерти люди сбрасывают маски, которые носят в мирской суете, и обнажают свое истинное лицо. Кто-то оказывается прекрасен, а кто-то – безобразен. Кого же считать настоящим? Того, кто в отчаянии цепляется за жизнь? Или того, кто до изнеможения суетится в погоне за выгодой? Цзян Сюэнин не знала ответа.

Чжоу Баоин заметила, что спутница долго молчит, погрузившись в раздумья и уставившись в пустоту не то радостно, не то печально. Ей стало тревожно, будто она совершила ошибку.

– Я... сделала что-то не так? – тихо спросила девушка, несмело потянув Цзян Сюэнин за рукав.

У той дрогнули ресницы, и она очнулась от оцепенения. Уголки ее рта изогнулись в легкой улыбке.

– Все в порядке, – еле слышно вздохнув, ответила барышня.

«Этот Се такой злопамятный, – подумала она. – Да его сердце, наверное, мельче острия иглы».

Возница натянул поводья, останавливая экипаж, и доложил:

– Вторая барышня Цзян, мы прибыли в кузницу.

– Мне нужно забрать кое-что. Подожди немного, – сказала та, обращаясь к Чжоу Баоин.

– Хорошо, – отозвалась соученица и послушно осталась внутри.

В кузнице знали, что сегодня придут за мечом, и подготовили товар: клинок длиной три чи и два фэня, выкованный из стали с примесью метеоритного железа. На отполированном лезвии переливался волнистый узор. Меч был совсем непохож на парадное оружие Янь Линя, украшенное драгоценными камнями, золотом и серебром. Его ценность заключалась в исключительной остроте и холодном сиянии, слепившем глаза.

В прежней жизни, еще не понимая, как устроен мир, Цзян Сюэнин рассуждала так: Янь Линь вырос в семье военачальников, когда-нибудь он тоже поведет армию в бой, поэтому ему нужен смертоносный меч. Теперь, когда события прошлого давно обратились в пепел и прах, глядя на свой подарок, она вдруг ощутила в нем своевременную и лютую беспощадность. Как бы ей ни хотелось, чтобы тот юноша навсегда остался ярким и пылающим, словно солнце, Небеса не позволили ее желанию сбыться. Шакалы и волки, уже обнажившие клыки в темноте, тоже готовы этому помешать.

Кузнец показал клинок, положил его в короб и почтительно подал Цзян Сюэнин. Та взяла его и инстинктивно прижала к груди, перехватив наискосок, словно цинь. Только переступив порог и подойдя к экипажу, барышня вспомнила: короб для меча следует держать ровно.

* * *

Из-за остановки в оружейной мастерской Цзян Сюэнин и Чжоу Баоин прибыли к дому Юнъи-хоу к середине часа Дракона. Вероятно, по случаю церемонии совершеннолетия Янь Линя воины, окружавшие усадьбу, отступили к обочинам. На первый взгляд картина казалась не столь уж пугающей. У ворот собрались гости: не слишком много, но и не мало. Они по очереди подавали приглашения, и управляющий с улыбкой распоряжался проводить каждого внутрь, точь-в-точь как в дни былого величия знатного дома.

Шэнь Чжии покинула дворец позже, тем не менее приехала почти одновременно с Цзян Сюэнин. Приподняв занавеску на окне экипажа, принцесса увидела любимицу и крикнула:

– Нин-нин!

Та сошла на землю, держа перед собой короб с мечом. Шэнь Чжии выскочила из экипажа, не обращая внимания на побледневших от страха служанок, подхватила Цзян Сюэнин под локоть и потащила к воротам.

– Пойдем! Посмотрим на Янь Линя!

Кто в усадьбе ее не знал? Никто не посмел преградить ей путь, все лишь расступились.

– А где сейчас Янь Линь? – спросила принцесса.

Управляющий расплылся в дружелюбной улыбке:

– Молодой господин беседует с Яньпин-ваном и другими гостями у павильона Цинъюй.

Шэнь Чжии сразу поняла, куда идти. В усадьбе Юнъи-хоу она бывала много раз и могла найти дорогу с закрытыми глазами. Не желая терять времени, она побежала, увлекая Цзян Сюэнин за собой. Обогнув стену инби^[61], девушки пересекли главный зал, прошли по галерее и наконец обнаружили среди гостей того, кого искали. Принцесса замахала рукой и воскликнула:

– Янь Линь!

Все обернулись на голос. Молодой хоу стоял спиной к девушкам в галерее павильона Цинъюй, расположенного у пруда. Цин Фэн как раз поправлял складку на его праздничном одеянии. Увидев, кто пришел, юноша мгновенно преобразился: его спокойное лицо засияло, как звезды на утреннем небе, яркие и ослепительные.

– Вы тоже пожаловали, чтобы разделить наше веселье, – с улыбкой обратился Янь Линь сначала к принцессе, однако сразу же перевел взгляд на барышню, что замерла рядом.

Шэнь Чжии подтолкнула подругу, которая оцепенела, словно не зная, что делать. Та сделала пару шагов и в растерянности остановилась перед молодым хоу. Они не виделись несколько дней. За это время юноша слегка похудел. Теперь в его облике проступало больше решительности и жесткости, однако стоило ему посмотреть на Цзян Сюэнин, как выражение его лица смягчилось.

– Ты пришла...

Сокровенное имя Нин-нин он спрятал в глубине сердца, но не хотел, подобно прочим, холодно величать ее второй барышней Цзян, поэтому поздоровался так. В этот миг беды, нависшие над домом Юнъи-хоу, словно перестали существовать.

– Что это? – с улыбкой спросил Янь Линь, указывая на короб у гостьи в руках.

Только тогда Цзян Сюэнин опомнилась. Прожив целую жизнь, пройдя через смерть и переродившись, она наконец преподнесла юноше меч на вытянутых руках и улыбнулась в ответ.

– Подарок на твой день рождения.

«Он для тебя. В той жизни я тоже хотела вручить его. Желаю тебе всегда быть таким же, как острие этого клинка».

Глава 31. Вишневое дерево

Совершенно обычный короб. Простой черный лак. Лишь на замке украшение в форме клинка. Янь Линь, выросший в семье военачальника, с первого взгляда понял, что внутри, однако не спешил открывать короб.

– Тяжелый? – поинтересовался он с наигранной невинностью.

Длинный меч, выкованный из стали с примесью метеоритного железа, разве может быть легким? Хрупкая Цзян Сюэнин несла короб от самых ворот, спеша за Шэнь Чжии, пока та едва не волокла ее за собой. Жемчужная заколка на ее голове покосилась, на лбу выступили мелкие капельки пота, руки почти онемели от напряжения. Услышав шуточный вопрос, она возмущенно вскинула брови:

– Сам знаешь, что тяжелый, и не берешь?!

Непринужденный обмен фразами – озорной вопрос юноши и ответное недовольство девушки – напоминал ласковое поддразнивание, принятое лишь в самом близком кругу. Они даже не прикасались друг к другу, тем не менее легкость, с которой разговаривали, не оставляла сомнений: между ними уже давно установилась крепкая связь. Сегодня они вели себя иначе, чем в тот день, когда Янь Линь в стенах Запретного города нарочито отстранился от Цзян Сюэнин. Однако никто вокруг не удивился. А если и удивился, то, вероятно, подумал, что в столь тревожные времена пожаловать на церемонию совершеннолетия наследника Юнъи-хоу могли только преданные друзья. Даже если гости увидят проявления этой дружбы, то не осудят.

Заметив, что руки Цзян Сюэнин подрагивают от усталости, а сама барышня готова прожечь его взглядом, Янь Линь, как ни старался, не смог удержаться от смеха. Он принял подарок и щелкнул замком, открывая короб. Внутри покоился меч длиной три чи и два фэня. Лучи солнца осветили его поверхность. Стоило чуть наклонить короб, как холодное сияние клинка отразилось в глазах собравшихся. Вокруг послышались восхищенные возгласы. При виде острого лезвия Янь Линь неожиданно погрузился в молчание, затем через силу сглотнул и посмотрел на Цзян Сюэнин.

– А ножен нет?

В черных, словно покрытых лаком, глазах юноши на миг блеснула влага, которая тут же исчезла, едва он моргнул. Барышня почувствовала, как в груди поднимается тихая щемящая боль, но ее губы все равно упрямо изогнулись в лучезарной улыбке без малейшего намека на скорбь.

– Ножны нужны лишь для клинков странствующих мечников, а полководцам они ни к чему. Даже если однажды ты отправишься в дальний путь, твой клинок долго не будет спать в ножнах. Пусть хозяин меча сам подберет для него ножны.

Оружие полководцев создано для поля боя. Молодость заносчива, горяча и предпочитает клинки без ножен. Лишь повзрослев, мужчина уподобляется заточенному мечу, скрытому в ножнах, и обретает мудрость, отшлифованную временем. Как же ей хотелось, чтобы эта зрелость явилась не из-под жестоких ударов переменчивой судьбы, а проросла из самой сердцевины юношеской души. Поэтому Цзян Сюэнин подарила клинок без ножен.

Янь Линь сжал рукоять и легким движением извлек меч из короба. Это был не тот клинок, что он носил прежде и по которому с первого взгляда узнавался отпрыск благородного дома. Этот меч был остро заточенным, ледяным и даже немного зловещим. Свет играл на лезвии, как на поверхности осеннего озера, и идеально подходил молодому хоу, в глубинах души которого сгустился беспощадный, суровый мрак.

Яньпин-ван не сдержался и хлопнул в ладоши, воскликнув:

– Славный подарок!

Заразившись всеобщим любопытством, Шэнь Чжии предложила:

– Позови Цин Фэна! Пусть скрестит с тобой мечи. Испытаем твой новый клинок!

Янь Линь добродушно усмехнулся. До начала церемонии оставалось еще много времени, заняться было действительно нечем, поэтому он жестом приказал Цин Фэну принести второй меч. В его непринужденных манерах промелькнула беспечность, совсем как в прежние, беззаботные дни.

Цзян Сюэнин стояла внизу у ступеней, погрузившись в собственные мысли.

– Твой подарок мне по душе, – признался Янь Линь, обернувшись к ней.

Та не смогла улыбнуться в ответ.

– Я боялась не успеть.

Янь Линь рассмеялся, и его лицо озарилось мягким сиянием.

– Кто угодно мог опоздать и не прийти, но только не ты, – с несокрушимой уверенностью заявил он. – Я знал, что ты обязательно придешь.

«Я знал, что, даже если мне не судьба взять тебя в жены, даже если мой род вскоре сотрут с лица земли, ты все равно придешь. Никто ведь не сомневается, что палящее солнце взойдет на востоке, а могучие реки неотвратимо стремятся к синему морю. Это же очевидно, как непреложная истина».

В этот миг Цзян Сюэнин едва не заплакала. Юноша перед ней никогда не узнает, что возможность, которую он считал немыслимой, на самом деле существовала. Янь Линь искренне верил, что сумеет дождаться, однако в прошлой жизни – то ли по легкомыслию самой барышни, то ли из-за переполоха в усадьбе – он так и не увидел любимую в свой день рождения. Наверное, именно из-за безоговорочной веры его разочарование оказалось столь глубоким. Мало того, Цзян Сюэнин не только не пришла на церемонию, но и позже нанесла этому юноше еще более глубокую рану.

В той жизни она действительно была очень-очень дурным человеком.

* * *

Соученицы приехали в усадьбу почти одновременно, однако ни одна не решалась ни просто спросить, куда идти, ни ворваться внутрь, подобно старшей принцессе Лэян, увлекшей за собой Цзян Сюэнин. Пришлось сначала вручить приглашения управляющему у ворот и только потом войти.

Яо Си шла с опущенной головой позади Сяо Шу и Чэнь Шуи, окидывая отстраненным взглядом старинную усадьбу, хранящую память о вековых традициях. Девушки как раз собирались переступить порог главного зала, когда за спиной раздался голос. Очередной гость, передавая приглашение, тихо представился:

– Чжан Чжэ.

Барышня Яо слышала этот ровный, лишенный интонаций голос лишь однажды – во дворце Цынин, но он глубоко отпечатался в ее памяти. Девушка резко обернулась. Чжан Чжэ, поднявшись по ступеням, стоял перед входом, протягивая карточку. Взгляд опущен, выражение лица бесстрастное и невыразительное. Он был облачен не в чиновничьи одежды, а в неброское одеяние из тонкого темно-синего полотна с круглым воротом. Ни украшений, ни излишеств. Среди прочих гостей он казался почти незаметным, словно нарочно скрывался в тени, однако же Яо Си сразу его увидела. Чжан Чжэ, напротив, по сторонам не смотрел и, не обращая внимания на бывшую невесту, направился со служащими Палаты наказаний в один из боковых залов. Барышня ощутила прилив жгучей ненависти. Она стояла не двигаясь, пока его фигура не скрылась за резной створкой окна с узором в виде цветов водяного ореха. Тогда девушка сжала пальцы в кулак. С трудом подавив волну гнева, она шагнула вперед, однако, пребывая в смятенных чувствах, не поглядела, куда идет. Сяо Шу с остальными уже прошла дальше. В это мгновение навстречу из зала выходил мужчина в форменном одеянии с изображением летающей рыбы, и Яо Си, повернув голову, поняла, что едва не столкнулась с ним.

– Ах! – испуганно воскликнула она, отступая.

Увидев перед собой мужчину, высокого и крепко сложенного, барышня нахмурилась и недовольно бросила:

– Смотреть надо, куда идете.

Чжоу Иньчжи был одним из немногих служащих Тайной стражи, отважившихся явиться на церемонию: все-таки в ранге тысячника он занимал при дворе отнюдь не последнее место. Мужчина никак не ожидал, что на пороге на него налетит девушка. Вроде пустячное происшествие, однако виновница вдобавок упрекнула его же в невнимательности. Впрочем, Чжоу Иньчжи привык держать свои чувства при себе, и его лицо осталось непроницаемым. Зная, что в такое время пожаловать в усадьбу Юнъи-хоу посмеют лишь самые знатные и влиятельные особы, имеющие за спиной опору, он учтиво поклонился и сказал:

– Нечаянная оплошность. Виноват.

Яо Си сразу поняла, что перед ней служащий Тайной стражи, но ведь ее отец был не кем-нибудь, а главой Палаты чинов, членом Государственной канцелярии и великим воспитателем наследного принца! Что ей за дело до какого-то тысячника? Барышня не удостоила извинение ответом, однако столкновение с незнакомым мужчиной напомнило ей о репутации. Взмахнув рукавом, она поспешила догнать Сяо Шу и остальных соучениц. Чжоу Иньчжи проводил ее взглядом и спросил у сослуживца рядом:

– Чья это дочь?

– Господина Яо, великого воспитателя наследного принца, – ответил тот, многозначительно прищурился и протянул: – Эге! Господин тысячник тоже заинтересовался?

– Просто спросил, – обронил Чжоу Иньчжи с небрежной улыбкой.

Он всего лишь заметил в глазах незнакомой барышни лютую злобу и жгучую обиду, которые пробудили в нем любопытство. Люди, способные на столь сильные чувства, легко становятся орудием в чужих руках, тем более если речь идет об искренней и неприкрытой ненависти. Тысячник не стал расспрашивать и направился в ту же сторону, что и Чжан Чжэ.

* * *

Се Вэй прибыл не слишком рано. В этот день являться ко двору не требовалось, а его усадьба располагалась рядом, поэтому ни в экипаже, ни в паланкине он не нуждался. Младший наставник наследного принца неспешным шагом вышел из дома в сопровождении Цзянь Шу и вскоре оказался у ворот Юнъи-хоу. Управляющий заметил его издали и заторопился навстречу, почтительно кланяясь.

Еще до того, как над родом Юнъи-хоу сгустились тучи, Янь Му долго приглядывался к чиновникам, размышляя, кого попросить наречь Янь Линя взрослым именем. Однажды после аудиенции у императора он перемолвился с Се Вэем парой слов, быстро найдя с ним общий язык. Старый хоу спросил собеседника, не готов ли тот взяться за дело, и, к его безмерной радости, Се Вэй согласился.

Среди гостей, прибывших на церемонию, младший наставник наследного принца был самым важным. Управляющий лично проводил его во внутренние покои, с учтивой улыбкой приговаривая:

– Наконец-то вы пришли, наставник Се. Господин хоу распорядился, как только вы явитесь, сразу вести вас к нему.

Се Вэй был облачен в белоснежное одеяние с узором в виде стелющихся облаков, отчего выглядел как мудрец, воспаривший над мирской суетой. Поднимаясь по ступеням, он напоминал бессмертного, низвергнутого с девятого неба^[62]. Мужчина проследовал за управляющим и, окинув взором павильоны и башни, испытал странное чувство, будто оказался в мире грез.

– Я слышал, что господин хоу в последнее время хворал. Ему стало лучше? – спросил он.

– Разве в такой обстановке поправишься? – горько вздохнул управляющий. – Совсем недавно еще пил с наследником, никаких уговоров не слушал. Но с тех пор как усадьбу окружили войска, господин хоу отстранился от дел и теперь чаще бывает с наследником. Болезнь не отступила, однако на душе у него стало светлее.

– Вот как... – Се Вэй моргнул и тихо промолвил, словно самому себе: – Тогда хорошо.

Янь Му жил в зале Чэнцин позади павильона Цинъюй. Путь был украшен искусственными скалами и карликовыми растениями в горшках, галереи извивались причудливыми изгибами. Хотя усадьба пережила много лет, резьба на балках и настенные росписи выглядели обновленными, да и деревья с травой были не те, что двадцать с лишним лет назад. Шагая по дорожке, Се Вэй чувствовал себя чужаком.

В пруду близ павильона Цинъюй плавали карпы, а у входа в галерею высилась вишня с облетевшей листвой. Дерево почти переросло крышу, и некоторые ветви проникали под кровлю галереи. Если взглянуть снизу на очертания голых ветвей, устремившихся к серому небу, можно было легко представить, какой сочной зеленью покрывается вишня в летний зной. Се Вэй смотрел, не в силах отвести глаз. Подумав, что гость недоумевает, как в богатой усадьбе допустили, чтобы дерево разрослось до подобных размеров, управляющий пояснил:

– Прошу не судить строго. Эту вишню господин хоу посадил сам в честь юного наследника. С той поры прошло больше двадцати лет... – Старик смущенно запнулся, наверное догадавшись, что Се Вэй не знает, о ком речь, и добавил: – Речь о Динфэе, который родился от союза семейств Сяо и Янь.

Руки Се Вэя, сложенные у живота, напряглись. Мужчина сжал пальцы, словно пытаясь сдержать волнение.

– Вот оно что... – медленно произнес он.

Гость с управляющим подошли к павильону Цинъюй, где собралась молодежь, наблюдающая за поединком Янь Линя и Цин Фэна. Все одобрительно восклицали и аплодировали, но при виде Се Вэя испуганно притихли и поклонились.

– Приветствуем господина Се!

Наследник пристально смотрел на гостя и молчал. Цзян Сюэнин, хоть и знала, что Се Вэй – учитель Янь Линя и должен дать ему взрослое имя, не ожидала встретить его в глубине усадьбы. Она на мгновение замешкалась и лишь потом с опозданием поклонилась. Наставник обратил внимание на заминку, но лишь произнес:

– В церемониях нет нужды.

Оглядев собравшихся, он заметил в руке Янь Линя длинный меч и хотел что-то сказать, как вдруг из-за вишни послышалось короткое «мяу». Белый котенок с рыжими пятнами, гнавшийся за летящей букашкой, выскочил из-за ствола и понесся прямо к Се Вэю. Тот сразу напрягся, его зрачки резко сузились. Все поневоле следили за странным зрелищем.

У Цзян Сюэнин екнуло сердце. Когда котенок пробегал мимо ее ног, барышня инстинктивно нагнулась и, не раздумывая, схватила зверька. Тот замахал лапками и жалобно замяукал. Неожиданный поступок удивил окружающих, а девушка от волнения едва переводила дыхание. Ее сердце бешено колотилось. Украдкой поглядев на Се Вэя, который оцепенело стоял на месте, Цзян Сюэнин ласково погладила котенка, прикрывая его широким рукавом. Младший наставник молча поглядел на барышню, а та крепко прижала к себе нарушителя спокойствия, чтобы не вырвался, и безмятежно улыбнулась:

– Какая прелесть! Не думала, что в усадьбе держат кошек.

Глава 32. Двадцать лет страданий

Все знают, что барышням нравятся кошки. Янь Линь посмотрел на Цзян Сюэнин и тоже невольно улыбнулся. Все взгляды были прикованы к девушке, и никто не заметил, как на мгновение напрягся Се Вэй. Когда же взоры вновь обратились к младшему наставнику, тот был совершенно спокоен, без малейшего намека на недавнее волнение.

– Вы идете в зал Чэнцин? – с любопытством спросила его Шэнь Чжии.

Се Вэй промолчал. Управляющий поклонился старшей принцессе и с улыбкой пояснил:

– Именно так. Младший наставник наследного принца у нас редкий гость, и господин хоу пригласил его для беседы.

В этом не было ничего удивительного. Все в столице знали, что Се Вэй – человек обходительный, однако ни с кем не сближается. Ему часто наносили визиты, желая снискать расположение влиятельного чиновника, а вот чтобы он сам навестил кого-то, такого не припоминали. Понимая, что скоро начнется обряд, молодые люди не посмели задерживать его расспросами, тем более что Се Вэй был их учителем, с которым не заведешь непринужденной светской беседы. Поэтому после пары коротких фраз младший наставник последовал за управляющим по галерее, миновал резные ворота и направился в сторону зала Чэнцин.

Убедившись, что силуэт наставника скрылся вдали, Цзян Сюэнин с облегчением выдохнула. Когда напряжение спало, она ослабила хватку, и шаловливый котенок, улучив момент, оттолкнулся задними лапками, стрелой взлетел на ограждение галереи и исчез среди искусственных скал. Только тогда барышня ощутила легкое жжение на коже запястья. Опустив глаза, она заметила на руке свежую царапину, из которой сочилась кровь. Очевидно, ее поцарапал котенок, когда вырывался, но из-за волнения девушка не сразу почувствовала боль.

Шэнь Чжии, глядя Се Вэю вслед, не удержалась и толкнула Янь Линя локтем.

– Никому из отпрысков знатных семейств еще не оказывали такой чести: сам господин Се пришел дать тебе взрослое имя! Многие обзавидуются, – поддразнила она юношу.

Янь Линь только теперь отвел взгляд от Цзян Сюэнин.

– Это, скорее, дань уважения отцу, – ответил он, опуская ресницы.

Но тут Яньпин-ван, не пожелав слушать подробности, принялся громко подначивать:

– Неважно! Тебе все равно повезло! До церемонии еще много времени. Мы твои гости, а добрый хозяин должен угождать гостям. Не зря же мы пришли! Ты уж прими нас как следует.

– Чего же ты хочешь? – усмехнулся Янь Линь.

Яньпин-ван был совсем молод. Осмотревшись по сторонам, словно из опаски, что кто-то подслушает, он подмигнул и спросил:

– Вино есть?

Все дружно рассмеялись. Хотя выпить предложил Яньпин-ван, возможность собраться действительно выпадала не так уж часто, поэтому даже Шэнь Чжии поддержала идею. Янь Линю пришлось уступить. Он распорядился принести вина и расставить чаши под вишней, а сам уселся вместе с гостями, чтобы выпить и повеселиться.

* * *

Управляющий остановился у зала Чэнцин и тихо постучал в дверь.

– Господин хоу, младший наставник Се прибыл.

Изнутри донесся кашель, словно кто-то слишком поспешно поднялся.

– Прошу! Входите! – раздался охрипший усталый голос, в котором сквозило волнение, непостижимое для посторонних.

Управляющий распахнул дверь, и Се Вэй на мгновение замер у порога, прежде чем переступить его.

Зимний свет не столь ярок, как летний, к тому же ставни на окнах были прикрыты, а лампы не зажжены, отчего в комнате царил полумрак. В воздухе витал горьковатый запах лекарств. На кровати под пологом, висевшим на позолоченных крючках, полулежал Юнъи-хоу. За последнее время Янь Му заметно состарился. Его виски тронула изморозь седины, однако взгляд остался острым, как молния, и сразу же устремился на вошедшего.

Облик гостя излучал сдержанную, но несокрушимую мощь, подобно скале посреди водной глади. Его величие было сродни недосягаемой высоте гор и глубине безбрежного моря. Се Вэй напоминал совершенномудрого или отшельника с бесстрастным лицом и выразительными глазами. Хозяин пристально всматривался в гостя, будто пытаясь разглядеть в лице чужака знакомые черты. Однако прошло уже двадцать лет, и память его подводила. Время стирает даже самые яркие воспоминания и превращает любое лицо в размытое пятно, а уж отыскать сходство между шестилетним ребенком и взрослым мужчиной вряд ли кому-то под силу. Не каждый, вырастая, остается похож на себя в детстве. Правда, если сердце верит, что сходство есть, с ним не поспоришь.

Янь Му снова закашлялся и плавно повел рукой.

– Прошу, младший наставник Се, присаживайтесь. Я болен и в эти дни не выхожу за порог, поэтому принял вас без должного почтения. Вы уж не обессудьте. Ваш приход – большая честь для моего скромного дома.

Се Вэй молча сел на табурет, обитый парчой.

– Мой непутевый сын по милости его величества был отобран для обучения в зале Вэньюань и находится под вашей опекой. Надеюсь, он не доставляет вам хлопот? – осведомился Янь Му.

– Вашего наследника нельзя назвать непутевым. Напротив, он весьма благоразумен и редко заставляет меня беспокоиться, – возразил гость. – В вашем доме глубоко чтут ученость и придерживаются строгого воспитания. Я же принадлежу младшему поколению и обладаю скромными знаниями и талантами. Моя задача состоит в том, чтобы направлять ученика, не более.

Се Вэй, несомненно, был младше, однако при дворе никто не слышал, чтобы он произносил подобные слова перед Чэн-гуном, которому приходилось с ним считаться.

У Янь Му сжалось сердце, а следом нахлынула волна горечи.

– Уж если вы называете свои познания и таланты скромными, значит, ученых в Поднебесье нет вовсе. Вероятно, вы считаете шумного и драчливого Янь Линя благоразумным лишь потому, что никогда не встречали по-настоящему послушных детей. У моего сына был двоюродный брат. Смышленый и бойкий мальчик учился блестяще, все схватывал на лету и пользовался большой любовью. Разве что игра на цине ему не давалась, однако он старательно упражнялся. В совсем юном возрасте уже знал, как преодолевать трудности, что воистину редкость. Моя старшая сестра часто привозила его из дома Сяо в нашу усадьбу поиграть. Глядя на него, я думал: вот бы и мой ребенок в будущем оказался таким же. Увы, когда Пиннань-ван объединился с сектой Небесного учения и поднял мятеж, их войска в одночасье окружили столицу. Не успел Янь Линь родиться, как того мальчика не стало...

Се Вэй опустил взгляд. Его пальцы, лежащие на коленях, едва заметно дрогнули, а затем медленно сжались в кулак. Лишь так ему удалось сохранить твердость осанки. У Янь Му покраснели глаза. Он откинулся на подушки и устремил взор в пустоту. В его осипшем усталом голосе слышались боль и укор, обращенный к жестокому миру.

– Ребенку еще даже семи не исполнилось. Стояли морозы, снег падал и сразу смерзался. Мать мальчика, спотыкаясь, словно безумная, вырвалась из дворца, оттолкнула всех, кто пытался ее удержать, добежала до высоких ворот, где уже навалило сугробов, и принялась разгребать их руками. Когда у нее ничего не вышло, она стала вырывать у солдат мечи, а у слуг – кирки и била ими по ледяной глыбе снова и снова. Из ее стертых пальцев текла кровь и сразу же замерзала. Когда ей удалось откопать ребенка лет пяти-шести, того было не узнать: его лицо облепило снегом и льдом. Лишь тогда родные в слезах вцепились в мою сестру и смогли оттащить...

Се Вэй сидел не двигаясь, будто каменное изваяние. Янь Му поглядел на него. В его глазах стояли слезы, а в голосе звучала неудержимая скорбь.

– Он был совсем малыш. Даже за пределы столицы ни разу не выезжал. А та зима выдалась лютой. Кто знает, горел ли во дворце свет? Топились ли печи? Нашлось ли для мальчика одеяло в ночи?.. Каким надо быть бессердечным, чтобы отправить ребенка на смерть? Если бы Небо имело глаза, смилостивилось и сохранило малышу жизнь, каким бы он вырос?

Се Вэй медленно закрыл глаза, и у него дрогнул кадык. Лишь спустя долгое время, словно с трудом уняв в душе бурю, он снова поднял веки. Мужчина хотел улыбнуться хозяину, но уголки его рта будто свинцом налились.

– У доброго человека и Небо в помощниках. Если высшие силы не обделили мальчика своей милостью, значит, ему суждено было пройти через все испытания, чтобы, подобно драгоценной яшме, обрести форму и стать достойным сосудом, – тихо промолвил он с окаменевшим лицом.

– Верно, верно...

Янь Му вдруг рассмеялся. Хотя это был смех сквозь слезы, он чувствовал, как выплескивается из груди скопившаяся за двадцать лет горечь, обращаясь в благородный пыл, готовый воспарить ввысь.

– Должен пройти все испытания и обрести форму, подобно яшме!

Его сестра тогда в гневе расторгла брак и вернулась в отчий дом, но отказывалась поверить, что ее сын покоится на кладбище Благородных отроков. Скорбя и снося унижения, она искала ребенка повсюду. Увы, на просторах Поднебесья от малыша не осталось и следа. Да и что взять с ребенка? Как бы он ни был умен, разве мог мальчик спастись из осажденного города? Найти его не удалось. Все вокруг только вздыхали, считая, что бедная мать просто не может смириться с утратой. Однако полгода назад кто-то из бывших сторонников Пиннань-вана, схваченный людьми Юнъи-хоу, признался, что Динфэй не погиб в той резне вместе с тремя сотнями отроков, потому что его забрал к себе глава Небесного учения. Если эти слова были правдой, Янь Му боялся даже представить, какая судьба досталась наследнику двух великих домов, в чьих жилах текла благородная кровь, после того как он угодил в лапы беспощадных мятежников. Сколько неведомых миру страданий он перенес? Мысль об этом жгла его изнутри, не давая покоя.

Юнъи-хоу потянулся дрожащими пальцами к мужчине перед собой. Се Вэй встал, подошел к ложу и подал хозяину руку. Тот сразу же крепко схватил ее и сжал с такой силой, что младший наставник почувствовал боль. Подняв голову, он увидел налитые кровью, широко распахнутые глаза Янь Му. В них бушевали безмерная ярость и всепоглощающая ненависть, спустя мгновение сменившиеся глубокой скорбью.

– По пути сюда вы, наверное, видели у павильона Цинъюй вишню, – хриплым голосом проговорил Юнъи-хоу, глядя на гостя. – Ей двадцать два или двадцать три года. Когда дерево только посадили, оно давало мало плодов. Тот мальчик сидел на ступенях под карнизом, читал книжку и посматривал на ветки: ждал, когда вишни поспеют. Теперь дерево стало высоким и пышным. Летом с каждой зеленой ветки свисают гроздья красных ягод. Когда наступит летнее солнцестояние, приходите, господин Се, и отведайте. Они куда слаще, чем много лет назад...

У Се Вэя перехватило дыхание. Лишь спустя долгое время он едва слышно ответил:

– Хорошо.

Янь Му выглядел заметно уставшим, когда договорил. Он так и не задал вопроса: если тот мальчик действительно выжил, то почему не пришел и не открылся родным?

Се Вэй вышел из опочивальни. Свет в галерее был слишком ярким, резал глаза и проникал в самую душу. В груди жгло так, будто там пылал огонь. Мужчина невольно схватился за сердце, сделал два неверных шага и оперся на колонну. Его ногти вонзились в деревянную колонну, оставив на ней следы, и лишь благодаря этому Се Вэй устоял. Брови наставника сошлись у переносицы, лицо побелело. Управляющий, ожидавший недалеко у дверей, поспешил к гостю, чтобы подхватить его, но тот уже выпрямился сам.

– Что с вами? – встревожился слуга, цепенея от страха.

Се Вэй медленно разжал пальцы. В его взгляде явственно клокотала ярость, однако мужчина тут же запрятал ее под привычной маской. Когда он снова поднял глаза, его лицо было бесстрастным и неподвижным, подобно стоячей воде.

– Всего лишь зябкость и тревога в сердце. Не беспокойтесь.

Глава 33. Поединок

У павильона Цинъюй расставили кувшины с вином и чаши. Молодежь пила и играла в застольные игры. Цзян Сюэнин не умела пить, но Шэнь Чжии все равно заставила ее пригубить вино. На щеках барышни сразу же выступил милый румянец. Принцесса не удержалась и захлопала в ладоши, указывая на нее:

– До чего же Нин-нин хороша! Правда?

Среди гостей было много друзей Янь Линя, молодых и горячих. Соблюдая приличия, они не заглядывались на девушек, но, когда Шэнь Чжии задала вопрос, многие, включая Яньпин-вана, украдкой посмотрели на Цзян Сюэнин. Те, кто был застенчив и еще не познал любовь, залились краской. Только Янь Линь любовался открыто.

– Конечно, хороша, – подтвердил он с улыбкой.

Цзян Сюэнин промолчала. Она и так порозовела от вина, а от этих двух слов ее щеки вспыхнули алым, подчеркнув ослепительную красоту барышни.

Смех и веселье продолжились. Потягивая вино и болтая, собравшиеся словно позабыли обо всем плохом и отложили заботы в сторону. Сяо Шу с барышнями задержалась, а когда наконец подошла, ее взору открылась именно эта картина. Дочь Чэн-гуна замерла под сводами галереи, ведущей к павильону Цинъюй. Ее спутницы и юноша в роскошных одеждах тоже остановились. Шэнь Чжии как раз поднимала чашу, собираясь потребовать, чтобы Яньпин-ван осушил свою. Заметив гостей, она сначала удивилась, а потом рассмеялась:

– Вы тоже пришли! И Сяо Е с вами? Не ожидала, что ты явишься.

Шэнь Чжии обращалась к юноше со вздернутым подбородком позади Сяо Шу. Услышав, как его фамильярно называют по личному имени, тот поджал губы, но, понимая, что перед ним старшая принцесса, вспылить не посмел.

– Приветствую ваше высочество, – натянуто улыбнулся он.

Сяо Е! Цзян Сюэнин обернулась. Чертами лица восемнадцатилетний юноша поразительно напоминал Сяо Шу. На нем были дорогие небесно-голубые одежды с облачным узором, с пояса свисали мешочки с благовониями, нефритовые кулоны и усыпанные драгоценными камнями ножны с длинным мечом. Здороваясь, он ни на кого не взглянул, а в его манерах сквозило явное высокомерие.

Это был сын от второго брака Сяо Юаня, единоутробный брат Сяо Шу. Рождение разнополой двойни, «дракона и феникса», в семействе Сяо в свое время вызвало в столице немало восхищения. Вскоре юношу должны были объявить наследником титула и преемником главы могущественного рода. С таким положением немудрено и зазнаться. Впрочем... посмотрим, сохранит ли он свою спесь и ухмылку, когда в столице объявится Сяо Динфэй. Ведь для этого потребуется настоящий талант!

Цзян Сюэнин отвела взгляд, а Шэнь Чжии поманила пришедших рукой:

– Мы тут развлекаемся застольными играми, присоединяйтесь!

– С радостью принимаем ваше приглашение, – учтиво ответила Сяо Шу, совершив церемониальный поклон.

Янь Линь молча наблюдал за происходящим, не вмешиваясь, но и не возражая. Сяо Е подошел, вальяжно уселся и презрительно покосился на угощение.

– Что за вино? – спросил он, скривив губы.

– Выдержанное абрикосовое, – простодушно ответил Яньпин-ван.

– Что в нем хорошего? – покачал головой сын Чэн-гуна.

Все с недоумением посмотрели на юношу, а тот постучал по столу складным позолоченным веером и заявил:

– Знал бы, что вы так рано начнете пить, захватил бы из дома наш пурпурно-золотой кувшин. Его прислала знать с южного берега Янцзы, это лучшее в Поднебесье вино.

Янь Линь усмехнулся и промолчал, а Сяо Шу нахмурилась и недовольно покосилась на брата. Тот почесал нос, будто сообразив, что ляпнул лишнее, однако в его взгляде все равно читалось пренебрежение. Он поднял стоявшую перед ним чашу и сказал:

– Впрочем, абрикосовая настойка тоже неплоха. Раз выдержанное, значит, хорошее. Сойдет, можно и выпить.

Прежде все пили с удовольствием, но после этих слов настроение сразу испортилось. Разве кто-нибудь за столом не был отпрыском знатного рода? Конечно, род Сяо стоит выше многих, и все же у кого дома не сыщется пара кувшинов доброго вина? Если бы не сегодняшняя церемония совершеннолетия Янь Линя, гости давно бы уже удалились, взмахнув рукавом и не удостоив грубияна ответом.

Добряк Яньпин-ван, заметив нарастающее напряжение, поспешил разрядить обстановку. Он встал, поднял чашу и, обернувшись к молодому хоу, громко произнес:

– Сегодня день рождения Янь Линя. Мы так редко собираемся вместе. Давайте же выпьем и поздравим его с днем рождения. Что скажете?

– Отличная идея! – поддержала его Шэнь Чжии.

Остальные, разумеется, тоже не возражали. Все встали, подняли чаши и обратились к Янь Линю.

– Желаю наследнику Яню столько же счастья, сколько воды в Восточном море... – сказал один.

– Да ну тебя, – улыбнулся Янь Линь.

Другой оттолкнул первого:

– Дайте я скажу! «Ты как луна, чье сиянье растет, ты как пресветлого солнца восход! Вечностью...»^[63]

– Банально, – вздохнул Янь Линь.

Когда очередь дошла до Сяо Шу, она ненадолго задумалась, подняла чашу и, глядя на Янь Линя, произнесла:

– Мое поздравление тоже будет банальным. Желаю наследнику Яню год за годом встречать этот день и год за годом праздновать в это утро.

Гости услышали в словах Сяо Шу лишь пожелание долгих лет жизни, но для Цзян Сюэнин ее речи звучали иначе. Барышня переменилась в лице и настороженно посмотрела на дочь Чэн-гуна. У той на губах играла легкая улыбка, словно девушка и впрямь говорила искренне. Цзян Сюэнин так и не смогла понять, скрывался ли в ее пожелании намек. Янь Линь сидел как раз напротив. Он тоже поднял голову и поглядел на Сяо Шу. Его лицо даже не дрогнуло, что свидетельствовало о необычной для юных лет выдержке.

– Заслужить поздравление от старшей барышни Сяо – большая честь, которую я запомню надолго, – поблагодарил молодой хоу.

– Ты слишком любезен, – ответила Сяо Шу.

Янь Линь повернулся к Цзян Сюэнин, и его равнодушный взгляд сразу же потеплел.

– А что пожелаешь мне ты?

Цзян Сюэнин не ожидала, что Янь Линь обратится к ней. Она думала, что гостей и так много, неужели каждый должен высказаться? Можно ведь молча поднимать чашу вместе со всеми, и о ней позабудут. Однако после вопроса Янь Линя все взоры устремились к барышне. Та приоткрыла рот, но голова вдруг опустела. Юноша увидел, как ее тонкие пальцы сжимают чашу, а сама она застыла, не находя слов, и невольно улыбнулся. Он легко чокнулся с девушкой чашами и произнес:

– Раз не можешь придумать, тогда я скажу пожелание тебе.

Цзян Сюэнин ошеломленно смотрела на него, а Янь Линь поглядел ей в глаза и с предельной серьезностью проговорил:

– Да пребудет с тобой ясная луна, да сопровождает тебя чистый ветер! Да растают сотни тревог, подступающих к сердцу, и да отступят тысячи бед пред тобой!

Юноша залпом выпил свое вино. Присутствующие одобрительно зашумели и присоединились, только Цзян Сюэнин замешкалась на мгновение. Когда же Янь Линь поставил чашу и снова посмотрел на барышню, та почувствовала, что сердце заныло, словно пропитавшись сегодняшним крепким вином и гнетущей тоской. Девушка тоже осушила чашу, и ее глаза, наполнившись влажным блеском, ярко и неотразимо засияли.

Хозяином праздника был Янь Линь, поэтому все внимание доставалось ему. Гости пили с ним и поднимали тосты в его честь. Сяо Е, сын Чэн-гуна, считал, что по положению ничем не уступает сыну Юнъи-хоу, однако никто с ним не заговаривал, отчего юноше сделалось не по себе. Наконец он с досадой отставил чашу и поднялся, чтобы пройтись по двору. Подарок Цзян Сюэнин лежал неподалеку. Сяо Е заметил короб, с любопытством достал меч, поднес к свету и покачал головой.

– Этот клинок слишком простой и тяжелый, не находите? Говорят, оружие должно быть легким и стремительным. Как эта вещь оказалась в усадьбе Юнъи-хоу?

Янь Линь, занятый беседой, обернулся, и его взгляд похолодел. Даже Шэнь Чжии нахмурила брови.

– Мечи бывают легкие и тяжелые, путь у каждого свой. Прошу вернуть меч, господин Сяо, – сказал Янь Линь, подходя и забирая подарок из рук Сяо Е.

Его слова прозвучали спокойно, но сын Чэн-гуна не услышал в них даже намека на уважение, а ведь он с детства рос среди богатства и роскоши, был окружен почетом и не привык себя сдерживать.

– Мой меч преподнес мне прославленный мастер клинка, господин Лю Се, – презрительно усмехнулся он. – Ты думаешь, что с его мнением не стоит считаться?

Оружие военачальника не чета мечу странствующего воина, однако Янь Линь не стал ничего объяснять.

– Раз ты думаешь, что он прав, значит, так и есть.

Чем спокойнее держался наследник Юнъи-хоу, тем сильнее страдало самолюбие Сяо Е. Высокомерие с недовольством, которые он с трудом подавлял, наконец взяли верх. Увидев, как Янь Линь наклонился, чтобы положить подарок в короб, сын Чэн-гуна выхватил собственный меч. Клинок блеснул в воздухе и лег поверх меча молодого хоу.

– Не спеши его прятать. Говорят, искусству владеть мечом тебя обучал сам Юнъи-хоу, а господин Лю Се высоко отзывается о его мастерстве. Сегодня как раз подходящий случай: раз у тебя новый меч, не позволишь ли кое-чему у тебя поучиться?

Белый как снег длинный меч Сяо Е был узким и слегка гибким. Клинок Янь Линя шириной в три пальца, выкованный из метеоритного железа, отливал темно-синим блеском. Юноша не изменил позы, словно по-прежнему намереваясь убрать оружие в короб: голова опущена, взгляд обращен вниз. На сияющей поверхности меча Сяо Е он увидел отражение собственных глаз, полных негодования, смертоносной решимости и леденящего холода. Едва заметно поведя бровью, Янь Линь легким движением запястья поднял свой меч и встряхнул его, отбросив чужой клинок, который едва не вылетел из пальцев Сяо Е. Застигнутый врасплох сын Чэн-гуна был потрясен. Янь Линь, взяв рукоять обратным хватом, направил острие к земле. Меч, который Цзян Сюэнин с трудом удерживала двумя руками, в его ладони казался почти невесомым.

– Я не смею никого поучать, но, если господин Сяо желает помериться силами, небольшое состязание не повредит, – с непринужденной улыбкой сказал Янь Линь.

Лицо Сяо Е мгновенно омрачилось. Он гордился тем, что его наставником был знаменитый мастер, и презирал тех, кто, подобно Янь Линю, обучался у грубых вояк. К тому же присутствие старшей принцессы Лэян и отпрысков столичной знати подталкивало юношу блеснуть умением и заставить всех взглянуть на него по-новому.

– Отлично! Тогда берегись! – крикнул Сяо Е, не раздумывая.

Не успели его слова стихнуть, как он ринулся в атаку. Гости, не ожидавшие, что поединок начнется столь внезапно, вздрогнули от испуга. Цзян Сюэнин вскочила на ноги, а Шэнь Чжии, наоборот, оживилась:

– Вот это да! Сейчас начнется веселье!

Янь Линь даже не сдвинулся с места. Он опустил взгляд и развернул корпус, уходя от удара. Стальное лезвие скользнуло вдоль его плеча. Сяо Е нахмурился и собрался нанести следующий удар, но тяжелый клинок Янь Линя вдруг описал дугу и обрушился на меч противника. Брызнули искры. Меч Сяо Е содрогнулся так сильно, что тот едва не выронил оружие и поспешно отступил, чтобы устоять. Потерпев неудачу в самом начале поединка, юноша почувствовал, как его лицо горит от стыда. Стиснув зубы и вспомнив наставления учителя, он выполнил целую серию сложных и вычурных приемов. Янь Линь же, напротив, либо не наносил удар вовсе, либо бил в самое уязвимое место.

Дзынь! Дзынь! Дзынь! Полы темно-синего парчового одеяния Янь Линя рассекали воздух. Он еще не пустил в ход всю свою силу, пытаясь оценить, на что способен Сяо Е. Вскоре выяснилось, что тот всего лишь петушится: выучился кое-как и возомнил себя мастером. Тогда молодой хоу стал действовать жестче: каждый его новый удар оказывался быстрее и тяжелее предыдущего. У Сяо Е онемели ладони и подкашивались ноги, а Янь Линь, заложив руку за спину, будто на прогулке, размеренно рубил мечом. Его противник пятился и наконец уперся спиной в ствол вишни. Тогда Янь Линь ударил плашмя по его запястью, а затем точным движением поддел белоснежный клинок. Легкий меч, очертив в воздухе сверкающую дугу, вылетел из рук Сяо Е и со звоном упал на ступени из серо-зеленого камня. Зрители, собравшиеся под сводами галереи, дружно ахнули, а сын Чэн-гуна несколько раз переменился в лице. Его окончательно и бесповоротно унизили!

Янь Линь с детства усердно тренировался под началом отца. Хотя он и был сыном столичного аристократа, однако даже в лагерях Тунчжоу и Фэнтая мог на равных сражаться с лучшими бойцами. В военном искусстве сын Юнъи-хоу предпочитал практичность и результат: ведь если не одолеешь врага на поле битвы, погибнешь сам. Это и придавало его манере боя суровый, безжалостный и даже устрашающий вид.

Выбив у противника меч, Янь Линь сжал обеими руками эфес и направил клинок острием вниз. Выражение его лица ничуть не изменилось. Юноша выпрямился и учтиво кивнул:

– Спасибо за урок.

Сяо Е все еще ощущал онемение в ладонях.

– Ты! – прорычал он сквозь зубы.

В этот миг холодная ярость, которую Янь Линь тщательно сдерживал, вырвалась на волю. Его лицо словно покрылось изморозью, а во взгляде появилась острота, несвойственная отпрыскам столичной знати.

– Что? – осведомился молодой хоу.

Сяо Е посмотрел на него, а затем, отступив на шаг, презрительно усмехнулся:

– Ладно, что с вояки возьмешь. На большее его и не хватит!

Шэнь Чжии шагнула вперед и уставилась на него:

– Что ты сказал?

Однако Янь Линь не рассердился. Окинув грубияна взглядом с головы до ног, он с невозмутимой улыбкой заметил:

– Был бы жив наследник Динфэй, он бы не пал так низко.

Наследник Динфэй... В столице его имя звучало редко. Речь шла о тайне двух великих семейств: Сяо и Янь. Ходили слухи, что Сяо Шу и Сяо Е родились во втором браке, а первая жена Чэн-гуна, мать Динфэя, была старшей сестрой Юнъи-хоу и тетей Янь Линя. Стать преемником главы семейства Сяо должен был именно ее сын Динфэй. Если бы не его трагическая смерть двадцать лет назад, после которой госпожа Янь расторгла брак и вернулась в отчий дом, Сяо Юань не женился бы во второй раз, а сын по имени Сяо Е, пожалуй, не появился бы на свет.

Слова Янь Линя прозвучали буднично, однако нанесли удар небывалой силы. Все взгляды обратились на сестру с братом. Сяо Е не ожидал услышать подобное. Его лицо исказилось от гнева, юноша готов был взорваться, но в решающий миг Сяо Шу отрывисто крикнула:

– Замолчи!

Ее брат замер. В его глазах полыхала злоба, однако он не посмел ничего сказать. Сяо Шу, впрочем, вышла вперед. Ей удалось сохранить видимость самообладания, хотя за маской учтивости угадывалась крайняя неприязнь. Поклонившись Янь Линю, барышня произнесла:

– Мой младший брат был груб и неосторожен на язык. Если он прогневал наследника Яня, я приношу за него извинения. Я слышала об одаренности и уме Динфэя, нашего старшего брата. С тех пор минуло почти двадцать лет, но отец до сих пор скорбит. Ушедших не воскресить, а прошлое не воротишь. К чему вспоминать об этом и столь настойчиво бередить старые раны?

Янь Линь взглянул на барышню, подошел к ограждению галереи и спокойно опустил грозный меч обратно в короб.

– Верно, ушедших не воскресить, а прошлое не вернуть, – бесстрастно сказал он. – Но если бы кое-кто по счастливой случайности вдруг оказался жив, многим пришлось бы жить в вечном страхе и не спать по ночам.

Глава 34. Дождь во время церемонии

В словах молодого хоу чувствовалась скрытая угроза. Сяо Шу и Янь Линь посмотрели друг другу в глаза. Присутствующие ощутили глухую тревогу, однако, не понимая всей подоплеки, могли лишь молча наблюдать за происходящим.

К счастью, в этот момент сзади раздался голос управляющего:

– Церемония совершеннолетия назначена на начало часа Лошади. Прием гостей пройдет в переднем зале. Почти все уже прибыли. Господину наставнику самое время пройти туда.

В арочном проеме галереи показалась фигура Се Вэя, шедшего из зала Чэнцин. Его лицо было бледнее, чем прежде. Заметив собравшихся перед павильоном Цинъюй, он спросил:

– Почему вы не идете в передний зал?

Янь Линь закрыл короб и сложил руки в почтительном жесте.

– Сейчас пойдем.

Взгляд Се Вэя скользнул по молодым людям. На Сяо Шу он не задержался, но, упав на ее брата, ненадолго остановился. Затем, не говоря ни слова, младший наставник наследного принца проследовал за управляющим.

Напряженная обстановка немного разрядилась. Яньпин-ван воспользовался моментом и со смехом сказал:

– К чему горячиться в такой прекрасный день? Все это сущие пустяки! Пойдемте в передний зал. Нельзя же заставлять господина Се и остальных гостей ждать!

Сяо Е громко фыркнул и отвернулся с холодной ухмылкой. Его сестра, хотя и выглядела недовольной, усугублять ссору не собиралась. Она учтиво поклонилась Янь Линю и удалилась вместе с братом. Благодаря веселому тону Яньпин-вана и уходу представителей рода Сяо остальные расслабились и один за другим тоже направились в передний зал.

Янь Линь шел позади всех, Цзян Сюэнин – перед ним. Выходя со двора, юноша тихо окликнул барышню:

– Нин-нин.

Та вздрогнула и обернулась. Он поглядел на удаляющихся гостей, достал из-за спины увесистый парчовый мешочек и с улыбкой бросил ей в руки.

– Это тебе.

Цзян Сюэнин инстинктивно поймала.

– Янь Линь, что ты там делаешь? – крикнул Яньпин-ван, заметив, что кто-то отстал.

– Иду, – отозвался тот и снова посмотрел на девушку.

На его губах по-прежнему играла улыбка, только в глазах появилась и тут же растаяла, как дымка, легкая грусть.

– Жаль, что сейчас не продают семена эвриалы.

Не дожидаясь ответа, юноша пошел догонять Яньпин-вана и остальных.

Цзян Сюэнин не двинулась с места и бережно развязала мешочек. Внутри лежала пригоршня очищенных и поджаренных кедровых орешков. Все как в былые дни. Ей снова привиделся тот самый юноша, который спрыгнул с ограды ее усадьбы, взобрался на подоконник и положил перед ней мешочек с орешками, сияя удалой и беззаботной улыбкой.

Она посмотрела вперед. Спина молодого человека была по-прежнему прямой, однако теперь от его фигуры веяло тяжелой, зрелой основательностью. Барышня невольно вздохнула, а потом, сама не зная почему, понимающе улыбнулась.

На горизонте сгустились тучи, внезапно налетевший ветер потревожил водную гладь. Когда на поверхности пруда заиграла рябь, карпы со дна потянулись губами к поверхности. Похоже, собирался дождь. Цзян Сюэнин аккуратно затянула веревочку на мешочке с орешками и пошла следом за остальными.

* * *

Вскоре почти все гости покинули беседку у воды. Увидев, что небо затянули тучи, Чжан Чжэ замедлил шаг, подошел к перилам и выглянул из-за них. Чэнь Ин остановился вместе с ним. Бывший секретарь Палаты наказаний, переведенный в Департамент чистоты службы, казался ему человеком странным: пренебрегал связями и полезными знакомствами, редко посещал собрания сослуживцев, а если и появлялся, то почти сразу уходил. Работал исправно, хотя и не гнался за выгодой. Чаще молчал, тем не менее при разборе дел и на допросах его скупая, но точная речь разила словно клинок. Он напоминал спокойное море, скрывая под бесстрастной поверхностью глубины неизведанного. Не то чтобы он нарочно что-то утаивал. Скорее не привык или не желал делиться собственными мыслями... Как раз недавно прежний глава Палаты наказаний, господин Чжэн, заступился за дом Юнъи-хоу, чем прогневал императора. Высочайшим указом его досрочно отправили в отставку, повелев возвращаться в родные края. Его преемник, Гу Чуньфан, уже ехал в столицу и готовился вскоре вступить в должность, а он был покровителем Чжан Чжэ.

У Чэнь Ин блеснули глаза. Прикинув, что случай удачный, он улыбнулся и подошел к мужчине:

– Господин Чжан, почему не идете? Чем любуетесь?

Тот обернулся. Его лицо не выражало ни робости, ни радушия, а лишь привычную прохладную отстраненность.

– Похоже, собирается дождь, – ответил он.

Чэнь Ин озадачился.

«Что особенного в дожде? К югу от Янцзы в сезон созревания слив льет каждый день», – подумал он, однако слова, сошедшие с его уст, оказались иными:

– Обычно вы, господин Чжан, весьма немногословны и производите впечатление человека замкнутого. Кто бы мог подумать, что вы обладаете таким тонким чувством прекрасного? Видимо, настоящие таланты скрыты внутри, не зря ведь господин Гу сумел разглядеть ваши дарования. Завидно, право.

– Ваш покорный слуга – человек недалекий и неотесанный, – ответил собеседник. – Господин Гу не погнушался взять меня под крыло и приложил много сил для моего воспитания. Лишь благодаря его заботам я достиг нынешнего положения, оставшись, однако, мелким чиновником. Вы преувеличиваете мои заслуги, господин Чэнь.

Тот поспешно замахал руками:

– Что вы, что вы!

Они остались в беседке вдвоем. Их голоса звучали в пустоте особенно гулко. Чэнь Ин встал рядом, посмотрел на клубящиеся у горизонта тучи и сказал:

– Господин Чжэн из-за своей прямоты лишился места и по воле его величества отправился на покой. Господин Гу Чуньфан со дня на день вступит в должность. Я наслышан о выдающейся репутации господина Гу, но, поскольку он служил в провинциях, я, увы, не имел чести с ним встретиться. Вы же, господин Чжан, прежде служили под его началом, и, насколько я знаю, он вас весьма ценил. Когда он прибудет в столицу, уповаю на вас: соблаговолите представить меня ему.

По правде говоря, теперь в Палате наказаний каждый хотел перекинуться парой слов с Чжан Чжэ. Беда заключалась в том, что с ним было невозможно завязать беседу. Многие надеялись к нему подольститься или хотя бы разузнать, какие привычки у нового главы, однако попытки разговорить Чжан Чжэ вызывали у сослуживцев головную боль. Втайне его уже не раз проклинали: ну что за человек! О таких говорят: ни соли, ни масла не принимает^[64]. За полдня из него слова не выдавишь.

Чэнь Ин выразился предельно ясно. Он хотел заранее увидеться с Гу Чуньфаном и надеялся, что Чжан Чжэ его представит. Помощник главы Палаты наказаний рассуждал так: даже если господин Гу честен и неподкупен, вряд ли он откажет старому знакомому, тем более что Чэнь Ин, в отличие от прочих, все-таки начальник Чжан Чжэ. Да и если того не обрадует просьба, отказать все равно неудобно.

Однако, к его изумлению, Чжан Чжэ невозмутимо заявил:

– Когда господин Гу прибудет на место, мы все с ним увидимся. Зачем вам моя рекомендация? Вы слишком высоко меня цените, господин Чэнь. Я недостоин подобной чести.

Чэнь Ин едва не поперхнулся и с трудом сохранил фальшивую улыбку, которую привык носить как маску. У него даже веко задергалось. Помощник главы кое-как подобрал слова, чтобы сгладить неловкость, но вдруг, собираясь заговорить, заметил под сводами галереи изящную женскую фигуру, идущую навстречу. Его брови невольно взметнулись, и он забыл, что хотел сказать. Эту барышню Чэнь Ин уже видел совсем недавно во дворце Цынин. Одна из соучениц старшей принцессы Лэян, главная героиня истории с обыском в Янчжи. Та самая, которую младший наставник наследного принца велел защитить!

Из-за короткой задержки с орешками Цзян Сюэнин немного отстала от остальных и, чтобы не опоздать, решила срезать путь через боковую галерею, не ожидая, что у беседки окажутся люди. При виде знакомого силуэта у нее дрогнуло сердце. Когда же барышня подошла ближе и убедилась, что это и правда он, в груди разлилась тихая радость и томительное волнение. Чжан Чжэ тоже ее заметил, и они встретились взглядом. Мужчина тут же опустил ресницы, а Цзян Сюэнин, напротив, смотрела прямо и лишь спустя пару мгновений вспомнила о Чэнь Ине.

– Приветствую господ Чэня и Чжана, – сказала она, поклонившись.

Следуя правилам этикета, девушка учтиво сложила руки у пояса. Широкий рукав соскользнул, приоткрыв тонкое белоснежное запястье. Взгляд Чжан Чжэ, опущенный долу, скользнул по нему и выхватил неприметную царапину со следами крови. Пальцы мужчины, скрытые под рукавами, слегка напряглись, сердце встрепенулось, но он не проронил ни слова.

– Вы тоже здесь, вторая барышня Цзян? – улыбнулся Чэнь Ин. – А наставника Се вы, часом, не видели?

Молчание Чжан Чжэ огорчило Цзян Сюэнин, однако девушка тут же подумала, что близкого знакомства они пока не свели, а мужчина на людях всегда отличался немногословием. Ее лицо вновь озарилось улыбкой.

– Наставник Се навестил господина хоу и направился в передний зал.

– Понятно, – протянул Чэнь Ин.

Будучи чиновником третьего ранга, равным по положению отцу Цзян Сюэнин, он вел себя с барышней необычайно приветливо и доброжелательно.

– Благодарю за весть. А я-то ломал голову, где искать наставника Се. Мы с господином Чжаном как раз направляемся в передний зал.

«Разве Чэнь Ин дружен с Се Вэем?» – невольно засомневалась Цзян Сюэнин. Она снова украдкой покосилась на Чжан Чжэ, но этот бездушный чурбан уставился на карпов и рябь на воде. Барышня почувствовала досаду и распрощалась:

– Тогда и я пойду. До свидания, господа.

Чжан Чжэ сдержался и не обернулся ей вслед. Чэнь Ин же, наоборот, проводил взглядом ее фигурку, пока та не скрылась за поворотом. В глубине его глаз промелькнула искорка интереса.

– Мне показалось, что эта милая барышня не один раз на вас посмотрела, – иронично заметил помощник главы, поворачиваясь к собеседнику. – Тогда во дворце Цынин вы выручили ее из беды, можно сказать, спасли прекрасную деву от гибели. Похоже, вы ей небезразличны.

– Господин Чэнь изволит шутить, – ответил Чжан Чжэ, потупив взор.

Чэнь Ин пожал плечами, и тут же в его голове возникло новое соображение.

– Действительно. Ведь за нее лично просил сам наставник Се. Разве тут найдется место другим? – пробормотал он себе под нос.

У Чжан Чжэ внезапно защемило в груди. Он медленно перевел взгляд на Чэнь Ина.

– Что такое? – спросил тот.

– Ничего, – ответил Чжан Чжэ, на миг прикрыв глаза.

Помощник главы уже размышлял о предстоящем разговоре с Се Вэем и не заметил перемены в его лице.

– Наставник Се – человек воистину непостижимый, – рассуждал вслух Чэнь Ин. – Хоть у нас с ним и были кое-какие общие дела, а сблизиться все равно не получилось. Знаете, что еще любопытно? Вы совсем непохожи на господина Се, однако и вас я никак не пойму. Красавиц не жалуете; в увеселительные заведения, когда зовут, идти отказываетесь; к изысканной еде и роскошным нарядам равнодушны. Живете один, почти как затворник. К чему же вы стремитесь, господин Чжан?

Тихо зашуршал дождь. Водяная дымка накрыла поверхность пруда и беседку, будто легкая кисея. Мир затих, наполнившись очарованием и зыбкой красотой. Чжан Чжэ поднял голову и посмотрел вдаль. Прошло много времени. Чэнь Ин решил, что собеседник бесповоротно ушел в свои мысли и не ответит, но тот, вопреки обыкновению, нарушил молчание и медленно проговорил:

– Я не мечтаю о великом и не стремлюсь к далекому. Уметь различать правду и кривду, служить своим близким и обрести тихий угол, чтобы в тиши любоваться дождем, – вот и все, что мне нужно.

Глава 35. Великое мужество

Зимний дождь хлестал под напором северного ветра, и вскоре немноголюдные улицы совсем опустели. В торговых кварталах столицы почти не было покупателей. Хозяева лавок и их приказчики с тоской взирали в небо и тяжко вздыхали. Внезапно с дальнего конца безмолвной улицы донесся частый топот тяжелых конских копыт вперемежку с криками. Спустя мгновение седовласый генерал, закованный в латы, пронесся по мостовой, высоко восседая в седле, во главе отряда всадников. Они мчались к столичным воротам, где размещались части Императорской гвардии.

У каждого, кто это видел, кровь стыла в жилах. Лишь когда грозный отряд скрылся за поворотом, торговцы и приказчики посмели перевести дух. Все до единого дрожали от страха.

– Ну а теперь что стряслось?

Северный ветер крепчал, небо заволокло багровыми тучами. Дождь превратился в снег, первый за эту зиму.

* * *

Порой Цзян Сюэнин думала, что Небеса все же не обделили ее своей милостью хотя бы потому, что снова свели с Чжан Чжэ. Покинув беседку у воды, она вскоре добралась до переднего зала. С неба, кружась, сыпался мелкий снежок.

«Чжан Чжэ больше всего любит дождь, а теперь пошел снег. Наверное, он не обрадуется», – с легким сожалением подумала барышня.

Гости в переднем зале почти все расселись. Цзян Сюэнин тоже собиралась пройти внутрь и занять свое место, когда, завернув за угол галереи, вдруг увидела отца, который беседовал с кем-то из сослуживцев. Некоторые чиновники все же рискнули посетить церемонию совершеннолетия Янь Линя, и Цзян Бою, разумеется, был в их числе. Облаченный в темно-синее парадное одеяние с круглым воротом и сложным орнаментом из символов счастья, он стоял рядом с мужчиной под мощной сосной, растущей посреди двора, хмурился и качал головой.

– Будь это другое семейство, еще полбеды, но нажить врага в лице второго господина Сяо – совсем гиблое дело. Семью Чжэн действительно жалко.

– Кто бы спорил, – вздохнул собеседник. – На Западном рынке все знают дом Чжэн. Говорят, у них даже сын во дворце служит. Они из простых, не из знати, жили себе спокойно, а тут вдруг столкнулись с семейством Сяо. Те забрали их землю, заставили перенести родовые могилы... Им и этого мало, хотят всю семью в темницу упрятать. Уж слишком жестоко.

Мужчина заметил Цзян Сюэнин, оборвал свой рассказ и улыбнулся:

– Вы как раз вспоминали о вашей дочери, а вот и она.

Цзян Бою обернулся и тоже увидел девушку. Его хмурый лоб разгладился, и он с легким поклоном извинился перед сослуживцем. Тот не обиделся, поприветствовал барышню и направился в зал. Цзян Сюэнин, уловившая обрывки недавнего разговора, учтиво поздоровалась с отцом и не удержалась от вопроса:

– Вы только что обсуждали семью Чжэн, что живет в переулке у входа на Западный рынок?

– Да, а ты разве знакома с ними? – уточнил Цзян Бою, припоминая, что кто-то из семьи Чжэн действительно служит во дворце.

В прошлой жизни Цзян Сюэнин вся столица знала, где находится дом Чжэн Бао, хранителя печати Управления церемониального надзора. Когда отец подтвердил ее предположение, барышня насторожилась. Без помощи Чжэн Бао ей бы не удалось выйти сухой из воды после обыска в Янчжи.

– Скорее всего, это родня евнуха, который ведает хозяйством во дворце Куньнин. Когда я в свое время попала в беду, именно его находчивость помогла мне выбраться из пасти тигра. Он человек добрый, преданный и благородный. К тому же господин Се упоминал, что Ван Синьи из Управления церемониального надзора хочет взять его в ученики и в ближайшее время представит к повышению для службы у самого императора...

Последнюю фразу Цзян Сюэнин произнесла как можно тише, хотя рядом никого не было. О том, что Чжэн Бао станет учеником Ван Синьи, она узнала вовсе не от Се Вэя, да и младший наставник сообщил ей эту новость непреднамеренно. Однако барышня все же решила прикрыться его именем, чтобы придать своим словам вес. Уловка сработала: Цзян Бою явно задумался. Тот, кто много лет служит чиновником, умеет понимать с полуслова: так сказать, «слыша напевы струн, постигает изящный смысл»^[65].

Родственники Чжэн Бао, по сути, ни в чем не провинились, им просто не посчастливилось вызвать гнев юного сына Чэн-гуна, чье главенство в собственной семье было предрешено. Однажды Сяо Е, выехав за пределы столицы, присмотрел горный склон вместе с землями у подножия, решил огородить их под охотничьи угодья и выстроить летнюю усадьбу. Окрестных жителей он велел выселить. Дом Чжэн, чьи поля и родовые могилы находились именно там, пыталась воззвать к справедливости, однако их обращение в ямэнь привело Сяо Е в ярость, и тот решил упечь упрямцев в темницу. Собеседником Цзян Бою был не кто иной, как глава Столичной управы. Дело семьи Чжэн, попавшее в его руки, не сулило ничего, кроме головной боли, вот он и жаловался. В смутные времена чиновники старались избавиться от лишних забот. Цзян Бою вел себя так же, но, если Чжэн Бао оказал услугу Нин-нин, а молодой друг Се Цзюйань прочил придворному евнуху большое будущее, история принимала иной оборот.

– Не беспокойся, я разберусь, – пообещал он дочери.

Близилось начало церемонии.

– Ты ведь сопровождаешь старшую принцессу Лэян? – уточнил Цзян Бою. – Пойдем, нам пора в зал.

Судя по всему, он принял решение помочь семье Чжэн, поэтому барышня не стала ни о чем расспрашивать, кивнула и последовала за отцом.

Хотя род Юнъи-хоу утратил прежнее могущество, зал был полон гостей в парадных одеждах. Главный гость церемонии, Се Вэй, занял почетное место. Рядом с ним сидел распорядитель, которому предстояло руководить обрядом возложения головного убора.

Цзян Сюэнин мельком оглядела собравшихся: многие лица были ей знакомы. В прошлой жизни немало знатных родов, поддерживавших тесные отношения с Юнъи-хоу, получив приглашение на церемонию, предпочли не явиться. Позже, когда Янь Линь вернулся в столицу, а Се Вэй поднял мятеж, эти семьи либо были полностью уничтожены, либо в страхе отказались от борьбы и сошли с политической сцены. Зато те, кто, невзирая на шаткость положения, все же посмел поздравить Янь Линя с совершеннолетием, стал ядром новой власти. Даже если кто-то из них, оставаясь верными слугами государя, публично осуждал Янь Линя за пособничество Се Вэю и участие в мятеже, им это сошло с рук. Не получив высоких чинов, они все же остались целы. Такова уж изменчивая природа мира: порой, избегая напасти, кличешь беду, а желая обрести выгоду, теряешь куда больше.

Шэнь Чжии, придя в зал и не увидев Цзян Сюэнин, забеспокоилась, а заметив ее в дверях, сразу поманила рукой:

– Нин-нин, сюда!

Цзян Сюэнин подошла.

Хотя законы великой империи Цянь не чересчур строго ограничивали внесемейное общение мужчин и женщин, присутствие посторонних дам на церемонии совершеннолетия считалось неприличным. Однако статус старшей принцессы, с детства дружившей с Янь Линем, позволил сделать для нее исключение. Шэнь Чжии сидела почти в первых рядах. Ее соученицы тоже получили места поблизости, а Цзян Сюэнин и вовсе усадили рядом с принцессой.

Тихий удар по ритуальному бронзовому колокольчику призвал к тишине. Взоры гостей устремились к возвышению. Янь Му, облаченный в тяжелое парадное одеяние, вышел из внутренних покоев, опираясь на руку старого управляющего. Все сразу встали и поклонились. Хотя на лице Юнъи-хоу лежала печать недуга, в столь радостный день он воспрянул духом, и в нем снова проглянула молодая удаль. Ответив на приветствие, он улыбнулся:

– Благодарю всех за то, что удостоили нас визитом, озарив наше скромное жилище сиянием. – Его взгляд пробежал по плотной толпе, собравшейся в зале, и в пронзительных глазах блеснула тихая старческая радость. – Сорок пять лет я провел в метаниях: ходил на войну, нес службу на пограничных заставах и не думал, что к старости меня одолеют хвори всем на смех. Вы, почтенные, не побрезговали прийти, невзирая на ветер, холод и снег, чем оказали честь не только седовласому старцу, но и моему недостойному сыну. Я не забуду этого до конца своих дней. Благодарю вас от всего сердца!

Выпрямившись, Янь Му неожиданно совершил глубокий поклон. Он упомянул ветер, холод и снег, не обмолвившись о сложной политической обстановке и бедственном положении семьи, однако все без труда уловили скрытый смысл его слов. Дом Юнъи-хоу из поколения в поколение верой и правдой служил императору, сам Янь Му с юнох лет водил войска в бой и громил северных варваров, а ныне по воле государя его усадьба окружена стражей. К горлу славного военачальника уже приставили клинки, и его жизнь повисла на волоске. Не это ли повод для горечи? Как тут останешься безучастным?

– Господин хоу, много чести для нас! Господин хоу, ну нельзя же так! – зашумели гости и ответили столь же низкими поклонами, после чего церемония началась.

Передний зал был убран в соответствии с традициями, почти как храм предков. Переступив порог, Янь Линь, облаченный в новое одноцветное одеяние с правым запахом, согласно древнему обычаю, сначала поклонился Небу и Земле, затем совершил жертвоприношение предкам, потом почтил родителей. Распорядитель вышел вперед, произнес ритуальные благопожелания и приступил к обряду, который в знатных семействах проходит в три этапа.

Янь Линь широко раскрыл руки, и тяжелое черное одеяние легло на его плечи, полностью укрыв юношу. Распорядитель туго затянул вокруг его талии широкий кожаный пояс, с которого свисал, прижимая полы, нефритовый диск с узором в виде жезлов жуи – символ исполнения желаний. Молодой хоу поклонился вновь, и распорядитель провозгласил:

– Приглашаем главного гостя для третьего возложения головного убора!

Главный гость, человек уважаемый и добродетельный, не только возлагает на юношу головной убор, но и дает ему взрослое имя. Все взоры тут же устремились к Се Вэю. Согласно обычаю, главный гость должен был явиться на церемонию в парадном облачении, однако младший наставник наследного принца выбрал длинное белоснежное одеяние и накидку с вышитыми журавлями среди облаков. Широкие рукава, плавные линии и свободный крой придавали его облику возвышенную, отрешенную от мира легкость. Среди торжественного убранства и пышных нарядов это было слегка неуместно, но хозяева не сделали ни единого замечания.

Янь Му тоже посмотрел на Се Вэя. Тот долго глядел перед собой, затем опустил глаза, легко поднялся и вышел вперед. Янь Линь повернулся и встал к нему боком, а слуга подал лакированный поднос с головным убором. Распорядитель принял его и, почтительно потупив взор, встал подле Се Вэя.

Головной убор – заколка гуань^[66] для волос – был выточен из белого нефрита размером три цуня в длину и полтора цуня в высоту. Верх заколки загибался назад, а на поверхности выступали шесть тонких ребер. При свете дня убор выглядел простым по форме и безупречным в исполнении, словно дошедшим из глубины веков. Рядом лежала пара деревянных шпилек. К золотому убору обычно выбирают яшмовые шпильки, а к нефритовому – деревянные. Первые указывают на богатство и роскошь, вторые – на чистоту и возвышенность. По виду убора сразу можно было понять, какие заветы хранит дом Юнъи-хоу.

– Возложение головного убора есть начало ритуала, – проговорил Се Вэй. – Ставший взрослым исполняет ритуалы перед родителями, старшими братьями и старшими в обществе, поэтому принято чтить родителей, уважать старших братьев и повиноваться вышестоящим. Только тогда можно стать человеком и лишь затем управлять другими людьми^[67]. Сегодня я, вняв просьбе вашего отца, возлагаю на вас головной убор. Искренне надеюсь, что вы, господин наследник, не забудете нынешних наставлений.

Главный гость взял с лакированного подноса нефритовый убор, а Янь Линь приподнял полы одеяния и опустился перед ним на колени. Внимание собравшихся было приковано к рукам Се Вэя, мало кто вникал в смысл его слов, ведь наставления и благопожелания, произносимые на церемонии совершеннолетия, всегда одни и те же. Однако у стоявшей среди гостей Цзян Сюэнин екнуло сердце: Се Вэй сказал меньше, чем следовало! В «Ли цзи» говорится, что взрослый должен научиться быть сыном, младшим братом, подданным и младшим в обществе, а основными добродетелями считаются сыновняя почтительность, уважение к старшим братьям, преданность правителю и послушание. Однако главный гость не упомянул о подданных и преданности!

В тот же миг Янь Линь поднял голову, и его острый, холодный взгляд словно вонзился Се Вэю в лицо. Тот, не поднимая глаз, спокойно возложил убор на темя юноши и бесстрастно проговорил:

– Склони голову.

Душу Янь Линя захлестнула такая волна изумления пополам с ужасом, будто все реки вышли из берегов, но юноша не смел выдать и толики своих чувств. Он лишь молча посмотрел на Се Вэя, а затем склонил голову, как было велено. Распорядитель подал главному гостю деревянную шпильку.

Когда он уже собирался вдеть шпильку в заколку гуань, чтобы стянуть юноше волосы, у ворот вдруг послышался лязг оружия и крики. Кто-то из охранников Юнъи-хоу воскликнул: «Что вы делаете?!» – и резко затих. Следом грянули испуганные вопли, сменившиеся стонами, а затем прозвучал ледяной властный голос:

– Повеление императора! Дом Юнъи-хоу уличен в сговоре с мятежниками, намерении устроить бунт и подстрекательстве армии к бунту! Члены семьи объявлены изменниками и разбойниками! Всех, кто находится в доме, схватить! Кто окажет сопротивление, казнить на месте!

– Что?!

Все гости в зале содрогнулись от ужаса и обернулись к выходу. Потрясенный Янь Му вскочил с места.

Между тем снегопад заметно усилился. Отряд воинов уже расправился с охраной у ворот, преградившей путь, и теперь с обнаженными мечами, в доспехах, отливавших морозным блеском, двигался через двор убийственно четким шагом, направляясь к переднему залу. Впереди шел человек с жестоким и мрачным лицом – сам Чэн-гун по имени Сяо Юань!

Пальцы Цзян Сюэнин, спрятанные в широких рукавах, невольно задрожали. Кровавая сцена, которую она в прошлой жизни застала у ворот усадьбы, снова всплыла из глубин сознания и встала перед глазами, погрузив ее в ледяную бездну. Все знали, что судьба Юнъи-хоу висит на волоске и беда может грянуть в любой момент, однако церемонию никто не запрещал, стало быть, император молчаливо одобрил ее. Никто и не подумал бы, что император решит нанести удар именно сегодня, а возглавит отряд лично Чэн-гун, прославленный глава рода Сяо!

От столь внезапного поворота судьбы многие потеряли голову. Янь Му, прищурив старческие глаза, неотрывно смотрел на приближающегося Сяо Юаня. У Янь Линя резко сузились зрачки. Он хотел вскочить на ноги, однако в тот же миг ему на плечо опустилась тяжелая рука, придавив к полу.

Юноша вскинул голову: его удерживал Се Вэй, не позволяя поддаться пылающему в груди гневу. Янь Линь не мог разглядеть его лица, но чувствовал, что оно невозмутимо, как бездонное море, на глади которого не видать даже ряби. Зато пальцы, впившиеся в его плечо, напоминали тиски, готовые пронзить самую плоть. Се Вэй моргнул, словно не замечая вторжения и не слыша страшного шума. Его взгляд был по-прежнему устремлен на головной убор. Он аккуратно поправил заколку гуань и, медленно вращая тонкими пальцами деревянную шпильку, продел ее сквозь отверстия. Младший наставник оставался спокоен, словно горы, омытые дождем. В его отрешенности чувствовалась торжественная сосредоточенность.

– Выдающийся и доблестный муж – тот, чья выдержка превосходит обычную. Выхватить меч и ринуться в бой, расправив плечи, – это ответ обиженного простака. Тот, кто встречает бурю без страха и не гневается без причины, являет миру великое мужество^[68]. Поэтому не страшитесь и не гневайтесь, наследник, – произнес Се Вэй.

Глава 36. Высочайший указ не имеет силы

Двадцать лет назад семьи Сяо и Янь породнились. Однако, после того как при осаде столицы армией Пиннань-вана трагически погиб ребенок, не достигший и семи лет, эта хрупкая связь, скрепленная только узами брака, оборвалась.

Сяо Юань носил титул Чэн-гуна уже больше двадцати лет. У его отца было трое законных сыновей, и в наследники ему прочили вовсе не Сяо Юаня. Но тому повезло: старший брат, вероятный преемник отца, тяжело заболел и в лихорадке повредился рассудком. Пока семья размышляла, кого назначить наследником, Сяо Юань на военном плацу сошелся в поединке с новым главой дома Юнъи-хоу – Янь Му. Как говорится, пока не подерешься, друг друга не познаешь. Мужчины сдружились, а вскоре и породнились: сын Чэн-гуна женился на сестре Юнъи-хоу, Янь Минь. Этим браком он переломил ситуацию в свою пользу, получив добродетельную и рачительную супругу и, главное, поддержку ее семьи. Когда прежний Чэн-гун подал прошение императору, Сяо Юаня утвердили наследником. После смерти отца тот беспрепятственно занял место главы рода.

Сяо Динфэй был его единственным сыном от Янь Минь. Мальчик отличался острым умом и бойким нравом, а в его жилах текла кровь двух славных родов – Сяо и Янь. Вся столица взирала на него с восхищением. Когда ребенку исполнилось всего пять лет, сам император даровал ему титул наследника. Но Сяо Юань не любил о нем вспоминать. После роковой битвы с Пиннань-ваном стоило кому-то хотя бы вскользь упомянуть имя старшего сына, как Чэн-гун мрачнел, а то и вовсе ссорился с собеседником. Ведь после той трагедии Янь Минь развелась с ним.

Дом Юнъи-хоу возвысился за последние несколько поколений, добившись почета на полях брани. Накопив достаточно воинских заслуг, род сумел обрести нынешнее знатное положение. Дом Сяо, напротив, принадлежал древней аристократии с многовековой историей и непрерывной родословной. Ни один гун в их семье еще не разводился по взаимному согласию! Выгнать жену считалось допустимым, но равноправный развод был равнозначен неслыханному унижению! У женщин, как известно, волос долог, да ум короток. Что они смыслят в тонкостях придворной политики? Сяо Юань не собирался отпускать Янь Минь, однако за нее вступилась родня, а государев дом чувствовал вину перед семьей Юнъи-хоу. После увещеваний вдовствующей императрицы Сяо Юань все же подписал бракоразводную грамоту и расстался с Янь Минь, но с того дня Сяо и Янь окончательно оборвали все связи.

С тех пор никто из рода Сяо ни разу не ступал во владения Юнъи-хоу, и вот сегодня, спустя двадцать лет, состоялся первый визит.

Воины в тяжелых доспехах, с обнаженным оружием шли плотным строем за своим предводителем. В руке Сяо Юань сжимал указ из священных дворцовых чертогов, написанный самим императором. Вся накопленная обида, застарелая злоба и горечь наконец обрели выход, готовые излиться сполна!

Поседевший Чэн-гун поднялся по ступеням. Он был облачен в длинное парадное одеяние, на ногах – туфли с загнутыми носами, на голове – высокая церемониальная шапка. Войдя в зал, Сяо Юань остановился и угрожающим взглядом медленно обвел всех присутствующих. При виде Се Вэя, так и не прервавшего обряд, он нахмурился, однако повернулся к Янь Му. Лицо того застыло, будто его сковало льдом.

– Дом Юнъи-хоу из поколения в поколение добросовестно исполнял свой долг, был предан государю и заботился о народе. Что означают ваши слова, господин Чэн-гун?

– Они означают, что такова воля императора! – усмехнулся Сяо Юань. – Два часа назад из Тунчжоу пришло донесение: кто-то подстрекал воинов к бунту и пятьдесят тысяч солдат принялись требовать справедливости для Юнъи-хоу! Эх, Янь Му, Янь Му... Оба наших дома тяжело пострадали в той битве с Пиннань-ваном, но кто мог подумать, что ты посмеешь связаться с мятежниками? Сын Неба милостив и хотел пощадить твою семью, а ты замыслил измену! Срок твоей жизни подошел к концу!

Смута в военном лагере?! Кто из присутствующих не вращался в придворных кругах? Едва только с уст Сяо Юаня сорвалось слово «бунт», у многих мелькнула догадка. Теперь же, услышав подробности, все почувствовали, как по спине пробежал холодок. Один за другим гости обернулись к Янь Му.

Узнав о мятеже в Тунчжоу, тот на мгновение оцепенел, но, когда Сяо Юань вспомнил о битве с Пиннань-ваном, его безмерная скорбь обратилась пламенным гневом. Юнъи-хоу с силой ударил кулаком по столу. Чайные чашки подпрыгнули, попадали на пол и разлетелись вдребезги. Янь Му уставился на Сяо Юаня налитыми кровью глазами.

– Ваш дом смеет утверждать, что тоже пострадал в той битве?! – с ненавистью произнес он, чеканя каждое слово.

В просторном зале не слышалось ни вздоха. Императорский указ обрекал род Юнъи-хоу на гибель, а главы двух некогда могущественных семей, Сяо и Янь, сошлись лицом к лицу в яростном противостоянии. Те, у кого выдержка была послабее, вроде барышень-соучениц, уже побелели как полотно. Даже Цзян Сюэнин показалось, будто чья-то рука мертвой хваткой стиснула горло. Одно дело – знать, другое – пережить. Церемония совершеннолетия близилась к кровавой развязке, предвещавшей гибель целого рода.

Янь Линь хотел встать рядом с отцом и вместе с ним встретить жестокий удар неведомой судьбы, однако Се Вэй протянул руку в сторону. У распорядителя с лакированным подносом, никогда не видевшего ничего подобного, от страха обмякли ноги, и он едва не упал на колени. Рука Се Вэя замерла в воздухе.

– Шпильку, – мягко напомнил он.

В тишине зала никто не смел произнести ни слова, все были напряжены до предела. Казалось, любое движение приведет к трагедии. Спокойный голос Се Вэя застиг всех врасплох: у кого-то дернулась бровь, а солдаты чуть не выхватили оружие, готовясь пустить его в ход. Распорядитель не сообразил, что главный гость обращается к нему.

– Шпильку, – повторил Се Вэй, слегка нахмурившись.

Головной убор требовал пары шпилек, а вдета была лишь одна: та, что слева. Но кто же вспомнит о завершении обряда, если к горлу приставлен клинок? Распорядитель, спохватившись, протянул деревянную шпильку, почти цепенея. Не глядя ни на кого, Се Вэй молча взял ее и вставил в нефритовую заколку гуань, скрепив юноше волосы.

В этот момент Сяо Юань вновь обратил внимание на почетного гостя, и его брови сошлись к переносице. Он, конечно же, знал, что господин Се – приближенный государя, представитель древнего рода из Цзиньлина и человек незаурядных способностей, тем не менее его невозмутимость в столь опасный момент граничила с пренебрежением и вызывала раздражение. Однако Чэн-гун не захотел зря тратить слова. В его глазах члены семьи Юнъи-хоу были уже мертвы, поэтому он взмахнул рукой и холодно бросил:

– Хватит пустой болтовни! Господа, пришедшие на пир, прошу вас не двигаться. Всех сторонников рода Янь схватить!

– Есть!

Воины, услышав приказ, начали выдвигаться вперед, как вдруг откуда-то сбоку послышался голос:

– Согласно законам империи Цянь, государев указ должен быть зачитан вслух тому, кто его принимает. Раз уж вы, господин гун, явились с указом, почему не оглашаете его, а сразу велите хватать людей?

Сяо Юань на мгновение опешил. Закон действительно содержал подобное требование, однако разве же он посмел бы подделать императорский указ? В глазах Чэн-гуна мелькнула смертоносная тень. Он обернулся на голос и увидел в толпе высокого худощавого мужчину в темно-синем одеянии. Наряд не парадный, чина не разобрать, но рангом, скорее всего, невысок. Лицо строгое и бесстрастное, совершенно незнакомое.

– Кто вы? – ледяным тоном осведомился Сяо Юань.

Мужчина стоял спокойно, не проявляя ни капли страха. Его руки, прикрытые широкими рукавами, были сложены у пояса.

– Младший чиновник Палаты наказаний из Департамента чистоты службы, Чжан Чжэ.

Стоило имени прозвучать, как Сяо Юань сообразил: так это же бывший секретарь, подающий дела императору, о котором в последнее время судачили при дворе! Неудобный чиновник из тех, кто всегда говорит правду и вмешивается, куда не просят. У Чэн-гуна задергалось веко. Высочайший указ был по-прежнему зажат у него в руке. У всех на виду он не смел отказаться его огласить, даже если это било по его достоинству. В конце концов, зачитать документ – дело недолгое. Сяо Юань пока еще не придавал значения происходящему. Холодной усмешкой «поблагодарив» Чжан Чжэ за напоминание, он развернул свиток и начал читать:

– «Исполняя по воле Неба предначертание судьбы, мы, император, повелеваем...»

Содержание в целом не отличалось от его слов, произнесенных при входе в усадьбу: бунт в армии чрезвычайно опасен, а связь с мятежными сторонниками Пиннань-вана не подлежит прощению, посему Чэн-гуну по имени Сяо Юань предписывается возглавить отряд Императорской гвардии, изъять имущество семьи Юнъи-хоу, а всех, кто находится в усадьбе, взять под стражу и заключить в темницу.

– «Сию волю исполнить!» – произнес Сяо Юань, резко свернул свиток и мрачно изрек: – Указ зачитан. Надеюсь, у вас больше не осталось сомнений? Да будь у меня храбрость с небо величиной, разве посмел бы я подделать императорский указ? Эй, приступайте!..

– Почтенный гун, господин Юнъи-хоу еще не принял указ, – бесстрастно заметил Чжан Чжэ, наблюдая из-под полуприкрытых век, как Сяо Юань собирается отдать распоряжение об аресте.

Теперь уже не только Чэн-гун, но и сам Юнъи-хоу, смирившийся с надвигающейся бедой, пришел в полное недоумение. Оба совершенно не понимали, что замышляет этот чиновник по фамилии Чжан. Се Вэй, услышав знакомое имя, приподнял бровь.

Между тем обряд возложения головного убора был завершен. Янь Линь поднялся с колен, вновь поклонился главному гостю и обернулся. Спокойный взгляд Се Вэя задержался на лице Чжан Чжэ, но младший наставник наследного принца молчал.

Сяо Юань едва не поперхнулся от ярости. Его лицо посинело, затем покраснело.

– Думаете, я не знаю порядка и нуждаюсь в напоминании? – процедил он сквозь зубы. – Юнъи-хоу, примите указ!

Янь Му вышел вперед и взял свиток. Глядя на Чжан Чжэ, он тоже гадал: «Кажется, у семьи не было такого друга. Что за игру он затеял?»

Сяо Юань, уверенный, что с формальностями покончено и этому типу по фамилии Чжан больше не к чему придраться, уже в третий раз замахнулся рукой, чтобы отдать приказ об аресте. Но не успел он и рта раскрыть, как у него дернулось веко: тот самый Чжан подошел к Янь Му и протянул руку, доселе спрятанную в широком рукаве, явно желая ознакомиться с документом. Обернувшись к Сяо Юаню, упрямый чиновник задал вопрос:

– Осмелюсь спросить, господин гун: вы сказали, что известие о мятеже в лагере Тунчжоу пришло два часа назад и тогда же Сын Неба издал указ об изъятии имущества семьи Юнъи-хоу?

Да что он творит?! Сяо Юань, еле сдерживаясь, сжал рукоять меча, притороченного к поясу.

– Так и есть.

– Прошу разрешения взглянуть на указ, – обратился Чжан Чжэ к Янь Му.

– Мелкий чин лезет поучать старших?! – вспыхнул Сяо Юань. – Чего вы добиваетесь?

Янь Му, сверкнув глазами, передал Чжан Чжэ документ. Длинные пальцы с выступающими суставами аккуратно развернули свиток.

– Прошу, господин гун, не гневайтесь, но изъятие имущества и истребление рода – тяжкое наказание. По закону даже повеление государя, облеченное в указ, прежде чем вступить в силу, должно быть заверено печатью Великого императорского секретариата^[69]. Вы сказали, что известие о мятеже поступило два часа назад. Насколько мне известно, вчера господин Чу Сии, главный администратор секретариата, захворал. Чтобы вызвать его во дворец, составить указ и привезти сюда документ, двух часов недостаточно. Следовательно...

Его взгляд уже скользил по тексту. Тайна, которую в прошлой жизни поведал ему Гу Чуньфан, оказалась правдой. Указ, повелевавший изъять имущество семьи Юнъи-хоу, действительно написал лично Шэнь Лан, однако в год его оглашения на нем стояла только императорская печать, а оттиска печати секретариата не было! Позже в материалах дела появился документ с двумя печатями. Говорили, что печать секретариата поставили после того, как имущество изъяли, а половину обитателей усадьбы перебили, и сделал это уже новый главный администратор. Его предшественника, господина Чу Сии, отстранили от должности и отправили на покой. Он вернулся в родной дом, где спустя полгода умер в болезнях и нищете. Из всех придворных лишь Гу Чуньфан пришел почтить его память. Зная правду, можно было легко догадаться, почему господин Чу Сии, один из первых чиновников государства, встретил такой печальный конец.

Чжан Чжэ отвел взгляд от пустого места, предназначенного для большой печати секретариата, и вновь посмотрел на Сяо Юаня.

– Господин гун, полагаю, этот указ не подлежит оглашению и не имеет силы.

Терпение Чэн-гуна иссякло. Он выхватил меч и направил острие в горло упрямца.

– Наглец! Как ты смеешь нести этот вздор?! – Его голос звенел от безудержной ярости. – Император собственноручно составил указ, тебе ли перечить?! Я сегодня же объявлю тебя мятежником и обезглавлю!

Цзян Сюэнин, не ведавшая, что происходило в этот день в ее прошлой жизни, не ожидала подобной речи от Чжан Чжэ. Он и правда знал наизусть все законы империи Цянь. Ее сердце бешено колотилось, будто пытаясь выскочить из груди.

Чэнь Ин, как только его подчиненный заговорил, тихонько отошел в сторону. Сам Чжан Чжэ хранил поразительное спокойствие. Он протянул свиток Сяо Юаню, и в сверкающем лезвии меча отразилось его лицо, на котором нельзя было разглядеть ни тени волнения или страха.

– Господин гун, если вы убьете меня, невелика беда, но указ все равно придется вернуть во дворец, чтобы секретариат заверил его печатью. Лишь тогда его можно будет исполнить, – мягко произнес чиновник, словно давая добрый совет.

Указ доставлен, воины окружили дом, а этот человек заявляет, что распоряжение императора не имеет силы. Дескать, сначала поставь вторую печать, а потом уже изымай имущество! Где это видано?! За почти пятьдесят лет своей жизни Сяо Юань никогда не сталкивался с подобной нелепицей. От злости его чуть удар не хватил. Казалось, у старика из ушей вот-вот повалит дым. Не в силах произнести ни одной связной фразы, он судорожно тыкал дрожащей рукой в пустоту:

– Ты! Ты, ты...

Глава 37. Янь Хуэй

Кому в Поднебесье неведомо, что воля императора священна? Она исходит от Сына Неба, поэтому его указ и называется высочайшим! Если сам государь дал повеление, кто дерзнет воспротивиться? Тем более если речь идет о распоряжении нынешнего императора покарать дом Юнъи-хоу! Сяо Юань не сомневался, что сегодня наконец сможет выплеснуть накопившуюся за двадцать лет злость, заставит гордого Юнъи-хоу склонить голову, а присутствующих в зале чиновников – задрожать от страха. Кто мог подумать, что на его пути встанет такой зануда, как Чжан Чжэ? Разве военачальник может тягаться с ученым мужем в искусстве словесных баталий? Сообразив, что оказался в неловком положении, Сяо Юань нахмурил густые брови и мрачно уставился на чиновника.

– Наш род издавна преданно служит императору и готов быть его передовым отрядом. Я собственными глазами видел, как государь писал этот указ. Неужели из-за слов чинуши из Департамента чистоты службы надлежит терять время? Думаю, лучше устроить показательную расправу! Если я покараю мятежника, препятствующего высочайшей воле, посмотрим, кого государь сочтет виновным: его или меня!

Произнеся эти слова, он занес меч, намереваясь исполнить угрозу. По залу пронесся ропот: гости пришли в ужас из-за необоснованного обвинения и намерения совершить расправу прямо на месте. Кто-то громко воскликнул:

– Господин гун, неужели вы собираетесь пролить кровь невинного?!

Цзян Сюэнин почувствовала, как в жилах стынет кровь. Барышня помнила, что в прошлой жизни Шэнь Лан действительно издал указ, после которого изъяли имущество семьи Юнъи-хоу и заключили всех обитателей дома под стражу до выяснения обстоятельств. Однако тогда на пороге усадьбы к ее ногам скатилась отрубленная голова! Значит, в тот день либо случилось нечто непредвиденное, либо Сяо Юань устроил бойню под надуманным предлогом!

Чэн-гун шаг за шагом теснил Чжан Чжэ, гражданские и военные чины осыпали атакующего упреками, страсти накалялись. Воины, сомкнув ряды за спиной предводителя, сжимали рукояти мечей, готовые ринуться в бой. Цзян Сюэнин почти задыхалась, ощущая опасность острее, чем кто-либо в зале. В отчаянии ее взгляд заметался по сторонам и выхватил второго господина из рода Сяо. Тот стоял среди молодых гостей, неподалеку от барышень-соучениц. Мысль, крутившаяся в ее голове, обрела ясность. Девушка решительно шагнула вперед и что-то шепнула на ухо Шэнь Чжии. Та, нахмурившись, наблюдала за нарастающим хаосом, но, услышав совет, удивленно взглянула на Цзян Сюэнин. Задумавшись лишь на мгновение, принцесса просияла и посмотрела на Сяо Е. Подарок Цзян Сюэнин не унесли в оружейную комнату, его держал Цин Фэн поодаль. Шэнь Чжии подошла к нему, откинула крышку короба, схватила меч и направилась к Сяо Е. Тот был ровесником Янь Линя, с которым его постоянно сравнивали, чего он, законный наследник рода Сяо, не выносил. Недавно между юношами произошла стычка, поэтому, глядя, как над головой Юнъи-хоу сгущаются тучи, Сяо Е злорадствовал, почти готовый захлопать в ладоши. Не разделяя всеобщего испуга, сын Чэн-гуна улыбался и ничего необычного в поведении Цзян Сюэнин и Шэнь Чжии не заметил.

Меч оказался почти неподъемным. Принцесса, не ожидавшая этого, чуть не рухнула на пол под его тяжестью, чем сразу привлекла внимание окружающих. Сяо Е обернулся и встретился с девушкой взглядом. По его позвоночнику пробежал холодок, улыбка сошла с лица. Сорвавшись с места, как заяц, юноша заорал во все горло:

– Отец, спаси меня!

Сяо Юань, собиравшийся приставить клинок к горлу Чжан Чжэ, остолбенел. Обернувшись, он увидел, как сын спешит в его сторону. Шэнь Чжии занервничала. Цзян Сюэнин между тем стояла ближе к выходу, как раз на пути Сяо Е. У нее дернулось веко: смелый план вот-вот мог сорваться. Разум подсказывал, что в столь опасный момент ни в коем случае нельзя выдавать себя, но, когда Сяо Е пробегал мимо, она решительно стиснула зубы.

Бум! Удар ногой угодил юноше по колену. Спасаясь бегством, тот уже мысленно похвалил себя за сметливость, радуясь, что не угодил в заложники. Разве же он мог ожидать, что его подло пнут? Все случилось в одно мгновение. Увидев Цзян Сюэнин, сын Чэн-гуна почувствовал, как по спине пробежал холодок и резко заболело колено. Он рухнул, ударившись головой о пол так, что даже кровь выступила. Шэнь Чжии сразу же подскочила и приставила к его горлу меч.

– Что это значит, ваше высочество? – вскипел Сяо Юань.

Та и сама догадывалась, как ее старший брат и вдовствующая императрица относятся к дому Юнъи-хоу: Шэнь Цзе тоже хотел присутствовать на церемонии совершеннолетия, но мать ему не позволила. Но если бы Чэн-гун действовал по закону, она бы и слова не сказала, однако при виде подобного произвола принцесса возмутилась. Она ведь с детства дружила с Янь Линем, как можно было такое стерпеть?

Принцесса великой державы помрачнела – теперь ее вид внушал настоящий страх! – и ледяным голосом произнесла:

– Указ императора предписывает тебе заключить обвиняемых под стражу, а ты решил устроить кровавую бойню! Кто знает, не сводишь ли ты личные счеты? Слушай внимательно, Сяо Юань: если посмеешь тронуть кого-нибудь из присутствующих, даю слово, что твой никчемный, трусливый сын сразу лишится головы!

В руках Янь Линя клинок был послушен и ловок, но для принцессы оказался слишком тяжел. Лезвие уткнулось под углом в пол и нависло над горлом Сяо Е. Стоило Шэнь Чжии пошевелить запястьем, и острый край коснулся бы шеи заложника. Тот взвыл от страха:

– Отец, она хочет меня убить! Скорее спаси!

Такого поворота событий не ожидал никто: ни Чэн-гун, ни обитатели усадьбы. Гости оцепенели от изумления. К горлу Чжан Чжэ тоже был приставлен меч, и мужчина невольно бросил взгляд на Цзян Сюэнин. Та безмолвно стояла, не выделяясь в толпе, поэтому почти никто и не заметил, что решающий удар ногой нанесла именно она. В прежней жизни барышня не явилась на церемонию, а в этой все же пришла. Неужели решила искупить вину, исправив ошибку прошлого?

У Сяо Юаня был только один наследник, именно на него возлагались надежды на продолжение рода. Чэн-гун воспитывал сына с любовью, и между ними установилась редкая близость. Кто мог подумать, что Шэнь Чжии пригрозит его умертвить?

– Ваше высочество намерены встать на сторону рода Янь и воспротивиться императорской воле? – сурово спросил Сяо Юань.

Шэнь Чжии не собиралась считаться с его мнением.

– Во-первых, указ огласили с нарушением закона. Господин Чжан из Палаты наказаний ясно выразился: тебе следует вернуться и поставить на документ печать секретариата. Во-вторых, мне безразлично, что творится при дворе, но даже преступнику, осужденному на казнь после осени^[70], в последний раз дают поесть досыта. Я не позволю тебе здесь бесчинствовать! Либо ты сейчас же отступишь, либо я убью твоего сына!

Никогда прежде Цзян Сюэнин не видела на лице принцессы такой решимости и готовности к расправе. Хрупкая, уязвимая девушка, прежде плакавшая в ее объятиях во дворце Минфэн, ныне словно укрылась железной броней, явив грозное величие феникса!

Когда заговорил Чжан Чжэ, Янь Линь замер, а после вмешательства Цзян Сюэнин и Шэнь Чжии и вовсе превратился в статую. Пришедшие на церемонию гражданские и военные чиновники, и так недовольные тем, что Сяо Юань принес указ без печати, по сути выдав куриное перо за стрелу, после слов принцессы тоже подали голос:

– Обряд совершеннолетия проводится раз в жизни. К чему же доводить дело до крайности, господин Чэн-гун?

– Верно, это уже чересчур!

Таких голосов становилось все больше, и звучали они все громче. Если бы эти люди собрались при дворе, то составили бы немалую силу. Сяо Юань слушал и постепенно мрачнел.

Янь Линь поднял голову. Горячая кровь прихлынула к его сердцу и жгла, вызывая дрожь. У юноши даже глаза покраснели. Клокочущее пламя в груди растопило лед отчаяния и рассеяло сгустившийся мрак. Мир, как известно, жесток, но и он не без добрых людей. Пальцы Янь Линя медленно сжались в кулак. Он хотел навсегда запечатлеть эту сцену в памяти...

Се Вэй, стоявший на возвышении в ослепительно-белых одеждах без единой пылинки, посмотрел на исказившееся лицо Сяо Юаня, затем на Шэнь Чжии, по-прежнему угрожавшую мечом Сяо Е, и наконец нарушил молчание:

– Господину Чэн-гуну следует умерить пыл.

Сяо Юань давно заметил, что в зале присутствует младший наставник наследного принца. Но ведь все чиновники знали, что Се Вэй – ближайший соратник императора и государь считается с его мнением. Поэтому Чэн-гун, препираясь с другими, старался Се Вэя не замечать, чтобы не навлечь на себя беды, однако не ожидал услышать подобный совет. Он впился в почетного гостя взглядом:

– Господин младший наставник, вы тоже на стороне рода Янь?

Тот легким взмахом руки подал распорядителю знак отойти в сторону, а сам невозмутимо улыбнулся:

– Государь дал поручение касаемо дела Юнъи-хоу. Вы всего лишь передаете высочайший указ, поэтому лучше проявить благоразумие. Здесь целый отряд воинов, усадьба окружена, а поездка во дворец не займет много времени. Почему бы не уважить обе стороны? Если об этом вас попросили пришедшие на церемонию гости, вы можете так и доложить императору. Его величество, конечно, рассердится, но вряд ли станет вымещать свой гнев...

Все в зале ахнули. Взгляды, обращенные к Се Вэю, наполнились удивлением, а у самых недальновидных – даже негодованием. Сяо Юань поначалу тоже опешил, затем встрепенулся и сообразил: младший наставник только для вида заступается за дом Юнъи-хоу, ясно давая понять, чем обернется для остальных защита опального рода. Если исполнить повеление императора прямо сейчас, имущество хоу изымут, и дело с концом. Но если кто-то посмел придраться к указу самого государя, тот, узнав, неминуемо придет в ярость! Личной вины Чэн-гуна в этом не будет, а тяжесть нового обвинения – в подстрекательстве к неповиновению – ляжет на плечи Юнъи-хоу. Возвращение во дворец за печатью труда не составит, зато принесет много выгоды!

Сяо Юань едва не рассмеялся и восхищенно уставился на Се Вэя, думая, что мудростью тот напоминает бессмертного, спустившегося с небес.

– Раз уж господин Се так сказал, я не могу не оказать ему честь, – заявил он, с готовностью убирая меч в ножны. – Я отправлюсь во дворец, обо всем доложу государю и вернусь позже!

Се Вэй опустил ресницы и промолчал. Цзян Сюэнин слышала, как в зале поднимается шепот. Взгляды гостей устремились к младшему наставнику наследного принца. Кто-то считал, что его поступок заслуживает осуждения, те же, кто мыслил глубже, готовы были перед ним преклониться. Парой фраз переменить ход событий – разве не в этом суть высшей мудрости? И без того ясно, что почетный гость церемонии не может быть коварным злодеем, а Се Вэй не только нашел выход из тупика, но к тому же сумел разъяснить выгоды и риски. Император более всего опасается военачальников, чьи заслуги способны затмить величие трона. За последние годы дом Юнъи-хоу не достиг такого могущества, однако сговор с мятежниками – это хождение по тонкому льду. Если весь двор встанет на сторону обвиняемого, не погубит ли столь горячая поддержка его самого? Поведение гостей и так перешло границы дозволенного. Если им чудом удастся благополучно пережить этот день, впредь надлежит соблюдать осторожность, чтобы не навредить Юнъи-хоу.

Сяо Юань уже мысленно составлял доклад, намереваясь выдвинуть против владельца усадьбы серьезное обвинение.

– Окружить усадьбу со всех сторон! Никого не впускать и не выпускать! – приказал он солдатам, после чего посмотрел на Шэнь Чжии и вновь ощутил прилив гнева. – Ваше высочество, не пора ли отпустить моего сына?

Та молча убрала меч, но Сяо Е после удара головой едва не потерял сознание, да к тому же у юноши болело колено, поэтому самостоятельно встать он не мог. Тогда Сяо Шу, бросив на Цзян Сюэнин внимательный взгляд, махнула рукой, велев слугам подойти и помочь брату. Те были бледны как полотно.

Воины в тяжелых доспехах окружили владения Юнъи-хоу плотным кольцом. Сяо Юань, сжимая в руке указ, отправился обратно во дворец. В зале воцарилась глубокая тишина. Янь Му долго смотрел на Се Вэя, не в силах вымолвить ни слова. Лишь спустя время он встрепенулся, расправил плечи и громко сказал:

– Если обряд завершен, прошу господина Се даровать моему сыну взрослое имя!

Распорядитель совсем обессилел от страха и не сдвинулся с места. Всех выручил старый управляющий, который поспешно подал наставнику заранее приготовленные письменные принадлежности.

– Прошу вас, господин, даровать взрослое имя наследнику, – с поклоном повторил он.

Янь Линь, как и отец, не сводил глаз с Се Вэя. Цзян Сюэнин, затаив дыхание, стиснула под рукавом пальцы. От волнения она даже позабыла о боли от царапины на запястье. На черном лакированном подносе в руках управляющего лежал лист рисовой бумаги. Взгляды гостей устремились к младшему наставнику наследного принца. Придерживая широкий рукав, тот взялся за кисть, однако касаться ею бумаги не спешил и надолго замер.

Лишь спустя долгое время Се Вэй начертал иероглиф и сказал:

– Мир непредсказуем. Я изначально выбрал двусложное имя, а теперь думаю, что односложное ничуть не хуже.

Все посмотрели на лист. Выведенный на бумаге иероглиф напоминал свернувшуюся кольцом змею или дракона. На первый взгляд ничего примечательного, но в каждом изгибе чувствовался размах и скрытая мощь.

Пэн-исполин в потоках вихревых

Взмывает в занебесные туманы^[71].

Но в небесах не сыщет он приют

И возвратится к синим водам океана.

Испив до дна страданий чашу,

Не забывай об изначальном побуждении.

Отныне твое имя – Хуэй,

Что означает «возвращение».

Глава 38. Перемены в судьбе

Молодой император, почти достигший тридцатилетия, со спины выглядел статным и полным сил, однако стоило ему обернуться, как по запавшим глазницам и мрачному взору становилось понятно, что государь склонен к жестокости и подвержен дурным пристрастиям. Напротив него за игровой доской сидел дородный широколицый буддийский монах с массивным подбородком. Правда, он мало напоминал монаха: в его чертах не проглядывало ни капли доброты, а глаза с приподнятыми внешними уголками придавали лицу хищное выражение. В нем чувствовались повадки грубого властолюбца. Это был действующий государственный наставник – достопочтенный Юань Цзи.

Чэн-гун знал, что четыре года назад этот монах способствовал восхождению Шэнь Лана на трон. Пусть он сыграл не столь значимую роль, как Се Вэй, государь все равно очень ему доверял. Кроме того, императрица-матушка покровительствовала буддизму и не только пожаловала Юань Цзи храм, но и даровала титул государственного наставника. Должность младшего наставника наследного принца, которую получил молодой Се Вэй, была куда скромнее. Тот хорошо знал, что при дворе и в народе многие сравнивают его с Юань Цзи, однако ведь, если монах сумел достичь подобных высот, значит, способности у него имеются, и немалые.

Не смея допустить ни малейшей небрежности, Чэн-гун во всех подробностях доложил о событиях в усадьбе Юнъи-хоу. Он умолчал только о вмешательстве Се Вэя, опасаясь, что его рассказ только поднимет авторитет младшего наставника в глазах императора.

– Ваше величество, как прикажете наказать виновных за подобную дерзость? – спросил он под конец.

Император сжимал в пальцах камешек из сянци. Его узкие, вытянутые глаза – фамильная черта рода Шэнь – вдруг потемнели. В полумраке зала взгляд государя казался особенно устрашающим. По сути, ему следовало называть Сяо Юаня дядюшкой. Если бы только этот дядюшка всякий раз не подводил своего племянника...

Быть императором – все равно что сидеть в тюрьме. С одной стороны, власть государя почти безгранична, а с другой – нужно прислушиваться к людской молве. В такие моменты особенно полезен тот, кто держит в руках карающий меч. Ведь грязную работу должны выполнять другие, тогда как государь обязан сидеть высоко и оставаться незапятнанным. Иначе зачем держать при себе преданных слуг? А если ты верный слуга, то служи как следует. Быть хорошим, избегать неприятностей и блюсти чистоту совсем ни к чему. Зачем, спрашивается, дядюшка вернулся во дворец из-за какой-то печати? Разве его действия не кричат всему свету, что именно Чэн-гун настаивал на расправе над Юнъи-хоу? Да этот дядюшка просто побоялся ответственности. Ну что за никчемный человек!

Шэнь Лан был готов разразиться вспышкой ярости, но вспомнил о матушке и сдержался. С суровым выражением лица он подозвал Ван Синьи:

– Не надо приглашать этого старика Чу Сии во дворец. Пусть и дальше лечится дома. Отведи дядюшку в секретариат и поставьте печать. Семья Юнъи-хоу – мятежники и предатели, щадить их нельзя. Всех немедленно бросить в темницу. Тех, кто ослушается, казнить!

– Слушаюсь! – гаркнул Сяо Юань.

Он видел, что государь мрачен, но решил, что его негодование вызвано сопротивлением дома Юнъи-хоу. Чэн-гун даже не догадывался, что на самом деле Шэнь Лан недоволен им и его семьей. Истинный смысл совета Се Вэя ускользнул от дядюшки императора, поэтому тот даже воспрянул духом.

Поклонившись, Сяо Юань вместе с Ван Синьи отправились за печатью. По законам империи Цянь сначала требовалось заручиться согласием Чу Сии, однако печать хранилась во дворце, и забрать ее труда не составило. Даже если кто-то посчитал действия Чэн-гуна неправильными, то возразить не посмел: не каждый умел вести себя как Чжан Чжэ, тем более Чу Сии все равно отсутствовал. Сяо Юань скрепил указ печатью и удалился.

В зале Шэнь Лан опрокинул доску для сянци и, стиснув зубы, процедил:

– Я наношу удар по дому Юнъи-хоу, и Сяо, конечно, радуются. Однако при этом они боятся, что однажды я использую эту историю как предлог, чтобы обрушиться на их род!

Император, как известно, не ошибается. Отсутствие печати можно было легко объяснить тем, что он действовал под влиянием праведной ярости. Сяо Юань же, напротив, заранее знал, что указ не заверен печатью секретариата, и все равно собирался его исполнить, да к тому же кровавую расправу в усадьбе Юнъи-хоу едва не учинил. Подобный проступок заслуживал осуждения и в будущем мог стать поводом для преследования. Если Шэнь Лан захочет, то в любой миг уничтожит род Сяо.

Когда доска и камешки полетели на пол, монах Юань Цзи нисколько не удивился и не встревожился. Приложив к груди ладонь, он лишь усмехнулся:

– Разве же вы, ваше величество, не имели такого намерения?

Шэнь Лан посмотрел на государственного наставника, и его гнев понемногу утих. Он поднялся, прошелся по залу и остановился у входа, глядя на белоснежные ступени и череду дворцовых ворот.

– А ведь верно, – холодно улыбнулся император. – Не зря они настороже. Род Юнъи-хоу пал, следующими падут Сяо. В Поднебесье должен остаться один-единственный императорский дом. Кому нужны эти две великие семьи?

* * *

Жертвоприношение предкам, возложение головного убора, дарование взрослого имени – все ритуалы были исполнены как положено, и церемония близилась к концу. В знак благодарности Янь Му от лица всего рода преподнес почетному гостю золотые и серебряные дары вместе с письменными принадлежностями. Затем Янь Линь трижды ему поклонился, отныне признавая Се Вэя своим наставником. Завершив обряд, наследник хоу выпрямился и отвесил притихшим гостям низкий поклон.

– Сегодня вы, господа и друзья, пришли в час беды – все равно что подали уголь в зимнюю стужу. Я навсегда сохраню в памяти вашу доброту!

Прежний юноша уже мог по праву называться мужчиной. Все понимали, что сегодняшнее несчастье миром не кончится, и вздыхали в душе, отвечая ему.

Се Вэй, наблюдавший со стороны, погрузился в задумчивость. Почти все чиновники при дворе были уверены, что император внемлет советам младшего наставника наследного принца. На деле же все обстояло не так. Это Се Вэй говорил то, что соответствовало желаниям Шэнь Лана, а об остальном просто умалчивал. Так и зародилось подобное заблуждение, благодаря которому никто из чиновников, включая Сяо Юаня, не желал ссориться с господином Се.

Хорошо осведомленный о помыслах Шэнь Лана, Се Вэй пользовался своим знанием, чтобы управлять окружающими. Например, Чэн-гуном, дядей государя и главой великого рода, который возомнил себя близким сподвижником императора и тем не менее не догадывался, чего на самом деле тот опасается. Жаль только, что из-за особого положения пост младшего наставника наследного принца не давал реальной власти. По сравнению с ним неприметный государственный наставник, монах Юань Цзи, обладал куда большим влиянием. Все потому, что любая власть неминуемо вызывала у императора опасения и подозрения. Таким образом, без полномочий многое оставалось для Се Вэя вне досягаемости, тем более что силы, которыми он мог бы распоряжаться, контролировало Небесное учение...

Что еще за мятеж в военном лагере? Он ведь давно приказал выставить охрану у городских ворот Тунчжоу, перекрыть все пути и убивать гонцов на месте! Как могли воины, не знавшие о происходящем, взбунтоваться? К его сердцу медленно подползала волна холодной безудержной ярости.

За воротами снова послышался шум: Сяо Юань вернулся с указом, скрепленным всеми печатями. Возразить было нечего, хотя кое-кому показалось, что Чэн-гун справился слишком легко и быстро. Однако догадками правды не доказать, а если и дальше заступаться за дом Юнъи-хоу, можно и самому пострадать, и на семью Янь накликать беду, поэтому все предпочли промолчать. У Сяо Юаня даже возникло ощущение, будто он ударил кулаком по вате. Злым, грубым голосом Чэн-гун отдал приказ об аресте. Стража усадьбы устремила взоры на главу дома, но тот лишь махнул рукой, давая понять, что сопротивляться не нужно. Всех членов семьи и домочадцев от мала до велика заковали в цепи, а когда двое солдат хотели надеть на Янь Му шейную колодку, стоявший неподалеку Чжан Чжэ нахмурился и равнодушно изрек:

– Наказания не для чиновников^[72].

У Сяо Юаня от злости перекосилось лицо. Солдаты остолбенели и с недоумением посмотрели на командующего. Тот мысленно прикидывал, как проучит потом этого выскочку по фамилии Чжан, но сейчас мог только выместить гнев на других и поэтому разразился бранью:

– Не слышали?! Раз наказания не для чиновников, просто уведите этого негодяя! Или у вас мозги набекрень?!

Ни с того ни с сего получив нагоняй, солдаты смущенно убрали цепи. Янь Му снова посмотрел на незнакомца из Департамента чистоты службы и невольно улыбнулся ему, после чего спокойно покинул зал, присоединившись к остальным. Янь Линь шел чуть позади. Когда он проходил мимо Цзян Сюэнин, его чувства вскипели, и юноша не сдержался. К праотцам предрассудки и сплетни! Ему захотелось последовать зову сердца. У всех на глазах он притянул барышню к себе и крепко обнял.

– Мне пора, вторая барышня Цзян. Сбереги меч для меня.

Та оторопела, но не успела даже опомниться, как юноша уже пересек порог. Шумная и многолюдная усадьба опустела и погрузилась в мертвую тишину. Совсем недавно здесь праздновали церемонию совершеннолетия, зал был полон гостей, а теперь вместо торжества – лишь разбросанная посуда и тревожная неизвестность. О Небо! Почему же ты так жестоко обошлось с юношей?

Цзян Сюэнин подумала, что все равно не собирается оставаться в столице и репутация ее не волнует, поэтому обнял, и ладно. Если однажды кто-то и правда полюбит ее, разве станет из-за этого придираться?

Мысли барышни метались от прошлого к грядущему, на душе было тоскливо. Она подняла голову и неожиданно увидела холодные и ясные глаза. Чжан Чжэ, сам того не замечая, смотрел на нее уже давно и осознал это, лишь когда их взгляды пересеклись.

В прошлой жизни она так хотела стать императрицей, не щадила себя и суетилась, шаг за шагом пробиваясь вперед. Теперь же, после перерождения, она уже знает, кто в конце концов выиграет. Видя, как меняется ход событий: что молодой генерал Янь не повторит прежний путь и сохранит нежные чувства к барышне, она, наверное, испытывает удовлетворение. А он – нет. Прежде чем окунуться в эту мутную воду, он хорошо понимал, что делает. Сейчас, когда все свершилось, – наоборот...

Ни с кем из чиновников в зале он не был по-настоящему близок. Видя, что Сяо Юань и солдаты призвали оставшихся гостей удалиться, чтобы приступить к изъятию имущества, Чжан Чжэ поднял голову, поглядел на падавший крупными хлопьями снег за окном, похожий на пух, и, не прощаясь, направился к выходу.

В этот миг Цзян Сюэнин неожиданно вспомнила Чжан Чжэ из прошлой жизни. Тот очень любил дождь, а в ее имени был иероглиф со значением «снег». Однажды зимой, едва узнав о существовании этого несговорчивого человека, императрица столкнулась с ним по дороге во дворец Цяньцин.

– Раз вы, господин Чжан, так любите дождь, наверное, в такой снежный день, идя рядом со мной, испытываете отвращение? – капризно и высокомерно спросила она.

Чжан Чжэ тогда не ответил, и Цзян Сюэнин решила, что мужчина действительно питает к ней неприязнь.

Позже, когда мятежники из секты Небесного учения устроили покушение на императора, она была вынуждена бежать. Вместе с Чжан Чжэ девушка укрылась под соломенной сенью лачуги. Снаружи шел дождь, и Цзян Сюэнин снова спросила:

– Господин Чжан, вы так любите дождь, а оказались со мной под одной крышей. Вы же знаете, что в моем имени есть иероглиф «снег». Наверное, вам неприятно находиться рядом со мной?

Чжан Чжэ вновь промолчал, и Цзян Сюэнин в очередной раз подумала, что ее догадка верна. Но спустя очень долгое время, в задумчивости глядя на дождевую завесу, словно сотканную из жемчужных нитей, она вдруг услышала голос:

– Нет.

Что «нет»? Не так уж он любит дождь? Или не знал, что в ее имени есть иероглиф «снег»? Или... не испытывает к ней неприязни? В тот миг барышня ощутила небывалое волнение. Сердце, живое и теплое, быстрее забилось в груди. Ей невыносимо захотелось обернуться, чтобы удостовериться: правда ли это он ответил? Захотелось спросить еще раз: «Вы не испытываете ко мне неприязни?» Но в руке девушка по-прежнему сжимала золотое украшение, которое небрежно сняла с головы, – шпильку в форме феникса, изрыгавшего нити с подвесками, сверкающую и ослепительную. Блеск больно ударил в глаза, и Цзян Сюэнин вдруг осознала: она императрица. Если переступит черту, обоих ждет гибель. Она малодушно испугалась и не посмела ни о чем спрашивать.

В тот день дождь лил очень долго, и Цзян Сюэнин впервые пожелала, чтобы он шел целую вечность – там, в диких горах у соломенной хижины, – и никогда не кончался.

* * *

Гости разошлись. Янь Линь попросил Цзян Сюэнин сберечь его клинок, поэтому перед уходом та убрала подарок в короб. Ей показалось, что меч стал еще тяжелее, а в холодном сияющем лезвии отражалась вся скорбь человеческой жизни.

За Шэнь Чжии из дворца прибыли люди. Принцесса не стала ни с кем разговаривать и ушла. Сяо Шу, проходя мимо Цзян Сюэнин, язвительно усмехнулась:

– Я и не догадывалась, что в решающий миг вторая барышня Цзян способна на подвиги.

– Если бы не опасность, я бы сама не узнала об этом, – бесстрастно ответила девушка.

Яо Си и Чэнь Шуи, стоявшие рядом с Сяо Шу, взирали на нее с явной насмешкой. Когда дочь Чэн-гуна удалилась, в раздражении взмахнув рукавом, обе последовали за ней. Чжоу Баоин, заметно волнуясь за Цзян Сюэнин, хотела перемолвиться с барышней словом, но Чэнь Шуи ее окликнула, и та молча поспешила за соученицами.

Снег валил все сильнее. В мгновение ока павильоны, галереи, ограды и крыши утонули в белом покрове. Покидая усадьбу, Цзян Сюэнин обернулась: мрачное низкое небо сплошь затянуло свинцовыми тучами. Но возможно, оттого, что душевное состояние барышни было иным, чем в прошлой жизни, ей вдруг показалось, будто на самом краю мрачной пелены пробивается узкая полоска света. Наверное, после снегопада действительно выглянет солнце.

Се Вэй вышел позже нее. Их взгляды встретились. Цзян Сюэнин молчала, не зная, что сказать, и младший наставник посмотрел на белую безлюдную улицу. Следы от разъехавшихся повозок еще были различимы, но постепенно их засыпал снег. Вскоре Се Вэй направился домой. Его голова опустела, тело будто онемело. Уже отойдя, он вдруг вспомнил девичьи руки, сложенные одна поверх другой, и устало обернулся.

– Подойдите, – сказал он.

Цзян Сюэнин оторопела: неужели Се Вэй заговорил с ней?

– Мне нужно во дворец, – не раздумывая, ответила она.

Наставник посмотрел на барышню. Та вздрогнула и поспешила за ним. Дом Се находился совсем близко, от владений Юнъи-хоу его отделяла одна лишь стена. Се Вэй шел впереди. Девушка не видела выражения его лица, но услышала вопрос:

– Вы по-прежнему любите Чжан Чжэ?

Цзян Сюэнин вспомнила взгляд, который тот бросил на нее раньше. Она приоткрыла рот, опустила голову и спустя некоторое время медленно произнесла:

– Как можно его не любить?

Он заслуживал этого. Се Вэй помолчал, а затем произнес:

– Не обманывает даже в темной комнате. Охраняет свои помыслы, будто крепость. Разве что чересчур холоден и прямолинеен, хотя, впрочем, это даже хорошо.

«Хорошо»? Что значит «хорошо»? Цзян Сюэнин не поняла, но ей показалось, будто Се Вэй признал Чжан Чжэ как личность. От этой мысли в груди потеплело, и по необъяснимой причине барышня ощутила странную радость, словно ее саму похвалили. Девушка даже не заметила, как Се Вэй привел ее в свою усадьбу.

Там в его мастерской по изготовлению циней Люй Сянь, кипя от злости, ломал голову над тем, что задумала эта проклятая Ю Фанъинь. Ему не сиделось на месте, и мужчина метался из угла в угол.

– Господин! – послышался голос снаружи, и Люй Сянь сразу понял, что Се Вэй вернулся.

Он поднял голову и увидел на пороге младшего наставника. Уже открыв рот, чтобы пожаловаться, мужчина скользнул взглядом хозяину за плечо, и у него задергалось веко. Вслед за Се Вэем в мастерскую вошла хрупкая девушка. Люй Сянь вмиг позабыл, что хотел сказать.

– Ты... привел домой женщину?! – воскликнул он, едва не прикусив себе язык.

Глава 39. Целебная мазь

Се Вэй не ожидал застать Люй Сяня у себя дома, но, подумав, что Цзян Сюэнин с ним все равно незнакома, не стал ничего объяснять. Услышав вопрос, он нахмурился:

– Это вторая барышня Цзян. Что за вздор ты несешь?

Люй Сянь, конечно же, помнил, кто такая Цзян Сюэнин. Та ведь приходила вместе с наследником из рода Янь, чтобы купить цинь, и унесла с собой Цзяоань. Младший наставник тогда был недоволен. Но разве речь шла о том, барышня она или нет? Люй Сянь знал Се Вэя много лет, и за все это время в его доме не появилось ни одной служанки. Се Цзюйань преданно изучал буддизм и даосизм, питал чистые помыслы, укрощал желания и женщинами не увлекался. Дома не держал ни кошек, ни собак, ни птиц. Из самок в его огромной усадьбе можно было найти разве что крысу, что роет норы у подножия ограды. А тут он привел в дом девушку! Да это как если бы солнце взошло на западе.

Взгляд Люй Сяня упал на Цзян Сюэнин. Та выглядела даже привлекательнее, чем в их первую встречу: талия тонкая, фигурка изящная. Ясные, будто омытые, глаза, формой напоминавшие лепестки персика, были полны природного очарования и нежности. Строгой и благопристойной такую красоту не назовешь. А ведь барышне еще даже двадцати не исполнилось. Что же будет, когда она повзрослеет? Люй Сянь не мог избавиться от странного тревожного ощущения. Мастерская ведь не то место, куда водят кого попало. Однако перед посторонними говорить о подобном не следовало. Нынешние девицы, как известно, себе на уме: лишнего слова при них не скажи. Люй Сянь подобрал отвисшую челюсть и с извиняющимся видом сложил перед собой руки.

– Прошу прощения за мою слепоту. Я так удивился, что не узнал вас. Как служит вам цинь Цзяоань?

На самом деле при виде торговца барышня едва не потеряла дар речи от ужаса. Остальные, возможно, не ведали, какие отношения связывают Люй Сяня и Се Вэя, но она-то знала. Барышня чуть не выдала себя, однако, к счастью, Люй Сяня тоже поразила неожиданная встреча, а внимание Се Вэя было сосредоточено на госте, поэтому на девушку он не смотрел. Это дало ей передышку, чтобы взять себя в руки и скрыть замешательство. Услышав вопрос о цине, Цзян Сюэнин успокоилась и ответила:

– Благодарю вас за помощь, господин Люй. Этот старинный инструмент, конечно же, великолепен. Господину Се вы тоже принесли цинь?

Люй Сянь на мгновение замер, а потом улыбнулся:

– Да-да. На днях я прослышал про один хороший инструмент, правда, владелец, похоже, не хочет с ним расставаться. Но раз уж Цзюйань просил похлопотать, я пришел посоветоваться.

Мужчина с радостью ухватился за шанс выйти из неловкого положения, не подозревая, что Цзян Сюэнин с умыслом заговорила о цинях. По тому, как непринужденно Люй Сянь называл Се Вэя взрослым именем, барышня поняла, что эти двое и правда близки. На этом беседа закончилась.

– Дайте руку, – сказал Се Вэй, повернувшись к ней.

Цзян Сюэнин, недоумевая, почувствовала, как по спине пробежал холодок, и все же протянула левую руку. Се Вэй сдвинул брови и приподнял ее рукав: на белоснежной коже не было ни царапины.

– Другую.

Теперь Цзян Сюэнин начала догадываться, в чем дело. Правая рука беспомощно висела вдоль тела. Протягивать ее совсем не хотелось. В глазах Се Вэя промелькнула тень раздражения, однако он все же сдержался. Опустив голову, мужчина подался вперед, сам взял правую руку барышни, закатал рукав и увидел на запястье тонкую царапину с засохшей кровью. У Цзян Сюэнин похолодел затылок.

– Это я просто... нечаянно...

Се Вэй отпустил ее руку и указал на стул.

– Садитесь.

Цзян Сюэнин не успевала за ходом его мыслей, а может, и раньше не понимала, что у младшего наставника на уме. Растерянно моргая, девушка заметила, что Люй Сянь смотрит на нее как на диковинную редкость – трехлапого зайца или рогатую черепаху. Вопросов было полно, но вслух она не посмела произнести ни слова. Се Вэй велел сесть, и барышня, робея, повиновалась.

Он проводил в мастерской много времени. У окна стоял длинный стол, на котором лежали заготовки для циней и разметочный шнур. В углу валялись мотки струн, пришедших в негодность. Шкатулка с лекарствами хранилась на полке недалеко от стола. Се Вэй взял баночку с мазью вместе с бутылочкой вина, сложил чистый шелковый платок, смочил его вином и подошел к Цзян Сюэнин.

– Дайте руку.

Та растерялась. Ведь они с господином Се уже давно не говорили сверх необходимого, а теперь младший наставник сам обращается к ней, да к тому же собрался обработать царапину. Барышня чувствовала себя как во сне: испуганной и польщенной. Хотя куда больше – испуганной.

Она оцепенело протянула руку, и Се Вэй приложил платок к царапине. Сначала Цзян Сюэнин ничего не почувствовала, но через пару мгновений ранку пронзила жгучая боль. Только тогда барышня с опозданием поняла: платок смочен вином! Женская кожа тонкая и нежная. Как можно вынести такую боль? От жжения у нее даже слезы выступили. Вскочив, Цзян Сюэнин вырвала руку, зажала запястье и отступила подальше.

– Что вы делаете?! – В ее голосе, кроме обиды, звучала злость.

Из рукава девушки выскользнул увесистый мешочек и упал на пол. Се Вэй, державший платок, нахмурился: ну да, обработка раны вином – это больно, однако не до такой же степени!

– Пф-ф!

Люй Сянь, раздобывший себе жареных тыквенных семечек и щелкавший их в стороне, не удержался и прыснул со смеху. В этот момент Се Вэй наклонился и поднял мешочек, а услышав смешок, обернулся. При виде Люй Сяня его лицо застыло, словно покрытое изморозью.

– Ты все еще здесь?

Поперхнувшись семечкой, тот чуть не задохнулся. Он замолчал, изогнул губы в легкой улыбке и мысленно выругался: «Ладно, чтоб тебя! Ухожу!»

Мужчина отшвырнул семечки, и те с шорохом рассыпались по столу. Поднявшись с безупречным изяществом, он улыбнулся:

– Подожду во дворе. Не буду мешать.

Пока Люй Сянь выходил, Цзян Сюэнин напряженно наблюдала за Се Вэем. В ее глазах стояли слезы: рану жгло нещадно. Младший наставник повертел мешочек, из которого выпало несколько зернышек, и сразу понял, что это кедровые орешки.

– Вы взяли это на церемонию?

Цзян Сюэнин сердито уставилась на него и промолчала. Се Вэй отвернулся и положил мешочек с орешками на край стола.

– Наверное, Янь Линь преподнес, – догадался он.

При упоминании юноши Цзян Сюэнин притихла. Наставник, казалось, и сам почувствовал себя неловко. Он долгое время ничего не говорил, а потом наконец произнес:

– Неужели боль так нестерпима? Подойдите!

Девушка чуть не лопнула от злости: «Вот негодяй! Да чтоб тебе вечно ходить холостым!»

Она была раздражена и растеряна, а при взгляде на смоченный вином платок ее била дрожь. Поупрямившись, барышня все же сказала:

– Я и сама справлюсь.

По крайней мере, она будет действовать аккуратнее. Се Вэй какое-то время молча смотрел на нее и в конце концов протянул платок. Барышня взяла его, но приложить к царапине так и не решилась.

– Вы собираетесь заночевать у меня? – равнодушно осведомился мужчина.

Цзян Сюэнин поняла, что поблажки не будет. Собравшись с духом, она представила, что обрабатывает чужую царапину, и осторожно приложила платок к запястью. Если делаешь сам, успеваешь хотя бы мысленно подготовиться: больно, конечно, но, стиснув зубы, перетерпеть можно. Правда, когда девушка очистила царапину от засохшей крови, то обмякла до изнеможения, поэтому целебную мазь все равно наносил младший наставник.

В такие моменты Цзян Сюэнин невольно терялась, ощущая нереальность происходящего. В прошлой жизни, до того как Се Вэй поднял мятеж, все считали его праведником и мудрецом без единого изъяна. Хотя сблизиться с младшим наставником было трудно, каждый стремился перемолвиться с ним парой слов. Его совершенство представлялось почти неземным. Позже, когда случился бунт и дом императора пал, в глазах Поднебесья Се Вэй превратился в свою полную противоположность. В нем видели изменника, хищного волка с честолюбивыми замыслами и коварного подлеца, прятавшегося под маской добродетели. Его заклеймили, смешав с грязью, что тоже оказалось предвзятым и несправедливым. До перерождения Цзян Сюэнин придерживалась второй точки зрения, однако теперь сомневалась. Похоже, Се Вэй не был ни тем ни другим, а оставался настоящей загадкой. Впрочем, какая ей разница? Беда уже обрушилась на дом Юнъи-хоу. Что еще делать, кроме как дожидаться исхода? Хорошим он будет или дурным, рано ли, поздно ли все подойдет к концу. Барышне хотелось собрать пожитки, покинуть пышный столичный город, полный скрытых опасностей, и зажить вольной жизнью, которой она не знала прежде. Мысли о Се Вэе, семействах Сяо и Янь, императоре и дворце следовало выбросить из головы. Цзян Сюэнин задумалась.

Закончив наносить мазь, мужчина заметил, что барышня отвлеклась, и негромко сказал, вернув ее к действительности:

– Кошки и собаки – существа неразумные. Даже если живут среди людей, природную дикость из них не вытравить. Не стоит к ним приближаться.

Цзян Сюэнин подняла на него глаза. Поразмыслив, барышня поняла: после истории с котенком его отношение к ней снова переменилось. Она долго молчала, будто взвешивая слова, и наконец сказала:

– Баоин помогла мне в одном деле, а потом некстати зашла в мою комнату, вот мне и пришлось поделиться пирожными, что вы дали.

Се Вэй, который стоял к ней спиной, убирая баночку с мазью в шкатулку, на миг замер.

– Понятно, – прозвучал его ровный, без выражения голос.

Цзян Сюэнин решила, что сказала достаточно, медленно опустила рукав и встала, чтобы проститься. Перед уходом она вдруг задумалась о долгом и неизвестном пути, ожидавшем ее впереди, и невольно остановилась. Собрав всю решимость в кулак, чтобы унять внутреннюю дрожь, она обернулась и спросила:

– Вы и сейчас хотите убить меня?

Закрыв шкатулку, Се Вэй, казалось, запер в ней что-то еще. Он обернулся. Его взгляд был темным и неподвижным. На мгновение в нем промелькнула усталость.

– В тот день я сказал очень много, а вы запомнили, только что я хочу вас убить?

Цзян Сюэнин замерла. Мысли смешались в ее голове. Девушка отчаянно пыталась вспомнить, что же еще говорил ей Се Вэй. Однако тот просто махнул рукой:

– Возвращайтесь во дворец. Цзянь Шу, проводи барышню.

Глава 40. Господин Динфэй

Цзян Сюэнин ушла, не забыв прихватить мешочек с орешками со стола. Люй Сянь, ожидавший снаружи, долго теребил подбородок и все же вернулся в мастерскую.

– Ну и ну! Снова повздорили?

Се Вэй сидел за столом, прикрыв глаза. Только теперь шум, суета и мирские заботы наконец отступили. Сегодня произошло слишком много событий. Люй Сянь находился в его усадьбе с утра и слышал, что творится за стенами. Конечно, он знал, что случилось. Однако связей с домом Юнъи-хоу торговец не поддерживал, поэтому мог посочувствовать и вздохнуть, но обстановку оценивал трезво и хладнокровно: сложившееся положение сулило лишь выгоду. Он надеялся, что Се Вэй тоже способен рассуждать здраво. Правда, высказывать мысли вслух гость не решился.

Хозяин дома молчал очень долго, а Люй Сянь между тем подбирал слова, гадая, с чего бы начать разговор.

– Дао Цинь, – позвал младший наставник спустя время.

Юноша, незримо стоявший за дверью в темном углу, вошел в мастерскую и посмотрел на него.

– Господин?

Взгляд Се Вэя был совершенно пустым и отрешенным.

– Разузнай, где сейчас Гунъи Чэн, и пригласи его побеседовать.

Пригласить Гунъи Чэна?! Люй Сянь внезапно напрягся, уловив в этих словах нечто необычное и зловещее.

– Вы же с ним действуете по отдельности! – выпалил он, не сдержавшись. – Колодезная вода речной не помеха.

Се Вэй не ответил.

– А потом позови Динфэя, – добавил он, помолчав.

Теперь удивился и Дао Цинь. Се Вэй сидел неподвижно, ни единым жестом не выдавая собственных мыслей.

– Пора его использовать, – сказал младший наставник.

* * *

Среди циньских теремов и чуских дворцов^[73], что высились на цветочных улицах и в ивовых переулках^[74], самым известным был дом Хмельного веселья. С наступлением вечера здесь горели огни, звенели чаши, играла музыка, а среди аромата благовоний мелькали изысканные прически и шелестели роскошные наряды. Так выглядело царство неги и ласки, куда, как в бездонную яму, стекалось столичное золото и серебро.

Но сейчас стоял полдень, и припорошенные снегом улицы безмолвствовали. Лишь изредка по ним пробегали служанки и слуги, спеша выполнить поручения девиц, и стучали в задние двери домов терпимости. Они держали над головами зонты и оставляли за собой на снегу цепочки следов.

Широкое ложе девицы Хунцзянь из дома Хмельного веселья устилал соболиный мех. Розовая кисея полога, пропитанного благовониями, ниспадала на пол мягкими складками. На скамеечке из палисандра небрежно лежали два изысканных одеяния. Из фарфоровой вазы косо торчал длинный меч.

За дверью служанка, подавая чай, что-то уронила по неосторожности. Визгливый окрик старшей мамки разбудил молодого мужчину, лениво дремавшего на ложе, и из-под теплого парчового одеяла вытянулась крепкая, мускулистая рука. Он медленно открыл томные и чарующие глаза, формой напоминавшие лепестки персика. В их взгляде угадывалась развязность и беззаботная дерзость. Он долго смотрел на свет, проникающий в комнату через окно.

Хунцзянь давно проснулась и льнула к нему, кокетливо улыбаясь:

– Ты так сладко спал.

Первая красавица дома Хмельного веселья была и впрямь ослепительна. Даже легкое прикосновение к ее обнаженному телу пробуждало желание. Мужчина отвел взгляд от окна и отдался очередному порыву страсти. В плотских утехах он не знал удержу и остановился, лишь когда девушка под ним разрыдалась. Тогда он лег навзничь. С его щеки скатилась капля пота, смочив выступающий кадык, а из груди вырвался насмешливый вздох.

Переведя дух, мужчина поднялся и принялся подбирать разбросанную одежду. Он оказался высок и хорошо сложен. В безупречных линиях его торса ощущалась скрытая сила, а когда он затягивал кожаный пояс, в каждом движении сквозила упругая мощь. Одежду на груди он не запахнул, не позаботившись прикрыть крепкую грудь, блестевшую от пота, от одного вида которой бросало в жар.

Обессиленная Хунцзянь приподнялась, опершись на локти, и посмотрела на щедрого ночного гостя.

– Может, останешься еще на пару дней?

Тот подобрал верхнее платье, встряхнул его и обернулся. В его взгляде сверкала своевольная удаль.

– Если долго оставаться в столице и спать на одном месте, неприятности сами придут за тобой.

– Ты нарушил закон? Неужели убил кого-то? – недоуменно спросила Хунцзянь.

Мужчина с усмешкой накинул иссиня-черное верхнее одеяние с белоснежным узором, похожим на брызги туши. Его облик дышал непринужденным изяществом.

– Пока еще нет. А что, ты не хочешь меня отпускать?

Хунцзянь капризно надула губки:

– Все говорят, что у куртизанок нет сердца, а на деле бесчувственные вы, мужчины. Ночь проведете и сразу уходите.

Собрав волосы, он скрепил их шпилькой из слоновой кости, а затем неожиданно вновь подошел к ложу и откинул розовый полог. Тот мягко заколыхался, и его край, подхваченный ветерком, лег девушке на лицо. Мужчина наклонился и сквозь дымчатую кисею поцеловал ее влажные благоухающие уста. Его улыбка была полна порочного очарования и непокорной лихости.

– Если кто-нибудь станет меня искать, скажи, что я пошел пить вино в «Десятилетнюю выдержку» на восточной окраине. Поняла?

Он развернулся и схватил торчавший из вазы меч. Распахнув окно, мужчина ловко перемахнул через подоконник.

За окном раскинулся снежный простор. Ворвавшийся ветер закружил розовый полог. Глаза Хунцзянь были еще прикрыты тканью. Она привыкла к подобной жизни, но в этот раз, коснувшись пальцами губ, почувствовала, как дрогнуло сердце. Мужчина уже ушел, а она так и глядела в открытое окно, не в силах опомниться.

* * *

Цзян Сюэнин покинула дворец вместе с Чжоу Баоин, но на обратном пути ту забрали с собой Сяо Шу и другие соученицы, поэтому пришлось возвращаться одной. Барышня оцепенело сидела в экипаже, сжимая в руках мешочек с орешками. В ее голове снова и снова звучали слова Се Вэя.

Сразу после перерождения Цзян Сюэнин испытывала к нему только страх, уверенная, что младший наставник предпочел бы избавиться от нее. На прочее она действительно не обращала внимания. Теперь барышня напрягала память и ломала голову, но ничего путного на ум не приходило.

В какой-то момент она нахмурилась: зачем вообще думать о Се Вэе? Что бы тот ни говорил в прошлом, судя по его тону, младший наставник не желает ей смерти. Да будь она даже во сто крат смелее, разве стала бы строить против него козни, рискуя накликать беду? Выходит, отныне она в безопасности.

Цзян Сюэнин покачала головой и усмехнулась. Несмотря на гнетущую тревогу из-за беды, свалившейся на дом Юнъи-хоу, ей все-таки удалось отыскать повод для небольшой радости.

В экипаже было душно, и Цзян Сюэнин приподняла на окне занавеску. Холодный северный ветер скользнул по ее щекам. Его ледяное прикосновение пронизывало почти до костей. Девушка медленно выдохнула.

На улицах почти не было прохожих. Большинство лавок стояли закрытыми. Насытившись свежим воздухом, барышня опустила занавеску, но, когда ткань уже падала, мимо по снегу промчался высокий белый конь. К поясу всадника был приторочен меч, его иссиня-черное одеяние трепал вольный ветер. Промелькнувший в проеме профиль отличался необычайной красотой и выразительностью...

«Сяо Динфэй?!»

Воспоминание вспыхнуло, озарив дальние уголки сознания. Цзян Сюэнин снова откинула занавеску, однако всадник, скакавший во весь опор, уже бесследно исчез. Может, ей померещилось?

В прошлой жизни «наследник Динфэй» объявился в столице лишь после смерти Шэнь Лана и восшествия на престол Шэнь Цзе. Наверное, она обозналась. Приподнятая шторка медленно вернулась на место. Но в следующее мгновение барышню посетила новая мысль: этот человек был отъявленным негодяем. А что, если найти его и отправить в дом Сяо? Пусть поживится за чужой счет и заодно устроит в семействе переполох, чтобы родственникам от злости кусок в горло не лез...

От усадьбы Юнъи-хоу до дворца было не так уж и далеко. Цзян Сюэнин доехала быстро. После сегодняшних событий дворец пронизывала суровая, убийственная тишина.

Даже в Яньчжи царило непривычное безмолвие. Барышни собственными глазами видели, что произошло на церемонии совершеннолетия Янь Линя. Речь шла не о мелкой женской ссоре, Цзян Сюэнин открыто заняла сторону опального дома и даже посмела пнуть наследника семьи Сяо, что было равносильно объявлению войны дочери Чэн-гуна. Даже Фан Мяо, старавшаяся держаться ближе к Цзян Сюэнин, чувствовала себя неловко и не решалась заговорить с ней. Чэнь Шуи и Яо Си, давно враждовавшие с девушкой, и вовсе не скрывали своего отношения. Никаких действий они не предпринимали, но явно ждали, когда Цзян Сюэнин оступится, и при каждом удобном случае отпускали колкости.

Шэнь Чжии больше не появлялась на занятиях. Была ли она снова наказана, никто не знал. Уроки в павильоне Фэнчэнь временно прекратились: если принцессы нет, зачем учителям тратить силы и время на ее свиту?

Цзян Сюэнин не обращала внимания на остальных. Она то тревожилась за судьбу дома Юнъи-хоу, то переживала за Шэнь Чжии, и от этого не могла толком ни поесть, ни поспать.

Краем уха она услышала, что Чжэн Бао больше не служит в покоях дворца Куньнин. Не выдержав, она выдумала предлог и передала ему просьбу о встрече, чтобы расспросить о происходящем. Чжэн Бао, облаченный в форменные одежды служащего Управления церемониального надзора, которые подчеркивали и без того привлекательную внешность юноши, встретился с Цзян Сюэнин у дворцовой стены.

– Если бы вы не позвали меня, я бы и сам вас нашел.

Цзян Сюэнин недоуменно вскинула брови, а Чжэн Бао заулыбался:

– Благодарю господина Цзяна за хлопоты и помощь в семейных делах.

Только тут барышня вспомнила, что в усадьбе Юнъи-хоу просила отца заступиться за семью Чжэн. Она не ожидала, что дело уладят так быстро. Наверное, Цзян Бою опасался, что в нынешней сложной обстановке дочь останется во дворце без поддержки. Девушку одолело смятение.

– Пусть каждый получит свое, – сказала она, не желая приписывать себе чужие заслуги. – Есть ли вести про дом Юнъи-хоу?

Чжэн Бао служил государю и поэтому был хорошо осведомлен.

– В последние дни на заседаниях только об этом и спорят. Дело гремит на весь двор. После истории с печатью секретариата господин Чу Сии так разозлился, что слег, а император снял его с должности, назначив преемником своего приближенного. Опись имущества и его изъятие еще продолжаются. Когда все завершится, неясно. Возможно, это затянется до нового года.

В прошлой жизни разбирательство длилось почти два месяца.

– А что с принцессой? – спросила Цзян Сюэнин, по-прежнему ощущая гнетущую тревогу.

– Характер принцессы вам хорошо известен, – ответил Чжэн Бао. – Императрица-мать послала за ней людей, чтобы как следует проучить, однако принцесса, вернувшись, отправилась в Цяньцин и устроила там скандал, открыто спросив у его величества, что происходит. Он разгневался и приказал запереть ее во дворце. Но принцесса Лэян все же родная сестра государя, поэтому ничего серьезного с ней не случится. Вам не о чем беспокоиться.

«Не о чем беспокоиться?! Как же не беспокоиться после таких новостей?»

Цзян Сюэнин горько усмехнулась:

– Я поняла. Благодарю.

Обстановка во дворце была тревожная. Пуганая ворона, как известно, кустов боится. После истории с нефритовым жезлом жуи все опасались за свою жизнь. Каждый страшился, что его имя могут связать с делом о мятеже, и старался без надобности не высовываться. Цзян Сюэнин понимала, что ее встреча с Чжэн Бао тоже сопряжена с риском. Получив ответы, она уже собралась уходить, тем более что после полудня по велению вдовствующей императрицы всех наложниц и барышень созывали полюбоваться снегом и воспеть в стихах цветущую сливу. Все готовились, и если Цзян Сюэнин вернется слишком поздно, то неизбежно вызовет подозрения. Но едва она сделала шаг, как Чжэн Бао окликнул ее:

– Вторая барышня...

– Что? – обернулась та.

Евнух приоткрыл рот, будто колеблясь, и в конце концов все же предупредил:

– Если сегодня не сможете отказаться от участия в любовании снегом, держитесь подальше от госпожи Вэнь, наложницы ранга цзеюй из дворца Благоухающих покровов.

Цзян Сюэнин замерла. Ей хотелось расспросить о подробностях, однако Чжэн Бао почтительно поклонился и скрылся из виду, неприметно скользнув вдоль дворцовой стены.

Глава 41. Эффект бабочки

О дворце Благоухающих покровов Цзян Сюэнин слышала, но имя наложницы Вэнь-цзеюй ее память не сохранила. Судя по рангу, положение дамы было не из высоких. Что такого она могла бы устроить? Размышляя об этом, барышня не находила ни единой зацепки, тем не менее подозревала, что дело серьезное, поэтому по пути в Янчжи старательно думала. В конце концов она взглянула на вопрос под другим углом: не случалось ли в это время что-нибудь значимое в ее прошлой жизни?

Самым громким событием было падение дома Юнъи-хоу. Цзян Сюэнин тогда вернулась из усадьбы семейства Янь словно в тумане. Она так испугалась, что тяжело заболела и пролежала в постели несколько дней. В ту пору только принц Линь-цзы не забывал о ней и посылал справиться о здоровье барышни. Когда же пошла на поправку, она услышала, что мятежники совершили налет на императорскую темницу. Государь пришел в ярость, многие чиновники понесли наказание, а кое-кто даже поплатился жизнью. Было ли что-то еще? Почему, например, спустя недолгое время Шэнь Лан снова разгневался?

После снегопада в столицу пришли настоящие зимние холода. На дворцовой дорожке было тихо и пусто. Легкие шаги барышни эхом отражались от стен. Мысли текли чередой, цепляясь одна за другую, как вдруг в голове девушки блеснула вспышка. Она распахнула глаза и резко остановилась. Ее наконец осенило: во время ее болезни, помимо нападения на темницу, во дворце действительно произошло кое-что важное. В других обстоятельствах подобное сочли бы пустяком, но при Шэнь Лане такое событие нельзя было назвать незначительным...

* * *

В Яньчжи все готовились к чтению стихов и любованию снегом. В этот раз девушка не могла сказаться больной, поэтому выбрала скромное платье и набросила на плечи голубую накидку с сиреневым отливом. Среди барышень, старавшихся перещеголять друг друга пышностью нарядов, она выглядела почти неприметно: не слишком броско, но и не чересчур бедно. Выражение ее лица было таким же, что и всегда. Соученицы делили с ней кров не так уж давно, поэтому ничего необычного не заметили, зато Цзян Сюэхуэй, как-никак родная сестра, знала ее гораздо лучше, пусть между ними и случались размолвки. Ей казалось, что лицо Цзян Сюэнин окутано легкой пеленой мрака. По дороге в сливовый сад старшая барышня трижды украдкой оборачивалась, поглядывая на сестру, и даже хмурилась, однако, помня об их отношениях, так ничего и не спросила. Цзян Сюэнин это вполне устраивало.

Сад был полон всевозможных сортов зимней сливы в полном цвету. Снег, выпавший два дня назад, еще не растаял и лежал у корней. Синее небо, белый покров и розовые цветы складывались в дивную картину. В павильоне Созерцания снега в юго-восточном углу сада собрались почти все дамы Внутреннего двора во главе с императрицей-матерью. Большинство барышень из свиты принцессы впервые увидели наложниц Сына Неба. Выше всех восседала сама вдовствующая императрица Сяо, чуть ниже расположилась супруга государя Чжэн в парадном облачении, а за ней – многочисленные наложницы, блиставшие изысканным макияжем, все до единой красавицы, чарующие или надменные, пленительные или бойкие. Каждая была неповторима. Иные изъяснялись тихим и нежным голосом, другие держались свободно и непринужденно. На первый взгляд зрелище не могло не вызывать восхищения. Имея столь обширный гарем, император явно вкушал все радости земной жизни, как и подобает правителю Поднебесья.

Однако Цзян Сюэнин при виде этой картины не удержалась и насупила брови. В ее душе шевельнулось презрение. Принц Линьцзы никогда не стремился к плотским утехам, зато его брат Шэнь Лан умел жить с размахом и знал толк в наслаждениях. Один из чиновников даже осмелился подать доклад, увещевая государя «остерегаться пристрастия к ложу». Совет прозвучал чересчур откровенно, но Шэнь Лан даже слушать не стал. Наоборот, со стыда рассердился и вскоре выслал чиновника из столицы под надуманным предлогом. С наследниками во дворце дела обстояли туго, и немудрено! К счастью, у государя был младший брат Шэнь Цзе, с которым он с детства ладил. Император относился к принцу с отеческой заботой, а тот, в свою очередь, слушался его, поэтому в столице ходили упорные слухи: если у государя не появится сын, младшего брата провозгласят наследником, дабы заткнуть недовольным рты.

В прошлой жизни Цзян Сюэнин почти не общалась с наложницами Шэнь Лана, поэтому знала немногих. Женщина в роскошном головном уборе с перьями зимородка, в томной позе сидевшая по правую руку от императрицы-супруги, судя по всему, была любимицей государя, его «драгоценной наложницей» ранга гуйфэй по фамилии Цинь. Ниже расположились наложницы рангов шуфэй и сяньфэй, а остальных Цзян Сюэнин не припоминала. Что уж говорить о какой-то госпоже Вэнь в ранге цзеюй?

Предостережение Чжэн Бао всю дорогу звучало у нее в голове, поэтому, войдя в павильон и поклонившись, девушка нарочно заняла самое неприметное место, подальше от императорского гарема. Сяо Шу украдкой бросила на нее короткий взгляд. Цзян Сюэнин сделала вид, будто ничего не заметила. В глазах наложниц, пока те смотрели на юных, еще не достигших совершеннолетия барышень из Янчжи, отражались самые разные чувства. Императрица Чжэн, давно утратившая благосклонность супруга и привыкшая к частой смене фавориток, держалась приветливее всех. К тому же она понимала, что эти девушки не будущие наложницы, а соученицы старшей принцессы, поэтому улыбалась тепло и завела разговор о другом:

– На днях государь упоминал, что пришло время подбирать невесту для принца Линьцзы. Дескать, его высочество молод и порывист, но пора ему остепениться и создать семью. Принц и его величество – оба сыновья императрицы-матушки. Вероятно, вам, ваше величество, снова придется изрядно потрудиться, чтобы отыскать достойную невесту.

Вдовствующая императрица больше не выглядела хмурой и мрачной. Последние события при дворе были ей по сердцу, поэтому женщина сияла от счастья и словно помолодела. Госпожа Чжэн заговорила о выборе невесты, чтобы угодить свекрови. То, что принц Линьцзы в скором времени обзаведется семьей, не могло не радовать его мать. Вопреки обыкновению, та не стала искать повод, чтобы придраться к невестке, а, напротив, с улыбкой ответила:

– Хоть отбором и занимается Палата церемоний, но что мужчины понимают в женитьбе? Ты распоряжаешься на женской половине дворца, у тебя часто бывают знатные дамы и жены чиновников, вот ты и присматривайся, чтобы выбрать для принца достойную невесту.

Императрица Чжэн даже растерялась от такой милости.

– Я буду стараться изо всех сил, – поспешно ответила она. – От чистого сердца надеюсь, что его высочество найдет себе супругу по душе.

Цинь-гуйфэй, сидящая ниже с изысканной грелкой в руках, приподняла ресницы и бросила томный взгляд на барышень из Янчжи в дальнем углу.

– Зачем так усердствовать? – шутливо спросила она. – Разве не здесь собрались самые одаренные и красивые столичные девушки? По моему мнению, выбрав для старшей принцессы соучениц, удалось одним выстрелом поразить сразу двух зайцев. Скорее всего, будущая принцесса Линьцзы уже тут.

Такие слова смеют произносить только те, кто пользуется благосклонностью. Вдовствующая императрица посмотрела на Цинь-гуйфэй, потом на соучениц. Ее лицо оставалось непроницаемым.

– Кто знает? Мы, старшие, можем только приглядывать за молодыми да проверять, а выбирать будет принц. Ладно, хватит сидеть подле меня, старухи, и болтать попусту. Ступайте и полюбуйтесь первым снегом этой зимой.

Разговор о выборе невесты для принца как бы невзначай замяли. Все, разумеется, поняли намек, замолчали и направились в сливовый сад: кто парами, а кто и по трое. Цветы сливы блистали среди снегов холодной красой, и девушки рядом с ними выглядели на редкость прелестными и обаятельными.

Цинь-гуйфэй изящно поднялась, опершись на руку служанки, и медленно пошла к выходу. Наложница, сидевшая ближе к краю, пристроилась у нее за спиной. У этой женщины в сиреневом дворцовом платье было овальное личико с острым подбородком. Неожиданно Цинь-гуйфэй остановилась перед Яо Си и на редкость приветливо улыбнулась:

– С тех пор как ты оказалась во дворце, я все хотела с тобой побеседовать, ведь моя матушка часто вспоминала твою. Как поживает двоюродная тетушка? Здорова ли?

Матери обеих действительно приходились друг другу дальними родственницами. Отец Яо Си об этом упоминал, но, как говорится, «до дальней родни путь в три тысячи ли». Барышня не смела вести себя столь уверенно, как Сяо Шу, сомневаясь, что любимая наложница государя помнит о ней, и уж тем более не ожидала, что та сама подойдет и заговорит. В груди у нее потеплело, и девушка с волнением поклонилась:

– Я недавно покидала дворец и навестила матушку. Та в добром здравии. Благодарю за заботу, госпожа гуйфэй.

Яо Си подняла глаза и заметила вторую наложницу за спиной Цинь-гуйфэй. Припомнив, кто это, барышня заметно похолодела, однако же соблюла приличия и поклонилась.

– Приветствую вас, госпожа Вэнь-цзеюй.

Цзян Сюэнин между тем размышляла, где бы спрятаться от беды. Услышав имя и ранг, она вздрогнула и потянула за руку Фан Мяо, стоявшую рядом.

– Пойдем вместе.

Та растерялась, однако Цзян Сюэнин уже уводила ее за собой в сад. Цинь-гуйфэй взяла Яо Си под локоток и огляделась, будто хотела позвать кого-то еще, но обнаружила, что поблизости ни души. Лишь у подножия лестницы виднелись две удаляющиеся фигуры. Не кричать же им в спину! Цинь-гуйфэй приподняла тщательно подведенные брови и многозначительно посмотрела на Сяо Шу, которая так и не вышла из павильона: мол, не в моих силах помочь. А после непринужденно повела робкую Вэнь-цзеюй и барышню Яо вниз по лестнице.

Фан Мяо, которую Цзян Сюэнин тянула за руку, никак не могла сообразить, что происходит. Не удержавшись, она задумчиво обернулась, а затем приблизилась к девушке и спросила:

– Боишься, что кто-то хочет тебе навредить?

Цзян Сюэнин на миг замерла и прищурилась. Дочь астролога повертела меж пальцев старую медную монету и самодовольно усмехнулась:

– А разве во дворце бывает иначе? После обыска в Янчжи ты разозлила вдовствующую императрицу, а здесь собралась целая толпа наложниц. На твоем месте я бы тоже держалась от них подальше.

«Она ничего не знает».

Цзян Сюэнин немного расслабилась, отвела в сторону свисающую перед ней цветущую ветку сливы и улыбнулась:

– Ты ведь знаешь, что в последнее время у меня не все гладко. Осторожность не повредит.

– Разумеется, – с понимающим видом кивнула Фан Мяо.

Дочь астролога приложила немало усилий, чтобы пройти отбор и попасть во дворец, но лишь потому, что хотела покрасоваться перед родными сестрами, а потом, на выданье, похвастаться, что состояла в свите старшей принцессы. Чем не повод для гордости? Оставаться во дворце она не собиралась, поэтому рядом с императорскими наложницами старалась не выделяться, предпочитая, как и Цзян Сюэнин, держаться подальше от интриг. Уединенная прогулка по саду была ей даже в радость.

Прошло уже больше часа, а в сливовом саду по-прежнему звенел смех и царило веселье. Ничего не происходило. Цзян Сюэнин поймала себя на мысли, что ее опасения преувеличены. Кто бы решился плести интриги средь бела дня? Ведь все на виду.

Однако спустя мгновение из юго-западного угла сливового сада донесся испуганный визг, за которым последовали крики:

– Мышь! Мышь!

– Госпожа, вы не ушиблись?

– Сестрица Яо, как же вы так неосторожно?

Отовсюду послышались взволнованные причитания служанок. Дамы и барышни, любующиеся цветами и снегом, встревоженно обернулись и поспешили на шум, желая выяснить, что произошло. Цзян Сюэнин и Фан Мяо невольно переглянулись и направились следом, держась чуть поодаль. Подойдя ближе, девушки увидели Цинь-гуйфэй, Вэнь-цзеюй и Яо Си. Те, похоже, заметили в саду мышь и перепугались. Худенькая и невысокая Вэнь-цзеюй даже упала на снег. Служанки хлопотали вокруг нее, а Цинь-гуйфэй, недовольно хмурясь, тихо упрекала Яо Си за небрежность. Та в изумлении приоткрыла рот, словно думала оправдаться, но, глядя на выражение лица любимой наложницы государя, не смела и слова сказать. Встревоженная и растерянная барышня молча стояла в сторонке, а когда служанки принялись поднимать Вэнь-цзеюй, тоже попыталась помочь.

Ранг Вэнь-цзеюй был весьма скромным, к тому же та знала, что барышне из рода Яо благоволит сама Цинь-гуйфэй, поэтому улыбнулась:

– Сестрица Яо, не вините себя. Испугаться может каждый. Кости у меня крепкие, ничего плохого со мной не случится.

Девушка с облегчением выдохнула. Однако, встав на ноги, Вэнь-цзеюй побледнела и непроизвольно прижала ладонь к животу.

– Госпожа цзеюй, что с вами? – всполошились служанки.

– В животе как будто... нехорошо... – в замешательстве ответила та.

Сама она еще не поняла, в чем дело, но наложницы рядом переменились в лице и обменялись настороженными взглядами. Никто не решался заговорить. Вэнь-цзеюй чуть крепче оперлась на руку служанки, и ей показалось, что боль утихла.

– Не беда, – снова улыбнулась она. – Давайте продолжим любоваться цветами.

Цзян Сюэхуэй, подошедшая вместе с Чжоу Баоин и другими барышнями, при виде этой сцены не выдержала и вмешалась:

– Госпожа цзеюй, ваше платье промокло от снега, а на дворе зима, стужа и ветер. Даже человек с крепким здоровьем не выдержит. Возвращайтесь во дворец, переоденьтесь в теплое и позовите придворного лекаря. Пусть он приготовит для вас горячий отвар, а цветами и снегом полюбуетесь в другой раз.

Девушка смотрела на Вэнь-цзеюй с искренней озабоченностью. Та, видимо, наконец осознала, что дело действительно серьезное. Задрожав, будто ее пробил озноб, наложница поглядела на Цинь-гуйфэй:

– Барышня права, я забылась. Пойду переоденусь, а потом снова приду. Прошу меня извинить.

Все наперебой принялись выражать сочувствие и надежду на ее скорейшее возвращение. Цзян Сюэнин проводила женщину взглядом, ощущая холод в душе. Как и ожидалось, спустя всего полчаса в сливовый сад прибежал евнух, утирая со лба ледяной пот:

– Беда! Докладываю императрице-матушке и ее величеству! У Вэнь-цзеюй пошла кровь! Придворный лекарь подтвердил, что она ждет ребенка!

По павильону Созерцания снега пронесся вздох ужаса. Яо Си побелела как полотно и от волнения опрокинула на столе чашку, но никто не обратил внимания на ее неловкость.

* * *

То, что в прошлой жизни донеслось до нее в виде слухов, в этой произошло на глазах. Однако одно дело – услышать, и совсем другое – пережить самой. Тогда, будучи больной, Цзян Сюэнин совершенно случайно узнала, что в гареме одна из наложниц невысокого ранга потеряла ребенка. Шэнь Лан пришел в ярость и долгое время срывал злость на придворных, смещая с постов за любую провинность, чем вызвал ропот среди чиновников. Кем именно была та наложница, Цзян Сюэнин не ведала. Теперь, вспоминая, как Цинь-гуйфэй подвела Вэнь-цзеюй к Яо Си, Цзян Сюэнин ощущала ползущий по спине холод.

После такого несчастья ни о каком чтении стихов и любовании снегом речи уже не шло. Когда барышни вернулись в Янчжи, там повисла гнетущая тишина. Яо Си, еще на днях взиравшая на Цзян Сюэнин с неприязнью и осыпавшая ее насмешками, выглядела опустошенной и долго не произносила ни слова. Чэнь Шуи подошла и стала мягко ее утешать, но Яо Си закрыла лицо ладонями и разрыдалась, охваченная страхом.

– Не понимаю. Это не я толкнула... Кто-то толкнул меня сзади... Я ни при чем... – твердила она снова и снова.

Кто же не знал, что Шэнь Лан до сих пор не обзавелся достойным потомством? Ему почти тридцать, а сына нет. Во всем дворце не сыщешь ни одного юного принца. Каждая из наложниц надеялась родить императору первенца. Вдруг государь в добром расположении духа объявит того наследником, а там и для матери откроются врата: что ни пожелай, все исполнится. Но увы, ни у одной во чреве не появлялось никаких признаков жизни. Ходили слухи, что наследником объявят принца Линьцзы, однако окончательное решение еще не было принято. С появлением принца все могло измениться. И как раз в это время случилась история с Вэнь-цзеюй! Если император узнает... Подумав об этом, Яо Си задрожала всем телом и зарыдала еще громче.

– Как ты могла быть такой неосторожной? – нахмурилась Сяо Шу.

– Подождем вестей. Не исключено, что с госпожой Вэнь-цзеюй все в порядке, – попыталась утешить бедняжку другая барышня.

Цзян Сюэнин молча наблюдала, зная, чем все закончилось в прошлой жизни: трон перешел к Шэнь Цзе, а значит, скорее всего, ребенка Вэнь-цзеюй не спасли. Цзян Сюэхуэй, похоже, сочувствовала наложнице и тихо вздохнула. Больше никто не проронил ни слова. Тишину нарушал только отчаянный плач Яо Си, вселявший в сердца девушек смятение и тревогу.

Ближе к вечеру, когда небо уже начинало темнеть, наконец-то вернулась служанка, которую отправили разузнать вести. Сяо Шу сразу вскочила на ноги:

– Ну как?

Цзян Сюэнин тоже обернулась. Запыхавшаяся служанка, сияя от возбуждения и восторга, воскликнула:

– Спасли! Доктора из придворной лечебницы сказали, что госпожа Вэнь-цзеюй не успела замерзнуть и вовремя получила помощь, поэтому, к счастью, беды не случилось. Только впредь ей следует соблюдать предельную осторожность!

«Что?! Ребенок выжил?»

В голове Цзян Сюэнин пронесся гул, а в груди всколыхнулось необъяснимое чувство. Она резко обернулась и уставилась на сестру. Не то чтобы барышня совсем не сочувствовала госпоже Вэнь-цзеюй... Просто ее потрясение оказалось слишком сильным: она даже представить себе не могла, что наложница сохранит ребенка!

Только теперь Цзян Сюэнин окончательно осознала: новая жизнь разительно отличается от предыдущей. Прежде, попав во дворец, она не догадывалась, что Сяо Шу ей соперница. Девушка держалась особняком, с Шэнь Чжии не сблизилась и, конечно же, даже не думала приводить во дворец старшую сестру! Значит, в ту зиму, когда императрицы и наложницы любовались цветами и снегом, Цзян Сюэхуэй просто не было рядом, а в этой жизни она не только присутствовала, но и уговорила госпожу Вэнь-цзеюй поскорее вернуться в тепло и вызвать лекаря...

Все переменилось! Если ребенок Вэнь-цзеюй благополучно появится на свет и окажется мальчиком, все перевернется с ног на голову.

Глава 42. Воистину прекрасная новость!

Под вечер двое чиновников шли по дворцовой дорожке. Оба молчали, вспоминая недавнее совещание в кабинете императора. Спустя долгое время, убедившись, что поблизости никого нет, один из них заговорил:

– Как думаете, младший наставник Се намеренно или случайно опустил в своей речи на совещании последнее слово?

– Кто знает...

– Никто не спросил, но ведь не только мы обратили внимание?

– Разумеется.

– Тогда почему не подняли этот вопрос?

– Откуда вы знаете, что никто не заговаривал об этом?

Первый собеседник содрогнулся, будто его окатило холодной водой. Другой похлопал его по плечу, словно в утешение, однако спросил:

– Почему вы не задали этот вопрос на совете?

– Мне показалось, что с Юнъи-хоу обошлись слишком жестоко...

– Вот вам и ответ.

– Чего же тогда добивался наставник Се? – недоумевал первый.

– А кем вы считаете наставника Се? – усмехнулся второй.

– Талантливым чиновником, опорой государства, искусным и дальновидным стратегом, – недолго думая, ответил первый.

– Ну и стал бы он говорить подобное, чтобы навлечь на себя беду? – осведомился второй.

Его спутник притих. Действительно! Любой здравомыслящий человек вряд ли бы так поступил, не говоря уж о гениальном Се Вэе! Чем глубже чиновник вдумывался, тем явственнее ощущал необъяснимый холод на сердце.

Подул зимний ветер. Оба спрятали руки в широкие рукава чиновничьих одежд, подошли к воротам и покинули дворец.

Между тем в императорском кабинете по-прежнему заседали члены Государственной канцелярии. Стемнело, и во дворце зажгли лампы. Яркий свет падал на сумрачное и непостоянное лицо Шэнь Лана. Тот уже долгое время не отрывал взгляда от писем, изъятых при обыске в усадьбе Юнъи-хоу. Влиятельные советники, с чьим словом привыкли считаться, стояли с опущенными головами. В мерцающем свете ламп на полу растянулись длинные неверные тени.

Первый советник Янь Тин, мужчина преклонного возраста с отяжелевшими веками, выглядел усталым. Прикинув, что ворота Запретного города скоро закроют, и заметив, что остальные молчат, он мысленно вздохнул и заговорил первым:

– Письма указывают на связь между домом Юнъи-хоу и мятежными сторонниками Пиннань-вана. Возможно, это всего лишь уловка, чтобы ввести семью Янь в заблуждение. Прошло уже двадцать лет, кто может знать наверняка?

С тех пор как Сяо Юань нашел эти письма в усадьбе Янь Му, он потерял покой. После бессонных ночей его глаза покраснели, так что смотреть было страшно. Услышав слова Янь Тина, он не сдержался и шагнул вперед. В его голосе отчетливо слышалась злость.

– Первый советник Янь прав. Связь между домом Юнъи-хоу и мятежниками налицо. Двадцать лет назад, во время смуты, мой ребенок, которому и семи не исполнилось, погиб от руки бунтовщиков! Умерших не вернуть! Разве Янь Му не знал, что соратники Пиннань-вана и сектанты Небесного учения – это убийцы, пролившие кровь рода Сяо? Разумеется, знал! И все равно вступил в сговор с тигром! Это ли не коварство, заслуживающее казни? Изъятые письма не что иное, как попытка найти себе оправдание! На самом же деле он тайно вступил в сговор с мятежниками и замыслил восстание!

– Довольно!

Вопреки ожиданиям, Шэнь Лан в этот день оказался особенно нетерпелив. Выслушав только двоих, государь хлопнул ладонью по столу. Его лицо словно окаменело, а в голосе прозвучала угроза.

– Уж лучше бы эти письма оказались поддельными. Если вдруг окажется, что слова мятежников – правда, что тогда?

Сяо Юань встретился с императором взглядом. При мысли о том, что его сын действительно выжил и его забрал глава Небесного учения, Чэн-гуна охватила дрожь.

В кабинете государя собрались придворные старейшины. Даже если кто-то из них не был посвящен в тайны двадцатилетней давности, каждый сумел восстановить по намекам картину прошлого. Услышав слова Шэнь Лана, все разом притихли, не решаясь заговорить.

Холодный ветер бил по окнам, обтянутым бумагой, и завывал, будто зверь. Фигуры советников отбрасывали на стены черные тени. Императорский кабинет походил не на зал для государственных совещаний, а на заброшенный храм в глухих горах, где свищет ветер и рыдают горные духи, наводя на мысль, что усопшие вот-вот поднимутся из могил и, ступая по лужам крови, явятся в мир живых, чтобы взыскать долги.

Се Вэй, наполовину скрытый в тени, безмолвно стоял у стены. Все молчали. Наконец Шэнь Лан вспомнил о младшем наставнике и спросил:

– А вы что скажете, господин Се?

Тот поднял глаза и поклонился:

– Я плохо осведомлен об истории двадцатилетней давности и не могу судить о подлинности писем. Если окажется, что наследник Динфэй действительно жив, значит, Небеса явили ему свою милость, а господина Чэн-гуна следует как можно скорее поздравить.

Сяо Юань побагровел, как свиная печень, а на лицах советников отразилось смятение. Однако, поразмыслив, ученые мужи успокоились. Се Вэй как-никак был родом из Цзиньлина, провел детство на правобережье Янцзы и в столицу приехал только к двадцати годам, чтобы сдать экзамены. Знать подоплеку давних событий он, конечно, не мог, поэтому высказался без задней мысли.

Се Вэй окинул взором лица присутствующих. Возможно подумав, что ему не стоит рассуждать о том, чего он не знает, младший наставник заговорил о другом:

– Впрочем, ваш покорный слуга полагает, что изучение этих писем не самое срочное дело. Сегодня я видел доклад Северного следственного управления Тайной стражи. Они задержали на окраинах столицы смутьянов, которые проповедовали Небесное учение, общим числом более тридцати человек. Как прикажете поступить с ними?

– Хорошо, что схватили! – воскликнул Шэнь Лан. Он встал, заложил руки за спину и прошелся по кабинету. – Заковать их и бросить в темницу! Поручить Палате наказаний и Тайной страже допросить их, сменяя друг друга! Пусть добьются признаний любой ценой! Мятеж дома Юнъи-хоу и появление мятежников Небесного учения возле столицы не может быть простым совпадением!

– Слушаюсь, – поклонился Се Вэй.

Шэнь Лан собирался расспросить о подробностях, но в этот миг в кабинет вошел евнух и шепнул несколько слов на ухо Ван Синьи, хранителю печати Управления церемониального надзора. Тот в изумлении распахнул глаза:

– Правда?!

– Доктора придворной лечебницы подтвердили, что все благополучно. Императрица велела передать радостную весть, – тихо ответил евнух.

– В чем дело? – нахмурился Шэнь Лан.

Ван Синьи с метелкой фучэнь, сияя от радости, выступил вперед, пал ниц и громко воскликнул:

– Примите мои поздравления, ваше величество!

Император замер. Взгляды чиновников устремились на Ван Синьи, а тот, расплывшись в улыбке, добавил:

– Госпожа Вэнь-цзеюй из дворца Благоухающих покровов ожидает ребенка! Лекарь только что проверил ее пульс^[75]. Императрица распорядилась передать вам добрую весть!

Шэнь Лан переменился в лице. В его глазах вспыхнула безмерная радость. Он схватил Ван Синьи за руку и взволнованно переспросил:

– Правда? Правда?!

– Правда, ваше величество. Можете убедиться сами!

– Подать паланкин! – приказал император, вмиг позабыв о государственных делах, и в сопровождении многочисленной свиты направился во дворец Благоухающих покровов.

Оставшиеся в кабинете чиновники переглянулись. На их лицах отражались самые разные чувства. Младший наставник наследного принца невольно нахмурился, однако он стоял в тени, и никто не заметил едва уловимой перемены в его настроении.

* * *

Во дворце Цынин вдовствующая императрица швырнула ручную грелку на стол. Новость о том, что наложница ожидает ребенка, которого удалось сохранить, ничуть ее не обрадовала. Дочь Чэн-гуна тоже с мрачным лицом стояла рядом.

– Мало того что двух зайцев одним выстрелом не убили, так ведь и самого главного сделать не удалось! – процедила сквозь зубы императрица-матушка.

Сяо Шу, трепетавшая перед тетушкой, не посмела перечить. Вспоминая сцену в сливовом саду, она чувствовала, как к сердцу подбирается холодок. Лица сестер из семьи Цзян всплывали у нее перед глазами, сливаясь одно с другим. Она понурилась, однако ответила без тени смятения:

– Я думала, труднее всего будет справиться с Цзян Сюэнин, но оказалось, что настоящая угроза исходит от ее сестры.

– Это ей принадлежит вышитый платок, который хранит Шэнь Цзе? – спросила раздосадованная императрица.

– Почти наверняка, – подтвердила Сяо Шу.

– Не сестры, а настоящее бедствие! – холодно заметила тетушка.

* * *

Весть о беременности наложницы Вэнь-цзеюй облетела женские покои дворца как на крыльях. Никто не осмеливался обсуждать это событие вслух, однако по лицам ясно читалось: все потрясены. У императора ведь до сих пор не было сына. Никто не решался представить, что произойдет, если у госпожи Вэнь родится мальчик.

Палаты Янчжи, где жили барышни-соученицы, находились за пределами женской половины дворца, поэтому до их обитательниц доходили только обрывочные слухи. Говорили, что император произвел наложницу Вэнь в ранг чжаои и осыпал ее дарами. Докторов из придворной лечебницы вызвали к государю для строгого внушения: отныне усердно заботиться о здоровье будущего ребенка и Вэнь-цзеюй. Нет, теперь ее следовало величать не иначе как Вэнь-чжаои.

Узнав, что ребенок не пострадал, Яо Си с облегчением выдохнула и едва не рухнула наземь на обмякших ногах. Девушки принялись ее утешать, утверждая, что все завершилось благополучно, а Яо Си вновь разрыдалась, изливая скопившееся напряжение. Цзян Сюэхуэй холодно хмурилась, наблюдая со стороны.

Поздно вечером барышни Цзян вместе возвращались в свои покои. Дворцовые фонари тихо покачивались под сводами галереи на холодном ветру. Цзян Сюэнин, размышляя о проницательности, которую проявила старшая сестра в сливовом саду, не могла не признать: вот они, плоды воспитания матушки Мэн – дальновидность и острый ум.

– Похоже, ты наконец-то добилась желаемого, – сказала она.

Цзян Сюэхуэй давно заметила, что младшая сестра за последние месяцы стала гораздо сообразительнее. Ничуть не смутившись, что ее замысел разгадали, она спокойно ответила:

– Пусть у меня и был расчет, но я ведь спасла чью-то жизнь. Если бы я догадалась, в чем дело, и осталась в стороне, совершила бы зло. А так все обернулось к лучшему: и волки сыты, и овцы целы.

Девушка нисколько не скрывала, что не забывала о личной выгоде.

– Вэнь-чжаои наверняка запомнит тебя, а император, если узнает, пожалуй, даже наградит. Но ты ведь и врагов себе нажила, – заметила Цзян Сюэнин.

Ее сестра смотрела на мир проще.

– На пути к цели порой приходится чем-то жертвовать. Разве можно понравиться всем? Если я кого-то обидела, так тому и быть.

Цзян Сюэнин улыбнулась. У своей комнаты она остановилась и поглядела на Сюэхуэй.

– Что ж, тогда желаю тебе удачи.

Не говоря больше ни слова, она скрылась за дверью.

Как и предсказывала Цзян Сюэнин, на другой день, к полудню, в Янчжи в спешке явились евнухи с дарами. Часть подарков прислала Вэнь-чжаои, а часть – лично император Шэнь Лан с похвалой старшей барышне Цзян за разум и добросердечие. Награды были столь щедрые, что глаза разгорались от зависти.

Однако государев указ содержал и беспощадное осуждение Яо Си. Та обвинялась в малодушии и нарушении этикета, которое едва не погубило императорского наследника во чреве Вэнь-чжаои. Виновнице несчастного случая предписывалось немедленно собрать вещи и покинуть дворец. Ее исключали из числа соучениц старшей принцессы Лэян!

Яо Си, еще вчера думавшая, что беда миновала, приняла высочайшее повеление, стоя на коленях. Подобный исход ошеломил ее. Когда евнух, огласивший волю императора, удалился, она с трудом поднялась, сделала пару шагов, и в голове у нее помутилось. Никто не знал, как утешить бедняжку. Все понимали, сколь трудно было попасть в свиту старшей принцессы. Как ей теперь показаться перед столичной знатью после публичного осуждения и изгнания из дворца по указу самого государя? Как выйти замуж после такого бесчестья?

Когда Яо Си добрела до двери и подняла ногу, чтобы переступить порог, она пошатнулась и рухнула, теряя сознание.

– Барышня Яо! Барышня Яо!

Все переполошились и бросились ее поднимать. Цзян Сюэнин поленилась изображать сочувствие. Когда Яо Си, ослепленная злобой, никого не стесняясь, строила вместе с Ю Юэ козни, желая опозорить Чжан Чжэ и добиться расторжения помолвки, думала ли она о подобной развязке? Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Взгляд Цзян Сюэнин скользнул по девушкам, хлопотавшим над Яо Си, и остановился на барышне, которая тоже не бросилась помогать, – на Сяо Шу. Та посмотрела ей прямо в глаза и покосилась на Цзян Сюэхуэй, неприметно стоявшую в стороне.

– Не повезло барышне Яо, – улыбнулась дочь Чэн-гуна.

Цзян Сюэнин мысленно усмехнулась, но вслух лишь поддакнула:

– Совсем не повезло.

Если вдуматься, невезением тут и не пахло. После истории с мешочком для благовоний Сяо Шу ясно дала понять, что хочет избавиться от Яо Си. А чуть позже, во время прогулки в сливовом саду, Цинь-гуйфэй увела ту за собой, и случилась беда. Вчера на лице Яо Си отражалось смятение: барышня явно считала себя невиновной, однако не смела перечить любимой наложнице императора. Затем вмешалась Цзян Сюэхуэй, и госпожа Вэнь-цзеюй вернулась в покои, где узнала от лекаря о своей беременности. Что это было, как не тщательно подстроенная ловушка? Кто-то прослышал о беременности Вэнь-цзеюй раньше ее самой и попытался одним ударом избавиться и от ребенка, и от Яо Си, а если получится, заодно и от Цзян Сюэнин. То, что ребенок не пострадал, наверняка перечеркнуло все планы заговорщиков. Однако в этом клубке запуталось слишком много нитей. Если копнуть глубже, можно ведь и самой угодить в яму. Барышня не собиралась ввязываться в грязные игры: пусть об этом сестра позаботится, а она будет делать вид, что ничего не ведает, сохранять благоразумие и оберегать себя.

Во дворце на несколько дней воцарилось непривычное оживление. По слухам, Шэнь Лан был так счастлив, что устроил для чиновников большой пир. Цзян Сюэнин подумала, что среди всяческих бед это стало, пожалуй, единственным поводом для радости: благодаря тому, что она пристроила Цзян Сюэхуэй во дворец, судьба Вэнь-чжаои изменилась, ее ребенок выжил, а настроение императора не омрачилось. Возможно, теперь, разбирая дела Внешнего двора, государь проявит чуть больше милосердия, чем в прошлой жизни. Только вот неизвестно, успеют ли придворные воспользоваться этим шансом... ведь на женской половине дворца опасности подстерегают повсюду: как долго проживет ребенок Вэнь-чжаои – большой вопрос!

Старшая принцесса Лэян по-прежнему находилась под домашним арестом, барышня Яо из Янчжи впала в немилость, а события в доме Юнъи-хоу нарушили покой как во дворце, так и за его пределами. Не прошло и двух дней после возвышения Вэнь-чжаои, как в Янчжи объявили о временном роспуске соучениц. Им надлежало вернуться домой и ожидать, пока принцессу освободят из-под ареста. Во дворце оставляли только одну девушку – Цзян Сюэхуэй. Говорили, что так распорядилась сама Вэнь-чжаои, пригласившая барышню погостить во дворце Благоухающих покровов, чтобы было с кем поговорить. Очевидно, Вэнь-чжаои испытывала к той признательность после происшествия в сливовом саду. Завидовать не имело смысла. Соученицы собрали вещи и покинули дворец: кто-то с тревогой, а кто-то, как Цзян Сюэнин, с облегчением.

Все разъехались по домам, а барышня вспомнила, что семье Юнъи-хоу в их положении наверняка нужны деньги, и велела вознице ехать к управлению Тайной стражи. В тот день службу нес Чжоу Иньчжи. Увидев Цзян Сюэнин, он сразу понял, зачем та пришла, велел разогнать посторонних и под предлогом свидания с заключенной провел посетительницу в камеру Ю Фанъинь. Девушка сидела у окна и читала при свете дня. Гостья подумала, что та, как обычно, штудирует счетные книги, но, подойдя ближе, с удивлением обнаружила в ее руках томик под названием «Путевые заметки о Шу» – судя по заглавию, описание природы и обычаев Сычуани.

– Почему ты взялась за такое? – поинтересовалась Цзян Сюэнин.

Ю Фанъинь знала немного иероглифов, поэтому читала с трудом, однако так увлеклась, что заметила посетительницу, лишь когда та подошла вплотную. Девушка вздрогнула, но спустя миг расплылась в радостной улыбке. Цзян Сюэнин никогда прежде не видела у нее такого счастливого выражения лица и даже слегка растерялась.

– Я обдумала ваши слова и нашла способ покинуть дом Цинъюань-бо, – сказала Ю Фанъинь, прикусив губу. – Если все пройдет гладко, через пару месяцев я буду свободна.

– Правда? – изумилась Цзян Сюэнин.

Девушка распахнула глаза и с воодушевлением закивала. Не успев осознать услышанное, гостья уточнила:

– Что за способ?

Ю Фанъинь вдруг засмущалась и покрылась румянцем.

– Я... это самое... – прошептала она.

– Что-что? – переспросила Цзян Сюэнин.

– Я выхожу замуж, – выпалила дочь наложницы, собравшись с духом.

Барышню словно ударило молнией: у нее дернулось веко, а в груди всколыхнулось дурное предчувствие. Она не смогла вымолвить ни слова. Ю Фанъинь испугалась, что ее неверно поймут, и поспешно замахала руками.

– Не волнуйтесь! Я договорилась с господином Жэнем из Шу. Брак ненастоящий. Мы заключили договор и, как только прибудем в Шу, сразу разведемся. Тогда я обрету свободу и смогу спокойно работать на вас!

«Договор? Фиктивный брак?!»

Потрясенная Цзян Сюэнин вытаращила глаза, не веря своим ушам. До такого даже Ю Фанъинь из прошлой жизни вряд ли додумалась бы! Смелости девушке было не занимать...

Глава 43. Настроение будущей тещи

Невообразимая новость обрушилась на Цзян Сюэнин так внезапно, что та не смогла осмыслить ее и долго стояла в оцепенении.

– Как же... так вышло?.. – пробормотала она как во сне.

Тогда Ю Фанъинь рассказала все по порядку. На самом деле история оказалась не такой уж и сложной. Когда Цзян Сюэнин обрисовала всю тяжесть ее положения дома, девушка долго и упорно ломала голову, как же ей выбраться. Убежать? Но если поймают, будет только хуже. Жить отдельно? Но у нее нет ни денег на собственный дом, ни права обзавестись «женским двором»^[76]. Думала, думала, и в голове сами собой всплыли слова «выйти замуж». Ведь замужество – это законный способ покинуть родительский дом. Вот только за кого выходить? К тому же обычай гласит: «В доме отца подчиняйся отцу, в замужестве – мужу, после его смерти – сыну». Если мужний дом окажется хуже отеческого, разве же это выход? Значит, жених должен быть порядочным и сговорчивым.

В ту ночь Ю Фанъинь села и выписала на лист бумаги всех знакомых мужчин, даже Ван Аня, старшего сына усадебного привратника. Однако все они не подходили. В конце концов в списке осталось лишь одно имя, которое она не смогла вычеркнуть: Жэнь Вэйчжи. Чем дольше она на него глядела, тем ярче разгорались ее глаза. Поразмыслив, Ю Фанъинь поняла, что с учетом ее скромных связей лучшей кандидатуры не сыщешь! Во-первых, Жэнь Вэйчжи нуждался в деньгах и ее поддержке. Во-вторых, юноша жил в Сычуани, а значит, выйдя за него, она уедет подальше от Цинъюань-бо и скроется с глаз. В-третьих, сестрица Ю Юэ надеялась получить долю в соляном промысле. И в-четвертых, Жэнь Вэйчжи, похоже, был неплохим человеком.

Ю Фанъинь знала, что не блещет умом, поэтому положилась на самый наивный способ: записала все доводы на бумаге, прижала к груди листок и пролежала всю ночь не смыкая глаз. К утру в ее сердце родился дерзкий, неслыханный план! Если удастся покинуть дом Цинъюань-бо – уже хорошо. Если сможет работать на вторую барышню Цзян – тем более! Зачем тратить время на размышления о традициях и людских пересудах?

В тот день, когда они с Жэнь Вэйчжи обсуждали дела соляного промысла, Ю Фанъинь заодно договорилась с молодым человеком о другой, более важной сделке, касавшейся ее собственной жизни.

– А он что? – спросила Цзян Сюэнин, не в силах очнуться от потрясения.

Ю Фанъинь смутилась и порозовела.

– Долго стоял как вкопанный, тоже не мог поверить. Да только ведь я принесла ему ваши деньги. Пусть он сомневался во мне, но как усомниться в деньгах? В общем, он походил туда-сюда, а потом все-таки сел и выслушал. Я рассказала ему все как есть, без утайки. – Вспомнив наставления своей благодетельницы, девушка торопливо замахала руками. – Однако про вас я и словом не обмолвилась! На прощание господин Жэнь сказал, что брак, даже ненастоящий, – дело серьезное, поэтому негоже относиться к нему легкомысленно и решать сгоряча. Он попросил несколько дней, чтобы, во-первых, самому успокоиться и обдумать мое предложение, а во-вторых, чтобы я тоже все еще раз хорошенько взвесила. Дескать, если не передумаю, то и он даст окончательный ответ.

Судя по всему, Жэнь Вэйчжи и правда порядочный человек. Перед ним лежала расписка на десять тысяч лянов серебром. Женитьба на простоватой девушке давала шанс возродить соляной промысел. Фанъинь и собой недурна, да и нравом покладиста. Положение в отчем доме у нее незавидное, однако она все-таки дочь чиновника, пусть даже и от наложницы. Для выходца из купеческой семьи вполне подходящая партия. Принять выгодное предложение было проще простого, тем не менее Жэнь Вэйчжи, вопреки всему, не согласился сразу, а постарался отговорить девушку и дал ей время подумать. Пожалуй, он проявил себя достойно.

И все же Цзян Сюэнин не могла не тревожиться. Она никогда не слышала ни о чем подобном, и опасения перевешивали здравый смысл.

– А что потом? Он согласился?

– Да, – кивнула Ю Фанъинь. – Его родителей нет в живых, поэтому все решения принимает он сам. Мы договорились, что после свадьбы будем супругами лишь для вида. Он не станет ко мне прикасаться или настаивать, чтобы ради приличия мы не расторгали брак хотя бы полгода. Как только обоснуемся в Шу, он даст мне развод по первому же требованию. Если сразу уладить дела не получится, я поживу у него, а потом разберемся. Мы уже составили письменное соглашение. Осталось дождаться, когда он придет свататься.

Обстановку в доме Цинъюань-бо Цзян Сюэнин хорошо знала. В семье Ю Фанъинь не любили, и вряд ли кого-то в усадьбе заботило ее замужество. Сестрица Ю Юэ надеялась получить долю прибыли от соляного промысла и, скорее всего, воспользуется случаем, чтобы выторговать себе что-нибудь, но и это не беда. Пусть берет что хочет, лишь бы все прошло гладко.

Цзян Сюэнин долго молчала, не сводя глаз с девушки, которую все считали недалекой, робкой и неуклюжей. На ум пришли два выражения: «Большая мудрость подобна глупости» и «Духовная красота скрывается в сердце». Хотя следовало признать, что, будь Ю Фанъинь расчетливой и хитрой, никогда не отважилась бы на такой смелый поступок. Чем простодушнее человек, тем легче ему совершить решительный шаг.

Хотя Цзян Сюэнин пришла расспросить о соляном промысле, новость о предстоящем браке поразила ее, словно удар обухом по голове, поэтому, когда Ю Фанъинь перешла к делу, барышня слушала как в тумане. Доля на десять тысяч лянов уже оформлена. Жэнь Вэйчжи согласился, что ее можно будет переуступить. Старшая сестрица Ю Юэ тоже вложила в предприятие две тысячи. Все развивалось удивительно гладко: расстановка сил была завершена, оставалось дождаться результата.

День подходил к концу, однако Цзян Сюэнин еще немного посидела у Ю Фанъинь. Она понимала, что хочется сказать многое, но не знала, с чего начать.

– Сегодня я покинула дворец, – произнесла она наконец. – Там сейчас неразбериха, и мне пока не придется туда возвращаться. Я буду дожидаться вызова во дворец у себя дома, поэтому времени для разговоров у нас теперь достаточно. Через несколько дней я опять навещу тебя.

Ю Фанъинь проводила ее до двери. Чжоу Иньчжи ждал у порога и довел барышню до самых ворот. Снаружи стоял экипаж.

– Возвращаемся домой, барышня? – спросил возница, увидев хозяйку.

Цзян Сюэнин кивнула в рассеянности, а усевшись в экипаж, сразу нахмурила брови. Как ни крути, тревога не отпускала. Чем дольше она размышляла, тем больше склонялась к мысли, что этот брак – какая-то несуразица.

«Нет, так не пойдет. Я же этого Жэнь Вэйчжи даже в глаза не видела. А если он мошенник?»

Меж бровей барышни пролегла глубокая складка. Когда экипаж поворачивал на дорогу, ведущую к дому, она приподняла занавеску и распорядилась:

– В усадьбу потом. Сперва едем на постоялый двор «Аромат Сычуани».

Вообще-то, ей следовало держаться от этого дела подальше, ведь после истории с сырым шелком остались хвосты. Мало ли кто за ней исподтишка наблюдает. Раскрывать себя было опасно, однако барышня не думала об осторожности. Она обязана увидеть этого Жэнь Вэйчжи!

Возница удивился, впрочем, хорошо зная крутой нрав хозяйки, спорить не стал. Поворчал про себя, что, если не вернуться в усадьбу до темноты, господа могут встревожиться, и подстегнул лошадей. Вскоре повозка остановилась у постоялого двора. Цзян Сюэнин сразу направилась внутрь и заявила, что хочет видеть Жэнь Вэйчжи. Тот по-прежнему занимал комнату на втором этаже. Увидев на пороге незнакомую девушку, он удивился. По одежде и манерам было ясно, что гостья не из купцов, и молодой человек, сбитый с толку, спросил:

– Позвольте узнать, чем обязан?

Не снизойдя до ответа, Цзян Сюэнин трижды осмотрела Жэнь Вэйчжи с головы до ног, а затем дважды обошла его кругом: слева направо и справа налево. Складка на ее лбу так и не разгладилась. Жэнь Вэйчжи чувствовал себя свиной тушей, выставленной на продажу. Странная барышня выглядела точь-в-точь как придирчивая и сварливая покупательница... Любому стало бы не по себе, и Жэнь Вэйчжи не был исключением: по спине у него пробежал холодок. Молодой человек неловко закашлялся и осторожно осведомился:

– Вы по какому делу, барышня?

Только тогда Цзян Сюэнин остановилась. Выглядел Жэнь Вэйчжи вполне достойно: фигура статная, внешность приятная, но походил он скорее на книжника, чем на торговца. Неудивительно, что его соляной промысел пришел в упадок. Вроде бы человек неплохой, и все же... затея с браком девушке все равно не нравилась. Ну какой из этого парня жених?

– Ты и есть Жэнь Вэйчжи? – уточнила она.

– Да, – подтвердил тот в замешательстве.

Взгляд Цзян Сюэнин стал суровым и испытующим.

– Ты заключил с Фанъинь договор и собираешься жениться на ней?

Жэнь Вэйчжи наконец понял, зачем она пришла. Однако ведь барышня Ю, казалось, не упоминала, что кого-то в отеческом доме заботит ее судьба. Может, эта девушка – родня Фанъинь со стороны матери? Тогда ясно, отчего у нее взгляд как у тещи, выбирающей мужа для родной дочери.

У него на лбу выступил пот.

– Да, – в смущении выдавил он, натянуто улыбаясь.

Цзян Сюэнин молчала. Лишь Небесам было известно, какие мысли крутились в ее голове. Жэнь Вэйчжи – неудачник. В прошлой жизни, раздобыв деньги на разработку глубоких скважин, он вскоре столкнулся с бедой: его хозяйство сгорело дотла. Загнанный в угол ударом судьбы, он в отчаянии повесился. В этой жизни Цзян Сюэнин вложила деньги в его предприятие. Хорошо, если с помощью Ю Фанъинь ей удастся предостеречь молодого человека. Однако не зря говорят: небеса высоко, государь далеко. Повлиять на дела в Сычуани барышня не могла и, если бы там приключилась беда, удивляться не собиралась. Изменить судьбу молодого человека Цзян Сюэнин не рассчитывала. Но Фанъинь, эта наивная дурочка, хлопнула себя по лбу и решилась на фиктивный брак! А если все повторится и Жэнь Вэйчжи снова повесится, что тогда? Фанъинь овдовеет и будет до конца жизни хранить верность покойному мужу? Погодите-ка...

В голове Цзян Сюэнин промелькнула новая мысль. Девушка подняла глаза и окинула Жэнь Вэйчжи странным взглядом.

«Если этот неудачник и правда повесится, его соляной промысел достанется вдове, а значит, наша Фанъинь в два счета разбогатеет! Кхм-кхм... Нет, это всего лишь мысли. Мало ли что взбредет в голову».

Барышня заметно смягчилась, а на губах у нее заиграла доброжелательная улыбка. Она учтиво повела рукой, приглашая молодого человека присесть:

– Давайте поговорим, господин Жэнь.

* * *

В тот день Се Вэй вернулся из дворца раньше обычного и сразу прошел в мастерскую, однако, вопреки обыкновению, не взялся ни за книги, ни за служебные дела, ни за инструменты. Вместо этого он неторопливо и тщательно навел порядок на чайном столике, вырезанном из комлевой части дерева. Вода для чая давно закипела и булькала, пуская горячий пар. Се Вэй ожидал гостя. Очистив голову от посторонних мыслей, он сосредоточенно обдумывал предстоящую встречу. Закончив прибирать стол, мужчина услышал за дверью шаги.

– Наставник, господин Гунъи прибыл, – с порога доложил Цзянь Шу.

Глава 44. Демон под маской праведного мудреца

Гунъи Чэну уже перевалило за пятьдесят. Его тело было сухим как ветка, а внешность – самой непримечательной: худое лицо с козлиной бородкой и поношенное серое одеяние. С трудом верилось, что этот невзрачный старик – один из двух знаменитых советников главы Небесного учения, занимавший в секте весьма высокое положение. Лишь глаза гостя выдавали нечто иное: в них чувствовались цепкость, искушенность в расчетах и умение видеть людей насквозь. Господин Гунъи состоял в секте почти тридцать лет. Бед и радостей, что он пережил бок о бок с главой братства, было не счесть. Старик повидал всевозможные бури и привык сохранять хладнокровие при любых поворотах судьбы. Когда же к нему пожаловали люди Се Вэя с приглашением явиться в усадьбу, матерый интриган сразу почуял, что дело нечисто.

Гунъи Чэн не боялся младшего наставника. Все-таки глава братства растил того двадцать лет, усыновил и, казалось, относился к воспитаннику как к родному. Однако происхождение у Се Вэя было слишком особенным, чтобы безоговорочно доверять ему. А раз доверие шатко, общение с ним сулило лишние хлопоты – именно это и раздражало Гунъи Чэна больше всего. Но раз уж его пригласили, как не пойти? Тем более, пребывая в столице, он успел заметить кое-какие тревожные признаки и подыскивал подходящий момент, чтобы приструнить Се Вэя: напомнить тому, где его место и в чем состоит его истинный долг. Поэтому и пришел.

– Прошу, – донеслось из мастерской.

Этот ровный голос Гунъи Чэн изредка слышал в Цзиньлине.

«Ничего не изменилось», – мельком подумал старик, переступая порог. Цзянь Шу остался за дверью.

Сквозь окна в мастерскую проникал тусклый свет. Се Вэй был облачен в белоснежные даосские одежды. Волосы, заколотые простой шпилькой из черного дерева, свободно ниспадали на спину, придавая хозяину по-домашнему непринужденный и расслабленный вид. Столик был накрыт для чаепития. Се Вэй кивнул гостю и с легкой улыбкой пригласил его сесть.

– Я недавно услышал, что господин Гунъи приехал в город, и поначалу не поверил. Подумал, если уж вы соберетесь в столицу, наверняка известите меня. А вы, оказывается, и вправду приехали.

Основные силы Небесного учения сосредоточились на юге, а столица находилась на севере, где власть императора была крепка. Чем дальше на юг, тем слабее контроль, а значит, тем удобнее проповедовать и расширять влияние. Вот почему Гунъи Чэн редко покидал Цзиньлин. В столице позиции секты всегда оставались шаткими. Однако, с тех пор как Се Вэй приехал сюда, чтобы сдать экзамены, и особенно после того, как четыре года назад помог Шэнь Лану унаследовать трон, он стал тайной опорой братства в самом сердце империи. С каждым годом его могущество росло, а незримое присутствие секты в столице крепло и ныне достигло немалых масштабов. Традиционно в стенах этого города все решения принимал Се Вэй. По-хорошему Гунъи Чэну следовало уведомить младшего наставника наследного принца о своем прибытии. Но он этого не сделал.

Гость уселся напротив Се Вэя, всмотрелся в его лицо, словно пытаясь разгадать скрытый смысл слов, однако, вопреки ожиданиям, заговорил прямо:

– Учитель отдал приказ. Дело срочное, хлопот было по горло, вот я и забыл сообщить. Впрочем, вы ведь и сами давно уже знали, верно?

Се Вэй ополоснул кипятком чайную чашку. Глядя на белесые струи пара, Гунъи Чэн бесстрастно добавил:

– В столице у нас повсюду глаза и уши. Когда Учитель отдает распоряжение, всегда кто-нибудь спросит, не нужно ли затребовать ваших указаний. К чему лишние уведомления?

Рука Се Вэя с чайником на мгновение застыла в воздухе.

– Вы слишком суровы, господин Гунъи, – спокойно ответил он. – Все члены братства почитают Учителя как единственного главу. Его слово – закон, а приказы исполняются без промедления. Учитель оказал мне огромную милость, и я никогда не посмел бы перейти границу дозволенного.

– Неужели? – холодно усмехнулся Гунъи Чэн.

Не меняясь в лице, Се Вэй поставил чайник обратно на жаровню и налил гостю чай.

– Я не совершал ничего, что нанесло бы ущерб интересам Небесного учения.

Блеснув глазами, старик вдруг поднялся, прошелся по комнате и навис над хозяином.

– Тогда как вы объясните события у стен Тунчжоу и Фэнтая?

Се Вэй пригубил чай и приподнял бровь.

– А что там произошло?

При виде его спокойствия в груди Гунъи Чэна вскипела злость. Его голос прозвучал резко, почти как обвинение.

– Пес на троне допустил ошибку, решив расправиться с домом Юнъи-хоу. Небеса даровали нам шанс взбудоражить народ, вызвать в империи смуту, заручиться поддержкой армии и укрепить наши силы. Мы могли свергнуть династию! Но три группы людей, отправленных в военные лагеря, растворились бесследно, как глиняные быки в море. Позже их тела нашли у пристани в камышах. Они были подло убиты! Вы хотите сказать, что не знали об этом?!

Вероятно, вода оказалась слишком горячей, поэтому чай оставлял на языке терпкий привкус. К зиме листья весеннего сбора утратили аромат. Се Вэй медленно поставил чашку на столик, посмотрел старику в глаза и мягко улыбнулся.

– Вот как? А я и не знал. С тех пор как вы посетили столицу, я не смею вмешиваться в дела братства. Всем распоряжаетесь вы. Уже выяснили, кто это сделал?

Он сохранял безмятежность, тогда как Гунъи Чэн был предельно суров и напряжен. Их пути ни разу не пересекались, однако старик никогда не благоволил Се Вэю, считая, что Учитель совершил роковую ошибку, не уничтожив юнца много лет назад. Напротив, глава братства возвысил его, да к тому же отправил в столицу, где влияние секты всегда было слабым! Как говорится, привел волка в дом и отпустил тигра в горы!

– Вот уж поистине странно, – сказал Гунъи Чэн. – Я-то думал, Ду Цзюню небезразлична судьба Юнъи-хоу. Вы возложили убор на голову его сына и дали ему взрослое имя, словно чтите прежнюю привязанность. Поэтому я и решил, что вы недовольны планом Учителя и тайно чините препятствия. Полагаете, что он слишком жесток?

– Вы заблуждаетесь, – ответил Се Вэй, даже не посмотрев на собеседника.

Его взгляд обратился за окно, на увядшие стебли травы и сухие ветви кустов во дворе. Поднявшись, хозяин заложил руки за спину и отошел к стене.

– Мои устремления всегда совпадали с волей Учителя. Вы давно состоите в братстве и должны знать, что я неизменно действовал во благо общего дела.

– Так было раньше, – холодно усмехнулся Гунъи Чэн. – Я думал, что знаю. Но теперь вы в столице, а людские сердца, как известно, переменчивы. При дворе и за его пределами всем известно, что господин Се пользуется особым расположением императора. Недавно вы даже возглавили академию Ханьлинь. Ваше положение прочнее некуда. Глядишь, еще пара лет, и вы обретете не только негласное звание наставника государя, но и реальную власть! Богатство и слава туманят глаза. Кто в такой час вспомнит о данных обетах и прошлых устремлениях?

Оконные переплеты украшала искусная резьба в изящном южном вкусе, только на правобережье Янцзы не бывает леденящих северных ветров и обильных снегопадов. Рядом стояла ваза, однако зимой неоткуда взять свежих цветов, поэтому из нее торчали три стрелы. Се Вэй достал одну, тяжелую, с железным наконечником. По древку тянулись тонкие серебряные узоры, а оперение состояло из двух золотых пластин, вставленных в хвостовик. Эту вычурную безделушку подарил кто-то из придворных. Се Вэй повертел ее в пальцах.

– Похоже, вы мне больше не доверяете, господин Гунъи, – сказал он. – Выходит, история с нефритовым жезлом жуи – ваших рук дело?

После того как вдовствующей императрице преподнесли нефритовый жезл с крамольной надписью, при дворе разразилась настоящая буря. Происшествие нанесло удар по тайной сети Се Вэя. Три года усилий пошли прахом, и младшему наставнику пришлось отсечь хвост, чтобы сохранить остальное. Этот счет он еще не успел предъявить Небесному братству. В голосе мужчины зазвенела сталь, стороны наконец перешли к открытому противостоянию.

Гунъи Чэн расхохотался. Расправив полы одежды, он снова уселся за столик и взял в руки чашку.

– Значит, я нарушил ваши планы, тронул ваших людей, и вы затаили обиду! – мрачно проговорил он.

Се Вэй тоже вернулся к чайному столику. За его спиной белела пустая стена, у которой младший наставник обычно предавался созерцанию. Он спокойно сказал:

– Я привлекаю на свою сторону тех, кому есть что терять. Почти все, кто служит во дворце, – выходцы из бедных семей. Дом Юнъи-хоу – это опора империи и преданные защитники государства. Вы много лет помогали Учителю: вели расчеты, строили планы и проповедовали. И вот вы приезжаете в столицу и первым делом устраиваете переполох с жезлом жуи, втягиваете в беду невиновных, а после стараетесь втоптать дом Юнъи-хоу в грязь, навесив на них ярлык изменников и обрекая весь род на гибель. Позвольте спросить: вы сами помните данные клятвы? Помните прежние устремления?

– Прекрасно! Наконец-то вы сказали правду! – Гунъи Чэн, не сдержавшись, хлопнул в ладони, однако в его взгляде читалось презрение. – Несколько месяцев назад Учитель тайно направил меня в столицу, чтобы разобраться и навести порядок. Он беспокоился: не ослепит ли вас роскошь и власть? Не проявите ли вы мягкотелости, точно баба, из-за чрезмерной привязанности к дому Юнъи-хоу? Я полагал, что вы радеете за общее дело, но оказалось, что опасения Учителя подтвердились!

Се Вэй молча смотрел старику в глаза. Взгляд Гунъи Чэна похолодел, а голос стал ледяным.

– Не забывайте, кто пощадил вас и благодаря кому вы обрели все, что имеете! Раз уж братство оказало вам великую милость и подарило вторую жизнь, помните свое место. Вам ли судить о деяниях Учителя?

Се Вэй по-прежнему молчал. Стрела в его пальцах оставалась холодной на ощупь, золотые пластины оперения, отражая угасающий свет вечернего неба, едва заметно поблескивали.

Старик больше не вел беседу, а читал наставление. Он был убежден, что имеет на это полное право из-за возраста, высокого положения в братстве и долгой выслуги – не чета Се Вэю. В словах гостя звучала угроза. Он полагал, что после сегодняшнего разговора младший наставник непременно лишится доверия Учителя, а значит, недостоин равного обращения.

– Помощь слабым и стремление ко всеобщему единению всего лишь красивые слова! Пустые лозунги, чтобы завоевывать сердца, – сурово вещал Гунъи Чэн. – Ради великой цели можно пожертвовать горсткой жалких людишек и даже целым семейством Юнъи-хоу. Разве же это жертва? В смутное время от праведника мало пользы, только жестокий герой способен перевернуть этот мир!

Се Вэй долго молчал. Лишь когда золотые пластины на хвосте стрелы перестали отражать свет закатного неба, он медленно произнес:

– Вы правы.

Выговорившись, Гунъи Чэн взял чашку, чтобы промочить горло. Он даже не счел нужным обернуться, чтобы взглянуть на лицо Се Вэя.

– Отныне, – заявил старик, – вы больше не занимаетесь делами братства в столице...

Закончить фразу он не успел. В следующее мгновение на его затылок обрушилась тяжесть. Се Вэй без единого звука подошел сзади почти вплотную и прижал голову гостя к чайному столику! Утварь со звоном посыпалась на пол и разлетелась вдребезги. Гунъи Чэн, будучи в преклонном возрасте, не только не мог постоять за себя, но даже не предполагал, что в доме Се Вэя его подстерегает опасность. Он не верил, что человек, столько лет исправно служивший братству, отважится на безумный поступок.

Все произошло в мгновение ока. Без тени эмоций на лице Се Вэй вонзил в шею гостя стрелу. Сила удара была такова, что железное острие вышло из горла и пригвоздило голову старика к столику. Из разорванной артерии хлынула кровь, забрызгав белоснежное одеяние, а из горла вырвались нечленораздельные хрипы и бульканье. Гунъи Чэн в ужасе вытаращил глаза и судорожно задергался, одной рукой цепляясь за ладонь Се Вэя у себя на затылке, а другой зажимая рану в жалкой попытке удержать ускользающую жизнь. Однако сколь беспомощны были его усилия перед взором безжалостного убийцы! Гунъи Чэн не мог, не хотел верить! Из его рта пошла кровь, и старик впился в злодея немигающим взглядом:

– Ду Цзюнь! Вы...

Но его слов уже было не разобрать. Се Вэй на миг отвлекся, вспомнив вишневое дерево во дворе усадьбы Юнъи-хоу.

– Вы правы, – прозвучал его мягкий голос. – Праведник ничего не добьется. Этому миру нужны жестокие герои. Тем, кто соблюдает правила, труднее идти к цели...

Зачем следовать правилам? Он может делать то же, что и другие, только действовать беспощаднее и жестче. Как сейчас.

В последние мгновения жизни Гунъи Чэн понял скрытый смысл его слов, однако вдуматься уже не успел. Да и для сожалений времени не осталось. Кровь больше не хлестала из его шеи, а спокойно бежала, словно из пересыхающего родника. На столешнице и под ней разлилась темная лужа. Гунъи Чэн не дышал. Теплая кровь потекла к ногам Се Вэя, но тот не сдвинулся с места. Только когда сухощавое тело под его рукой окончательно обмякло и перестало дергаться, мужчина медленно убрал ладонь с затылка жертвы.

Лик мудреца, а руки по локоть в крови! На белоснежных одеждах алели багровые пятна. Подняв взгляд, Се Вэй увидел Цзянь Шу, застывшего на пороге и с ужасом взиравшего на хозяина. Мужчина спокойно подошел к письменному столу, взял чистый платок и принялся вытирать руки.

– Приберись, – буднично распорядился он.

Глава 45. Боязнь крови

Когда Люй Сянь пришел проведать Се Вэя, тот сидел у окна и спокойно смотрел во двор, где сгущались сумерки. В доме горел свет. Ничего не подозревая, торговец распахнул дверь и хотел поздороваться, как вдруг его взгляд скользнул по комнате и застыл. Залитый кровью пол в мерцающем свете лампы смотрелся особенно жутко, а на чайном столике лежало мертвое тело с открытыми, ничего не видящими глазами! Гость побледнел и зашатался. В голове у него помутилось. Люй Сянь выскочил за порог, вцепился в дверной косяк, и его чуть не вывернуло наизнанку.

– О Небеса! Почему Гунъи Чэн сдох?!

Дело было серьезное. Цзянь Шу и Дао Цинь торопливо наводили порядок.

– Я убил его, – спокойно пояснил Се Вэй, еще не успевший оттереть руки от крови.

Волосы на голове Люй Сяня едва не встали дыбом.

– Ты же позвал его на беседу! Мы ведь не враждовали. С какой стати ты убил его?!

– Потому что речные воды захотели ворваться в колодец.

– Ты спятил?! – взвыл Люй Сянь.

Се Вэй опустил взгляд на пальцы, перепачканные кровью, и вдохнул густой запах металла, наполнявший комнату. В его глазах мелькнуло отвращение.

– Я не собирался отпускать его живым. Разговор не заладился, вот я и убил его.

При этих словах Люй Сянь немного успокоился:

– У тебя... есть план?

– Нет.

Гость глубоко вдохнул, будто сдерживаясь, но обернуться к чайному столику не решился.

– Ты состоишь в братстве и сам пригласил его в дом. Если выяснится, что в столице с ним приключилась беда, как будешь выкручиваться?

– Не знаю, – безмятежно ответил Се Вэй.

– Не знаешь?! – Люй Сянь подскочил на месте, его обычно невозмутимое лицо исказилось от ужаса, а голос сорвался на крик. – У тебя нет плана?! Не знаешь, как оправдаться, и все равно убил?! Мать твою, Се Цзюйань, кто здесь свихнулся: ты или я? Что теперь делать?! Как ты вообще отважился на такое?!

От его воплей звенело в ушах, и Се Вэй недовольно нахмурился:

– Возьми себя в руки.

«Взять себя в руки?! Кто способен взять себя в руки, увидев подобное зрелище?!»

Люй Сянь полагал, что Се Вэй – человек хладнокровный и никогда не действует сгоряча. За годы жизни в столице он кропотливо плел и расставлял свои сети, просчитывая каждый шаг. Одна оплошность – и все пойдет прахом! Как же тут успокоиться? Он хотел снова накинуться на Се Вэя с упреками, однако, повернув голову, краем глаза заметил зловещие алые пятна на его белоснежных одеждах. У мужчины вновь закружилась голова и подкосились ноги. Его ярость, не находя выхода, обрушилась на Дао Циня и Цзянь Шу.

– Вы двое, хватит уже убираться! Уведите вашего господина. Пусть переоденется в чистое, а потом возвращается!

– Зачем? – удивился Цзянь Шу.

Люй Сянь прикрыл лицо рукой, будто боялся снова увидеть страшное зрелище, и затопал ногами от возмущения.

– Зачем?! Да потому, что, мать вашу, меня от крови мутит! Я ее вида не переношу.

Глава 46. Тень секты Небесного учения

Покидая постоялый двор «Аромат Сычуани», Цзян Сюэнин чувствовала себя намного спокойнее. За время беседы она так и не представилась. Просто задавала Жэнь Вэйчжи вопросы о соляном промысле и обычаях Сычуани, время от времени упоминая Ю Фанъинь, и внимательно наблюдала за выражением его лица. Следовало признать: хоть подруга и простушка, но чутьем не обделена. Пусть на экзаменах Жэнь Вэйчжи потерпел неудачу, он получил хорошее образование, разговаривал вежливо, держался достойно. Купеческой хитрости и мелочной расчетливости в молодом человеке не было и в помине. Даже если бы речь шла о настоящем браке, в мужья он вполне годился.

Сев в экипаж, Цзян Сюэнин еще раз обернулась и поглядела на огонек лампы в комнате наверху. Только теперь у нее на лице заиграла искренняя улыбка облегчения. Однако, пока она навещала Ю Фанъинь, а затем беседовала с Жэнь Вэйчжи на постоялом дворе, прошло немало времени. Когда она наконец приехала домой, на улице совсем стемнело. Цзян Бою и госпожа Мэн уже начали беспокоиться. Слуги с фонарями проводили Цзян Сюэнин до дверей комнаты. Та вошла и поклонилась, признавая вину:

– Меня по пути задержали дела. Простите, что заставила вас волноваться.

Госпожа Мэн открыла рот, чтобы что-то сказать, но Цзян Бою опередил жену:

– Дом Юнъи-хоу недавно попал в беду, а власти арестовали новую группу мятежников из секты Небесного учения. В столице сейчас даже днем никто за порог не высовывается, а ты среди ночи шатаешься неизвестно где! Куда это годится?!

Цзян Сюэнин молча опустила глаза, а госпожа Мэн тяжело вздохнула. В последнее время ее отношение к младшей барышне смягчилось, и она даже заступилась за дочь:

– Сначала сам перепугался, а теперь и ребенка пугаешь. В столице и впрямь неспокойно, но ты ведь хотел расспросить ее о делах во дворце.

Цзян Бою вспылил лишь оттого, что дочь долго не возвращалась и он разволновался. Ругать девушку отец не собирался, поэтому, совладав с раздражением, перешел к главному:

– Что произошло во дворце?

О радостном событии – беременности наложницы из дворца Благоухающих покровов, которую возвели в ранг чжаои, – родители были наслышаны. О том, что соучениц распустили, а Цзян Сюэхуэй оставили во дворце, потому что та отличилась и получила награду, тоже знали. Однако подробностей не знали. Цзян Сюэнин рассказала обо всем, что случилось в сливовом саду: о невезении Яо Си и заслугах Сюэхуэй перед Вэнь-чжаои.

– Еще неизвестно, к добру ли такая милость, – заметил Цзян Бою.

– Высокое дерево первым встречает удар ветра. Слишком уж она на виду теперь, – тяжело вздохнула госпожа Мэн.

«Вы недооцениваете старшую дочь», – подумала Цзян Сюэнин, но ничего не сказала.

– Я бы предпочел, чтобы она спокойно вернулась домой, как ее сестрица. Времена нынче тревожные, а во дворце сплошные интриги, – покачал головой отец. – Кто навредил однажды, сумеет и снова. В этот раз пострадала барышня из рода Яо, кто знает, не станет ли Сюэхуэй следующей жертвой?

Госпожа Мэн тревожно нахмурилась, тем не менее рассудила трезво:

– Сюэхуэй с детства была осторожной. Все во дворце знают, как важен ребенок Вэнь-чжаои для государя, и, наверное, вокруг наложницы на цыпочках ходят. Раз даже соучениц распустили, вряд ли теперь следует всерьез опасаться интриг. Если у чжаои родится сын, а Сюэхуэй останется в милости, риск будет оправдан. В этом мире ничто не дается даром.

«Верно», – мысленно согласилась Цзян Сюэнин.

Наверное, потому, что она промолчала, матери показалось, что девушка расстроена или завидует.

– Не унывай, Нин, – попыталась утешить ее госпожа Мэн. – Дом Юнъи-хоу попал в беду, а мы ведь втайне договорились с ними о помолвке. Тебе лучше вести себя скромно. Славу и позор делит между собой вся семья. Пусть Сюэхуэй держит удар, а ты потом тоже пожнешь плоды.

В прошлом госпожа Мэн не одобряла поведение младшей дочери, но понимала, что Сюэхуэй попала во дворец благодаря той. Хоть она и относилась к Сюэнин холоднее, обделять вниманием родную дочь женщина тоже не собиралась, тем более в столь тяжелые времена. Ведь семья – одно целое: если взлетает один, следом возвысятся все; если один упадет, беды ждут остальных. В такие дни особенно важно держаться вместе.

Цзян Сюэнин подняла на мать странный взгляд. Госпожа Мэн ставила на первое место честь и благополучие рода, поэтому говорила с ней ласково и дружелюбно. В прошлой жизни Цзян Сюэнин, наверное, растрогалась бы до слез, однако теперь, побывав на пороге загробного мира, она почти ничего не почувствовала. Девушку не волновало, жестока к ней госпожа Мэн или добра, а пустые слова утешения и вовсе не находили в душе отклика.

– Хорошо, – равнодушно ответила она.

Цзян Бою внимательно посмотрел на лицо дочери, заметил ее холодность и только вздохнул про себя, промолчав. Вспомнив кое о чем, он обернулся к жене:

– Мне нужно сказать дочке несколько слов наедине. Ступай к себе, отдохни.

Госпожа Мэн опешила: что это за дело такое, о котором нельзя говорить при ней? В душе женщины зародилось недовольство, однако, поскольку просил муж, пришлось подавить раздражение и покинуть комнату. Когда мать ушла, Цзян Сюэнин посмотрела на отца. Тот еще ничего не успел сказать, а она уже догадалась, о чем пойдет речь. Ее сердце вдруг забилось быстрее.

– Дело, о котором я просила, уже улажено? – спросила она.

– Содержимое сундуков, что ты передала, стоит дорого, но продавать пришлось бы в спешке, поэтому хочешь не хочешь, а цену бы сбили. Я не пожелал разбазаривать богатства Юнъи-хоу, поэтому распорядился лишь одной половиной, а вторую оценил в восемнадцать тысяч лянов и велел перенести в наше хранилище. Считай, что мы сами выкупили эти вещи.

Мужчина поставил перед Цзян Сюэнин ларец.

– Здесь тридцать тысяч. Проверь.

Тридцать тысяч лянов! Даже если пустить имущество Цинъюань-бо с молотка, вряд ли получилось бы выручить столько. Это многое говорило о щедрости Янь Линя.

Барышня открыла ларец: внутри лежала толстая пачка из тридцати расписок, каждая на тысячу лянов серебром.

– Ты хорошо потрудился, отец, – тихо похвалила она.

– С домом Юнъи-хоу у нашей семьи старая дружба, – сказал Цзян Бою. – Чем смогу, помогу. Однако дело скоро передадут на рассмотрение Трех ведомств. Если ты хочешь приберечь деньги на будущее – это одно, но, если задумала «смазать шестеренки», боюсь, что...

– Я понимаю, – ответила Цзян Сюэнин, – и не стану поступать опрометчиво.

Цзян Бою и сам замечал: в последнее время дочь стала куда рассудительнее, а если выразиться по-чиновничьи, то расчетливее и хитрее. Взять хотя бы случай в сливовом саду. По рассказу Нин отец понял, что она разглядела ловушку, решила не вмешиваться и не выставлять себя напоказ. Однако речь шла о придворных делах на высшем уровне, поэтому Цзян Бою не мог не волноваться и не преминул снова предостеречь девушку, боясь, как бы та не натворила бед с такой суммой денег. Цзян Сюэнин послушно кивала, понимая, что отец прав, а его опасения разумны. Дело Юнъи-хоу будут рассматривать Три ведомства под личным надзором императора. Какие шестеренки тут смажешь? Малейшая оплошность – и головы полетят с плеч. Впрочем, и придворная машина не монолит. Лазейки всегда найдутся. Вопрос только в том, насколько внимательно ищешь и сумеешь ли найти. Если говорить об осведомленности, то никто не сравнится с Чжэн Бао, но тот во дворце, а Цзян Сюэнин снаружи. Связаться с ним сложно, поэтому пользы от этой ниточки пока никакой. Вне дворца остался лишь Чжоу Иньчжи.

Получив от отца деньги, Цзян Сюэнин добавила три тысячи лянов, вырученные за цинь, и на другой день отправилась к Чжоу Иньчжи, чтобы разузнать о Юнъи-хоу. Тысячник Тайной стражи горько усмехнулся:

– Дело передано на рассмотрение Трех ведомств. Тайная стража отвечает только за допрос арестованных вместе с Палатой наказаний. Вмешиваться в вопросы высшего уровня мы не можем. К тому же мой чин слишком мал. Все, что я могу, – это присматривать в темнице за тем, кто вам дорог, но предоставить ему защиту вряд ли в силах. Да и в Палате наказаний теперь новый глава. Господин Чжэн ушел в отставку, а на его место назначили Гу Чуньфана, бывшего цензора Хэнаньского округа. Тайная стража давно соперничает с Палатой наказаний, а этот Гу теснит нас изо всей силы. Боюсь, нам не дадут в это дело даже нос сунуть.

В системе Трех ведомств – Палаты наказаний, Высшего суда и Главной инспекции – для Тайной стражи не было места. Стоит вмешаться, и вся тройка сразу обрушится с обвинениями.

– Дом Юнъи-хоу велик, изъятого имущества много. К сбору и изучению улик наверняка только приступили. Вмешиваться вы не можете, однако служащие Трех ведомств часто бывают в темнице. Поглядывайте, не появится ли кто-нибудь подозрительный, – распорядилась Цзян Сюэнин.

Если ей не изменяла память, в деле Юнъи-хоу с самого начала было много странностей. Сначала обвинение строилось на найденных письмах: мол, дом поддерживал связь с мятежниками Пиннань-вана, якобы разыскивая давно умершего наследника Динфэя, который, возможно, по сей день покоится на кладбище Благородных отроков. А через две с лишним недели после начала разбирательства неожиданно всплыло еще одно письмо, будто бы написанное рукой Янь Му и обращенное к главе Небесного учения. В нем говорилось, что Юнъи-хоу готов оказать секте тайную поддержку и даже включить ее последователей в ряды армии. Улику сочли неопровержимой. Половину семьи казнили, а остальных сослали на край света, в заболоченные земли Байюэ^[77], и почти никто не рискнул заступиться за осужденных. Почему это письмо появилось лишь спустя полмесяца? Как оно оказалось среди изъятых при обыске бумаг? Изучение и опись арестованного имущества требует времени, однако затягивать дело никто не пытался. Если бы злополучное письмо изъяли сразу, то давно бы уже передали императору. Цзян Сюэнин не знала, что произошло за ту пару недель, но, если между двумя событиями появится шанс предотвратить катастрофу, а она упустит его только потому, что решила, будто шанса нет, потом придется локти кусать. Именно поэтому она отдала Чжоу Иньчжи такое распоряжение.

Тысячник не понимал хода мыслей девушки, однако вспомнил, как однажды Цзян Сюэнин с ходу разгадала его скрытые намерения, и ему снова стало не по себе от ее непостижимой проницательности. Вторая барышня вела себя все более загадочно. Чжоу Иньчжи не знал, кто стоит за ней, тем не менее в столь опасное время боялся проявить даже малейшую небрежность.

С тех пор он, можно сказать, поселился в окрестностях темницы: время от времени заглядывал в ее коридоры, делал круг и присматривался. Частенько ему доводилось сталкиваться со служащими Палаты наказаний, например с Гу Чуньфаном или с тем, кому тот особенно доверял, – чиновником Департамента чистоты службы по имени Чжан Чжэ. Служащие Трех ведомств терпеть не могли Тайную стражу, но не имели права выгнать тысячника. Полагая, что Тайная стража не оставляет надежды вмешаться в дело, они отпускали немало язвительных замечаний. Несмотря ни на что, Чжоу Иньчжи не принимал колкости близко к сердцу.

Вскоре он и правда приметил подозрительного мелкого чиновника из Палаты наказаний, который часто крутился в коридорах темницы и разглядывал заключенных, будто что-то прикидывая. Чжоу Иньчжи следил за ним два дня подряд и убедился: дело нечисто. На третий день тысячник выждал момент, перехватил того человека в переулке и приставил клинок к его горлу. Под угрозой расправы тот действительно выложил крайне важные сведения. Чжоу Иньчжи без лишних слов запер чиновника в своем доме, а ближе к ночи отправился к Цзян Сюэнин с докладом.

– Поймал одного. Это тайный агент Небесного учения, внедренный в чиновничество. Действовал по приказу некоего господина Гунъи. Должен был подгадать случай и передать в Палату наказаний письмо, способное окончательно погубить род Юнъи-хоу. Вот только в последние дни господин Гунъи внезапно пропал. Агент пытался связаться с ним, однако не преуспел и встревожился. Боялся, что с господином Гунъи случилась беда, и все же поднимать шум не посмел. Письмо было у него, поэтому он и возымел алчные мысли: вздумал вымогать у Юнъи-хоу деньги, чтобы взять выкуп и скрыться. Не ожидал, что выдаст себя излишней суетой и попадет прямо мне в руки.

Барышню будто холодной водой окатило. В деле дома Юнъи-хоу проступила зловещая тень секты Небесного учения, да к тому же не обошлось без вмешательства пресловутого господина Гунъи! Вот только... как вышло, что столь важный человек вдруг взял и пропал? Цзян Сюэнин прищурилась, но думать было некогда, поэтому она сделала глубокий вдох и спросила прямо:

– Письмо у вас?

Если удастся его заполучить, дела повернутся совершенно иначе!

Глава 47. Стечение обстоятельств

Услышав вопрос, Чжоу Иньчжи нахмурился.

– Добыть письмо не удалось, – признался тысячник, помедлив с ответом.

– Не удалось? – растерянно переспросила Цзян Сюэнин.

– При пленнике его не было, – пояснил гость. – Похоже, у него есть подельники. Пойманный утверждает, что лишь изучал обстановку и собирался передать письмо, дождавшись подходящего случая. Все произошло быстро, но я понял, что для вас это крайне важно, и решил сперва доложить, а уж потом вдумчиво допросить пленника. Что будем делать дальше?

Взгляд барышни остановился на Чжоу Иньчжи, словно та что-то обдумывала.

– Он еще у вас дома? Отведите меня к нему, – внезапно потребовала она.

Стояла глубокая ночь. Чжоу Иньчжи не ожидал, что девушка проявит такую решительность. Впрочем, поразмыслив, признал: в конце концов, он служащий Тайной стражи, так что Цзян Сюэнин вряд ли безоговорочно ему доверяет, а в серьезном деле куда надежнее увидеть все собственными глазами. Поэтому тысячник не стал возражать. Зато усадебный привратник, заметив, что вторая барышня покидает дом среди ночи, не на шутку перепугался. Цзян Сюэнин велела на все вопросы отвечать, что, дескать, она ушла по делам в сопровождении Чжоу Иньчжи и просит не волноваться, после чего удалилась.

Тысячник не солгал ни единым словом. Связанный пленник действительно находился в его усадьбе. Цзян Сюэнин обратила внимание, что не прошло и двух недель после повышения, а Чжоу Иньчжи уже сменил жилье и перебрался в Ивовый переулок. Новый дом не был роскошным, но его серый кирпич и черная черепица смотрелись куда лучше прежних убогих стен. У ворот стоял юноша в форменном облачении Тайной стражи – судя по всему, человек тысячника. Цзян Сюэнин не удивилась смене жилья. Если бы Чжоу Иньчжи не умел загребать деньги, он не был бы тем, кого она хорошо знала. А вот его умение за столь короткий срок обзаводиться преданными людьми говорило о многом.

Цзян Сюэнин присмотрелась к стражнику в черном.

– Его зовут Вэй Си, – пояснил хозяин дома. – Он очень искусен в бою.

Девушка кивнула. Вэй Си, совсем юный парень с густыми бровями и выразительными глазами, держался скованно, тем не менее, когда начальник представил его, украдкой покосился на гостью, явно изнывая от любопытства, кто же эта особа, которой оказывают столько почтения. Не ожидая увидеть столь красивую барышню, он едва не уставился на нее во все глаза. Опомнившись, стражник обнаружил, что гостья взирает на него с легкой улыбкой. Взгляд у нее был вовсе не колкий, но юноша отчего-то залился краской смущения и поспешно опустил голову. Чжоу Иньчжи заметил его замешательство и едва заметно нахмурился.

– Пленник внутри? – спросил он.

– Внутри. Я не отходил ни на шаг, – доложил Вэй Си, мгновенно собравшись.

Тысячник повел Цзян Сюэнин в свою скромную усадьбу. Переступая порог, девушка вскинула бровь и еще раз нарочно взглянула на Вэй Си. Юный стражник с беспокойно бьющимся сердцем направился следом.

Пойманного держали в дровяном сарае в юго-западном углу двора. Внутри оказалось довольно чисто. Тайный агент Небесного учения был привязан к столбу толстой пеньковой веревкой и железной цепью. Темное служебное одеяние мелкого чиновника Палаты наказаний бросалось в глаза с порога. Цзян Сюэнин замерла в дверях, а Чжоу Иньчжи подошел к пленнику. Тот начал отчаянно дергаться, будто уже успел хлебнуть горя и теперь пребывал в ужасе.

– Я больше ничего не знаю! Письма при мне нет! Вы обещали отпустить меня, если я все расскажу!

– Кто твой сообщник? – произнес тысячник, глядя на пленника сверху вниз.

– В нашем братстве принято хранить тайны, – ответил пойманный, трепеща. – Мы выполняем приказы господина Гунъи из Цзиньлина. Каждый день в час Крысы я оставлял сообщение в храме Байго, а на другой день забирал ответное послание, но ни разу не видел других агентов. Судя по почерку, их по меньшей мере трое. Господин Чжоу, хоть вы меня и схватили, вам это не поможет! Письма при мне нет!

Чжоу Иньчжи поглядел на Цзян Сюэнин. Та нахмурилась и холодно произнесла:

– Ты служащий Палаты наказаний с правом доступа в темницу, а твои сообщники прячутся в тени и через тебя получают сведения. Значит, они и письмо могут передать только через тебя, верно? Иначе говоря, стоит тебе сообщить, что время настало, и они отдадут письмо.

При звуках женского голоса по телу пленника пробежали мурашки. Только теперь бедолага сообразил, что вместе с его тюремщиком в сарай пришла барышня. Причем, судя по тону, именно она руководила действиями Чжоу Иньчжи, и от этой мысли тайного агента охватил страх. Он инстинктивно дернулся, чтобы увидеть эту особу, однако тысячник с силой пнул его.

– Туда ли ты смотришь?

Пленник взвыл от боли.

– Отвечай на вопрос барышни. Да или нет?! – рявкнул Чжоу Иньчжи.

– Да, да! – закричал пленник почти в слезах.

– Тогда все просто, – подытожила Цзян Сюэнин. – Свяжись с ними, как обычно, сообщи, что Три ведомства вот-вот начнут разбирательство и пора передать письмо. Составь послание и в час Крысы отнеси его в храм Байго. Только не вздумай хитрить.

– Нельзя, нельзя! Если в братстве узнают... – пришел в ужас тайный агент.

Брови Цзян Сюэнин сошлись у переносицы.

– Может, вам лучше выйти? – предложил Чжоу Иньчжи, схватив тряпку и затыкая пленнику рот.

Барышня молча прикрыла за собой дверь и замерла под свесом крыши. Изнутри донеслись приглушенные крики и бешеный лязг цепи, бьющейся о столб. Спустя время все стихло. Похоже, изо рта пленника убрали кляп. С трудом переводя дыхание, он застонал, и его голос звучал намного слабее, чем раньше.

– Напишешь послание? – холодно осведомился Чжоу Иньчжи.

– Напишу, напишу! – торопливо закивал пойманный, не смея упрямиться.

Цзян Сюэнин догадалась, что тысячник пустил в ход жестокие приемы, которыми славилась Тайная стража. Вэй Си сбегал за бумагой и кистью. Тайный агент, дрожа, составил послание. Когда он закончил, Чжоу Иньчжи просмотрел текст и передал его барышне. Та внимательно перечитала сообщение несколько раз и, не заметив ничего подозрительного, отдала его обратно. Она велела тысячнику этой же ночью отправиться в храм Байго вместе с пленником, оставить послание и ждать, когда сообщники попадутся на крючок. Чжоу Иньчжи приказал своим людям устроить засаду, а Цзян Сюэнин вернулась домой.

На следующий вечер тысячник действительно сумел схватить сектанта, но у того на руках оказалась лишь половина письма с «доказательствами» против Юнъи-хоу! Пойманный, будто заранее зная, что его поджидают, ничуть не растерялся.

– Вчера, когда вы забрали нашего агента, мы сразу насторожились, – усмехнулся он, – а получив сообщение, догадались, что это ловушка. Думаю, никчемный болтун уже выложил вам всю подноготную, поэтому я не стану ходить вокруг да около. Мы тайные агенты Небесного учения и ни с кем не поддерживали связь, кроме господина Гунъи. Правда, от него больше не поступает вестей. Скорее всего, он погиб или попал в руки властей. По указанию господина Гунъи это письмо должно было оказаться в Палате наказаний, чего бы это ни стоило. Однако, раз вы раскрыли наш план, ничего не выйдет. Мы люди простые и не готовы жертвовать собой. Все в мире ищут славы и выгоды. Вот вам половина письма, господин Чжоу, а что до второй половины – посмотрим, сколько щедрости проявит тот, кто за вами стоит.

Чжоу Иньчжи не ожидал, что противник переиграет его.

– Чего вы хотите? – спросил он.

– Пятьдесят тысяч лянов серебром за жизни всего рода Янь, – последовал циничный ответ. – Как получим деньги, сразу покинем столицу, и больше сюда ни ногой, а если нет, вторая половина письма окажется на столе Чэн-гуна!

* * *

Се Вэй должен был ехать во дворец. К тому времени мастерскую тщательно прибрали, не оставив ни пятнышка крови. Мертвое тело тоже исчезло. Однако настроение Се Вэя, похоже, ничуть не улучшилось. Оно было даже хуже, чем несколько дней назад. Облачаясь в даосское одеяние цвета небесной синевы, младший наставник наследного принца хмурил брови.

– Так ничего и не выяснили? – спросил он.

Дао Цинь за его спиной покачал головой. Цзянь Шу тоже выглядел озабоченным. Поправляя ворот одежды господина, он двигался с особенной осторожностью.

– Братство и правда направило людей в столицу, чтобы те действовали в тени, но агенты подчинялись только приказам Гунъи Чэна, – вкрадчиво доложил юноша. – Мы захватили городские молельни и допросили тех, кто в последнее время был рядом с ним. Говорят, он передал какие-то указания... однако... никто не знает, какие именно.

Его голос звучал все тише. В глазах Се Вэя разгоралась зловещая ярость. Он с трудом сдерживал себя.

– А Динфэй?

Не смея глядеть на младшего наставника, Цзянь Шу опустил голову.

– После вашего распоряжения мы искали по всей столице, но господин Динфэй не появлялся в молельнях. Говорят, его видели в доме Хмельного веселья. Тамошняя девица сказала, что он отправился пить в «Десятилетнюю выдержку», однако, когда мы добрались туда, никого не застали...

Иначе говоря, и этот исчез.

– Превосходно. Просто замечательно, – усмехнулся Се Вэй.

Цзянь Шу и Дао Цинь уловили в его интонациях опасную нотку и благоразумно промолчали. Поправив одежду, младший наставник велел продолжать поиски, сел в экипаж и отправился во дворец.

В Южном кабинете^[78] шло совещание. Шэнь Лан пребывал в прекрасном расположении духа: помимо того что наложнице удалось зачать, в столице произошло еще одно радостное событие. При виде Се Вэя император громко рассмеялся:

– Наконец-то вы здесь, господин Се! Столичная управа сообщила об устранении важной фигуры из руководства Небесного учения. Вы оказали империи великую услугу, господин Се!

Взгляды советников обратились к Се Вэю. У многих в глазах сквозило восхищение, однако были и те, кто не разделял всеобщих восторгов. Младший наставник сделал вид, что ничего не заметил, и улыбнулся, храня безукоризненное самообладание.

– Мои люди случайно наткнулись на сборище сектантов в их молельне, проявили бдительность и связались со Столичной управой. Те устроили облаву, и пресловутый Гунъи Чэн оказался сражен градом стрел. Я уверен, что вы, ваше величество, узнали обо всем раньше меня, и не смею приписывать себе чужих заслуг.

Услышь эти речи Люй Сянь, он бы, пожалуй, остолбенел. Разве Гунъи Чэн пал не от рук Се Вэя? Как же так вышло, что он стал жертвой облавы Столичной управы? Но в Южном кабинете никто не знал правды. Все размышляли о том, что младший наставник и так пользовался доверием государя, а после этого случая, скорее всего, поднимется еще выше. Как тут не позавидовать? Шэнь Лан же испытывал невыразимое удовлетворение. Заложив руки за спину, он сошел с возвышения и с воодушевлением заявил:

– Небесное учение не оставляло тщетных попыток свергнуть династию. Воспользовавшись делом Юнъи-хоу, они сеяли смуту и распространяли зловредные слухи. Но теперь их столичное логово уничтожено, а главному стратегу пустили кровь! Очевидно, Небеса отвернулись от секты. Если так пойдет дальше, мы устраним всех мятежников до последнего!

Все дружно закивали, восклицая:

– Государева мудрость воистину велика!

Однако суровый Гу Чуньфан, новый глава Палаты наказаний, лишь неодобрительно нахмурился:

– Жаль, что во время облавы люди из Столичной управы не знали, кто перед ними, и изрешетили этого человека стрелами. Он был советником главаря секты больше двух десятилетий и наверняка знал много секретов. Если бы удалось взять его живым и допросить, сколько полезных сведений могло бы всплыть...

В зале повисло неловкое молчание. Се Вэй едва заметно блеснул глазами, словно его посетила новая мысль.

– Взять живым, конечно, было бы лучше, – согласился он. – Но даже мертвый он еще может сослужить нам службу.

Гу Чуньфан приподнял тронутые сединой брови и посмотрел на младшего наставника.

– У господина Се появилось дельное предложение?

– Не смею считать его таковым, – учтиво ответил тот, сложив руки и кланяясь. – Сам я об этом и не думал, только после ваших слов мысль сама пришла в голову. Правда, довольно рискованная.

– Что за мысль? – заинтересовался Шэнь Лан.

Се Вэй приподнял в улыбке уголки рта:

– Двор уничтожил группу мятежников из Небесного учения, в том числе столь важную фигуру, как Гунъи Чэн, однако об этом известно лишь властям. Иными словами, в секте еще не осведомлены, что он мертв. Можно пустить слух, что тот не погиб, а был схвачен и брошен в застенки, где его подвергают жестоким допросам. По словам господина Гу, советник главаря знал много тайн. Опасаясь утечки, секта наверняка направит людей, чтобы его вызволить. Достаточно будет устроить засаду или поступить еще рискованнее...

Он сделал многозначительную паузу. Слушатели уже кивали, соглашаясь с рассуждениями, а Гу Чуньфан задумчиво потеребил бороду и спросил:

– Рискованнее – это как?

– В последние дни мы схватили немало мятежников Небесного учения, – ответил Се Вэй, потупив взгляд. – На допросах многие признавали, что знают, каков из себя Гунъи Чэн, однако, по слухам, у главаря секты есть и второй советник, некий отшельник Ду Цзюнь, который всегда оставался в тени и не показывался на людях. Его не видели даже настоятели молелен. В храме учения, что в Цзиньлине, его личность известна лишь единицам. Если использовать Гунъи Чэна как приманку, чтобы заставить врага явиться на выручку, а вдобавок тайно подослать в тюрьму своего человека под видом того самого отшельника, во время налета он сможет выйти на свободу, внедриться в секту и выведать множество тайн. Запросто узнает расположение других убежищ и вовремя скроется. Выгода велика!

У советников по спине пробежали мурашки, однако почти все признали: план крайне дерзкий, но мудрый! Возможности, которые он открывал, и правда манили.

– Кого же послать? – задумчиво спросил Шэнь Лан.

И правда! Кому поручить столь рискованное дело? Использовать Гунъи Чэна как наживку – еще куда ни шло, а вот если мнимый отшельник выдаст себя, то погибнет от рук мятежников. Это и впрямь чересчур опасно. Советники задумчиво хмурились. Се Вэй оглядел собравшихся, выждал немного и, видя, что все молчат, подался вперед, собираясь заговорить, как вдруг Гу Чуньфан подал голос:

– Я немало наслышан о хитроумии господина Се, и по-хорошему следовало бы поручить это дело ему. Однако его имя слишком известно. Если он назовется Ду Цзюнем, придется выдумывать отговорки, что неизбежно вызовет подозрения. У меня, старика, есть один человек на примете. Он тщательно изучил архивы и неплохо разбирается в истории и устройстве секты. Скорее всего, он сгодится.

Се Вэй едва заметно прищурился и посмотрел на главу Палаты наказаний.

– Кто же это? – спросил Шэнь Лан.

Гу Чуньфан оглянулся себе за спину и ответил:

– Один из моих прежних подчиненных, а ныне старший чиновник одного из тринадцати отделов Палаты наказаний: Чжан Чжэ из Департамента чистоты службы.

Тот стоял в последнем ряду присутствующих. Все взгляды тут же устремились к нему, он же невозмутимо опустил ресницы. Се Вэй спокойно наблюдал за чиновником, но его пальцы, скрытые под рукавами, незаметно сжались. После слов Гу Чуньфана нельзя было предложить себя...

Глава 48. Судьбоносное решение

Совещание в Южном кабинете подошло к концу, и советники начали расходиться. Задержались лишь самые высокопоставленные чиновники Государственной канцелярии и приближенные государя. Очевидно, у того еще остались особые распоряжения. Гу Чуньфан, недавно прибывший в столицу, этому кругу не принадлежал. Чжан Чжэ, по-прежнему молчаливый и сдержанный, шел за главой Палаты наказаний, отставая на пару шагов. Тот оглянулся через плечо, оценил выражение его лица и заговорил:

– Я предложил внедрить вас в секту под видом отшельника Ду Цзюня, не спросив вашего согласия. Вы уж не держите зла.

Оба понимали: шанса обсудить смелое предложение не было вовсе, ведь Гу Чуньфан не мог предугадать, что скажет Се Вэй, и действовал по обстоятельствам. Чжан Чжэ не ожидал, что по воле слепого случая окажется втянут в столь запутанные дела. В этой жизни он не имел иных устремлений, кроме как выкроить побольше времени для ухода за матерью. Угодить в самую гущу событий он совсем не планировал.

В прошлой жизни Се Вэй и Янь Линь, устроив мятеж, полностью истребили секту, вырезав всех ее сторонников до единого. Но даже когда голова Учителя полетела с плеч, легендарный отшельник Ду Цзюнь так и не появился. Если он действительно существовал и был так важен, неужели же мог бесследно исчезнуть, словно провалившись сквозь землю? Все решили, что смутьяны попросту выдумали этого мифического персонажа, чтобы морочить простолюдинам головы и укреплять веру в свое учение. Чжан Чжэ, служивший в Палате наказаний, сталкивался с делами, связанными с сектой, и пытался установить личность Ду Цзюня, но ниточка всякий раз обрывалась, и расследование в конце концов заглохло. Правда, у Чжан Чжэ возникали подозрения, и все же они были столь беспочвенны и нелепы, что чиновник даже не заикался о них. В этой жизни кое-какие зацепки начали появляться, вот только, по мнению Чжан Чжэ, к нему эта история отношения не имела.

– Вы оказали мне милость и помогли. Ваша нынешняя рекомендация – большая честь для меня. Какие уж тут обиды? – смиренно ответил он. – Но если господин Се сам выдвинул этот план, вероятно, у него на примете тоже был подходящий человек. Ваше вмешательство могло вызвать его недовольство.

Взгляд Гу Чуньфана, отягощенный годами, приобрел необычайную ясность и проницательность.

– Я рекомендовал вас именно потому, что этот план предложил господин Се, – пояснил он, поглаживая бороду.

Чжан Чжэ внимательно посмотрел на покровителя, который, что случалось нечасто, нахмурился. Похоже сочтя свой вид слишком мрачным, старик все же улыбнулся и со вздохом сказал:

– Наверное, я чересчур мнителен в силу возраста, однако мне кажется, что господин Се, совсем еще молодой и как будто далекий от мирской суеты, на самом деле очень расчетлив и скрытен. Младший советник наследного принца далеко не так прост, как кажется. В его годы я был зеленым юнцом и лишь набивал себе шишки в чиновничьих делах. Надеюсь, мои подозрения не подтвердятся...

Чжан Чжэ промолчал, а Гу Чуньфан легко похлопал его по плечу:

– Боюсь, вам придется как следует потрудиться. Кстати, как здоровье вашей матушки?

– После переезда в столицу ей стало немного лучше. Она следит за собой и восстанавливается, вот только на месте усидеть не может, все время хлопочет по дому, – ответил Чжан Чжэ.

– Вы заботливый сын. Будь мои бездельники хоть наполовину на вас похожи, мне бы жилось намного спокойнее, – покачал головой Гу Чуньфан.

Вечернее солнце клонилось к закату, и оба покинули дворец. Спустя час разошлись и те, кто задержался в Южном кабинете. Когда Се Вэй выходил за ворота Запретного города, у него на губах играла привычная доброжелательная улыбка, но стоило ему сесть в экипаж, как приветливое выражение лица сменилось застывшей холодной маской.

* * *

У Люй Сяня голова шла кругом. Торговец побывал на постоялом дворе «Аромат Сычуани» и услышал новости, которые не давали ему покоя, пока он шел мимо опечатанной усадьбы Юнъи-хоу и входил в ворота дома Се Вэя. Неужели долю в соляном промысле можно свободно перепродавать?! А Жэнь Вэйчжи-то каков! Приехал в столицу в поисках денег и попутно устроил свою судьбу! Собирается свататься к дочери Цинъюань-бо. Что вообще происходит в мире?! Ничего не понять!

Мужчина хмурил брови, не отвечая на приветствия слуг. Уже занеся ногу, чтобы войти в мастерскую, он вспомнил, что там недавно случилось, и его передернуло. Отпрянув, гость огляделся в поисках Дао Циня или Цзянь Шу. Никого из них не было. Тогда Люй Сянь махнул первому попавшемуся на глаза слуге, велел принести себе кресло и, усевшись под сводами галереи у дверей мастерской, погрузился в раздумья.

Он ждал Се Вэя. Когда тот явился, лицо у него было ничуть не лучше, чем у гостя. У Люй Сяня задергалось веко.

– Во дворце что-то случилось? – спросил он.

Деревья в зимнем дворе давно облетели. Высохшие листья лотоса плавали на глади пруда, свернувшись в желтые трубочки. Широкие рукава даосского одеяния цвета небесной синевы трепетали, словно опавшие листья, гонимые ветром. Се Вэй прокручивал в голове события, произошедшие во время совещания в Южном кабинете. Услышав вопрос, он без всякого выражения пересказал случившееся. Узнав, какой хитроумный план младший наставник предложил императору, Люй Сянь подскочил на месте.

– «Убить взятым взаймы ножом»^[79] – ловкий ход!

Стоило кому-то из братства прознать, что Се Вэй собственноручно убил Гунъи Чэна, его ждали бы непредсказуемые последствия. Тот ведь одновременно был и членом секты, и приближенным императора. Малейшей оплошности хватит, чтобы на него ополчились сразу обе стороны. Если кто-то узнает главную тайну Се Вэя, его участи не позавидуешь. Он напоминал человека, зажатого в узкой расщелине между двумя сдвигающимися скалами: шаг влево, шаг вправо – и его раздавят! Поэтому после убийства господина Гунъи следовало немедленно захватить власть над столичными силами Небесного учения. Покорных – подчинить, непокорных – безжалостно истребить. Однако, если действовать слишком открыто, поднимется шум, а даже у стен имеются уши. Слухи о распрях внутри столичного отделения секты непременно дойдут до Цзиньлина, и в главном храме насторожатся. Предводители секты хорошо знают уязвимые места Се Вэя и самый опасный его секрет – истинную личность. Следовало во что бы то ни стало отвести от себя подозрения. По официальной версии Гунъи Чэн погиб во время облавы Столичной управы. Похоже на правду? Вполне. Если продолжать в том же духе, это и будет чистейшей воды «убийство взятым взаймы ножом»! Разумеется, Се Вэй не собирался избавляться от тех, кто подчинялся ему, но, опираясь на силы двора, он мог устранить членов братства, которые поддерживали связь с предводителями в Цзиньлине, таким образом ослабив их влияние и упрочив собственное положение в столице. При этом в глазах императора и чиновников он будет блистать как герой, добившийся выдающихся успехов в борьбе с мятежниками! Так одним выстрелом получится уложить сразу трех зайцев. Лучше и не придумать!

Люй Сянь от восторга захлопал в ладоши, однако Се Вэй, не меняясь в лице, подытожил:

– На совещании в Южном кабинете решили, что выдавать себя за отшельника Ду Цзюня буду не я, а Чжан Чжэ.

Люй Сянь ошарашенно уставился на собеседника, не веря своим ушам:

– И ты даже не возразил? Просто пустил дело на самотек? А если Чжан Чжэ все испортит?

– Кажется, Гу Чуньфан меня опасается, – признался Се Вэй, прикрывая глаза.

– Этот старик приехал в столицу недавно, а раньше был цензором Хэнаньского округа, – сказал Люй Сянь. – Он прожил долгую жизнь, и в проницательности ему не откажешь. Но если тебе удалось обмануть все Поднебесье, перехитрить умного старика – лишь вопрос времени и усилий. А вот если Чжан Чжэ что-то пронюхает, беда придет откуда не ждали.

Сеть святилищ Небесного учения тайно опутала всю империю. Некоторые из них подчинялись Се Вэю. Если бы он назвался Ду Цзюнем, то, разумеется, не стал бы вредить собственным людям, однако, если отправить Чжан Чжэ, кто знает, что тот наворотит? Люй Сянь, занимаясь торговлей, за эти годы провернул не одну сотню сделок и не любил рисковать.

– В такое время нельзя полагаться на случай, – нахмурился он. – Выдавать себя за Ду Цзюня – дело опасное. Почему бы нам не ответить на хитрость хитростью? Воспользуемся случаем и убьем самозванца! Если он погибнет от рук мятежников, во дворце подумают, что план провалился, а нас не заподозрят.

Се Вэй долго молчал. Люй Сянь, уверенный, что лучшего решения не придумать, с готовностью заявил:

– Я немедленно все подготовлю.

Напрочь забыв о Жэнь Вэйчжи и соляном промысле, он хлопнул ладонями по подлокотникам, встал и собрался уходить, как вдруг за спиной прозвучало:

– Не нужно.

Люй Сянь замер, затем обернулся и недоверчиво уставился на Се Вэя.

– Почему?! Если позволить чужаку проникнуть в секту под именем Ду Цзюня, никто не знает, к чему это приведет! Не устранишь угрозу заранее – потом проблем не оберешься!

В памяти Се Вэя неожиданно возник образ: барышня под сенью дворцовой стены, чьи глаза, озаренные светом его фонаря, сияли так ярко, словно готовы были воспламениться.

«Вы любите Чжан Чжэ?» – «Да, люблю. Очень-очень люблю...»

На короткий миг его сознание затуманилось. Затем он посмотрел на озабоченное лицо Люй Сяня и медленно проговорил:

– Эта ловушка – классическое «приглашение забраться в кувшин»^[80]. Чжан Чжэ отправится один, без поддержки. Раз план предложил я, двор поручит мне контролировать это дело. Если придворный чиновник ничего не добьется и погибнет, вряд ли я смогу избежать ответственности и нареканий. Убить его просто, но его смерть чревата последствиями. Лучше выждать и посмотреть, что он разведает. Если узнает то, что ему знать не положено, устранить его до возвращения в столицу никогда не поздно.

Такой подход был совсем не в духе прежнего Се Цзюйаня, и Люй Сянь заподозрил, что, помимо озвученных причин, есть еще и обстоятельства, которые тот скрывает. Однако он не решился задавать лишних вопросов.

Се Вэй постоял под сводами галереи, глядя на стремительно сгущающиеся сумерки, и направился в мастерскую. Хмурый Люй Сянь остался снаружи. Обернувшись, он посмотрел вслед хозяину дома, и внезапно его осенила догадка.

– Погоди! – воскликнул он, вскинув брови. – Одно с другим как-то не вяжется. Чжан Чжэ пока оставим, но устранение Гунъи Чэна, облава Столичной управы и «убийство взятым взаймы ножом» – это же целая череда расчетов! А ты говорил, плана нет и не знаешь, что делать.

Се Вэй стоял, повернувшись к пустой стене. В зале не горел ни один светильник, и фигура младшего наставника тонула в густой тени, только его ровный голос был слышен отчетливо.

– Я сказал, а ты поверил.

«О Небеса! Как же я раньше не понял, какой ты коварный подлец?!»

Глава 49. Зарождение биржевой торговли

Щели между серо-зелеными каменными плитами под сводами галереи густо поросли мхом, который в зимнюю пору увял. Цзян Сюэнин уже долгое время молча смотрела на одну из этих узких пожелтевших полосок. Ее взгляд был сосредоточен и неподвижен, а фигура словно окаменела. Чжоу Иньчжи, давно служивший под началом ее отца и некогда сопровождавший барышню на пути в столицу, мог под предлогом вручения гостинцев заходить в усадьбу и видеться с ней, не привлекая внимания. Однако нынешние обстоятельства вызывали у тысячника тревогу. После того как он передал девушке подробности переговоров с тайными агентами Небесного учения, та не произнесла ни слова. Половина письма была зажата меж ее пальцев. Тонкий лист бумаги, не новой, но и не старой, исписанный энергичным, уверенным почерком, затрепетал от дуновения ветра, и ровные строки задрожали.

Чжоу Иньчжи, понимая, что дело из ряда вон выходящее, сказал, осторожно подбирая слова:

– Тот, кого мы схватили с половиной письма, не соглашается передавать сообщникам послание. Утверждает, что они все обсудили заранее и на уловку никто не клюнет. Может, довести дело до конца и пригрозить смертью этих двоих, чтобы заставить остальных подчиниться?

Так поступали чаще всего. Мало кто был готов пренебречь жизнью и смертью. Достаточно создать ощущение настоящей угрозы, и даже самый упрямый быстро сломается. Однако Цзян Сюэнин опустила ресницы и произнесла:

– Не поможет. Мы же бьем по крысе, но боимся разбить посуду.

Сделка с самого начала не походила на честный торг. Вторая половина письма находилась не у тех, кому можно приставить нож к горлу, а у сообщников на свободе, которые не воспримут угрозу всерьез. Да и, как ни крути, больше бояться должна была сама Цзян Сюэнин, получившая только первую половину письма. Ведь что случится, если вторая часть окажется в руках семьи Сяо?.. А пятьдесят тысяч лянов серебром... Вот уж действительно, разинули пасть, точно лев! На лице Цзян Сюэнин застыла холодная маска, а в груди поднялась волна возмущения, но барышня быстро взяла себя в руки. Разве не для подобного случая она приготовила деньги? Если на кону жизни людей из рода Юнъи-хоу, любая сумма – это пустяк. Однако...

– Цену они заломили высокую, хотя неподъемной ее не назвать, – сказала барышня, хмуря брови. – Я боюсь другого: вдруг они лгут? Тайные агенты Небесного учения посмели высунуть носы, потому что Гунъи Чэн якобы исчез. Что, если мы отдадим деньги, а Гунъи Чэн вновь объявится и вторая половина письма попадет в Палату наказаний? Так мы и денег лишимся, и ничего не добьемся.

Чжоу Иньчжи замялся, явно желая что-то сказать, но не смея.

– Есть еще какие-то новости? – спросила Цзян Сюэнин, заметив его колебания.

Новости были... вот только Чжоу Иньчжи не имел достаточных полномочий, чтобы все проверить, поэтому он и не решался заговорить. Однако, раз Цзян Сюэнин спросила сама, он помедлил и все же сказал:

– При дворе толковали, что пропавшего Гунъи Чэна якобы изрешетили стрелами во время облавы Столичной управы. Но когда я засобирался к вам, по ямэню прошел новый слух: дескать, главарь секты по фамилии Гунъи не погиб, а был схвачен живым и посажен в темницу вместе с другими мятежниками.

Если хотя бы один из этих слухов правдив, то намерения тайных агентов получить деньги и сбежать становятся куда более вероятными. Дыма без огня не бывает! Цзян Сюэнин опустила взгляд и медленно сложила бумажный лист, который держала в руках.

– Выбора у нас нет, придется поверить. Только сейчас у меня нет на руках всей суммы. Передайте этим людям, что мы готовы заплатить за вторую половину письма, но пусть подождут хотя бы месяц. Заодно предупредите их, что нрав у Чэн-гуна недобрый. Получив письмо, он вполне может найти отправителей и уничтожить, чтобы выслужиться перед императором. Пусть они не торопятся на тот свет.

– Но такая огромная сумма... – пробормотал потрясенный Чжоу Иньчжи.

– Передайте мои слова, – перебила Цзян Сюэнин, – а остальное – моя забота.

Даже если добавить к деньгам, полученным от отца, личные сбережения, не наберется и сорока тысяч лянов, а ведь еще следовало приберечь кое-что про запас на всякий случай. Размер суммы вызывал серьезное беспокойство.

После ухода тысячника Цзян Сюэнин долго сидела в одиночестве и размышляла. Наконец она приняла решение, тяжело вздохнула и отправила к Жэнь Вэйчжи человека с весточкой.

Наутро среди купцов и торговых посредников, частенько бывавших на постоялом дворе «Аромат Сычуани», пронеслась неожиданная новость: в главном зале трактира появилась большая доска с надписью. Та гласила: «Серебряные паи соляного промысла семьи Жэнь из Цзыгуна, что в Сычуани, распроданы на четыре десятых. Выручка составила двадцать тысяч лянов. Владелец возвращается домой, чтобы возродить промысел, и обязуется регулярно отправлять в столицу срочных гонцов с отчетами о создании и работе буровой машины. Купленные паи разрешается перепродавать без согласия семьи Жэнь». Количество паев и сумму сделки обещали записывать на доске и выставлять на публичное обозрение.

Появление доски было подобно камню, брошенному в пруд и поднявшему на водной глади волну. В торговых кругах столицы вмиг разразилась настоящая буря!

* * *

«Помолвка» Жэнь Вэйчжи и Ю Фанъинь была улажена стремительно. Как только девушка поведала Цзян Сюэнин о своих намерениях и получила ее одобрение, тысячник Чжоу отдал необходимые распоряжения, и мнимую заключенную тотчас отпустили. Во второй половине того же дня Жэнь Вэйчжи нанес визит в усадьбу Цинъюань-бо, чтобы посвататься.

Ю Фанъинь была всего лишь дочерью наложницы. Никто в семье даже пальцем не пошевелил, чтобы вызволить ее из темницы, а вернувшись домой, девушка и вовсе стала мишенью для косых взглядов. Все домашние – от Цинъюань-бо и старших сестер до служанок – взирали на нее с презрением. Ю Юэ, затаившая на Фанъинь злобу за драку в чайной, ожидала подходящего случая, чтобы отомстить. Кто мог подумать, что у той вдруг объявится жених? Известие повергло в изумление весь дом.

Цинъюань-бо не мог выставить жениха за порог. Правила приличия требовали принять и выслушать гостя. У Жэнь Вэйчжи не было ни родни, ни связей в столице, поэтому он явился один. Отец невесты первым делом спросил, есть ли у него образование. Тот ответил, что хоть и учился, однако даже степени цзюйжэня^[81] не получил. Услышав, что перед ним простой торговец, Цинъюань-бо проникся к нему пренебрежением. Пусть Ю Фанъинь родилась от наложницы, все же она из семьи чиновника с титулом. Разве можно выдать ее за купца? Тем не менее, узнав, что Жэнь Вэйчжи владеет соляным промыслом, раздобыл денег и возвращается в Шу, чтобы возродить дело, Цинъюань-бо заинтересовался и спросил:

– Сколько денег даете на брачные дары?

– Три тысячи лянов, – ответил Жэнь Вэйчжи.

Бо остался недоволен и велел подать чай, намекая, что разговор окончен. Но Ю Юэ, вернувшаяся домой из дворца после роспуска соучениц, услышала их беседу, и у нее в голове возник дерзкий план. Набравшись смелости, она велела позвать Жэнь Вэйчжи. Мало кто знал, что они были знакомы. После того как бо потратил на выкуп Ю Юэ тринадцать тысяч лянов, между отцом и дочерью вспыхнула ссора. Не вняв увещеваниям старшей сестры, Ю Юэ схватила свои сбережения, отправилась к Жэнь Вэйчжи и купила у того долю в соляном промысле. И надо же было такому случиться: этот молодой человек пришел свататься к Ю Фанъинь! Ю Юэ люто ненавидела Цзян Сюэнин, которая постоянно ее унижала, однако еще больше она ненавидела Ю Фанъинь, никчемную дочь наложницы, посмевшую замахнуться на нее скамейкой! Она мечтала поквитаться с обеими. Поразмыслив, Ю Юэ не удержалась от презрительной насмешки. Все объяснялось предельно просто. Гадкая Ю Фанъинь за ворота усадьбы почти не выходила, где же ей заводить знакомства с мужчинами? А Жэнь Вэйчжи вдруг пришел свататься. Значит, эта парочка сблизилась, когда Ю Юэ поручила сводной сестрице разузнать о соляном промысле! Вот ведь бесстыжая дрянь!

Говорить об этом вслух Ю Юэ, конечно, не собиралась. Она поняла, что может извлечь из обстоятельств выгоду, и намекнула Жэнь Вэйчжи, что в доме к ее словам прислушиваются, ведь она как-никак законная дочь Цинъюань-бо. Тот оказался весьма понятливым, с величайшей почтительностью попросил барышню замолвить за него словечко перед отцом и дал ей тысячу лянов в знак благодарности, пообещав еще больше в случае успеха. Сжав в руке деньги, Ю Юэ едва не подскочила от радости: в конце концов, все ее сбережения ушли на покупку паев и кошелек девушки опустел. Тысяча лянов заметно поправила ее положение. А ведь это еще только начало! К тому же после замужества Ю Фанъинь все равно останется барышней из рода бо, а значит, вложения в соляной промысел окажутся под двойной защитой. Поэтому, поколебавшись для вида, Ю Юэ с показной неохотой согласилась походатайствовать за Жэнь Вэйчжи.

Хотя Цинъюань-бо сохранял за собой титул, влияния при дворе он давно не имел, а траты на выкуп дочери из темницы почти опустошили семейную казну. Три тысячи лянов – сумма небольшая, но и немаленькая. Проводив жениха, хозяин усадьбы уже начал сожалеть об отказе. Вскоре к нему пожаловала Ю Юэ, чтобы ненавязчиво «образумить» отца.

– Ты погорячился, отец. Кому в столице нужна эта дрянь? Ее и в наложницы не всякий возьмет, а Жэнь Вэйчжи хоть и низкого происхождения, но, во-первых, человек грамотный и, во-вторых, владеет соляным промыслом. Знаешь, сколько людей в столице вложились в его дело? Если выгорит, он может стать богатейшим купцом. А главное, он дает три тысячи лянов на свадебные дары. Даже если у парня не заладится с промыслом, эти деньги все равно будут наши. Раз сам хочет жениться на девке, то, даже если мы не дадим ей приданого, он не посмеет и пикнуть!

– Так я ведь уже велел его выпроводить... – поколебался хозяин усадьбы.

Ю Юэ лукаво блеснула глазами:

– Не беда. Я велю пригласить его снова. Разве он откажется? Скажи, что это было испытание. Дескать, теперь ты убедился в его искренности и даешь согласие на брак.

На следующий день Жэнь Вэйчжи снова явился в усадьбу Цинъюань-бо. Тот для вида поважничал и все-таки согласился выдать дочь замуж, а Ю Юэ получила от жениха еще тысячу лянов. Дело было улажено. Дом Жэнь Вэйчжи находился в Шу, к тому же молодой человек спешил вернуться к управлению промыслом, поэтому дату свадьбы назначили без проволочек. Решили, что он уедет в Сычуань, а невеста, «собрав приданое», отправится следом через полтора месяца.

Услышав, что все устроилось, Цзян Сюэнин с облегчением выдохнула: события развивались по плану, без неприятных сюрпризов. Однако столичные купцы, напротив, только диву давались. Никто не мог поверить, что Жэнь Вэйчжи, приехав в столицу, сумел собрать крупную сумму, а заодно и личную жизнь устроил.

Через три дня молодой человек уехал на родину. Хозяин постоялого двора за небольшую плату обязался вести на доске записи.

Купцы и торговые посредники, заходившие в трактир, судачили не переставая.

– Четыре десятые доли промысла разбили на сорок тысяч паев и выручили за них двадцать тысяч лянов. Выходит, один пай стоит пять цяней^[82] серебра, или пятьсот медяков. Я и не думал, что найдутся желающие вложиться. Неужели в столице столько богачей?

– А вы разве не слышали?

– Что именно?

– Господин Люй, владелец лавки «Пристанище под сенью бамбука», вложил пять тысяч лянов и заполучил десять тысяч паев! Видать, при деньгах, вот и не боится рисковать.

– Да уж... А если этот Жэнь сбежит с деньгами, что тогда?

– Как же вы не понимаете? Он ведь договорился о свадьбе с семьей Цинъюань-бо. Это сигнал: дескать, я никуда не сбегу, можете быть спокойны, а если все равно не доверяете, паи можно перепродать.

– Легко сказать! Кто ж их купит-то?!

– Да уж. Я бы не то что пять цяней – и двух медяков бы не дал. Разорившийся соляной промысел, какая-то бумажка с чертежом, которую никому не показывают... Кто поверит, что он сумеет поднять дело?

– Подождите, господин Люй вложил только пять тысяч, а остальные пятнадцать кто?

– Я слышал, что господин Лю, торговец шелком, внес пару сотен лянов забавы ради. Сказал, что денег у него хватает с лихвой, почему бы не поддержать молодежь? Если хотите купить его паи, могу вас свести.

– Да кому они нужны?

Иными словами, разговоров и любопытства хватало, но в первые дни желающих совершить сделку не появлялось. Даже если кто-то приценивался, то пятьсот медяков давать не хотел. Один предлагал триста, другой – четыреста. И вдруг – странное дело! – спустя пять дней первая сделка все-таки состоялась. Господин Лю, владелец шелковой лавки и друг отца Жэнь Вэйчжи, купил у того шестьсот паев на триста лянов, не слишком надеясь вернуть деньги, но покупатель все же нашелся. К господину Лю пришла незнакомая барышня и предложила триста пятьдесят медяков за пай. Купец, не раздумывая, обменял шестьсот паев, получил двести десять лянов и остался доволен, а хозяин постоялого двора, как и обещал, аккуратно записал на доске количество проданных паев и сумму. В тот же день вокруг доски собралась толпа. Выручка от продажи чая в трактире подскочила в разы, хозяин заведения был вне себя от радости, а собравшиеся хохотали и насмешливо тыкали пальцами:

– Гляньте! Купили по пятьсот, а продали по триста пятьдесят! Убытка на целую треть! Те, кто вложил тысячи лянов, наверное, помирают от злости!

Кто-то поддакивал:

– Да уж, влетели по-крупному!

Кто-то сокрушенно вздыхал:

– Этот Жэнь с его соляным промыслом – пустышка, не иначе. Скоро за пай и трехсот пятидесяти не дадут. Цена будет только падать!

Сычуань находилась далеко от столицы, о буровых машинах раньше слыхом не слыхивали. Кто поверит, что из старого, давно истощенного колодца можно добыть соляной раствор? Цена серебряных паев продолжала неуклонно снижаться. За следующие десять дней заключили еще две сделки: по триста и двести девяносто медяков за пай.

Как только стало известно, что паи соляного промысла можно перепродавать, Люй Сянь стал пристально следить за новостями. Услышав о первой продаже по триста пятьдесят, он не сдержался и выругался, а когда цена рухнула до двухсот девяноста, чуть не лопнул от злости. Он понимал, что делает ставку на успех самого промысла и ждет прибыли в будущем, но, узнав последнюю цену за пай, схватил счеты и принялся лихорадочно щелкать костяшками, подсчитывая убытки. Вложил пять тысяч лянов и потерял почти половину! Сердце торговца цинями обливалось кровью.

Ю Юэ в усадьбе Цинъюань-бо и вовсе была ошарашена. Несколько ночей она не могла сомкнуть глаз, втихомолку пересчитывая деньги и ругая Жэнь Вэйчжи последними словами. Никто не верил в успех соляного промысла.

На постоялом дворе «Аромат Сычуани» вначале толпились зеваки, но, когда стало ясно, что паи никто не покупает, а на доске не появляется новых записей, интерес угас. Лишь некоторые упрямцы по привычке заглядывали проверить, нет ли вестей.

Ровно через месяц после отъезда Жэнь Вэйчжи из столицы среди торговцев солью распространилась новость: буровая машина в Цзыгуне построена! Говорили, что она высокая-превысокая, в несколько чжанов, прямо как башня, – зрелище внушительное и даже пугающее. Как только ее установили, наемные рабочие смогли углубить старый колодец на целый чжан и продолжали бурить! Вслед за солепромышленниками новость узнали и прочие купцы. Вскоре слух подтвердился: из Сычуани в столицу прискакал нарочный от Жэнь Вэйчжи, и на доске в трактире появилось сообщение о том, что буровая машина пробила первую глубокую скважину. Постоялый двор, куда полмесяца почти никто не заглядывал, снова наполнился толпами любопытных торговцев и зевак. Народу стало даже больше, чем в дни первого наплыва. Обладатели серебряных паев и те, кто подумывал их купить, собирались, чтобы обменяться слухами и новостями. Соль еще не добыли, но цена в двести девяносто медяков за пай осталась в далеком прошлом. Никто не хотел продавать ни за триста, ни за четыреста, ни даже за пятьсот. Лишь когда кто-то предложил шестьсот двадцать, то есть шесть цяней и два фэня серебром, удалось заключить небольшую сделку. Те, кто недавно смеялся над чужими убытками, переглядывались в недоумении, а самые проницательные, наблюдая за стремительным ростом цены, осознали нечто более важное.

Когда Люй Сянь услышал, что пай соляного промысла не купить и за шестьсот с лишним медяков, у него похолодело в затылке. Только теперь он начал догадываться, что означают простые слова: «Серебряные паи можно перепродавать по своему усмотрению». Даже если промысел еще не принес прибыли, но все верят в скорый успех, цена пая взлетит до небес! Владельцам паев необязательно дожидаться дележа доходов, они разбогатеют на продаже своей доли. Неужели с серебром и паями можно играть в такие игры? Чего он только на своем веку не повидал, однако такое – впервые!

«Жэнь Вэйчжи сам до такого додумался? Или его надоумил кто-то из пайщиков?» – гадал Люй Сянь. Он вложил всего пять тысяч лянов. Кто же внес еще пятнадцать?

* * *

Месяц пролетел в мгновение ока. Тайные агенты Небесного учения, у которых осталась вторая половина письма, начали терять терпение и прислали сообщение, настойчиво спрашивая, когда же им отдадут обещанные пятьдесят тысяч лянов. Оговоренный срок приближался, и они явно разволновались. Чжоу Иньчжи тоже ломал голову, размышляя, откуда у Цзян Сюэнин возьмутся такие деньги. Он снова пришел в усадьбу Цзян Бою, чтобы передать той сообщение.

Год подходил к концу, и снег в столице выпадал все чаще. В комнатах уже топили углем. Цзян Сюэнин понимала, что после завершения этой истории ей все равно предстоит возвращение во дворец, а Се Вэй – строгий наставник. Девушка давно не прикасалась к циню и, вспоминая об этом, чувствовала тревогу. Как известно, игра на цине успокаивает ум, поэтому она села за столик с инструментом и принялась настраивать струны. Выслушав Чжоу Иньчжи, она даже взгляда не подняла, лишь небрежно указала на письменный стол и ровным голосом произнесла:

– Возьмите сначала десять тысяч. Отдайте им и скажите, чтобы не волновались.

«Что касается остального...»

Цзян Сюэнин зацепила струну легким движением пальца, и в прохладной комнате раздался нежный дрожащий звук.

– Остальные деньги скоро появятся, – так же тихо сказала она.

Нужно немного подождать. Проявить толику терпения. Самый выгодный момент для продажи еще не настал.

Глава 50. Расписки на серебро

В ее прошлой жизни Ю Фанъинь подобного не практиковала, лишь обмолвилась один раз, а Цзян Сюэнин запомнила. История с паями соляного промысла в Цзыгуне складывалась именно так, как нужно: цена то подскакивала, то опускалась. Обычному человеку не под силу в точности предугадать развитие событий. Даже если он разберется по ходу, все равно не предскажет, чем все закончится. Вот он, идеальный способ заработать. Цзян Сюэнин впервые решила его опробовать, поэтому действовала с предельной осторожностью, опасаясь лишь одного: упустить нужный момент. В отличие от остальных, у нее было преимущество: она ведь знала, что произойдет дальше, поэтому не тревожилась, не испытывала азарта и не сидела на постоялом дворе «Аромат Сычуани» в ожидании новостей.

Чжоу Иньчжи догадывался, что Цзян Сюэнин как-то связана с Ю Фанъинь из дома Цинъюань-бо, но не понимал, что именно они затевают. Впрочем, в последнее время по торговым кварталам поползли слухи, долетевшие и до его ушей. Оказывается, Ю Фанъинь выходит замуж за Жэнь Вэйчжи. А уж о серебряных паях соляного промысла и так знали все. Раньше тысячник не думал, что Цзян Сюэнин имеет к этому отношение, теперь же, услышав ее спокойный голос, он будто прозрел. Не иначе как большую часть паев на пятнадцать тысяч лянов купила вторая барышня Цзян. Чжоу Иньчжи вспомнил, как по ее приказу выманил у семьи Цинъюань-бо тринадцать тысяч лянов, из которых отдал девушке десять тысяч, и у мужчины екнуло сердце.

Корпус старинного циня, впитавший аромат благовоний, даже сейчас источал легкое, едва уловимое благоухание. Певучее дрожание струны после первого прикосновения еще не стихло.

– Что происходит при дворе? – спросила Цзян Сюэнин, глядя на инструмент.

– Идет разбирательство по делу семьи Юнъи-хоу... – ответил Чжоу Иньчжи.

По слухам, Три судебных ведомства каждый день спорили до хрипоты. Одни считали, что Янь Му вел переписку с мятежниками исключительно из желания узнать о судьбе наследника Динфэя и что это дело скорее семейное, чем государственное, поэтому наказание должно быть мягким. Достаточно изъять имущество и разжаловать в простолюдины. Другие настаивали, что поиски наследника лишь предлог. Все прекрасно знали, что наследник семейств Сяо и Янь погиб двадцать лет назад и искать его надо на кладбище Благородных отроков. Если Янь Му вступил в переписку с мятежниками, значит, замыслил измену. Можно не истреблять весь род, но отца семейства, как зачинщика, вместе с женой и детьми следует публично обезглавить, чтобы усмирить Поднебесье.

Выслушав новости, Цзян Сюэнин надолго замолчала, а потом вдруг спросила:

– Господин Се теперь возглавляет академию Ханьлинь. Его влияние при дворе растет. Должно быть, у него повсюду глаза и уши. Нет ли у вас людей на примете, которые могли бы шепнуть ему нужные сведения под видом слухов?

Чжоу Иньчжи застыл в изумлении, а девушка неторопливо продолжила:

– Как только тайные агенты Небесного учения получат деньги, наверняка попытаются ускользнуть из столицы. У Тайной стражи нет полномочий, чтобы перехватить их. Пусть этим займутся другие.

Она не хотела, чтобы деньги, предназначенные для семьи Юнъи-хоу, достались проходимцам, но сама воспрепятствовать этому не могла. К тому же барышня опасалась, что мятежники заберут серебро, а письмо не отдадут. Мало того что она не добудет зайца, так еще и орел может глаз выклевать. Чтобы с письмом точно ничего не случилось, следовало возвести еще одну линию обороны.

* * *

Чжоу Иньчжи не мог постичь ее замысла. Младший наставник Се был незаурядной личностью. Сделать так, чтобы он случайно узнал нечто важное под видом слуха, – задача не из простых. Тысячник вспомнил о связи между Цзян Сюэнин и Се Вэем. Кажется, она его ученица? Если так уж необходимо что-то ему сообщить, почему не сказать прямо? Наверное, отношения между этими двумя куда сложнее. Лучше не задавать лишних вопросов, притвориться, будто он ни о чем не задумывается, и постараться выполнить поручение.

Попрощавшись, Чжоу Иньчжи забрал расписки на десять тысяч лянов серебра и вышел из дома. Как раз в этот миг у ворот остановилась неприметная повозка, из которой выбралась Ю Фанъинь. Они столкнулись лицом к лицу. Девушка замерла, но тут же улыбнулась и вежливо поклонилась. Разговаривать у ворот было неудобно, поэтому она молча направилась в усадьбу.

Ю Фанъинь скоро выходила замуж. В последние дни Цзян Сюэнин подумывала, какой бы повод найти, чтобы пригласить девушку к себе, поговорить с ней и напоследок кое-что поручить. Неожиданный визит приятно ее удивил. Присмотревшись, она заметила, что та сильно изменилась. Вероятно, из-за предстоящей свадьбы семья Цинъюань-бо, не желая ударить лицом в грязь, распорядилась сшить для дочери наложницы пару приличных нарядов. Расходов немного, зато есть надежда в будущем поживиться за счет Жэнь Вэйчжи. В целом после помолвки с Ю Фанъинь обращались неплохо. На ней было новое розовое платье, а ее личико посвежело и выглядело очаровательно. Цзян Сюэнин взяла гостью за руку, обошла кругом и обрадовалась.

– Я раньше думала, что Жэнь Вэйчжи не слишком хорош для тебя, но теперь вижу: ты преобразилась и больше не терпишь страданий. Пожалуй, с натяжкой он для тебя сгодится, Фанъинь.

– Брак же ненастоящий, – пробормотала та, покраснев.

Цзян Сюэнин вспомнила и невольно вздохнула.

– Свадьба – событие важное и у многих случается только раз в жизни. А ты идешь замуж от безысходности. До чего же обидно!

Но Ю Фанъинь вовсе не чувствовала себя обделенной. Да, для многих замужество – самое значимое событие. Однако жизнь в усадьбе Цинъюань-бо была столь невыносима, что возможность вырваться на свободу казалась девушке счастьем, о котором она прежде и не мечтала. Теперь же дочь наложницы не смела даже крепко спать по ночам, опасаясь проснуться и обнаружить, что ей все приснилось. Не зная, как выразить свои чувства, Ю Фанъинь решительно замотала головой:

– Нет-нет. Мне ничуть не обидно. Жаль только, что господину Жэню хлопот доставила...

Доставила хлопот? Парень получил немалые деньги, да еще и женится на хорошей девушке, пусть и формально, – это же удача, которую днем с огнем не сыщешь! На что тут жаловаться? Цзян Сюэнин про себя фыркнула, но озвучивать свои мысли не стала.

– Ты как раз вовремя, – сказала она вместо этого. – Скоро за тобой приедут из Шу. Если бы ты не пришла, я бы и попрощаться с тобой не успела.

Она повернулась и открыла шкатулку, где лежала пачка расписок на серебро. Затем взяла их и вложила в руку Ю Фанъинь.

– В день твоего отъезда я, пожалуй, не смогу заглянуть. Сестрица Ю Юэ люто ненавидит меня – не ровен час, еще придушит. Зная, каковы в доме нравы и до чего злая у тебя сестра, сомневаюсь, что они приготовят приданое. Я собрала денег побольше, правда, в последние дни случились непредвиденные расходы, поэтому осталось только три тысячи лянов. Возьми их с собой, только никому не показывай. Даже Жэнь Вэйчжи ничего не говори. Пусть ты ему доверяешь, но, если светить деньгами, легко накликать беду. Если в Шу с тобой что-то случится, я из столицы помочь не смогу, а так у тебя хоть будет запас на черный день.

Три тысячи лянов в приданое?! Ю Фанъинь даже испугалась. Расписки обжигали ладонь, и девушка попыталась вернуть их.

– Я... вы и так слишком добры ко мне. Как же я могу брать у вас деньги?

Цзян Сюэнин ожидала, что та откажется, и отступать не собиралась.

– Это не только для тебя, – твердо заявила она, глядя гостье в глаза, – а на случай, если с промыслом что-то пойдет не так. Лишняя осторожность не повредит. Если дела пойдут в гору, Жэнь Вэйчжи выплатит твою долю прибыли и у тебя появятся свои деньги, а мои не понадобятся. Потом вернешь. Считай, что я их тебе дала взаймы. Хорошо?

Ю Фанъинь поколебалась. После долгих уговоров она все-таки приняла деньги, но глаза у нее покраснели и наполнились слезами. Неловкая на слова, девушка хотела что-то сказать, да только не знала, с чего начать. Пришлось хозяйке доставать платок и вытирать гостье слезы. Барышне было и смешно, и досадно, поэтому она перевела разговор на другое:

– Все ли спокойно в усадьбе? Сестрица не обижает?

– Нет, – ответила Ю Фанъинь. – Когда паи соляного промысла подешевели, она злилась, а как цена пошла вверх, повеселела, даже ко мне стала относиться намного лучше. Повела меня за новыми платьями, купила украшения. Теперь так добра, что не узнать.

Похоже, Ю Юэ была весьма довольна собой.

«Пусть радуется, – подумала Цзян Сюэнин. – Пару месяцев порезвится, зато потом хлебнет горя».

Вслух она этого не сказала и с улыбкой произнесла:

– Вот и славно. Пусть так и будет.

* * *

Цзян Сюэнин выжидала подходящий момент. Обдумав свой план, она дала Ю Фанъинь несколько наставлений. Чжоу Иньчжи между тем доложил, что справился с поручением.

Следующие десять дней из Шу не приходило вестей, тем не менее все пребывали в смутном предвкушении. С приближением дня, когда дочь наложницы из дома Цинъюань-бо собиралась покинуть родительский дом, все больше купцов стекалось на постоялый двор «Аромат Сычуани». Ясно было даже младенцу: скоро за невестой приедут из Шу и привезут самые свежие новости о соляном промысле. Если окажется, что из глубин заброшенных колодцев и впрямь добывают соль, цена на серебряные паи взлетит до небес.

Все с нетерпением ждали. Дни шли один за другим. Двадцать третьего числа двенадцатого лунного месяца^[83], за день до срока, посланцы из Сычуани наконец приехали. В то утро в трактире яблоку негде было упасть. Даже посетители, которые не успели купить паи и понимали, что уже не купят, явились поглазеть на невиданное в торговых кругах зрелище. Все то и дело поглядывали на дверь. Каждый раз, когда кто-то входил, собравшиеся оборачивались и приглядывались, однако к часу Лошади ни нужного человека, ни долгожданных новостей так и не появилось. Близился полдень, и некоторые разошлись. Жившие неподалеку отправились домой пообедать, кто-то потерял терпение, но большинство заказали еду в трактире и замерли в ожидании. Спустя полчаса издалека примчался верхом крепко сложенный мужчина в короткой дорожной куртке. Он бросил поводья слуге, смахнул с лица пот, выступивший, несмотря на мороз, и широким шагом направился в трактир.

– Где хозяин? – гаркнул незнакомец на мандаринском наречии^[84] с явным шуским акцентом, путая ровные и косые тоны^[85].

Присутствующие встрепенулись. Владелец постоялого двора как раз подгонял слуг, чтобы поторопились с заказом на кухне. Обернувшись на голос, он увидел вошедшего и просиял.

– Вы, должно быть, посланец господина Жэня?

Здоровяк широко улыбнулся, блеснув белыми зубами:

– Он самый. Я новый слуга господина Жэня. Приехал в столицу, чтобы сопроводить будущую хозяйку в Шу. Семь дней назад из давно высохшего колодца удалось добыть свежий рассол и выварить первую партию соли. Когда я уезжал, все в Цзыгуне стекались поглядеть на буровую машину и промысел. Господин Жэнь просил вас записать эту новость на доске, чтобы держатели наших паев были спокойны.

Мужчина говорил громко, и посетители трактира слышали каждое слово. Спустя мгновение зал будто взорвался. Гвалт поднялся такой, что не разобрать, кто что говорит. Посланника это не озаботило, ему предстояло ехать в дом Цинъюань-бо за невестой. Он передал весть и удалился, а толпа осталась гудеть от восторга. Кое-кто сомневался: неужели правда? А вдруг это уловка Жэнь Вэйчжи? Слишком невероятно, чтобы сразу поверить. Но уже к вечеру в столицу пришли новые сведения. О делах соляного промысла лучше всех были осведомлены крупные торговцы, которые подтвердили: все так и есть.

Сычуаньскую соль добывали из подземных источников, копая колодец, для которого три-четыре чжана считались пределом, проникнуть глубже не получалось. Если рассола не находили, колодец забрасывали. Машина Жэнь Вэйчжи^[86] умела бурить на глубину в десять, а то и в несколько десятков чжанов! В скважину опускали полый бамбуковый ствол, и снизу начинал бить фонтан соленой воды. Хотя какая же это вода? Это был поток серебра, хлеставший из-под земли!

Южные солепромышленники не встревожились: они выпаривали соль из морской воды, поэтому изобретение Жэнь Вэйчжи им не угрожало, разве что новый конкурент появился. Зато для сычуаньских торговцев это была настоящая встряска. Услышав новость, они все как один бросились в путь, где бы ни находились, чтобы своими глазами увидеть буровую машину, изменившую правила игры на рынке в Шу.

Чем больше подтверждений поступало, тем меньше оставалось сомнений и тем выше взлетал спрос на серебряные паи. О цене в шестьсот медяков никто больше не заикался. В трактире выкрикивали цену в семьсот, восемьсот и даже в девятьсот монет, но желающих продать не находилось. На другой день появилось предложение о продаже тысячи паев, и их тут же расхватали по тысяче медяков за штуку. Момент, которого дожидалась Цзян Сюэнин, наконец наступил.

Цена продолжала расти, да только тайные агенты Небесного учения теряли терпение, поэтому дело с письмом Юнъи-хоу следовало уладить как можно скорее. Даже зная, что самый крупный куш еще впереди, барышня не смела медлить и выбросила на рынок тысячу паев, чтобы разведать обстановку. Продавец с покупателем остались в тени: никто из них не узнал, с кем имел дело.

Десять тысяч лянов, которые удалось выбить из дома Цинъюань-бо, Цзян Сюэнин вложила в соляной промысел при помощи Ю Фанъинь и теперь была крупнейшим акционером. Она же выкупила по низкой цене долю господина Лю, но это сущие крохи. После продажи тысячи паев у нее на руках осталось девятнадцать тысяч. По нынешней цене за них можно было выручить девятнадцать тысяч лянов. Чуть раньше, собрав все что можно, барышня с трудом наскребла сорок тысяч, однако часть уже отдала Ю Фанъинь на приданое, а еще часть оставила на непредвиденные расходы. Не хватало примерно пятнадцати тысяч – сумма нешуточная. Людей, способных выложить столько, немного. Если выбросить на рынок сразу пятнадцать тысяч паев, покупатели заподозрят неладное: почему кто-то распродает паи, когда дела идут в гору? Что не так с соляным промыслом? Цена могла обвалиться. Поэтому Цзян Сюэнин велела продавать паи партиями по тысяче за раз, выжидая, пока клюнет крупная рыба. В столице этим делом интересовался всякий, кто занимался торговлей. Едва поползли слухи о продаже, покупатели выстроились в очередь. В мгновение ока молва донеслась до Люй Сяня. Никто не уловил подвоха, но у того глаз был наметан.

– Что-то не сходится. Цена на паи растет, а кто-то продает тысячу и потом еще столько же. Похоже, это держатель крупной доли. Если он выставил паи на продажу, значит, либо не верит в будущее промысла, либо... остро нуждается в деньгах!

В «Пристанище под сенью бамбука» было тихо. Се Вэй сидел скрестив ноги и смотрел, как Люй Сянь яростно щелкает косточками на счетах.

– Что с того, если кому-то нужны деньги? – осведомился младший наставник.

– Пора воспользоваться чужой бедой, – усмехнулся хозяин лавки, закатывая глаза.

У него уже давно крутились кое-какие мысли, поэтому торговец отложил в сторону счеты и решительно заявил:

– Нет, такую удачу я не могу упустить!

– Я хотел поговорить с тобой об агентах Небесного учения, – нахмурился Се Вэй.

– Раз уж ты сам выяснил, что они скоро покинут столицу, поймать их – плевое дело. Обойдешься без моих советов, – отмахнулся Люй Сянь. – Я спешу делать деньги, а твои дела подождут. Надо потолковать кое с кем!

* * *

Снег шел уже несколько дней подряд. Еще раз все обдумав, Люй Сянь на всякий случай прихватил расписки на серебро и печать. Взяв у слуги зонт, он направился в храм Байго. Все эти дни торговец внимательно следил за домом Цинъюань-бо и прекрасно знал, когда Ю Фанъинь покидает усадьбу и куда направляется. Завтра ей предстояло покинуть столицу. По обычаю перед свадьбой невесте полагалось сходить в храм, возжечь благовония и помолиться о счастливом браке. Хотя замужество было для Ю Фанъинь лишь прикрытием, все положенные обряды она выполняла неукоснительно, не вызывая никаких подозрений. В этот раз ее сопровождала служанка, но подобная мелочь Люй Сяня не озаботила. Он велел слуге отвлечь девицу болтовней, а сам подошел к двери и без стеснения постучал.

– Барышня Ю Фанъинь, вы внутри? Это Люй Чжаоинь. Я хочу обсудить с вами одно выгодное дело.

Девушка как раз вытянула гадательную палочку и теперь изучала толкование надписи. Услышав стук, она вздрогнула, а когда снаружи донесся голос, в ее памяти всплыло лицо. Вторая барышня угадала: этот человек действительно пришел. Ю Фанъинь не могла не проникнуться восхищением к проницательности Цзян Сюэнин, хотя вместе с тем напряглась.

– Входите, – ответила она, стараясь сохранять спокойствие.

Люй Сянь без колебаний распахнул дверь. Комната для медитации была простой и аскетичной. На стене висел свиток с иероглифом «пустота». Увидев девушку, торговец на миг растерялся. Он встречал Ю Фанъинь на постоялом дворе «Аромат Сычуани». Та носила грубые одежды служанки и выглядела изможденной, хотя в миловидности ей было не отказать. Теперь же ее лицо округлилось, а на щеках появился румянец. В ожидании замужества барышня преобразилась: в ее чертах, не отличавшихся яркостью, сквозила нежность, а лицо словно светилось. Неожиданно для себя Люй Сянь даже смутился. Девушка завтра выходит замуж, а он, зная об этом, пришел говорить о делах. Дерзкий поступок. Даже слишком.

– Кажется, я не назначала вам встречу, – заметила Ю Фанъинь. – О чем вы хотели поговорить, господин Люй?

Взяв себя в руки, мужчина отогнал мимолетное чувство неловкости и усмехнулся:

– Другие могут не догадываться, но мы-то с вами все понимаем. Вы барышня умная, поэтому не стану темнить. Слухи о продаже паев соляного промысла пустили вы или тот, кто за вами стоит, так ведь?

Ю Фанъинь промолчала, а Люй Сянь уверенно продолжил:

– Я, конечно, не знаю, зачем вам понадобилась такая большая сумма, но, по всей видимости, вы спешите. В столице много купцов, желающих купить паи, однако мало кто может сразу выложить столько денег. Я давно занимаюсь торговлей, и моя репутация безупречна. Выбрасывать на рынок по тысяче паев за один раз – та еще морока, да и вдруг кто-нибудь заподозрит подвох? Лучше продайте мне сразу все. Как вам такое предложение?

– А вы готовы заплатить по тысяче медных монет за пай? – спросила Ю Фанъинь, вспомнив наставления Цзян Сюэнин.

На губах Люй Сяня заиграла улыбка.

– Сейчас паев на рынке мало, поэтому цена высока. Тут нечему удивляться. А вот если выставите на продажу все разом, цена упадет.

Такова суть выгодной сделки: купить дешево, когда продавец угодил в трудное положение. Люй Сянь предпочитал действовать именно так. Ю Фанъинь почувствовала обиду, но, к счастью, Цзян Сюэнин предупредила, как будет складываться разговор, поэтому девушка не вспылила.

«До чего же вторая барышня прозорлива! – подумала она. – Предвидела даже, что покупатель, попав на крючок, попытается сбить цену».

– Сколько же вы готовы предложить? – спросила Ю Фанъинь, хмуря брови.

– А сколько паев вы хотите продать?

– Пятнадцать тысяч.

Мысленно ахнув, Люй Сянь приподнял бровь:

– Тринадцать тысяч лянов.

Барышня помрачнела и холодно произнесла:

– Похоже, вы не слишком заинтересованы в покупке.

– Напротив. Я искренне заинтересован, – усмехнулся торговец.

Хотя Ю Фанъинь дала понять, что разговор окончен, незваный гость уходить не желал. Постукивая пальцем по краю стола, он беззаботно заметил:

– Значит, вам или тому, кто за вами стоит, не хватает пятнадцати тысяч лянов.

В глазах девушки вспыхнул гнев, и Люй Сянь убедился, что попал в самую точку. Ощущение полного контроля над ситуацией доставляло ему настоящее удовольствие. Мужчина чувствовал себя хозяином положения, уверенный, что обнаружил уязвимое место противника.

– Не нужно так на меня смотреть, барышня Ю, – вальяжно добавил он. – Мы ведь говорим о торговых делах, верно? У каждого купца случаются трудные времена, когда необходимы деньги. Я же всегда стараюсь помочь, если есть возможность. Раз вам не хватает пятнадцати тысяч, отдайте семнадцать тысяч паев. Заключим сделку, и вам не придется бегать по городу в поисках денег.

Похоже, его слова попали в цель. Люй Сяню показалось, что на лице Ю Фанъинь отразилось замешательство, будто она и впрямь задумалась над предложением. Торговец уловил ее настроение и продолжил уговаривать, удвоив усилия. Взывая к благоразумию барышни, он красочно расписывал, что случится, если пытаться продать все паи разом: люди заподозрят, что с соляным промыслом что-то не так, и сбыть паи не удастся. Однако Ю Фанъинь не уступала. Тогда Люй Сянь применил свой излюбленный прием.

– Я вам все объяснил, и все же вы не согласны. Значит, сделка не состоится, – сказал он и поднялся.

Сложив перед собой руки, гость поклонился и вышел из комнаты. Ю Фанъинь его не удерживала. Тот принялся мысленно считать. На счет «три» за спиной раздалось торопливое:

– Господин Люй, погодите!

Торговец расплылся в самодовольной улыбке.

«Дело сделано», – подумал он. Способ торга был старый, зато безотказный. Однако Люй Сянь стоял к девушке спиной, поэтому не увидел, как на лице тихой простушки тоже промелькнула улыбка – с оттенком облегчения. Один срочно искал деньги, другой хотел заполучить паи. Они быстро сошлись. Люй Сянь, уверенный в успехе, пришел с расписками на серебро и с печатью. К его удивлению, Ю Фанъинь тоже носила печать при себе и прямо на месте заключила договор. Барышня скрепила договор, а мужчина отдал деньги. Первая получила расписки на серебро, а второй – соглашение с оттиском.

Уходя из храма Байго, Люй Сянь был в восторге: большая часть паев соляного промысла оказалась в его руках! Оставалось дождаться, когда в карманы потечет серебро. Однако, когда мужчина отошел на три ли, улыбка застыла у него на губах. Бумаги лежали за пазухой, и перед мысленным взором торговца всплыла картина: дочь наложницы из дома Ю достает спрятанную у груди печать. В его голове загудело: кто идет в храм возжигать благовония и берет с собой печать? Выходит, Ю Фанъинь тоже была заранее уверена в успехе и подготовилась! Он явился, чтобы нажиться на чужой беде, а выходит, добыча поджидала охотника? Эта мысль обдала его холодом. Люй Сянь понял, что поторопился.

– Им позарез нужны были деньги! Если бы я проявил больше выдержки, то сбил бы цену еще сильнее... Проклятье!

Он, опытный купец, угодил в чужую ловушку! У Люй Сяня позеленело лицо. Обычно дорога обратно занимала примерно час, но потрясенный торговец шел с остановками и добрался до дома только к темноте. Вернувшись в «Пристанище под сенью бамбука», мужчина выглядел так, будто похоронил родителей. Его вид внушал страх.

Се Вэй еще не ушел. Услышав, как открывается дверь, он поднял голову и увидел Люй Сяня, от которого веяло холодом. Младший наставник приподнял брови:

– Что случилось?

Люй Сянь с мертвенно-бледным лицом молча положил соглашение на стол.

– Разве сделка не состоялась? – спросил Се Вэй, поглядев на бумаги.

– Я предложил слишком высокую цену, – ответил торговец.

Для купца нет большего позора, чем переплатить за товар. Люй Сянь понимал, что поддался азарту.

Се Вэй догадался, что произошло. Люй Чжаоинь был из тех, кто, урвав девять долей выгоды из десяти, разозлится, если не получит и десятую. Паи соляного промысла он раздобыл, да только цену не догадался сбить, вот и рвет на себе волосы.

Между тем в голове Люй Сяня снова и снова всплывало лицо Ю Фанъинь. Он вспомнил историю с продажей сырого шелка, когда его тоже переиграли. Чем больше он думал, тем хуже ему становилось.

«Теперь у нас счеты, и счеты немалые», – мрачно размышлял мужчина. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось подавить досаду. Лишь тогда Люй Сянь заметил, что Се Вэй до сих пор не ушел, и спросил:

– Ты почему еще здесь?

– Сегодня ночью должно кое-что произойти. Я жду вестей, – спокойно ответил тот, глядя в окно.

* * *

Наступила глубокая ночь. Расписки на пятнадцать тысяч лянов серебра перешли от Ю Фанъинь к Цзян Сюэнин, затем к Чжоу Иньчжи и наконец оказались в руках людей в черном с повязками на лицах. Тысячник взял с собой только Вэй Си. На встречу с ними тоже пришли лишь двое. Сделка была честной: деньги за письмо. Обе стороны соблюдали предельную осторожность. Никто не хотел, чтобы о столь деликатном деле прослышали посторонние. Проверив, что с письмом и расписками все в порядке, они без лишних слов разошлись.

Двое в черном скрылись в темноте. Пройдя часть пути и убедившись, что вокруг никого нет, они свернули в переулок, из которого вышли в обычной одежде с открытыми лицами. Внешность у них была самая заурядная.

Вестей о Гунъи Чэне по-прежнему нет. Деньги они получили. Тайные агенты считали, что поступили правильно: род Юнъи-хоу хранил верность долгу и заслуживал уважения, а если замышлял вместе с Небесным учением великое дело, то передача письма – благое деяние. Но оставаться в столице было слишком опасно, поэтому следовало той же ночью покинуть город, используя связи братства.

Спрятав расписки за пазуху, они подошли к городским воротам и подали условный знак связному. В ответ с надвратной башни полетели стрелы, со свистом прорезая воздух. Острые наконечники поблескивали в темноте, с легкостью вонзаясь в головы беглецов. Расписки на серебро у них за пазухой еще не успели согреться, а их владельцы, даже не сообразив, что происходит, рухнули на землю, уставившись в небо невидящими глазами, и испустили дух. Дао Цинь, устроивший засаду на воротной башне, ловко убрал лук и распорядился:

– Спускайтесь и тщательно обыщите тела. Посмотрите, нет ли среди вещей того, что нужно господину.

Несколько теней соскользнули вниз. Проверив тела, они не нашли письма, зато нашли внушительную пачку расписок на серебро. Один из подчиненных передал ее Дао Циню и нерешительно доложил:

– Больше ничего нет.

Юноша нахмурился. Убитые выполняли тайные распоряжения Гунъи Чэна. Откуда у них при себе такая сумма? Целых пятьдесят тысяч лянов! У Дао Циня зародилось дурное предчувствие. Переменившись в лице, он спустился с башни, вскочил в седло и во весь опор помчался к «Пристанищу под сенью бамбука».

В комнате горел свет. Внезапно послышался треск: заискрил фитиль лампы. Люй Сянь с мрачным видом щелкал костяшками счетов, и в тишине перестук казался особенно громким. Се Вэй крутил в пальцах белый нефритовый камешек для вэйци. Он смотрел на игровую доску уже давно, но так и не сделал хода. Лишь когда мальчик-слуга доложил о возвращении Дао Циня, младший наставник резко поднял голову. В глубине его глаз сверкнула убийственная решимость. Вошел юноша.

– Ну? – спросил Се Вэй.

Тот, понимая, что дело срочное, не посмел говорить лишнего и положил на стол расписки на серебро.

– Письма, которое Гунъи Чэн велел им доставить, не нашли. При убитых обнаружили только пятьдесят тысяч лянов.

– Только расписки, а письма нет?

У Се Вэя похолодело на сердце, дрожь пробежала по позвоночнику и охватила все тело. Он слишком хорошо знал человеческую природу и почти сразу понял, что произошло: потеряв связь с Гунъи Чэном, его люди поддались соблазну и обменяли письмо на деньги. Младший наставник так крепко сжал нефритовый камешек, что тот врезался в ладонь. Лицо Се Вэя накрыла жестокая, мрачная тень. Черные и белые камешки на доске мельтешили перед глазами, вызывая досаду и раздражение. Мужчина резко взмахнул рукой, и доска с грохотом полетела на пол, а камешки рассыпались по всей комнате. Их грохот нарушил звенящую тишину. У Люй Сяня и без того было скверное настроение, но сейчас он не смел даже громко вдохнуть. Взгляд торговца случайно скользнул по распискам.

– Хм! – удивился он.

Две верхние бумаги показались ему знакомыми. У него екнуло сердце, а в голове зародилась поразительная догадка. Люй Сянь схватил пачку и принялся перебирать расписки. Его глаза разгорались все ярче, сердце колотилось как бешеное, а в груди нарастало странное возбуждение. Торговец выдернул из пачки пятнадцать расписок и положил их перед Се Вэем.

– Посмотри. Узнаешь?

– Что именно? – нахмурился тот.

Люй Сянь сделал глубокий вдох:

– Это те самые расписки, что я отдал днем за паи соляного промысла! Все пятнадцать – из меняльной лавки «Согласие». Не только отметки, даже заломы на бумаге от моего кармана один в один!

Значение неожиданного открытия было совершенно очевидным. Опасаясь, что Се Вэй ему не поверит, торговец торопливо разложил пятнадцать расписок на столе и указал на каждую характерную деталь.

– Я еще удивлялся, почему кто-то вдруг решил продать паи, когда они только начали стремительно расти. Оказалось, все ради этого! Если отдавший эти расписки и есть покупатель письма, значит, он тесно связан с дочерью наложницы из дома Цинъюань-бо!

Более того... кто станет выкладывать такую сумму за улику против рода Юнъи-хоу? Либо смертельный враг, мечтающий уничтожить семью, либо... Се Вэй притих. Его длинные пальцы мягко легли на край одной из расписок. Размышляя, он отогнул уголок и заметил на кромке бумаги капли туши. Мужчина нахмурился. Его взгляд словно приковало к распискам. Люй Сянь заметил, куда смотрит гость, и озадаченно протянул:

– Странно, не припомню, чтобы там были кляксы...

Се Вэй покосился на хозяина лавки, а затем, сообразив, что к чему, перевернул пятнадцать расписок обратной стороной. Люй Сянь увидел и оторопел. По правому краю каждой бумажки тянулись прерывистые следы туши. Младший наставник немного подумал и переложил расписки в таком порядке, чтобы концы линий на краях совпали. Наконец все пятнадцать легли в нужной последовательности, и линии сошлись, как фрагменты мозаики. Кто-то оставил на кромке пачки тайное сообщение, выведенное кривоватым, небрежным почерком.

«Наставник, это я. Признаю свою ошибку», – гласила жалобная надпись, рядом с которой была нарисована маленькая черепашка.

В этот миг Се Вэй вдруг не выдержал и рассмеялся. Жестокость в его глазах растаяла, словно лед под весенним солнцем.

Глава 51. Чистая совесть

Что за ерунда? Люй Сянь сидел напротив, но корявую надпись разобрать не смог, как ни старался, и невольно подался вперед.

– Что там? Это какой-то шифр?

Однако стоило ему чуть приблизиться, как Се Вэй поднял холодный взгляд и прикрыл пачку расписок рукой. Люй Сянь остолбенел.

– Это не тебе писали, – пояснил младший наставник.

Торговец насторожился и украдкой покосился на стопку расписок.

– Неужто любовное послание от Ю Фанъинь? – выпалил он, хмуря брови.

Воистину из пасти собаки не добыть слоновую кость, а из дурных уст не жди доброго слова. После улыбки угрюмая тень бесследно исчезла с лица Се Вэя, и младший наставник наследного принца вновь принял свой обычный отстраненный вид.

– Нет, – отрезал он.

– Я так и подумал, – признался Люй Сянь. – Она ведь выходит замуж, да и вообще между вами ничего не было. Так что за барышня написала тебе эти любовные строки?

– Какие еще любовные строки? – нахмурился Се Вэй.

Люй Сянь не отрывал цепкого испытующего взгляда от пачки расписок в его руках.

– Если это писала не барышня, а дело серьезное, почему я не могу посмотреть?

Пятьдесят тысяч лянов нашли у людей, подчинявшихся Гунъи Чэну. Среди них были те самые пятнадцать расписок, которые он передал Ю Фанъинь. Кто-то начертал на кромке стопки тайную надпись. От исхода всей этой истории зависели жизни семьи Юнъи-хоу, а Се Вэй, прочитав послание, успокоился, будто все под контролем и ничего страшного не случилось.

Люй Сянь же, напротив, ощущал тревогу. Его насторожила не суть происходящего, а мимолетная эмоция, промелькнувшая на лице младшего наставника и совершенно ему не свойственная.

Вопрос друга застал Се Вэя врасплох. Корявый почерк, стиль речи и черепашка были ему знакомы. Мужчина узнал автора надписи и понял, кто стоит за Ю Фанъинь, поэтому и успокоился. По-хорошему следовало показать надпись Люй Чжаоиню. Однако... ему не хотелось. Подняв глаза, Се Вэй встретился взглядом с хозяином лавки. Как человек проницательный, он не мог не уловить смысла, скрытого в словах собеседника.

– Знаешь, за что я больше всего уважал тебя все эти годы? – спросил Люй Сянь.

Се Вэй не ответил. Торговец усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

– Не за твое хитроумие или терпение, а за равнодушие к женщинам.

Младший наставник прокрутил в голове историю от начала до конца и не обнаружил в своих действиях ничего неподобающего. Вторая барышня Нин – его ученица, а эта надпись с рисунком несерьезна и недостойна внимания, только и всего. К тому же... эта девушка все же отличалась от прочих. Он лишь хотел проверить, на что она способна. Хотел обуздать ее и наставить на истинный путь. Се Вэй мог с уверенностью заявить, что не испытывал к барышне ни личного интереса, ни плотского влечения. Его совесть была чиста, а опасения Люй Сяня беспочвенны. Он придвинул к себе стопку расписок, даже не думая возвращать их торговцу.

– Это ребяческая выходка, не стоящая внимания. Такое показывать – только людей смешить. Ты просто любишь все усложнять.

Люй Сянь попытался понять, говорит ли тот правду. Вглядываясь в невозмутимое лицо собеседника, он и впрямь усомнился: не подозревает ли попусту?

– Перебдеть лучше, чем недобдеть. Значит, с этим делом покончено. Ты узнал, у кого письмо, или в сообщении сказано прямо? Если второе, выходит, ты раскрыл кому-то наши планы?

Пальцы Се Вэя на расписках едва заметно напряглись. Люй Сянь тут же заметил это, и его брови приподнялись. Они знали друг друга слишком давно. Даже такая мелочь, как дрогнувшие пальцы, была красноречивее любых слов. Люй Сянь понял, что попал в точку, но сумел вовремя остановиться.

– Тебе пора домой, – сказал он, поглядев на тьму за окном.

Се Вэй попрощался и вышел из лавки, прихватив расписки на серебро. Люй Сянь не стал протестовать и проводил гостя до двери. Усевшись в экипаж, младший наставник откинулся на спинку и долго смотрел на кромку расписок со следами туши. Когда повозка подъехала к воротам, он сошел на землю. Дао Цинь заметил непривычное выражение лица хозяина. Тот опустил глаза, а потом неожиданно улыбнулся, словно о чем-то вспомнив.

– Завтра ступай в усадьбу Цзян и скажи, чтобы вторая барышня Нин пришла заниматься музыкой. В павильон Фэнчэнь ходить пока не нужно, но учебу бросать нельзя.

* * *

Чжоу Иньчжи был в ужасе.

После полудня Цзян Сюэнин смогла раздобыть деньги, однако с легкостью расставаться с такой крупной суммой не собиралась. К тому же речь шла об агентах Небесного учения. Даже если не получится вернуть расписки, следовало бы поймать эту шайку. Поэтому, передав сведения Се Вэю, барышня подготовила еще один запасной план. Сделку намеренно назначили на вечер. Засаду в черте города могли заметить, так что Чжоу Иньчжи под благовидным предлогом направил нескольких подчиненных за ворота столицы. Пару уже захваченных пленников отпустили, чтобы те, выманив сообщников за город, попытались их перебить и забрать деньги. Но они прождали всю ночь, а из столицы никто не вышел.

Наутро, прибыв в ямэнь, Чжоу Иньчжи услышал от сослуживцев, что минувшей ночью стражники застрелили у городских ворот нескольких мятежников Небесного учения. Те, мол, пытались подкупить часовых, чтобы бежать из города, однако караульные согласились для вида, а потом перебили всех разом.

Тысячнику уже доводилось сталкиваться с мятежниками. Вольные люди из мира рек и озер живут по своим законам и держат слово, да и умом не обделены. Они ведь догадались, что их связной схвачен, и попытались сорвать крупный куш с помощью второй половины письма. Неужели оплошали, пытаясь всего-навсего подкупить городскую стражу? Разве что обратились к тому, кому безоговорочно доверяли, а потом что-то пошло не так. Их предали, заманили в ловушку и изрешетили стрелами.

За всем этим явно скрывалась невероятно запутанная история. О том, что творилось внутри секты, Чжоу Иньчжи не был осведомлен, но даже ему стало ясно: в деле участвовала третья сила, гораздо более могущественная и непостижимая. Тысячник вспомнил, как Цзян Сюэнин велела ему распространить нужные сведения под видом слухов. Неужели к этой истории приложил руку наставник Се Вэй, с которым он ни разу не имел дела, но чья мудрость была у всех на слуху? Чжоу Иньчжи в который раз ощутил себя пеной на гребне бурлящего и непредсказуемого водоворота столичных событий, прибрежной песчинкой во власти прибоя. Получив должность тысячника Тайной стражи и крепко встав на ноги, он начал задумываться: что за польза ему от ничтожной девчонки по имени Цзян Сюэнин после падения дома Юнъи-хоу? И только теперь понял, что так и не сумел разгадать ее тайну.

Он снова отправился в усадьбу Цзян Бою, но в этот раз отбросил начальственный вид, с которым привык отдавать распоряжения подчиненным, и выглядел так же, как в первые дни после приезда в столицу: смиренным и терпеливым. Цзян Сюэнин не дождалась от него известий накануне вечером и с утра волновалась. Стоило вспомнить о Чжоу Иньчжи, как он появился.

– Ну как? – спросила барышня.

Внимательно наблюдая за ее лицом, Чжоу Иньчжи подробно рассказал о событиях минувшей ночи и о том, что услышал с утра в управлении. К его удивлению, Цзян Сюэнин не встревожилась, а, напротив, облегченно вздохнула, будто предугадала исход. Правда, потом снова нахмурилась, словно на смену одной заботе пришла другая.

– Нужно тайно разузнать, что к чему? – осторожно поинтересовался Чжоу Иньчжи.

Цзян Сюэнин, опершись на резной край красного лакированного стола, медленно опустилась на стул и покачала головой.

– Не надо.

Суета порождает ошибки.

– Я уже все поняла. Можете идти. Впредь не вмешивайтесь в это дело.

Чжоу Иньчжи почувствовал, что сегодня барышня изъясняется загадочнее, чем когда-либо, словно окутанная непостижимой тайной. Впервые за долгое время мужчина замялся.

– Что-то еще? – спросила Цзян Сюэнин.

Тысячник наконец собрался с мыслями. Ему хотелось расспросить о подоплеке случившегося, но, вспомнив, как барышня безошибочно угадала его намерение пробраться в усадьбу Юнъи-хоу, проникся уважением, смешанным со страхом.

– Нет, просто слегка удивился, – сказал он, опасаясь вызвать недовольство. – Тогда я пойду. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь, а если меня не будет в ямэне, передайте сообщение через Вэй Си.

Вспомнив краснеющего от смущения юношу, Цзян Сюэнин подумала, что тот – человек подходящий, и кивнула.

– Хорошо.

Чжоу Иньчжи откланялся и ушел. Девушка долго сидела в тишине, а потом вдруг схватилась за голову и стукнулась лбом о стол.

– Значит, это он. Все пропало!

Пятьдесят тысяч лянов! Чтобы наскрести эту сумму, она продала подарки Янь Линя, добавила свои сбережения и вдобавок сбросила по дешевке паи соляного промысла, которые росли в цене. В результате деньги достались проходимцам из Небесного учения. Пусть серебро не пропало даром, в душе все равно остался неприятный осадок. К тому же барышня опасалась обмана, поэтому разработала трехходовую комбинацию.

Во-первых, она честно выложила требуемую сумму в надежде получить письмо. Это сработало. Тайные агенты Небесного учения сдержали слово, вероятно решив, что раз уж кто-то готов раскошелиться ради спасения Юнъи-хоу, значит, заслуживает доверия. Так или иначе, письмо оказалось у нее в руках.

Во-вторых, она приказала людям Чжоу Иньчжи на всякий случай устроить засаду за городскими воротами, чтобы перехватить письмо или вернуть деньги. Этот план не сработал.

В-третьих, она распустила слух о предстоящей сделке, рассчитывая, что Се Вэй вмешается в происходящее. Это был последний, самый надежный заслон, потому что барышня не могла поручиться, что два первых плана сработают безукоризненно. Речь шла о жизнях семьи Юнъи-хоу, в сравнении с чем потеря денег и даже риск разоблачения казались мелочью. Цзян Сюэнин не могла позволить себе проиграть, поэтому сделала ставку на то, что сумела узнать о Се Вэе за прошлую жизнь. Младший наставник наследного принца обладал скрытой мощью, внушающей страх. Едва получив намек, он сразу взял дело в свои руки. А еще он был неравнодушен к судьбе Юнъи-хоу. Иными словами, барышня поставила все на догадку, что высказала Ю Фанъинь в ее прошлой жизни, – дерзкое предположение, которое никто не сумел подтвердить! Теперь же, сама не зная, на радость или на беду, Цзян Сюэнин почти доказала правоту бывшей подруги.

Судите сами: Се Цзюйань родился в Цзиньлине, вырос на юге, с Юнъи-хоу не водил близкого знакомства, а с его сыном встречался на лекциях в павильоне Вэньюань. Младшего наставника наследного принца не связывала с родом Янь ни личная заинтересованность, ни крепкая дружба, прошедшая испытание временем. И все же, едва получив невнятные сведения, он пошел на чудовищный риск и расставил смертельную ловушку у городских ворот. Его решимость и беспощадность внушали страх. Разве можно поверить, что Се Вэй никак не связан с домом Юнъи-хоу?

В прошлой жизни Цзян Сюэнин узнала еще один секрет. Тот самый Динфэй, который вернулся в семью Сяо, вел беспутную жизнь, бегал за юбками и доводил родичей до белого каления, вовсе не был сыном Сяо Юаня! Поначалу никто не сомневался, что этот молодой мужчина, прекрасно осведомленный о событиях прошлых лет, – подлинный наследник Чэн-гуна. Однако со временем у людей зародились сомнения: неужели тот милый мальчик вырос негодяем? Тайные пересуды не утихали. Цзян Сюэнин и сама об этом задумывалась, поэтому воспользовалась моментом, когда Сяо Динфэй был пьян, и спросила его о пережитом на чужбине. Заметив, что в беседке больше никого нет, гуляка, пошатываясь, вплотную приблизился к девушке, прильнул к ее уху губами и прошептал:

– Ваше величество думает, что я пьян и могу сболтнуть лишнее?

Цзян Сюэнин вздрогнула и отшатнулась, но мужчина схватил ее за рукав, изогнул губы в похотливой улыбке и впился в девушку взглядом.

– Если ваше величество согласится разделить со мной ложе, я скажу, что я не наследник Динфэй.

Его признание потрясло Цзян Сюэнин, однако еще больше ее поразила дерзость самозванца! Императрица не ожидала, что даже в стенах дворца тот посмеет вести себя так развязно. Она вырвалась и отошла в сторону. Сяо Динфэй едва держался на ногах, но улыбка не сошла с его губ, а, наоборот, стала еще шире. Он поднес к носу пальцы, которыми удерживал роскошный рукав дворцового платья, и принюхался. В его взгляде читалась распущенность, выводившая из себя.

– Смерти ищешь? – холодно осведомилась Цзян Сюэнин.

Сяо Динфэй приподнял бровь, будто вовсе не воспринял угрозу всерьез. Он прижал указательный палец к губам, запечатлев на нем поцелуй, и тихо рассмеялся:

– Похоже, ее величество не понимает, в каком положении находится, и пытается выведать то, чего знать не должна. Если тот человек узнает, что вы сегодня услышали из моих уст, ему придется свести со мной счеты, но прежде – убить императрицу. Даже если он этого не желает.

Тут подошла служанка, принеся накидку для госпожи. Завидев Сяо Динфэя, она испугалась. Цзян Сюэнин сразу замолчала, а мужчина, не заботясь о приличиях, отвесил небрежный поклон и, покачиваясь, покинул беседку, вероятно возвращаясь к пиршеству.

С тех пор Цзян Сюэнин не могла выбросить из головы его слова: что за таинственный «тот человек»? А если он «не желает» убивать императрицу, то возможностями все равно располагает? Сколько ни ломала голову, догадок не появлялось. А ведь мнимый Сяо Динфэй знал до мельчайших подробностей все, что полагалось знать настоящему наследнику Динфэю. Значит, тот, кто поддерживал самозванца, наверняка имел тесные связи с подлинным сыном Чэн-гуна. Или же сам им был. Вплоть до самоубийства во дворце Куньнин ей так и не удалось докопаться до истины. Зато теперь... Стукнувшись лбом о лакированный столик, Цзян Сюэнин вскинула голову:

– Не может быть...

Хмуря брови, она искренне недоумевала. Если это Се Вэй, тогда почему, по словам Сяо Динфэя, он якобы не желал ее смерти? Нет... Уверенности в том, что это Се Вэй, пока еще не было. Мало ли кто мог вмешаться. Не исключено, что люди Небесного учения и впрямь действовали неосторожно, а кто-то воспользовался их промахом. Ключ к разгадке крылся в тех пятнадцати расписках! Если за ниточки дергал Се Вэй, которому помогал Люй Сянь, последний наверняка догадается о происхождении пятнадцати расписок. Приглядевшись, они заметят надпись на кромке и сразу поймут, кто замешан в деле! Цзян Сюэнин оставила то послание именно из опасений, что за происходящим стоит младший наставник наследного принца. У нее все равно не было времени обменять расписки на новые, а даже если б и было, столь крупную сумму легко отследить. Если Се Вэй ни при чем, никто другой не поймет смысла полушутливой надписи и пятьдесят тысяч лянов растают как дым. Но если агентов Небесного учения перебил именно младший наставник, то, не обнаружив письма, он непременно бросит все силы на поиски пропажи. Огня, как известно, в бумагу не завернешь, а шила в мешке не утаишь. Тем более куда ей, одинокой и слабой, тягаться с Се Вэем? Лучше самой склонить голову и признаться, пока не поздно. Злого умысла она не питала, наоборот, оказала дому Юнъи-хоу неоценимую помощь. А если дождаться, пока Се Вэй сам докопается до истины, каяться будет поздно: без подозрений и недоверия не обойдется. К тому же... если это и правда он, может, удастся вернуть пятьдесят тысяч лянов? Так в чьи же руки попали те пятнадцать расписок на серебро? У Цзян Сюэнин задергалось веко.

В покои вошла Тан-эр, ходившая получать месячное жалованье. Вид у служанки был настороженный.

– Вторая барышня, в переднем зале человек: говорит, что господин Се зовет вас на урок музыки. Дескать, учебу нельзя запускать.

Дурное предчувствие накрыло девушку с головой.

– Хорошо. Загляну в другой день, – ответила она, прижав пальцами веко.

– Тот человек сказал, что другой день не подойдет, – пробормотала Тан-эр, трепеща. – Господин Се очень занят, поэтому просит явиться сегодня, и как можно скорее.

«Так торопится, будто ему пора на тот свет, да вот незадача: младшая барышня Цзян на цине играть не умеет?! Значит, пятнадцать расписок на серебро и правда попали в руки этого Се!»

Глава 52. Алчная плутовка

Скрепя сердце Цзян Сюэнин взяла цинь и отправилась в усадьбу младшего наставника. Она приходила туда недавно, и слуги, похоже, ее не забыли. Барышню проводили от самых ворот к мастерской.

По краям дворика зеленел ажурный аспарагус, в пруду нерастаявший снег белел на увядших листьях лотоса, под которыми прятались сине-зеленые рыбки, изредка шевеля плавниками. Усадьба была выстроена в южном стиле, в духе пейзажей с правобережья Янцзы. В суровой столице такое изящество встречалось нечасто, однако любование красотами сейчас меньше всего занимало Цзян Сюэнин. Ей повсюду мерещился недобрый прищур Се Вэя. Лишь когда слуга сообщил, что они на месте, девушка очнулась и поспешно поблагодарила.

Младший наставник стоял у окна и спокойно пил чай, явно поджидая гостью, которая топталась снаружи, не решаясь войти. Мужчина спокойно поставил чашку на подоконник и, не оборачиваясь, заметил:

– В опасное дело вы сунулись без колебаний, а теперь, когда велят прийти на урок, вашу смелость словно черви изгрызли. Почему не заходите? Ждете, пока я выйду и сам приглашу?

Цзян Сюэнин побледнела, в конце концов стиснула зубы и осторожно переступила порог.

– Приветствую наставника, – сказала она, почтительно кланяясь.

Только тогда Се Вэй обернулся и посмотрел на девушку. Та прижимала к груди цинь, не смея поднять головы и разглядывая носки собственных туфель. Видна была только макушка. Ни дать ни взять пугливая, скромная барышня из благородной семьи. Жаль, послушания маловато.

Дома Се Вэй носил просторные темно-синие одежды. Он указал на пустой столик для циня, давая понять, куда положить инструмент, а затем спокойно спросил:

– Говорите, что признаете ошибку?

«Значит, это действительно ты прикарманил мои деньги!» – мысленно возопила Цзян Сюэнин, но, опустив цинь на столик, не посмела даже присесть.

– Признаю, – ответила она, смиренно потупив взор.

Каяться нужно как следует и ни в коем случае не оправдываться. Се Вэй говорит, что она виновата, – значит, виновата.

– О! А которую? – неожиданно спросил младший наставник.

В глубине души барышня понимала: если не повиниться, последствия будут плачевными, однако же объяснить, в чем она оплошала, не так-то просто. Потому что Цзян Сюэнин не чувствовала за собой вины.

Се Вэй бросил на письменный стол, прямо перед ее глазами, пачку расписок. На краю каждой виднелись отметины туши. У Цзян Сюэнин снова задергалось веко.

– Вы постарались на славу. Даже меня провели, – заметил мужчина с явной насмешкой в голосе.

Язык так и чесался ответить колкостью, но, вспомнив, что силы неравны, барышня сдержалась и угрюмо пробормотала:

– Дело было серьезным, и я не посмела довериться первому встречному.

– Откуда вы знали, что расписки попадут ко мне? – спросил Се Вэй.

– Я попросила господина Чжоу Иньчжи, глубокоуважаемого тысячника Тайной стражи, распустить слух. Понимала, что вы непременно узнаете, вот и догадалась, – без утайки ответила Цзян Сюэнин.

Немного осторожности она все же проявила: не призналась в том, что отдала Чжоу Иньчжи прямой приказ, и упомянула его имя с показной учтивостью. Се Вэй не должен был заподозрить, что ученица тайком плетет сеть собственных связей. Цзян Сюэнин и сама понимала, что союз с Чжоу Иньчжи напоминал сделку с тигром о продаже его собственной шкуры. Если еще и Се Вэй на нее ополчится, будет обидно вдвойне.

– Зачем же вы распустили слух, достигший моих ушей? – поинтересовался младший наставник наследного принца.

Цзян Сюэнин замялась, не зная, что ответить. Взгляд Се Вэя остановился на ее лице. Приподняв голову и случайно встретившись с мужчиной глазами, она ощутила холодную остроту его взора, в испуге поникла и торопливо проговорила:

– Кроме вас, я никого не знала... Надеялась, что вы что-нибудь придумаете. В отчаянии ухватилась за соломинку.

Ухватилась за соломинку? Только и всего?

Се Вэй прошелся по залу и усмехнулся:

– Я похож на хорошего человека?

Цзян Сюэнин не смела сказать, что проверяла свою догадку. Собравшись с духом, она продолжала нести первое, что взбредет в голову:

– Вы ведь обучали Янь Линя и даже провели для него обряд возложения головного убора. Семью Юнъи-хоу, преданных слуг государства, оклеветали. Я подумала, что, если появится шанс их спасти, вы не останетесь в стороне и уж тем более не будете добивать лежачего. Вот и решила попытаться. Разве теперь не доказано, что вы человек добрый и великодушный?

– Маленькая плутовка говорит слаще, чем поет, – заметил Се Вэй.

Нежный рот тараторил без умолку в надежде, что собеседник забудет, где север. Ясные глаза стреляли по сторонам, а на лице сияла льстивая улыбка. Ни одному слову не было веры!

Барышня чувствовала себя крайне неловко. Все тело зудело, ей хотелось переступить с ноги на ногу или пошевелить рукой, но она сдерживалась, и от этого становилось еще тягостнее. Услышав, как ее назвали плутовкой, девушка, не смея спорить, поджала губы и принялась лихорадочно соображать, как выпутаться.

– Вы не знали наверняка, что расписки получу именно я, но побоялись, что, если они достанутся мне, я все выясню, поэтому подстелили соломку. Очутись расписки в чужих руках, надпись осталась бы неразрешимой загадкой, однако они попали ко мне, а значит, ваша ставка оказалась верной, – подытожил Се Вэй.

И ведь попал в самую точку. Младший наставник обладал столь острым умом, что порой становилось не по себе. Цзян Сюэнин страшилась стоять под его пристальным взглядом. Теперь, когда ее замысел раскусили, пришлось, стиснув зубы, признаться.

– Вы исключительно прозорливы и разгадали мои ничтожные замыслы. Не смею отрицать вашу правоту.

Ее слова прозвучали почти искренне. Пусть Нин-младшая и не любила Янь Линя, сердцу ведь не прикажешь. Разве можно требовать взаимности в ответ на привязанность и доброту? Для надменной и эгоистичной барышни поступок и так был невероятным: ради спасения Янь Линя и его семьи она рискнула целым состоянием. Пятьдесят тысяч лянов – это не шутки! Даже будь у Се Вэя сердце из камня, он бы не смог не признать, что девушка поступила достойно. Младший наставник опустил глаза и протянул руку.

– Письмо при вас?

Получив настоятельное приглашение на урок музыки, Цзян Сюэнин сразу догадалась, чем все обернется, поэтому беспрекословно достала из рукава и с почтением вручила Се Вэю обе половины письма, уложенные в конверт. Мужчина достал их и быстро пробежал глазами, после чего долго безмолвствовал, постепенно меняясь в лице: сначала помрачнел, а затем в его взгляде промелькнула растерянность.

Цзян Сюэнин исподтишка наблюдала за ним.

– Вы читали? – спросил Се Вэй, складывая половинки письма.

У Цзян Сюэнин похолодело в затылке. Этот вопрос страшил ее больше всего. Ведь соврешь – не поверят. Пришлось признаться.

– Читала.

В письме говорилось, что Янь Му, глава дома Юнъи-хоу, сам выступил с предложением заключить союз с Небесным учением! Новость и правда скандальная.

– Вы утверждали, что считаете Юнъи-хоу верным слугой престола и не хотите, чтобы он пострадал без вины. Прочтя письмо, вы по-прежнему думаете, что его оболгали? – уточнил Се Вэй.

Ужасный вопрос! Барышню едва не прошиб холодный пот. Кто в столице, прочтя письмо, посчитал бы Янь Му невинной жертвой? Если настаивать, что тот оклеветан, какой умысел ей припишут? А сказать, что Юнъи-хоу виновен, – значит бросить вызов Се Вэю. Разве это не верное самоубийство? Ее сердце забилось быстрее. С трудом подавив тревогу, барышня, запинаясь, проговорила:

– Поэтому я и хотела, чтобы вы разобрались, что к чему. Может, тут какое-то недоразумение. А если подать письмо императору, пути к отступлению будут отрезаны. Обстановка при дворе столь сложна, что я не решилась...

– Не знал, что есть вещи, на которые вы не решаетесь, – небрежно бросил Се Вэй и убрал письмо, явно не собираясь его возвращать. – Какое тут может быть недоразумение?

Набравшись храбрости, Цзян Сюэнин подняла глаза:

– Ходят слухи, что господин хоу хотел разыскать наследника Динфэя, который якобы погиб двадцать лет назад вместе с тремя сотнями благородных отроков. Может, он рискнул вступить в переписку с мятежниками из лагеря Пиннань-вана, чтобы узнать о судьбе племянника? Или... вдруг секта коварно использовала эту историю как приманку, а господин хоу вступил с ними в игру, надеясь выведать, где наследник? Разве подобное исключено?

Ледяной взгляд Се Вэя устремился к гостье, словно готовый ее пронзить. Цзян Сюэнин содрогнулась от страха, но сделала вид, будто искренне не понимает, почему на нее так смотрят.

– Я всего лишь предположила... – испуганно пролепетала она.

Се Вэй осознал, что чуть не выдал себя. Разве барышня могла догадаться? Не следовало выставлять напоказ свои чувства. Отведя взгляд в сторону, мужчина невозмутимо сказал:

– Вы и впрямь всеми силами пытаетесь найти оправдание для господина хоу. Письмо останется у меня. Вы не возражаете?

Какие тут могут быть возражения?! Больше всего Цзян Сюэнин беспокоилась за свою жизнь. Увидев, как Се Вэй кладет письмо на стол, она осторожно шагнула вперед и тихо заверила:

– Хоть я и читала письмо, вы можете не волноваться. О таком важном деле я не проболтаюсь!

Смысл ее слов был ясен: нельзя ли обойтись без убийства свидетеля? Се Вэй вовсе не собирался избавляться от свидетелей, а уж тем более от Цзян Сюэнин, но ее страх показался ему надоедливым.

«Будете и дальше говорить глупости – прикажу вырвать вам язык», – чуть не выпалил он. Однако, обернувшись, младший наставник замер, глядя на девушку: ее подернутые влагой глаза молили о пощаде, приоткрытые губы обнажали белоснежные зубы, за которыми прятался алый кончик мягкого языка. Перед его внутренним взором промелькнул образ демоницы, нарисованной на стене горного храма, а в памяти всплыли слова Люй Сяня. Мысль возникла и в мгновение ока бесследно исчезла. Раздражение, охватившее Се Вэя, по необъяснимой причине тоже развеялось.

– Я даже не думал об этом, – сказал он.

Цзян Сюэнин с облегчением выдохнула, и у нее на губах заиграла улыбка.

– Спасибо!

Се Вэй указал на столик для циня:

– Вы уже давно покинули стены дворца. Посмотрим, как обстоит дело с учебой.

Он велит ей сыграть? Барышня на мгновение растерялась. Она будто хотела что-то сказать, но не решалась.

– Что такое? – нахмурился младший наставник, оборачиваясь.

Цзян Сюэнин робко прикусила губу, однако, вспомнив о пятидесяти тысячах лянов, все-таки набралась смелости и осторожно напомнила:

– Господин, вы ничего не забыли?

– Что именно?

– То... то письмо, что я вам передала... Я ведь заплатила за него пятьдесят тысяч, – выпалила девушка. – Теперь все расписки оказались у вас. Может... может быть... вы не могли бы...

Договорить она не успела, потому что встретилась взглядом с Се Вэем. Его глаза были холодны, как лунный свет зимней ночью. Цзян Сюэнин испугалась и проглотила окончание просьбы. Младший наставник покосился на расписки, лежавшие на столе, и приказал:

– Протяните руку.

«Неужели отдаст?»

У барышни блеснули глаза. Немного поколебавшись, она подчинилась... Шлеп! Се Вэй больно ударил ее по руке! Цзян Сюэнин отпрянула и недоверчиво уставилась на благочестивого с виду мужчину. В ее взгляде смешались обида, испуг и подспудная злость. Глаза покраснели и налились влагой. Девушка стиснула пальцы в кулак и кое-как подавила вспыхнувший гнев.

– Кстати, я так и не спросил: откуда у вас столько денег? И зачем они вам? – невозмутимо поинтересовался Се Вэй.

Цзян Сюэнин промолчала.

– Протяните руку. Я все вам верну, – усмехнулся мучитель.

Барышня спрятала руки за спину. Она опасалась отвечать на вопросы о происхождении денег, поэтому торопливо изобразила улыбку:

– Нет-нет, не надо... Это вам, господин... В знак почтения.

Се Вэй с благопристойным видом приподнял брови:

– Я не смею принять такой щедрый дар. Не беспокойтесь, я все вам верну. Как только докажете, что усвоили урок.

Младший наставник вновь указал на столик для циня. Девушке нестерпимо захотелось выругаться, но она проглотила обиду, скрыв недовольство. Сев за инструмент, Цзян Сюэнин решила сыграть пьесу «Пестрые облака гонятся за луной» и вдруг поняла, что за месяц действительно растеряла навыки. Что надо делать, помнила, однако пальцы слушались плохо. Несколько раз она взяла неверный тон.

Се Вэй стоял у окна с чашкой чая. Каждый раз, когда она делала ошибку, мужчина оборачивался и смотрел на нерадивую ученицу. Чем чаще смотрел, тем сильнее она нервничала. В конце концов играть стало невозможно. Цзян Сюэнин отодвинула инструмент и насупилась.

– Деньги уже не нужны? – спросил Се Вэй, с трудом сдерживая смех.

Желание вернуть пятьдесят тысяч лянов пересилило обиду. Отбросив гордость, барышня попросила:

– Может, покажете еще раз, а я попробую снова?

Се Вэй отставил чашку:

– Ладно.

Но когда он подошел и уже собирался опустить длинные тонкие пальцы на струны, его взгляд случайно упал на собственные ногти, прозрачные и ухоженные. В тот же миг в памяти всплыло воспоминание, как кровь засохла у него под ногтями и ее долго не удавалось отмыть. Пальцы мужчины зависли над струнами, не прикасаясь к ним. Цзян Сюэнин тщетно ждала, пока тот начнет играть, а затем в замешательстве подняла голову. На лице Се Вэя отобразилась сложная и непостижимая гамма чувств.

– Господин Се, у вас тоже бывают моменты, когда не хочется играть? – осторожно спросила барышня.

Мужчина встретился с ней взглядом. Хотя ученица смотрела с опаской, в ее глазах по-прежнему теплилась надежда, что наставник сыграет и покажет пример. Несмотря на порыв убрать руки от струн, он почему-то смягчился и все-таки опустил пальцы. Зазвучала мелодия, сопровождаемая спокойными пояснениями, но Цзян Сюэнин вдруг отвлеклась. Ей показалось, что она уже видела у Се Вэя это выражение лица.

Покопавшись в памяти, девушка наконец вспомнила. Это случилось на одном из дворцовых пиров в прошлой жизни. Шэнь Цзе еще не был прикован к постели, и она еще пользовалась его милостью, поэтому не всегда знала меру. Музыкант, игравший на цине, взял неверную ноту и до смерти испугался, а она, засмеявшись и хлопнув в ладоши, в шутку сказала: «Давайте попросим господина Се сыграть». Лица чиновников за столом омрачились, Се Вэй тоже нахмурился, однако Цзян Сюэнин уже захмелела и ничего не боялась. Кажется, младший наставник тогда посмотрел на нее с точно таким же выражением, что и сейчас. Сыграл ли он? Барышня помнила, что ее охватила дремота. Сквозь сон она слышала, как льется музыка, но кто сидел за инструментом, сказать не могла.

Закончив объяснять, Се Вэй повернулся к ученице:

– Поняли?

Вздрогнув, та очнулась и тоже инстинктивно повернула голову. Их лица внезапно сблизились, едва не столкнувшись, глаза встретились, а дыхание смешалось. От барышни исходил сладкий аромат гардении. Длинные густые ресницы подчеркивали прелесть глаз, тонкий нос был словно выточен из нефрита, алые губы приоткрыты. В ушах покачивались серьги с рубинами – точь-в-точь спелые вишни, прячущиеся в густой листве в ожидании, когда их сорвут. Девушка излучала сияние свежести и напоминала нераспустившийся бутон.

Красота Цзян Сюэнин никогда не была чинной. После переезда в столицу барышня постепенно утратила детскую угловатость и повзрослела, обретя лебединую шею и стройный стан. Кожа, выглядывающая из-под одежды, казалась столь нежной, словно легкого прикосновения было достаточно, чтобы оставить на ней красный след. Се Вэй снова заметил алый кончик ее языка. С необыкновенной ясностью он вдруг осознал, что привык относиться к Нин-младшей как к неразумной девчонке, однако с тех пор минуло целых четыре года. В первом лунном месяце Цзян Сюэнин отпразднует день рождения, а еще через год ее ожидает совершеннолетие. Она выросла. Такая яркая и пленительная красота вскоре заставит многих столичных мужчин добиваться внимания барышни и грезить о ней по ночам.

«Я не испытываю к ней влечения», – мысленно повторил Се Вэй как заклинание. Вот оно, то мимолетное чувство, которое от него ускользало. Сидя так близко, младший наставник вдруг ощутил, как напряглось его тело.

Цзян Сюэнин заметила, что Се Вэй ведет себя необычно. Отстранившись, мужчина замер и молча уставился на нее, будто окаменев. Девушка дважды его окликнула – он не ответил. Тогда она робко потянулась, чтобы коснуться его рукава.

– Господин Се?

Тот легким движением пальцев подогнул рукав, словно намеренно избегая прикосновения, и сказал:

– Ваши пальцы немного отвыкли от струн. Приемы вы помните. Попробуйте еще раз.

Барышня не понимала, что происходит, но, раз ей велели играть, отбросила посторонние мысли и сосредоточилась на инструменте. Дважды исполнив мелодию, она не допустила ни единой ошибки. Просияв от радости, Цзян Сюэнин обернулась. Ее лицо озарила улыбка.

– Господин Се, деньги мои!

Бумаги по-прежнему лежали на столе, однако Се Вэй открыл шкатулку рядом, полную расписок на серебро. Девушка замерла в предвкушении, но уже спустя миг ее радость угасла. Ей протянули не пачку, а всего лишь одну расписку на тысячу лянов.

– Уже не надо? – осведомился Се Вэй и сделал вид, что убирает бумагу обратно.

– Надо! – с обидой выпалила Цзян Сюэнин, выхватывая деньги из его рук. Она чувствовала себя обманутой. – Вы же сказали, что, если сыграю, вернете все!

Се Вэй приподнял бровь:

– Я сказал: посмотрим, как вы справитесь с заданием. Впереди много дней. Куда спешить?

Барышня чуть не подпрыгнула от возмущения:

– Неужели я заслужила так мало?

Се Вэй захлопнул шкатулку, приподнял уголки рта и небрежно ответил:

– При иных обстоятельствах такую игру я бы даже за деньги слушать не стал.

Глава 53. Желание старшей принцессы

Конечно же, он позвал ее не только ради занятий. Пока не расспросил о расписках на серебро, не посадил играть. А больше они ни о чем поговорить и не успели, потому что в мастерскую вбежал Цзянь Шу с докладом:

– Три ведомства собираются на совместное заседание. Государь просит вас немедленно явиться во дворец.

– Иду, – ответил Се Вэй после короткой паузы.

Что за дело потребовало совета Трех ведомств? Цзян Сюэнин сразу все поняла, и на ее лице отразилось растерянность. Желание спорить о деньгах мгновенно пропало.

Се Вэй отправился в ямэнь Палаты наказаний, а она поехала домой. Ее настроение было подавленным. Но как только экипаж остановился перед усадьбой и барышня приподняла занавеску и выглянула в окошко, снаружи раздался ликующий смех.

– Я уж думала, мне не повезло: нарочно выскользнула из дворца, чтобы тебя проведать, и не застала. Хорошо, что ты быстро вернулась. Ждать почти не пришлось.

Голос был звонкий и приятный на слух. Цзян Сюэнин сразу его узнала, и у нее загорелись глаза.

– Ваше высочество! – радостно воскликнула она.

У ворот, рядом с красивым гнедым жеребцом, стояла Шэнь Чжии в светло-голубом наряде для верховой езды. Ткань плотно облегала ее талию и запястья, густые иссиня-черные волосы были заплетены в косу, а тонкие белоснежные пальцы вертели хлыст. На губах принцессы играла ослепительная улыбка. Шрам под внешним уголком глаза не портил ее нежных черт – наоборот, придавал облику девушки отвагу и живость. Цзян Сюэнин никогда не видела ее такой и сначала слегка опешила, зато потом, не скрывая восхищения, выпрыгнула из экипажа и подбежала к гостье.

– Вы просто прекрасны, ваше высочество!

За месяц разлуки Шэнь Чжии переменилась. Капризная резкость ушла, уступив место властной собранности, что приличествует принцессе великой державы. Холодная, будто иней, отстраненность во взгляде прибавляла сестре императора величественного достоинства.

– Где же ты пропадала? – спросила она подругу.

Цзян Сюэнин вспомнила о своих злоключениях в усадьбе Се Вэя и не преминула пожаловаться:

– Хоть нас и распустили по домам, не думайте, ваше высочество, что учеба закончилась. Сегодня господин Се посылал за мной, чтобы проверить знания. Чудом живой вернулась.

Барышня высунула язык. Шэнь Чжии сочла ее слова преувеличением и лишь усмехнулась. Помолчав немного, она наконец произнесла:

– Господин Се действительно строг, однако уделяет тебе особое внимание. Цени это и отвечай тем же. Мало кто при дворе удостаивается его расположения.

Цзян Сюэнин удивилась:

– Ваши слова звучат немного странно.

Шэнь Чжии не стала ничего объяснять. Вместо этого она велела своему единственному сопровождающему вручить барышне второй хлыст.

– Я сбежала из дворца, чтобы выбраться с тобой на прогулку. Я так давно не выбиралась на волю. Покажи, где вы обычно веселились с Янь Линем.

Цзян Сюэнин ошарашенно уставилась на хлыст:

– Но я не умею скакать верхом.

– Садись на коня и поезжай шагом, – сказала принцесса.

Барышня подумала, что в этом нет ничего сложного, и с помощью стражника весьма неуклюже взгромоздилась на седло. Немного нервничая, она вцепилась в поводья и вместе с Шэнь Чжии выехала на мостовую.

В столице похолодало, и прохожих на улицах поубавилось, но две красавицы верхом на конях неизбежно притягивали взгляды. Цзян Сюэнин прекрасно знала все улицы и закоулки. Указывая на лавки и здания, она увлеченно рассказывала о них принцессе. Девушки быстро добрались до торговых кварталов на западе города, и тут Цзян Сюэнин кое о чем вспомнила.

– Как вам в последние дни жилось во дворце, ваше высочество?

– Неплохо, – ответила та. – Все-таки я сестра императора. Разве кто-то посмеет меня притеснять?

Цзян Сюэнин не посмела расспрашивать. Судя по событиям прошлой жизни, трагедия дома Юнъи-хоу приближалась к развязке даже без появления рокового письма. В этой жизни барышня сделала все что могла, но все равно не предугадала исход.

Неожиданно впереди послышалась шумная музыка и праздничный гомон. Люди толпились по обеим сторонам дороги, наблюдая за весельем.

– А что там происходит? – с любопытством спросила Шэнь Чжии.

Цзян Сюэнин посмотрела на улицу, казавшуюся знакомой, и в голове молнией пронеслась догадка. Она хлопнула себя по лбу и воскликнула:

– Ой! Я совсем позабыла. Сегодня Фанъинь выходит замуж!

Тревожные события последних двух дней поглотили все внимание барышни, а утром ее вызвал Се Вэй – когда тут о другом думать? А ведь из Шу уже прибыли посланцы Жэнь Вэйчжи. Значит, сегодня свадьба.

Шэнь Чжии, как ни странно, даже слышала имя невесты.

– Это дочь наложницы из дома Цинъюань-бо?

Цзян Сюэнин удивилась ее осведомленности, но не стала размышлять об этом и просто сказала:

– Я должна проводить ее. Вы со мной, ваше высочество?

– Поеду взглянуть.

По слухам, на Празднике двойной девятки Нин-нин спасла Ю Фанъинь жизнь. Шэнь Чжии пришла на прием в усадьбу Цинъюань-бо позже, однако историю знала, и теперь ее разбирало любопытство: какова эта Фанъинь из себя? Принцесса сжала поводья и поехала за Цзян Сюэнин. Только направились они не к дому невесты, а выехали за городскую стену и остановились у чайной близ ворот. По этому казенному тракту следовали все, кто въезжал в столицу и покидал ее.

Прохожих было немало. В чайной отдыхали купцы-путешественники. Хозяйка в скромном холщовом платье, весело улыбаясь, сновала между столами, подливая посетителям чай. Когда Цзян Сюэнин и Шэнь Чжии подъехали, она радушно спросила:

– Не желаете ли чайку, милые барышни?

– Подождем здесь, – предложила Цзян Сюэнин своей спутнице.

Та ловко спрыгнула с коня, привязала его к столбу и первой вошла в заведение. Поглядев на скамью, почерневшую от жира и грязи, принцесса замешкалась, не решаясь присесть. Хозяйка по наряду девушек поняла, что перед ней знатные особы, схватила тряпицу и принялась протирать скамью. Да только за долгие годы та так засалилась, что, как ни три, лучше не становилось.

– Заведение у нас бедное. Уж не обессудьте, барышни, – смутилась женщина, простодушно и немного застенчиво улыбаясь.

Шэнь Чжии, никогда прежде не бывавшая в таких местах, на мгновение растерялась.

– Ничего-ничего, – сказала она.

Хозяйка поставила на стол две чашки и налила чай.

– Гляжу, вы кого-то ждете. Чай у нас простой, уж потерпите.

– На вкус вполне сносный, – заметила Цзян Сюэнин, сделав глоток.

Женщина, не ожидавшая, что нежная с виду барышня окажется столь непритязательной, сначала опешила, а потом подхватила чайник и направилась дальше. Две красавицы в захудалой чайной, конечно же, привлекали внимание, но рядом высились стены столицы, где восседал на драконовом троне Сын Неба, поэтому никто из гостей не посмел ни заговорить, ни даже помыслить дурное. Все понимали, что девушки не из простых. Даже их кони, привязанные снаружи, были благородных кровей.

– Тяжело нынче торговлю вести. Как зима – на границах сплошной беспорядок. В этом году вовсе в толк не возьму, почему двор не высылает войска. У меня дела встали, пришлось раньше времени домой возвращаться к праздникам. Жена как узнает, опять бранить будет!

– А ты что, разве не слышал? В столице такое случилось...

– Ты про Юнъи-хоу? Да уж, слыхал.

– Не все так плохо. В мире много дорог. Раз на севере дела не идут, подайся на юг. Там и варвары не тревожат, и богатства полно. Всего за одну поездку можно деньжат сколотить. Мы платим налоги, так и двор кое-что делает. Глянь, какие дороги выстроил: с севера на юг и с запада на восток. Даже до Шу теперь всего несколько дней пути. Перевалы в горах все равно трудноваты, но по сравнению с тем, что было, сущие пустяки. Лошадей не загонишь, да и на всем остальном расходов меньше.

– Ох, и ты про Шу...

Купцы, привыкшие странствовать по империи, быстро разговорились. Рядом то плакали, то весело играли дети супружеской пары, привнося в скромную чайную особое оживление. Услышав, как посетители обсуждают придворные дела, Цзян Сюэнин невольно посмотрела на Шэнь Чжии: взгляд принцессы был прикован к грубой чашке, что стояла перед ней на столе. Ее пальцы коснулись шероховатого края. Девушка долго не двигалась, но потом все же подняла чашку. Цзян Сюэнин испугалась и хотела что-то сказать, однако не успела: Шэнь Чжии сделала маленький глоток.

В придорожных заведениях чай заваривали не из отборных листьев, а из оставшейся после них крошки. Вкус у такого напитка получался невыразительный и чуть терпкий, а вместо сладости на языке оставалась горчинка. Назвать его сносным было преувеличением.

Шэнь Чжии отпила и словно отрешилась от происходящего. Цзян Сюэнин внимательно на нее посмотрела и только теперь осознала, что принцесса покинула дворец с тяжелым сердцем. Даже встреча с любимицей не отвлекла ее от невеселых раздумий. Однако расспрашивать, что стряслось, барышня не посмела.

Между тем на дороге взметнулись клубы пыли. К чайной приближалась повозка в сопровождении нескольких всадников. На оглобле развевалась ярко-красная шелковая лента – признак свадебного выезда. Таков был обычай при выданье замуж в дальние края: семья жениха отправляет людей за невестой, а родня девушки посылает с ней провожатых с подарками. Рослый мужчина, что накануне заходил на постоялый двор «Аромат Сычуани», чтобы сообщить вести о соляном промысле, поглядел на чайную и придержал коня, собираясь спросить у невесты, не попить ли воды перед долгой дорогой.

– Фанъинь! – вдруг послышался оклик из заведения.

До Шу путь неблизкий. Судя по ходу повозки, добираться предстояло не меньше пятнадцати дней, поэтому Ю Фанъинь не надела свадебного наряда, а облачилась в яркое платье и украсила прическу цветами. Покинув родной дом, девушка ощущала себя потерянной, но при звуках знакомого голоса сразу же просияла.

– Остановимся здесь! – велела она Хань Шишаню и сошла с повозки.

Цзян Сюэнин вышла из чайной, и Шэнь Чжии последовала за ней. Хань Шишань был охранником, которого нанял Жэнь Вэйчжи. Искусному бойцу предстояло сопровождать Ю Фанъинь в Шу. Увидев, что к ним направляются две красивые девушки, здоровяк на мгновение растерялся, не зная, как себя вести, а у Ю Фанъинь на глазах даже слезы выступили.

– Я уж думала, вы не придете меня проводить...

– Разве же я могла? – ахнула Цзян Сюэнин. – Сегодня такой знаменательный день: ты празднуешь свадьбу! Хватит лить слезы, не то тушь потечет, а поправить некому. Видишь, вот она я.

Шэнь Чжии посмотрела на Ю Фанъинь, бросила взгляд на сопровождающих и спросила:

– Где будет свадьба?

Только тогда дочь наложницы заметила, что Цзян Сюэнин не одна. Подняв глаза, девушка обратила внимание на красоту незнакомки, затем на маленький шрам под ее глазом, но засмущалась и не посмела утолить любопытство.

– Это старшая принцесса Лэян, – пояснила Цзян Сюэнин. – Она опекала меня во дворце.

При упоминании столь высокого титула Ю Фанъинь испугалась, однако, услышав, что сестра императора заботилась о ее благодетельнице, преисполнилась благодарности, словно та помогала не второй барышне Цзян, а ей самой.

– Приветствую вас, ваше высочество, – сказала девушка, поспешно кланяясь.

Окружающие, включая Хань Шишаня, были потрясены. Они-то думали, что невеста – простая дочь наложницы из дома бо, и никак не ожидали увидеть среди провожающих принцессу. Сообразив, что будущую хозяйку не стоит недооценивать, спутники прониклись к ней уважением.

– В церемониях нет нужды, – сдержанно промолвила Шэнь Чжии.

– Я выхожу замуж в Шу, – немного робея, ответила Ю Фанъинь. – С рождения ни разу так далеко не бывала. Путь неблизкий, горы крутые, вот за мной и прислали столько людей. Говорят, Шуский тракт высок и опасен.

– Так далеко... – задумчиво протянула Шэнь Чжии.

– Да, – кивнула невеста. – Кто знает, смогу ли вернуться в столицу?..

В ее голосе прозвучала тревога. Однако при взгляде на величественный город, над которым нависли слоистые зимние тучи, ее лицо просветлело, а в глазах засияло предвкушение. Беспокойство сменилось ожиданием.

– Но уехать в дальние края и не возвращаться тоже хорошо.

В столице девушку ничто не удерживало, кроме второй барышни. Уезжает, и ладно. А если вернется, то лишь ради Цзян Сюэнин. Особой тоски по родной земле Ю Фанъинь не испытывала, наоборот, с искренним воодушевлением хотела начать новую жизнь. Словно переродившись, девушка, казалось, излучала тихое ровное сияние.

Серое небо раскинулось над головами, облетевшие деревья отбрасывали на дальние холмы длинные причудливые тени. В вышине изредка мелькал силуэт озябшей вороны, спешившей укрыться в лесу. Дикие гуси давно улетели на юг. Земли до самого горизонта покрылись жухлой травой, но по весне, едва подует ветер, склоны холмов снова зазеленеют.

Взгляд Шэнь Чжии скользнул по увядшей траве и устремился в хмурое небо, будто пытаясь отыскать след одинокой вороны, не знавшей, где искать пристанище. Покинуть столицу, уехать в Шу, выйти замуж. Принцесса тихо рассмеялась, однако ее глаза были полны невыразимой печали.

– Уехать подальше и правда неплохо. Завидую тебе. Ты вырвешься и обретешь свободу.

Цзян Сюэнин наконец поняла причины смутной тревоги, которая одолевала ее при виде Шэнь Чжии. В прошлой жизни сразу после Нового года сестру императора отправили на чужбину, чтобы заключить династический брак. Барышня подумала, что впереди есть еще несколько месяцев. Неужели Шэнь Чжии уже знает, что ее ждет?

Издалека донесся топот копыт. По казенному тракту со стороны столицы быстро приближался отряд Императорской гвардии. Заметив принцессу, командир осадил коня, с облегчением выдохнул и ловко спешился.

– Приветствую, ваше высочество, – сказал он, отвесив поклон. – Императрица-матушка и его величество узнали, что вы покинули город, и крайне обеспокоились. Мне, нижайшему из военачальников, было велено сопровождать вас и охранять.

На лице Шэнь Чжии отразились уныние и усталость. Она и сама понимала: ее прогулка за пределы Запретного города долго не продлится.

– Мне пора во дворец, – сказала она, коротко рассмеявшись.

У Цзян Сюэнин вдруг защемило сердце. Ее охватила необъяснимая болезненная тоска. Сама не зная, откуда у нее взялась смелость, барышня ухватила Шэнь Чжии за край рукава и, поддавшись порыву, выпалила:

– Ваше высочество, вы тоже не хотите жить во дворце?

Шэнь Чжии замерла и обернулась.

– А кто хочет? – с легкой улыбкой спросила она, помолчав.

Пожалуй, больше сказать было нечего. Не все в этом мире властны распоряжаться собственной судьбой.

Принцесса вскочила в седло и, не обращая внимания на гвардейцев, стремительно понеслась в сторону столицы. Цзян Сюэнин долго стояла не двигаясь, пока силуэт Шэнь Чжии не исчез на казенной дороге, растворившись под сумрачным небосводом.

В тот день она проводила Ю Фанъинь. И в тот же день в столицу прибыло посольство северных кочевников с предложением заключить династический брак. А когда Цзян Сюэнин в одиночестве вернулась домой, ведя за собой коня, барышню вызвал отец и сказал:

– Три ведомства завершили разбирательство. Дом Юнъи-хоу уличен в сговоре с мятежниками Пиннань-вана и в крамольных замыслах. Однако в память о прежних заслугах его величество в милосердии своем избавил членов семьи трех линий родства^[87] от смертной казни. Особый указ императора предписывает изъятие имущества, лишение титула и разжалование в простолюдины. Глава рода и его прямые наследники получат по тридцать ударов палками и отправятся в ссылку в Хуанчжоу, откуда не смогут вернуться без высочайшего повеления. Обвинительный приговор уже оглашен. Хвала Небесам, можно сказать, малой кровью отделались!

Глава 54. Двери к сердцу

Разжалование в простолюдины, изъятие имущества и ссылка в Хуанчжоу. А что было в прошлой жизни? Тогда малой кровью не обошлось. Всех женщин обратили в казенных проституток^[88], а мужчин – в низших рабов. Тех, кто посмел воспротивиться, предали казни. Членов семьи трех линий родства сослали за четыре тысячи ли, в ядовитые топи Байюэ. Путь туда был полон страданий и тягот. Едва преодолев его, Янь Му вскоре слег. Жара и сырость вызвали обострение старых ран, и доблестный хоу скончался.

В новой жизни с домом Юнъи-хоу обошлись куда мягче, однако избежать ссылки не удалось. Что это за место – Хуанчжоу? За две жизни Цзян Сюэнин не уезжала далеко от столицы. Даже если она и встречала это название в книгах, ей было трудно понять, далек ли путь и как там живется. Цзян Бою, по всей видимости, считал приговор редкой удачей. Увидев, как дочь погрузилась в задумчивость, и опасаясь, что та убивается из-за участи опального рода, мужчина поспешил утешить ее:

– Хуанчжоу находится в Хубэе. Двадцать лет назад по его окрестностям прошлись копыта конницы Пиннань-вана, когда он двинул войска на север. Теперь это пустынный, заброшенный город, но в сравнении с пустошами северо-запада, Ляодуном или Байюэ, куда обычно ссылают преступников, те места куда лучше. Жизнь в Хуанчжоу, конечно, горькая, зато можно смерти не опасаться. Обоснуются как простолюдины, а спустя время, глядишь, и дождутся помилования.

Цзян Сюэнин молча слушала.

– Государь проявил исключительную милость, – объяснял отец. – Говорят, в память о заслугах рода, но все дело в ребенке, которого носит во чреве Вэнь-чжаои. Не желая осквернять себя кровопролитием, его величество предпочел приумножить число своих добрых дел ради еще не рожденного младенца. Иначе за одну только переписку с приспешниками Пиннань-вана никого бы не пощадили.

Барышня понимала это, однако всякий раз, когда она думала, что род Юнъи-хоу будет обязан забыть о привольной жизни и отправиться в ссылку по несправедливому обвинению, а вместе с семьей уедет и юноша, обреченный терпеть лишения, ее охватывала тоска и сердце ныло от горечи.

– Когда отъезд? – спросила она.

– Сейчас холодно, да и праздники на носу, – ответил Цзян Бою, поразмыслив. – Наверное, уже в новом году.

Цзян Сюэнин задумчиво кивнула. Выслушав отца, она вернулась в свои покои, где заметно поубавилось вещей. Цинь Цзяоань, убранный в чехол, косо висел на стене. Меч Янь Линя, который она обещала сохранить, покоился в коробе. Подойдя к туалетному столику и открыв маленькую шкатулку, девушка увидела засохший браслет, сплетенный из цветов жасмина.

* * *

В глубинах темницы даже днем царила ночная тьма. Зимний холод пробирал до костей, от пола поднималась сырость. Единственное одеяло в тесной камере было ледяным на ощупь. Источником света служили две тусклые масляные лампы на дальней стене в конце тюремного коридора. Не обращая внимания на боль в спине, исполосованной кровавыми рубцами, Янь Линь устремил взор к одинокому оконцу. Днем погода была угнетающая: сплошная серость. Время от времени по затянутому пеленой небу проносились легкие белые облака. Но ближе к сумеркам порыв ветра разогнал тяжелые тучи, в оконном проеме замерцали редкие звезды, а серп луны тихо поднялся над макушками деревьев. Янь Линь уже давно не видел такой красоты, и на его губах заиграла улыбка. В юношеской незрелости его черт по-прежнему проглядывала некая острота, не сглаженная, а, напротив, проступавшая еще ярче. Он напоминал крепкую сосну, что вцепилась корнями в скалу наперекор суровым ветрам, не готовая ни склониться, ни дрогнуть.

Когда Цзян Сюэнин проникла в темницу под покровом ночи, она увидела именно этот решительный профиль. Заключенный глядит на луну...

«Этот вечер... не знаю, что за вечер сегодня?»^[89]

Она резко остановилась. Шедший следом Чжоу Иньчжи понизил голос:

– Барышня, говорите по делу и выходите как можно скорее, а я откланяюсь.

Янь Линь обернулся на шум и увидел стройный женский силуэт. Должно быть, прокралась тайком. Гостья куталась в темный плащ с капюшоном, только ее белоснежное лицо мягко сияло в тусклом мерцании лампы. Даже не приглядываясь, Янь Линь сразу понял, кто перед ним, и тихо рассмеялся:

– Даже сюда решилась прийти. Ты и впрямь осмелела!

У Цзян Сюэнин покраснели глаза. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она поняла, что юноша узнал ее, и шагнула вперед. Барышне показалось, будто она ступает по облакам: под ногами то твердо, то мягко. Подойдя ближе, она заметила кровавые пятна на спине юноши. Помимо смрада гнилой соломы и затхлой ржавчины, в воздухе витал слабый, но неотступный запах крови и горьких лекарств.

Узнав, что Три ведомства закончили разбирательство, Цзян Сюэнин не находила себе места. Вызвав и расспросив Чжоу Иньчжи, она решилась с его помощью проникнуть в тюрьму. К счастью, семью Юнъи-хоу не приговорили к смертной казни, поэтому военных, оцепивших темницу, отозвали. Охрана тюрьмы заметно ослабла. По словам тысячника, кто-то уже тайно навещал узников из дома Юнъи-хоу, значит, пройти было можно. Преодолев все заслоны один за другим, Цзян Сюэнин оказалась внутри. Однако теперь, замерев у решетки, она не смела приблизиться: боялась увидеть юношу в беспомощном состоянии и невольно смутить. Опасалась унизить.

– Все эти дни ты...

Она хотела спросить: «Ты был в порядке?» Но разве он мог быть в порядке? Девушка осеклась, не договорив. Ее язык, прежде живой и бойкий, стал неповоротливым. Она не знала, что сказать.

– Все хорошо, – сказал Янь Линь, не сводя с гостьи глаз.

У Цзян Сюэнин защипало в носу. Юноша не сдержал улыбки, однако, похоже, нечаянно потревожил раны на спине, поэтому судорожно вдохнул, закашлялся и побледнел.

– Не стой там. Заходи.

Барышня растерялась. Это тюрьма! Между ними толстая решетчатая дверь. Как ей войти? К ее изумлению, Янь Линь с усилием поднялся, опершись на холодную стену, подошел к решетке и снял с нее цепи виток за витком. Словно находясь у себя дома, он распахнул дверь и сделал пригласительный жест.

– Проходи.

Цзян Сюэнин ошарашенно глядела перед собой. Только сейчас она вспомнила, что в прошлой жизни Янь Линь приходил к ней уже после того, как дом Юнъи-хоу настигла беда. О самом же несчастье барышня узнала потом. Как юноша оказался на свободе при столь тяжком обвинении? Увидев, как легко открывается тюремная дверь, на которую лишь для вида наброшена цепь, она вспомнила и другие странности. С одной стороны, род Юнъи-хоу отправляют в ссылку, подвергая суровому наказанию. А с другой – втайне предоставляют им некоторую свободу. Так уж ли плохи были дела Юнъи-хоу?

Будто прочитав ее мысли и заметив, что гостья давно стоит без движения, Янь Линь взял ее за руку и потянул.

– Похоже, ты вся извелась от тревоги. Почему тебе не пришло в голову, что наш дом – один из двух величайших в столице, с обширными связями при дворе? Вдобавок ты оказалась умницей и вовремя предупредила нас о беде, поэтому мы успели как следует подготовиться. Разве могли мы оказаться в безвыходном положении?

Цзян Сюэнин хлопала ресницами, по-прежнему недоумевая. Когда юноша резко потянул ее за руку, она оступилась. Хорошо, что Янь Линь успел подхватить гостью, иначе упала бы. Ее ошалелый вид вызвал у него вздох.

– Похоже, я и в Хуанчжоу буду за тебя волноваться.

– Я не настолько глупа. Смогу позаботиться о себе, – ответила Цзян Сюэнин.

Янь Линь опустился на грубую деревянную лежанку, которую даже язык не поворачивался назвать кроватью, и похлопал по месту рядом с собой, приглашая сесть.

– Знаю. Если бы ты была глупой, не додумалась бы предупредить нас с помощью Чжоу Иньчжи. Это ведь он провел тебя сюда?

Цзян Сюэнин кивнула.

– Этот человек полон амбиций, хотя пока не опасен, – заметил Янь Линь. – Он как трава на гребне стены: куда ветер подует, туда и склонится. Пока ты источник ветра, он рядом с тобой. Но если ты не хочешь вечно быть этим ветром, поосторожней с ним.

Барышня и сама понимала это. Она опустилась рядом, молча потупив глаза. В этой тесной и мрачной камере юноша с девушкой сидели плечом к плечу, словно в давние послеобеденные часы, когда они забирались на усадебную ограду, устраивались поудобнее и лакомились семенами эвриалы, болтая ногами, переглядываясь и смеясь. Или когда тайком поднимались на гору позади храма, прятались за огромной статуей Будды и, сложив ладони у рта, кричали, распугивая окрест стаи птиц... Перед мысленным взором проносились воспоминания о минувших днях. Тени двоих молодых людей ложились на влажные, покрытые пятнами стены, и трещины, забитые грязью, связывали их воедино.

Янь Линю вдруг стало невыразимо жаль покидать столицу. Здесь оставались те, кто был ему дорог. Юноша посмотрел на профиль барышни и неожиданно спросил:

– Тебе нечего мне сказать?

– Я просто хотела побыть с тобой рядом, – ответила Цзян Сюэнин.

Она и сама не знала, что говорить. Сидеть вместе с юношей казалось достаточным утешением. Его влажный взгляд затуманился. Янь Линь улыбнулся нежно и трогательно.

– Ты так добра ко мне. А я к тебе. Тогда почему ты не любишь меня?

Цзян Сюэнин опустила голову. Прошло много времени, прежде чем в колеблющемся свете лампы прозвучал ее голос:

– Ты не виноват. Я ведь уже говорила, что я плохой человек.

Янь Линь все равно не сводил с нее глаз.

– Что же в тебе плохого?

Воспоминания нахлынули, как бурная река, и унесли ее в прошлую жизнь. В этой жизни Янь Линь не причинил ей вреда, но шрамы, сохранившиеся в памяти, были слишком глубокими. Их уже не залечить. Оставалось только держаться в стороне, пытаясь загладить вину.

– Мне приснился сон. В том сне я сдуру сказала тебе, что хочу стать императрицей. Ты разозлился. Потом я действительно стала императрицей, а ты вернулся и вместе с другими людьми запер меня. Ты обращался со мной жестоко... очень жестоко...

Ее голос был тихим и невесомым, точно утренний туман, потом задрожал, как струна, но под конец обрел твердость. И все же, когда девушка моргнула, глядя перед собой, у нее по щеке внезапно скатилась горячая слеза.

«Я все-таки слабая», – подумала Цзян Сюэнин. Быстро, как будто ничего не случилось, она смахнула слезу и даже улыбнулась.

– Я же трусиха. Во сне ты был страшный. Вот я и разлюбила тебя. Разве этого мало, чтобы назвать меня плохой?

Девушка говорила о сне, но в тот самый миг, когда у нее на щеке блеснула слеза, у Янь Линя вдруг защемило сердце. Даже дышать стало трудно, словно такое и вправду случилось. Неужели можно разлюбить, увидев дурной сон? Однако сейчас было не время докапываться до сути.

– Ты ничего плохого не сделала. Это я в твоем сне поступал плохо. Настолько плохо, что Нин-нин побоялась любить меня.

В его голосе звучали забота и чуткость, ее же слова напоминали детский каприз. Цзян Сюэнин вдруг расплакалась по-настоящему. Слезы текли ручьями из покрасневших глаз, и остановить их не получалось. Янь Линь беспомощно вздохнул, бережно провел пальцем по ее щекам и тихо спросил:

– Ты хочешь стать императрицей?

Прежде чем прийти сюда, Цзян Сюэнин твердо решила: ни в коем случае не плакать. Разрыдавшись, она устыдилась своего малодушия. Отпрянув, барышня торопливо вытерла лицо рукавом, избегая пылкого взгляда юноши.

– Я же говорю, это было во сне, – глухо пробормотала она. – Сейчас не хочу. Но все равно... кто не мечтает вознестись выше всех? Мало ли кто о чем грезит.

Янь Линь рассмеялся, но его взгляд был на удивление серьезным.

– Разве императрица превыше всех?

Подлинный властелин Поднебесья, как известно, только один. Цзян Сюэнин не поняла, на что намекает юноша, и с недоумением уставилась на него, а тот поднял руку и погладил ее по голове. В глубине его глаз скользнула едва уловимая тень. Никто не знал, что в этой мрачной тюремной камере в столь тяжелое для него время юноша, едва достигший совершеннолетия, втайне дал себе клятву, великую и дерзкую. И не сказал о ней никому.

Снаружи ударили в колотушку. Ночь перевалила за час Крысы. Лунный серп, что висел в узком оконце, исчез за краем рамы, оставив в чернеющем небе лишь горстку мерцающих звезд. Янь Линь подумал, что время летит слишком быстро: скоро ему уезжать, и он даже не знает, вернется ли.

– Ты влюблена?

Цзян Сюэнин понурилась:

– Да.

– И в кого же? – с улыбкой спросил юноша.

Барышня молчала, не смея ответить. Янь Линь вспомнил чиновника из Палаты наказаний, которого видел на церемонии совершеннолетия.

– В господина Чжан Чжэ?

Цзян Сюэнин в изумлении подняла глаза.

– Ты смотришь на него точно так же, как я смотрю на тебя, – спокойно пояснил Янь Линь.

Девушка не нашлась что сказать.

– Пока меня не будет, ты уж постарайся выйти замуж, – нарочито шутливым тоном попросил узник. – Найди того, кому сможешь доверить свою жизнь. Иначе... я вернусь и украду тебя. Неважно, любишь ты меня или нет.

Он улыбался, делая вид, что дурачится, однако его взгляд был предельно серьезен. Цзян Сюэнин знала, что это не пустое обещание. Но как выйти замуж за Чжан Чжэ? Чтобы стать ему достойной парой, надо и впрямь постараться. Девушка тихонько фыркнула. Видя, что Янь Линь смотрит на нее с легкой насмешкой, Цзян Сюэнин не захотела признавать поражение:

– Обязательно постараюсь.

Глава 55. Небо ведает мои помыслы

Выражение лица у нее было точь-в-точь как в те годы, когда они спорили и дразнили друг друга. Только Янь Линь знал, что она говорит всерьез, и почувствовал сожаление. Как досадно, что вскоре придется покинуть столицу, ведь ему так хотелось узнать, чем этот Чжан Чжэ очаровал его дорогую Нин-нин. Впрочем, наверное, этот чиновник – неплохой человек.

Янь Линь покосился в глубину коридора, где угадывалась едва различимая тень Чжоу Иньчжи, и тихо сказал:

– Тебе пора.

Тайно пробраться в темницу, чтобы навестить узника, которого вот-вот отправят в ссылку, – поступок и правда отчаянно смелый. Цзян Сюэнин сама понимала: если задержится слишком надолго, Чжоу Иньчжи окажется в затруднительном положении. Ее сердце ныло от тоски, уходить не хотелось вовсе, однако барышня поднялась и проговорила:

– Что ж, я пойду.

На пороге тюремной камеры она вдруг остановилась. Янь Линь посмотрел на нее, а Цзян Сюэнин улыбнулась в ответ:

– Твой меч у меня. Сегодня я не смогла принести его, но ты обязательно вернешься за ним.

Юноша просиял:

– Договорились.

Барышня накинула на голову капюшон, закуталась в темный плащ и направилась к Чжоу Иньчжи. Тот облегченно выдохнул и молча повел ее за собой. Охрана здесь, даже лишенная военного подкрепления, была куда строже, чем в обычных тюрьмах. Тысячнику и девушке предстояло пройти три поста. Первые два они миновали без труда: стражи, завидев Чжоу Иньчжи, не остановили их. Но когда они приблизились к третьему посту, впереди вдруг послышались крики и шум.

– Кто вы такие, господа?

– Мы выполняем высочайшее повеление. Семью Янь надлежит отправить в ссылку сегодня же. Им следует покинуть столичный округ до наступления праздничных дней. Государь не желает, чтобы их присутствие портило всем настроение!

– Да-да, конечно...

По лязгу доспехов и бряцанию оружия стало ясно, что прибыл отряд Императорской гвардии, выполняющий личный приказ государя. Чжоу Иньчжи вздрогнул от неожиданности. Цзян Сюэнин тоже испугалась. По законам империи посещать заключенных строго запрещалось. Все, кто тайком пробирался сюда, действовали на свой страх и риск. Встреча с отрядом гвардейцев грозила крайне серьезными последствиями. Если пострадает Чжоу Иньчжи, это еще полбеды, но вдруг под удар угодит и семья Юнъи-хоу?

Цзян Сюэнин окинула взглядом коридор впереди и решительно прошептала:

– Мне нужно спрятаться.

Спрятаться? Темница была небольшой, без караульных помещений, только череда камер. На лбу Чжоу Иньчжи выступил холодный пот. Он поспешно повел Цзян Сюэнин назад, свернул налево и прошел по длинному коридору. В конце они обнаружили камеру, которая выглядела на удивление опрятной и чистой. Между стеной и лежанкой было достаточно места, чтобы укрыться.

– Придется вам, барышня, потерпеть, – пробормотал Чжоу Иньчжи.

Цзян Сюэнин понимала, что иного выхода нет, и юркнула в щель за лежанкой.

– Ничего. Я подожду, а ты пока узнай, что происходит.

Цзян Бою говорил, что арестантов отправят в ссылку только в следующем году. Почему их забирают сейчас? Она не могла не тревожиться. Чжоу Иньчжи собрался с духом, поправил одежду и с беззаботным видом вышел из камеры. Только когда он увидел гвардейцев, пришедших за осужденными, в его голове промелькнула мысль: что-то не так. Двери камеры в глубине тюрьмы были открыты, но постель на лежанке аккуратно заправлена...

* * *

Холодный зимний ветер раскачивал два фонаря у тюремных ворот. Императорская гвардия, получив предписание, вывела узников: самых важных поместили в повозки, а остальных заковали в цепи и повели позади.

Всего за месяц с лишним Янь Му заметно постарел. Его виски словно припорошило инеем, тем не менее выражение лица было спокойным и отрешенным. Командир гвардейцев обращался с главой опального рода почтительно. Когда все было готово, он сложил руки в приветствии и сказал:

– Мы отправляемся, господин хоу. На улице стужа, но мы исполняем приказ. Прошу вашего снисхождения.

Янь Му утвердительно хмыкнул. Янь Линь, запертый в последней повозке, в тревоге поглядывал на тюрьму. Колонна тронулась в путь в строгом порядке и без лишнего шума. Столица давно погрузилась в глубокий сон, и горожане не знали, что мимо их окон увозят в изгнание заслуженного полководца.

Где-то вдали фыркнула лошадь, выпустив облачко пара. Янь Му, многоопытный воин, узнал этот звук мгновенно. Он вздрогнул и повернул голову. В темном переулке стоял экипаж, внутри которого кто-то сидел, провожая повозку с доблестным Юнъи-хоу.

До колонны с узниками было еще далеко. В сгустившейся тьме Се Вэй не надеялся ничего разглядеть, и все же ему показалось, что он ясно увидел пронзительные глаза Янь Му, вспыхнувшие жгучим пламенем...

– Ха-ха-ха!

Неведомо почему Янь Му запрокинул голову и расхохотался. В его смехе звучала безудержная радость и облегчение. Конвоиры вздрогнули от неожиданности. Вскоре повозка исчезла вдали, и смех постепенно затих.

Колонна узников скрылась за нагромождением городских крыш. Лишь когда последняя фигура в арестантской робе пропала из виду, Се Вэй наконец опустил веки. Дао Цинь и Цзянь Шу молча стояли рядом с его экипажем. Младший наставник наследного принца сжал пальцы в кулак. Ему следовало выйти и показаться, но в нынешних обстоятельствах это было бы безрассудством.

Спустя долгое время он снова поднял глаза:

– Как идет подготовка?

Дао Цинь и Цзянь Шу поняли, о чем речь. Семью Юнъи-хоу так спешно отправили в ссылку в Хуанчжоу не только потому, что Шэнь Лан не желал видеть их у себя под носом. Главной причиной был план Се Вэя «пригласить господина в кувшин». Императорская гвардия и самые важные узники покинули стены темницы. Те, кто скрывался в тени, решили, что им представился уникальный шанс, и готовились ринуться в бой.

– Как вы и предполагали, все произойдет сегодня ночью, – подтвердил Цзянь Шу.

* * *

Цзян Сюэнин притаилась за лежанкой, напряженно прислушиваясь к звукам снаружи. Люди пришли... Люди ушли... Чжоу Иньчжи слишком долго не возвращался, и барышня забеспокоилась. Осторожно высунув голову, она осмотрелась. В спешке девушка не успела как следует разглядеть камеру и только теперь заметила, что та была подозрительно опрятной. Стены и пол покрыты грязью, но койка тщательно заправлена, на одеяле ни одной складки, а поверх лежит пара аккуратно сложенных иссиня-черных одеяний. Похоже, здесь живет человек, не терпящий беспорядка.

«Погодите... – Едва эта мысль ее посетила, как в голове загудело. – Значит, здесь кто-то живет?!»

Барышне стало не по себе. Ей тут же пришла на ум и вторая странность: камера в глубине тюрьмы выглядела обитаемой, но, когда Чжоу Иньчжи в спешке привел сюда спутницу, дверь была не заперта. Цзян Сюэнин охватило дурное предчувствие. Девушка решила немедленно уходить, однако события начали разворачиваться гораздо быстрее, чем она могла предположить, и далеко превзошли ее самые мрачные ожидания.

Едва Цзян Сюэнин поднялась, придерживая подол платья, как у входа в темницу послышались крики и звуки борьбы. Голоса тюремщиков дрожали от ужаса.

– Кто вы такие? Что вам нужно?!

– А-а-а!!!

– Нападение! Темницу берут приступом!!!

Лязг оружия и звон скрещивающихся клинков пронесся от входа в самое сердце тюрьмы. Здесь держали самых отпетых злодеев и закоренелых разбойников. Услышав о нападении, все, кто был на ногах, и даже те, кто спал крепким сном, мгновенно встрепенулись. Безмолвные, как могила, застенки вмиг превратились в кромешный ад: повсюду звучали вопли и ликующий рев. У каждой решетки маячили безумные тени: кто-то – с растрепанными волосами и грязным лицом, кто-то – в неистовом исступлении, словно демоны, сбежавшие из преисподней!

У Цзян Сюэнин похолодело на сердце. Только теперь барышня вспомнила: в ее прошлой жизни в столице тоже произошло громкое нападение на тюрьму, после которого мятежники Небесного учения вышли из тени. Тогда же всплыл след Сяо Динфэя, а вскоре нашли и его самого. Неужели же это случилось сегодня? Как бы то ни было, она и представить себе не могла, что ее встреча с Янь Линем в темнице совпадет с роковыми событиями. В этих стенах полно головорезов. Если их выпустят на свободу, неизвестно, что они натворят! А если случайно заметят ее... От страха у Цзян Сюэнин зашевелились волосы на голове. Она подошла к двери камеры, гадая, стоит ли выходить. Может, воспользоваться суматохой и прорваться наружу?

Со стороны входа донесся восторженный рев, заключенные его подхватили. Кто-то сбил клинком один из масляных светильников на стене, и в коридоре заметно потемнело. В тот же миг где-то рядом послышались торопливые шаги. Цзян Сюэнин сообразила, что они стремительно приближаются, и хотела спрятаться, но не успела: из темноты вынырнул силуэт. Ее сердце замерло.

Иссиня-черное грубое одеяние, на вид самое заурядное, выглядело немногим лучше, чем тюремные робы узников. Однако же в тусклом свете масляных ламп фигура мужчины казалась высеченной изо льда. Тонкие длинные пальцы сжимали связку латунных ключей. На худощавом лице застыла настороженная решимость, словно он готовился к встрече с врагом.

Чжан Чжэ нахмурился, не ожидая застать посторонних в собственной камере, а сообразив, кто перед ним, и вовсе остолбенел. В его взгляде вспыхнула искра досады и гнева, которые он привык сдерживать.

– Что вы здесь делаете?

Заданный в порыве волнения вопрос прозвучал на удивление резко. Цзян Сюэнин не знала, что ответить, и замерла у порога.

«Я-то ладно, а вы что здесь делаете?» – пронеслась в ее голове смутная мысль. Но барышня не произнесла ни слова и молча смотрела перед собой.

Чжан Чжэ ощутил прилив беспричинной ярости и огляделся в поисках укрытия. Мятежники Небесного учения напали на темницу, а ему поручили важную миссию. И вот посреди этого ужаса оказалась Цзян Сюэнин, хрупкая и слабая барышня. Если оставить ее без защиты, кто знает, что с ней случится? К тому же... разве он мог подвергнуть ее жизнь опасности?

– Внутрь!

Не тратя времени на объяснения, Чжан Чжэ затащил ошеломленную девушку вглубь камеры. Бросив на пол связку ключей, он схватил с лежанки одежду.

– Раздевайтесь!

Не веря своим ушам, Цзян Сюэнин уставилась на Чжан Чжэ и не двинулась с места. Тот окончательно разозлился: обычно эта барышня вела себя куда сметливее, а сейчас вдруг оцепенела. Шум приближался, и медлить было нельзя. Чжан Чжэ сорвал с нее плащ и верхнее облачение, накинул на плечи грубую мужскую одежду и туго затянул пояс на тонкой талии. Теперь прическа. К счастью, перед тайным визитом в темницу Цзян Сюэнин нарочно не стала укладывать волосы в сложную прическу и перехватила их скромной шелковой лентой. Чжан Чжэ собрал их в мужской пучок. В холщовой одежде девушка казалась крошечной: подол почти лежал на полу, а широкие рукава свисали чересчур низко, скрывая кисти рук. Она смотрела на Чжан Чжэ как послушный котенок, хлопая ресницами. В эту опасную ночь ее бледное, не тронутое румянами лицо казалось неуместно красивым и вызывающе притягательным.

Опустив руки, Чжан Чжэ увидел это лицо и устремленный на него взгляд, пристальный и сосредоточенный. Цзян Сюэнин хотела спросить, что происходит, но мужчина уже отвел глаза, смахнул со стены налет копоти и на мгновение замер, сжав губы в тонкую нитку.

– Прошу прощения, – проговорил он и размазал грязь по лицу девушки.

Невысказанный вопрос комом застрял в горле Цзян Сюэнин. Ладонь Чжан Чжэ была шершавой и грубой. Барышня чувствовала, как мозолистые подушечки пальцев скользят по ее нежной коже, оставляя сухой теплый след. Тело отзывалось на прикосновения мелкой дрожью. Вскоре лицо девушки почернело от копоти. Ее красота не исчезла, просто теперь меньше бросалась в глаза. С некоторой натяжкой барышня вполне могла сойти за узника, разве что была слишком хрупкой.

Между тем мятежники Небесного учения, ворвавшиеся в тюрьму, уже добрались до дальнего коридора. Словно зная дорогу, они устремились к двери последней камеры. Их было немало. Впереди шли несколько человек в арестантских робах и с клинками в руках. Их лица скрывались за черными повязками, так что виднелись только глаза, полные беспощадной решимости и холодной угрозы. Увидев Чжан Чжэ, они обратились к нему как к своему человеку:

– Где господин Гунъи?

– Я проверил: его нет в темнице, – ответил Чжан Чжэ. – Похоже, это ловушка, расставленная дворцом. Нельзя терять время. Уходим, пока не поздно.

Все разом опешили:

– Что?!

Мятежники совершили налет на тюрьму ради спасения Гунъи Чэна, намереваясь попутно вызволить побольше сторонников. Услышав ответ тайного агента, подчинявшегося Гунъи Чэну, они сразу поняли, что им угрожает опасность, и не посмели медлить. Внезапно главарь нападавших заметил Цзян Сюэнин, стоявшую чуть в стороне, и нахмурился.

– А это кто, господин Чжан?

Тот загородил собой барышню, крепко сжал ее ладонь и спокойно ответил:

– Мой человек.

Взгляды мятежников и арестантов скользнули по лицу, измазанному копотью. Времени выяснять подробности не было, поэтому предводитель, не задавая лишних вопросов, пронзительно свистнул и махнул рукой.

– Уходим!

Услышав сигнал, сообщники, рассеянные по всей тюрьме, начали отступление. Некоторые двери камер были уже выломаны, и прежде запертые в них узники хлынули наружу, словно бурный поток. Люди сбились в толпу и рвались к выходу по коридорам разгромленной темницы. Цзян Сюэнин оказалась среди этого хаоса, ее подхватило волной и помимо воли понесло вперед. Все это время мужская рука крепко сжимала ее ладонь, а перед глазами маячила высокая спина. Чжан Чжэ не оборачивался, однако вел девушку за собой, прикрывая плечом и ни на миг не отпуская.

Наверное, Небеса ведали ее тайные помыслы, раз она повстречала его даже здесь. Кругом стоял оглушительный гвалт, но в душе Цзян Сюэнин было так тихо, что она ясно слышала неистовое биение собственного сердца.

Какие опасности ждут впереди? Неизвестно. Да и незачем знать. Девушка видела перед собой лишь высокий силуэт, который занял все ее мысли. Даже если бы ей предстояло пройти через горы мечей и море огня, Цзян Сюэнин последовала бы за ним хоть на край света. По собственной воле. Без сожалений.

Глоссарий

Измерение времени

В Древнем Китае время измеряли по старинной системе. Согласно ей день делился на 12 частей, за каждой из которых закреплялся зодиакальный знак.

1-я стража: ЧАС СОБАКИ – между 19:00 и 21:00

2-я стража: ЧАС СВИНЬИ – между 21:00 и 23:00

3-я стража: ЧАС КРЫСЫ – между 23:00 и 01:00

4-я стража: ЧАС БЫКА – между 01:00 и 03:00

5-я стража: ЧАС ТИГРА – между 03:00 и 05:00

6-я стража: ЧАС КРОЛИКА – между 05:00 и 07:00

7-я стража: ЧАС ДРАКОНА – между 07:00 и 09:00

8-я стража: ЧАС ЗМЕИ – между 09:00 и 11:00

9-я стража: ЧАС ЛОШАДИ – между 11:00 и 13:00

10-я стража: ЧАС КОЗЫ – между 13:00 и 15:00

11-я стража: ЧАС ОБЕЗЬЯНЫ – между 15:00 и 17:00

12-я стража: ЧАС ПЕТУХА – между 17:00 и 19:00

Измерение длины и веса в Древнем Китае

ЦЯНЬ (кит. 钱) – традиционная мера веса и денежная единица в Китае, равная одной десятой ляна и весившая примерно 3,73 г.

ЦУНЬ (кит. 寸) – традиционная китайская мера длины, равна 3,33 см.

ЛИ (кит. 里) – традиционная китайская мера длины, примерно равная 500 м.

ЧИ (кит. 尺) – китайская традиционная мера длины, равная 33,3 см.

ЧЖАН (кит. 丈) – традиционная китайская мера длины, равная 3,33 м.

ЛЯН (кит. 两) – традиционная китайская мера веса, равная примерно 37,3 г и служившая денежной единицей.

Придворные и чиновничьи титулы

По традиции некоторые титулы дополняются почетным именованием, имеющим символическое значение. Государственные служащие дополнительно делились на девять рангов (кит. 品). Первый ранг был высшим (например, первый министр), девятый – низшим. Третий ранг считался высоким, но не входил в ближайшее окружение императора.

БО (кит. 伯) – один из пяти аристократических рангов и третий по значимости наследственный титул в Древнем Китае. Низший по старшинству после гуна и хоу.

ВАН (кит. 王) – высочайший титул в аристократической иерархии Древнего Китая, обычно жалуемый членам императорской семьи или особо отличившимся военачальникам. Почетное именование титула Пиннань (кит. 平南) переводится как «усмиритель Юга» и свидетельствует о том, что его пожаловали по заслугам. Титул не входил в систему пяти рангов.

ГУН (кит. 公) – первый по значимости наследственный титул в Древнем Китае в системе пяти аристократических рангов, который жаловали высшим сановникам и военачальникам за исключительные заслуги перед троном; конкретные права и наследование зависели от эпохи и условий пожалования.

МЛАДШИЙ НАДЗИРАТЕЛЬ (кит. 校令) – младшая офицерская должность в структуре Тайной стражи, соответствующая чину седьмого ранга.

СЕКРЕТАРЬ (кит. 给事中, досл. «секретарь, подающий дела императору») – чиновничья должность в Шести палатах, существовавшая с династии Тан (618–907) до падения династии Цин (1912 г.). Секретарь был обязан осуществлять контроль за работой палаты, обличать чиновников в злоупотреблениях, вносить замечания и подавать доклады императору.

СОТНИК (кит. 百户) – младший офицерский чин в структуре Тайной стражи, который руководил отрядом примерно в сотню человек и подчинялся тысячнику.

ТЫСЯЧНИК (кит. 千户) – офицер среднего звена в структуре Тайной стражи, номинально – «начальник тысячи дворов/бойцов»; фактически – командир подразделения, стоявший в иерархии ниже помощника командующего и выше сотника.

ХОУ (кит. 侯) – один из пяти аристократических рангов и второй по значимости наследственный титул в Древнем Китае, как правило даруемый за боевые заслуги и преданность трону. Почетное именование титула Юнъи (кит. 勇毅) переводится как «смелый и стойкий».

ХУАНГУЙФЭЙ (кит. 皇贵妃) – высший после императрицы ранг наложницы, который мог быть присвоен только одной женщине за весь период правления императора. Ей разрешалось выполнять обязанности императрицы, если та была нездорова или отсутствовала, и ее дети зачастую имели высокий шанс стать наследниками.

ЦЗЕЮЙ (кит. 婕妤) – титул императорской наложницы, введенный при династии Западная Хань во II в. до н. э., изначально считался высоким. Постепенно его значимость снижалась, и к эпохе Мин (1368–1644) он превратился в один из рангов низшего блока.

ЧЖАОИ (кит. 昭仪) – один из девяти рангов императорских наложниц, которые стоят ниже ранга фэй, однако выше ранга цзеюй.

ШУФЭЙ (кит. 淑妃, досл. «благонравная наложница») и сяньфэй (кит. 贤妃, досл. «добродетельная наложница») – титулы императорских наложниц высокого ранга фэй, который следовал за рангом «драгоценной наложницы» гуйфэй. Эпитет в названии титула указывал не на личные качества носительницы, а служил для формального различения внутри ранга.

Наставники

ВЕЛИКИЙ НАСТАВНИК (кит. 太师) – высшее почетное звание в императорском Китае, один из трех министров, наряду с великим воспитателем (кит. 太傅) и великим опекуном (кит. 太保). Формально стоял на вершине чиновничьей иерархии, хотя звания государственного наставника (кит. 国师) и наставника императора (кит. 帝师) могли иметь более высокий духовный или почетный статус вне системы чинов.

ВЕЛИКИЙ ВОСПИТАТЕЛЬ (кит. 太傅) – одно из высших придворных званий, второе по значимости после великого наставника (кит. 太师) в системе трех министров (кит. 三公). Изначально – воспитатель наследного принца, позднее – почетная должность без прямых обязанностей, соответствовавшая чину первого ранга.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАСТАВНИК (кит. 国师) – почетный титул, означавший «учитель государства». Ученый или религиозный наставник, оказывающий идеологическое влияние на государство целиком, но необязательно лично обучающий императора. При династиях Мин (1368–1644) и Цин (1644–1912) звание обычно присваивали высокопоставленным буддийским или даосским монахам, оказывавшим влияние на императора и участвовавшим в религиозных обрядах двора.

УЧЕНЫЙ СОВЕТНИК (кит. 大学士) – гражданский чин пятого ранга, учрежденный в эпоху Мин (1368–1644), советник императора.

НАСТАВНИК ИМПЕРАТОРА (кит. 帝师) – почетное звание, которым в Китае называли учителя императора. При династиях Мин (1368–1644) и Цин (1644–1912) это был высший почетный титул, присваиваемый выдающимся ученым, конфуцианским мыслителям или монахам, назначенным обучать императора классическим текстам и принципам правления.

МЛАДШИЙ НАСТАВНИК (кит. 少师) – почетный титул одного из наставников наследного принца.

Значимые труды китайских философов и писателей

«ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛЯНЬ ПО И ЛИНЬ СЯНЖУ» (кит. 廉颇蔺相如列传) – глава трактата «Исторические записки» Сыма Цяня (ок. 145 или 135 – ок. 86 гг. до н. э.), рассказывает о полководце Лянь По и дипломате Линь Сянжу, знаменитых государственных деятелях царства Чжао периода Сражающихся царств (475–221 гг. до н. э.).

«КОММЕНТАРИЙ ГОСПОДИНА ЦЗО», ИЛИ «ЦЗО ЧЖУАНЬ» (кит. 左转), – исторический трактат, который представляет собой развернутый комментарий к летописи «Весны и осени» («Чунь цю») о княжестве Лу и охватывает события VIII–V вв. до н. э.

«ЛИ ЦЗИ» (кит. 礼记, досл. «Книга обрядов») – один из канонических конфуцианских текстов, входящий в состав «Пятикнижия», созданный в период династии Чжоу (около XI–III вв. до н. э.) и систематизированный в эпоху Западной Хань (206 г. до н. э. – 9 г. н. э.). В нем изложены правила поведения, ритуалы, нормы этикета, а также философские размышления о морали, управлении и общественном устройстве.

«НАСТАВЛЕНИЕ ЖЕНЩИНАМ» (кит. 女戒) – конфуцианский текст, предназначенный для воспитания женщин, особенно знатного происхождения. Наиболее известную версию составила первая известная женщина-историк Бан Чжао во времена Восточной Хань (25–220). В ней излагались нормы поведения, добродетели и обязанности женщины по отношению к отцу, мужу и сыну.

«О НАСТАВНИКАХ» (кит. 师说) – полемическое эссе Хань Юя (768–824), направленное против упадка традиции наставничества и обосновывающее значимость учителя.

«ПОЭТИЧЕСКИЕ БЕСЕДЫ У ОЧАГА» (кит. 围炉诗话) – классический трактат, посвященный теории стихосложения, критике поэтических школ и философии творчества; его автор – У Цяо (1611–1695).

«ШИ ЦЗИН» (кит. 诗经, досл. «Книга песен») – древнейший сборник китайской поэзии, включающий народные песни, гимны и оды.

Стили каллиграфии и выдающиеся каллиграфы

КАЙШУ (кит. 楷书) – стиль каллиграфии, также известный как уставное письмо, который возник в конце эпохи Восточной Хань (206–220) и окончательно сформировался при Тан (618–907). Отличается четкой структурой, где черты пишутся отдельно в определенной последовательности. Является основным печатным шрифтом.

«ЦВЕТОЧНЫЙ» МАЛЫЙ КАЙШУ (кит. 簪花小楷) – декоративная разновидность малого уставного письма кайшу. Для него характерны изящные и округлые черты с плавными завитками, напоминающими изгибы лепестков. Он ценится не за функциональность, а за высокую эстетику и художественную выразительность, часто ассоциируется с работами образованных женщин-каллиграфов эпох Мин (1368–1644) и Цин (1644–1912).

СИНЦАО, ИЛИ ПОЛУКУРСИВ (кит. 行草), – переходный стиль от синшу к скорописи цаошу.

СИНШУ (кит. 行书) – исторический стиль китайской каллиграфии. Занимает промежуточное положение между строгим уставным стилем кайшу и скорописью цаошу. Легко читается и часто используется в личной переписке.

СЯО КАЙ (кит. 小楷) – традиционный уставный стиль каллиграфии мелкого размера.

ЦАОШУ (кит. 草书) – каллиграфический стиль, возникший в эпоху Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Отличается свободой и беглостью движений кисти, сокращением и упрощением черт иероглифов. Использовался для быстрого письма и художественного самовыражения. Считается одним из самых трудных для чтения стилей.

ЧЖУАНЬ (кит. 篆) – один из древнейших стилей китайской каллиграфии, отличающийся округлыми, замкнутыми формами и строгой симметрией. Первоначально использовался для надписей на бронзе и камне.

«ПОЧЕРК ТОНКОГО ЗОЛОТА» (кит. 瘦金体) – особый стиль китайской каллиграфии, изобретенный императором Хуэй-цзуном в эпоху Северной Сун (XI–XII вв.).

ВАН СИЧЖИ (кит. 王羲之, 303–361) – величайший китайский каллиграф эпохи Восточной Цзинь, почитаемый как Бог каллиграфии. Довел до совершенства стили синшу и кайшу.

ЛЮ ГУНЦЮАНЬ (кит. 柳公权, 778–865) – выдающийся каллиграф эпохи Тан, мастер уставного письма кайшу. Создатель собственного стиля, для которого характерны угловатые очертания. Его почерк считается классическим образцом для обучения каллиграфии.

ЧЖАО МЭНФУ (кит. 赵孟頫, 1254–1322) – выдающийся китайский каллиграф, художник и ученый эпохи Юань. Потомок императорского дома династии Сун. Вошел в историю как реформатор, возродивший и классические стили каллиграфии (особенно почерк Ван Сичжи), и уставное письмо кайшу.

ЯНЬ ЧЖЭНЬЦИН (кит. 颜真卿, 709–785) – выдающийся китайский каллиграф эпохи Тан, государственный деятель и полководец. Считается одним из величайших мастеров уставного письма в истории Китая.

«БЕЛАЯ ОЛЕНЬЯ БУМАГА» (кит. 白鹿纸) – элитный сорт бумаги, которую изготовляли в провинции Аньхой из коры шелковицы с добавлением трав. Отличалась от сюаньчэнской бумаги молочной белизной, более гладкой текстурой и способностью долго не желтеть.

«ЛЕДЯНОЕ КРЫЛО» (кит. 冰翼纸) – сорт высококачественной бумаги, производившейся в регионе Лунсюй начиная с эпохи Тан (618–907).

ЧЭНСИНЬТАНСКАЯ БУМАГА (кит. 澄心堂纸, досл. «бумага из зала Очищения сердца») – высший сорт бумаги для каллиграфии, производимой в X в. в местечке Сюань в провинции Аньхой и хранившейся в зале Чэнсиньтан в Цзянькане, столице Южной Тан (937–976), в черте современного Нанкина. Ценилась за идеальную гладкость, белизну и способность хорошо впитывать тушь.

Запретный город и подведомственные организации

АКАДЕМИЯ СЫНОВ ГОСУДАРСТВА (кит. 国子监) – высшее учебное заведение в императорском Китае для знатных и одаренных юношей. Подчинялась непосредственно двору, преподавала конфуцианские каноны и служила вершиной системы образования до начала XX века.

АКАДЕМИЯ ХАНЬЛИНЬ (кит. 翰林院) – учреждение в императорском Китае, подчинявшееся непосредственно государю. Члены академии занимались составлением документов, летописей, указов, редактированием истории и участвовали в разработке государственных ритуалов. Поступление в академию Ханьлинь считалось стремительным стартом политической карьеры.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ, ИЛИ ВНУТРЕННИЙ КАБИНЕТ (кит. 内阁), – высший государственный орган в Китае при династиях Мин (1368–1644) и Цин (1644–1911), учрежденный для помощи императору в управлении страной. Формально не имела законодательной власти, но фактически играла ключевую роль в принятии решений.

ДВОРЕЦ КУНЬНИН, ИЛИ ДВОРЕЦ ЗЕМНОГО СПОКОЙСТВИЯ (кит. 坤宁宫), – один из трех главных дворцов Внутреннего двора Запретного города в Пекине, служивший резиденцией императриц при династиях Мин (1368–1644) и Цин (1644–1911). В Китае земля традиционно соотносится с женским началом, а небо – с мужским.

ДВОРЕЦ ЦЯНЬЦИН, ИЛИ ДВОРЕЦ НЕБЕСНОЙ ЧИСТОТЫ (кит. 乾清宫), – один из трех главных дворцов Внутреннего двора Запретного города в Пекине, главная резиденция императора.

ЗАПРЕТНЫЙ ГОРОД (кит. 紫禁城) – дворцовый комплекс, построенный XV в. в Пекине, служивший императорской резиденцией с 1420 по 1912 гг. Вход в него был закрыт для простых подданных.

ТАЙНАЯ СТРАЖА, ИЛИ СТРАЖА В ПАРЧОВЫХ ОДЕЖДАХ (кит. 锦衣卫), – основана при династии Мин (1368–1644). Формально она охраняла двор, но фактически занималась тайным надзором, дознаниями и арестами по личному приказу императора.

УПРАВЛЕНИЕ ДВОРЦОВОГО ХОЗЯЙСТВА (кит. 内务府) – в императорском Китае отвечало за внутренние дела Запретного города: снабжение, финансы, казну, предметы быта и подарки, а также за деятельность евнухов. В эпоху Цин (1644–1912) стало одним из ключевых ведомств в прямом подчинении императора.

ЯМЭНЬ (кит. 衙门) – присутственное место, также судебная инстанция, где чиновник выступал в роли судьи: вел следствие, выносил приговоры и назначал наказания.

Примечания

Хуангуйфэй (кит. 皇贵妃) – высший после императрицы ранг наложницы. (Подробнее о титулах читайте в глоссарии на стр. 472. Здесь и далее примечания переводчика.)

Синцао, или полукурсив (кит. 行草), – переходный стиль. (Подробнее о каллиграфии и принадлежностях для письма читайте в глоссарии на стр. 475.)

Академия Ханьлинь (кит. 翰林院) – учреждение в императорском Китае, подчинявшееся непосредственно государю. Поступление в академию Ханьлинь считалось стремительным стартом политической карьеры. (Подробнее о Запретном городе и подведомственных организациях читайте в глоссарии на стр. 476.)

Цзиньши (кит. 进士) – третья ученая степень в системе государственных экзаменов, дававшая право занимать значимые должности; высшая ступень карьерного и социального успеха для образованного человека в императорском Китае.

Исторический соляной регион в низовьях реки Хуайхэ, расположенный главным образом в северной части современной провинции Цзянсу.

В китайской традиции родственницы императора, помимо личного имени, получали также почетный титул, и он, в отличие от личного имени, использовался публично. Титул старшей принцессы носила, как правило, сестра императора, которая обладала более высоким статусом, чем его дочери.

Сун Цзян по прозвищу Благодатный дождь (кит. 及时雨宋江) – персонаж классического романа «Речные заводи» Ши Найаня (1296–1372), получивший свое прозвище, потому что всегда вовремя являлся на выручку.

Жезл жуи (кит. 如意) – символ исполнения желаний и благополучия. Изогнутой формой напоминает священный гриб долголетия или благовещее облако.

«Ли цзи» (кит. «礼记», досл. «Книга обрядов») – один из канонических конфуцианских текстов. (Подробнее о значимых трудах китайских философов и писателей читайте в глоссарии на стр. 474.)

Сутра сердца (кит. «般若心经») – центральное понятие в буддизме, означающее «совершенство мудрости». Ее чтение – одно из шести условий, ведущих к достижению состояния будды.

Чжоу (кит. 周) – государство и эпоха в китайской истории с XI по III в. до н. э.

Времена Весен и Осеней (кит. 春秋) – период китайской истории с 722 по 481 г. до н. э.

Янь-ван (кит. 阎王) – владыка загробного мира в буддизме.

До начала Нового времени, то есть до второй половины XIX века, в разговорном китайском для обозначения всего известного земного пространства чаще использовалось слово «Поднебесье» (кит. 天下). Слово «мир» (кит. 世界) пришло в китайский язык из буддийских текстов, где обозначало одну из множества вселенных, населенных различными существами, и долго сохраняло философско-религиозный оттенок.

В Китае существовала традиция давать имена музыкальным инструментам, особенно циням. Имя Цзяоань (кит. 蕉庵), которое переводится как «хижина под сенью банановых листьев», создает поэтический образ уединенного жилища в тени широких листьев, где царят покой и отрешенность от суеты, подходящие для игры на цине.

Сянци (кит. 象棋) – игра в Древнем Китае, похожая на шахматы и с примерно тем же набором фигур (или фишек с надписями). Игровое действие происходило на доске, разлинованной немного иначе: фигуры ставились на пересечениях линий, а посередине между половинами протекала «река», влияющая на ходы.

«Железный петух выдрал себе перо» (кит. 铁公鸡拔毛) – устойчивое выражение, означающее «заядлый скряга расстался с деньгами». В Китае железный петух – символ скупого человека.

Павильон Хуанцзи, или павильон Императорского превосходства (кит. 皇极殿), – парадно-церемониальный павильон в составе дворцового комплекса Ниншоу (дворец Спокойного долголетия) в северо-восточной части Запретного города; был заложен в 1771 г. по приказу императора Цяньлуна (1711–1799).

Департамент чистоты службы (кит. 清吏司) – внутренний департамент в структуре пяти из Шести палат, учрежденный в 1396 г. и ответственный за ведение служебно-дисциплинарных дел.

«Обратив ладонь к небу, вызывать облака, а перевернув ладонь, насылать дождь» (кит. 翻手为云覆手为雨) – образное выражение, означающее «действовать по своему желанию».

Павильон Уин, или павильон Военных героев (кит. 武英殿), – павильон на западной стороне Внешнего двора Запретного города, расположенный симметрично павильону Вэньхуа на восточной стороне. Построен в эпоху Мин (1368–1644); при династии Цин (1644–1911) служил дворцовой типографией и хранилищем книг.

«Созерцать пожар с противоположного берега» (кит. 隔岸观火) – устойчивое выражение со значением «оставаться безучастным зрителем».

Префикс А- в китайском языке добавляется перед именем и используется как уменьшительно-ласкательное обращение.

Перевод названия А. А. Штукина.

Юбка бессмертной (кит. 留仙裙) – легкая, воздушная юбка со складками, название которой восходит к легенде о наложнице Чжао Фэйянь (ок. 45 г. до н. э. – ок. 1 г. до н. э.). Согласно «Неканонической биографии Чжао Фэйянь», во время придворного пира поднялся ветер, оставивший на одежде наложницы складки. Позднее такие складки стали делать специально.

Горные духи шаньсяо (кит. 山魈) – мифические существа из китайского фольклора. Их описывали как одноногих человекообразных существ, обитающих в глуши и издающих пронзительные ночные крики, которыми они пугали и вводили в заблуждение путников.

Ракшас (кит. 罗刹) – свирепое демоническое существо из индийской мифологии, чей образ проник в Китай вместе с буддизмом примерно в I–II вв.

Фамилия главной героини (кит. 姜) переводится как «имбирь». «Старый имбирь острее» – китайская поговорка со значением «ум приходит с опытом; старый конь борозды не испортит».

Пятисловное стихотворение (кит. 五言诗) – классический китайский стихотворный жанр, в котором каждая строка состоит из пяти иероглифов.

«Махать топором у ворот Лу Баня» (кит. 班门弄爹) – устойчивое выражение со значением «хвастаться перед мастером». Лу Бань – легендарный плотник и изобретатель из царства Лу (VI–V вв. до н. э.), считавшийся покровителем ремесленников и строителей. Он прославился как непревзойденный мастер, которому приписывают создание пилы, рубанка, циркуля и других инструментов.

Чаша справедливости (кит. 茶海) – сосуд, куда традиционно переливают чай из чайника, чтобы получить напиток однородной крепости перед разливом в чашки.

Фучэнь (кит. 拂尘) – метелка из конского волоса или шелковых нитей на рукояти, символ высокого статуса при дворе императора, а также церемониальный атрибут, восходящий к даосской традиции смахивания «пыли мирской суеты».

Перевод названия А. А. Штукина.

«Подбросить угля в лютую стужу» (кит. 雪中送炭) – устойчивое выражение со значением «протянуть руку помощи в час нужды».

Суффикс – эр в именах служанок, типичный для неформального обращения, имеет уменьшительно-ласкательное значение.

Столичная управа (кит. 顺天府) – орган местной администрации в столичном Пекине при династиях Мин (1368–1644) и Цин (1644–1911). К его ключевым функциям относилось поддержание правопорядка, судопроизводство, регистрация населения, сбор налогов и организация городского хозяйства.

Мир рек и озер – образное китайское название вольного мира странников, бойцов, разбойников и прочих людей, стоящих вне чиновного и законного порядка.

Сюцай (кит. 秀才) – обладатель низшей ученой степени в трехступенчатой системе государственных экзаменов императорского Китая.

Второе личное имя давалось мужчинам после достижения совершеннолетия в двадцать лет и использовалось в официальной и светской жизни, в отличие от личного имени, которое употреблялось в семье и близком кругу.

«Терновая шпилька, холщовое платье» (кит. 荆钗布裙) – устойчивое выражение, означает «отказаться от роскоши». Восходит к «Жизнеописанию Лян Хуна» в «Книге поздней Хань» (Фань Е, V в.). По преданию, Мэн Гуан, происходившая из знатного рода, выйдя замуж за бедного, но благородного ученого Лян Хуна, стала закалывать волосы терновой шпилькой и носить простое холщовое платье.

Стража Девяти врат (кит. 九城兵马司) – военизированное подразделение в императорском Китае, отвечавшее за патрулирование улиц, охрану ворот, противопожарную службу и поддержание правопорядка. Подчинялась Военной палате. Девять врат – древнее название Пекина по числу ворот Внутреннего города.

Императорская тюрьма – место заключения людей, проходивших по делам, возбужденным по личному указу императора.

Летающая рыба (кит. 飞鱼) – фантастическое существо, сочетающее черты карпа и дракона. Имеет рыбообразное тело с чешуей, плавники-крылья, усы, рога, а также лапы с четырьмя когтями. Ее изображали на форменной одежде командующих Тайной стражей в знак особой милости и допуска к дворцовым тайнам.

Меч узорной весны (кит. 绣春刀) – изогнутый однолезвийный клинок укороченного типа, который полагался высшим чинам Тайной стражи, начиная с должности тысячника. Его рукоять и ножны украшались сложным узором с применением позолоты, серебрения или инкрустации. Производством таких клинков занимались только императорские мастерские.

Асуры (кит. 修罗) – в индийской и буддийской мифологии сверхъестественные существа, противостоящие богам (дэвам); отличаются яростью, завистью и воинственностью. Выражение «поле битвы асуров» стало метафорой места ожесточенной борьбы, ссор и ревности.

В Китае замужнюю женщину продолжают называть по ее родовой фамилии, так как жена не берет фамилию мужа. Однако дети в браке получают фамилию мужа.

Поминальная табличка – ритуальная табличка с именем покойного, которую ставят на домашнем алтаре для подношений.

Праздник двойной девятки (кит. 重阳节) – традиционный китайский праздник, отмечаемый девятого числа девятого месяца по лунному календарю. Цифра девять связана с энергией ян, а сочетание двух девяток ассоциируется с избытком ян, что считается опасным. Чтобы уберечься от бед, в этот день принято подниматься на горы, любоваться хризантемами, пить хризантемовое вино и носить травяные обереги.

«Двойная шестерка» (кит. 双陆) – разновидность игры в сянци, появившаяся в результате смешения древней китайской игры с выбросом счетной бирки и индийской настольной игры; имела широкую популярность в эпоху Южных и Северных династий (420–589) и просуществовала до конца эпохи Цин (1644–1912).

Майна – птица семейства скворцовых, известная своей способностью подражать звукам и человеческой речи.

Священные (бессмертные) журавли – мифологические существа, связанные с долголетием. Обычно изображаются белыми с черными концами крыльев и красным пятном на голове. Часто стоят на фоне сосны (тоже символ долголетия) или летят среди облаков.

«Сосуд с пятью вкусами» (кит. 五味瓶) – устойчивое выражение, восходящее к традиционному представлению о пяти основных вкусах: сладком, кислом, горьком, остром и соленом.

«Если три дня не бить, залезет на крышу и черепицу сорвет» (кит. 三天不打上房揭瓦) – образное выражение, так обычно говорят о непослушном ребенке или человеке, за которым нужно внимательно следить.

Гадание по бирке (кит. 求签) – распространенная в китайских храмах практика гадания: верующий после молитвы вытягивает нумерованную палочку-жребий, а затем по ее номеру получает текст предсказания и его толкование, которые рассматриваются как ответ божества на просьбу.

Химонант «тигровая лапа» – сорт химонанта, отличающийся округлыми, загнутыми внутрь лепестками, из-за которых цветок напоминает тигриную лапу. Ценится за сильный аромат и цветение в зимние месяцы.

Поллия японская – многолетнее травянистое растение семейства коммелиновых. В диком виде произрастает на юге Китая, а также в Японии и Корее. Ее аромат символизировал чистоту, верность и высокую нравственность.

Употребление второго личного имени предполагает уважительное общение на равных.

«Да хун пао» (кит. 大红袍) – улунский чай, который производят на северо-западе провинции Фуцзянь, в горах Уи.

В традиционном китайском свадебном обряде обмен карточками с восемью циклическими знаками, обозначающими дату и время рождения, чтобы с помощью гадателя проверить астрологическую совместимость, – важный этап помолвки. Если гадатель признает союз благоприятным, помолвку считают состоявшейся, и разорвать ее, не потеряв лицо, уже непросто.

Стена инби (кит. 影壁) – декоративный экран напротив входа в традиционную китайскую усадьбу, предназначенный для защиты жилища от посторонних взглядов и злых духов, которые, по преданию, перемещаются исключительно по прямой.

Девятое небо (кит. 九天) – традиционное обозначение высшей небесной сферы, где обитают верховные божества.

Строка из «Славословия царю» цикла «Малые оды» в составе «Ши цзина» (IX–VI вв. до н. э.) в переводе А. А. Штукина.

«Ни масла, ни соли не принимает» (кит. 油盐不进) – разговорная китайская идиома со значением «не слушать уговоров, быть упрямым, непробиваемым».

Цитата из классического романа «Троецарствие» Ло Гуаньчжуна (XIV в.).

Заколка гуань (кит. 冠) – высокая заколка, закрепляемая поперечной шпилькой.

Сокращенная цитата из главы «Значимость [ритуала] надевания шапки» из трактата «Ли цзи» (IV–I вв. до н. э.).

Адаптированная цитата из эссе «Рассуждение о Лю-хоу» государственного деятеля и поэта Су Ши (1037–1101).

Великий императорский секретариат (кит. 中书省) – одно из высших ведомств центрального управления, отвечавшее за выработку решений и подготовку текста императорских указов и распоряжений.

В императорском Китае смертные приговоры исполнялись после осенней ревизии и утверждения императором.

Строка из стихотворения Ли Бо (701–762) «К Ли Юну» в переводе С. А. Торопцева. Пэн (кит. 鹏) – гигантская мифическая птица.

Усеченная фраза из «Ли цзи», которая полностью звучит так: «Ритуалы не для простолюдинов, наказания не для сановников». Эту формулу понимают как требование особого обращения с людьми высокого ранга, т. е. недопустимость применения к ним унизительных процедур, в том числе надевание колодок.

«Циньские терема, чуские дворцы» (кит. 秦楼楚馆) – устойчивое выражение, означающее «публичный дом».

«Цветочные улицы, ивовые переулки» (кит. 花街柳巷) – устойчивое выражение со значением «квартал увеселительных заведений».

Пульсовая диагностика издавна занимала особое место в традиционной китайской медицине. В Древнем Китае врачи умели различать до двадцати семи типов пульса, каждый из которых характеризовал определенное состояние отдельного органа, системы органов или организма в целом.

«Женский двор» (кит. 女户) – хозяйство, внесенное в учетно-податные списки с женщиной как главой двора. Так оформляли семью без взрослого мужчины-хозяина.

Байюэ (кит. 百越) – исторический регион проживания древних племен юэ, примерно равный территории прибрежных провинций от Цзянсу до Гуандуна.

Южный кабинет (кит. 南书房) – дворцовый зал, где работали отобранные члены академии Ханьлинь, которые готовили для императора тексты указов и проекты распоряжений, а также служили ему советниками.

«Убить взятым взаймы ножом» (кит. 借刀杀人) – третья из тридцати шести стратагем краткого свода тактических приемов, применяемых в военном деле и политике. Автор и точная дата создания не установлены.

«Прошу вас забраться в кувшин» (кит. 请君入瓮) – устойчивое выражение, восходящее к историческому анекдоту эпохи Тан (618–907). Во времена императрицы У Цзэтянь два судьи, Лай Цзюньчэнь и Чжоу Син, обсуждали методы ведения допроса. Чжоу Син предложил пытать людей, сажая их в кувшин, обложенный раскаленным углями. Вскоре его самого заподозрили в заговоре. Лай Цзюньчэнь, которому поручили вести расследование, велел принести большой кувшин и развести под ним огонь, после чего произнес знаменитую фразу: «Прошу вас забраться в кувшин». Чжоу Син в ужасе признал вину.

Цзюйжэнь (кит. 举人) – вторая из трех ученых степеней в системе государственных экзаменов императорского Китая.

Цянь (кит. 钱) – весовая единица серебра, одна десятая часть ляна.

Середина зимы.

Мандаринское наречие (кит. 官话, букв. «чиновничья речь») – язык общения чиновников и образованных людей, основанный на северных диалектах. Позднее именно он лег в основу современного китайского языка (путунхуа).

Ровные и косые тоны (кит. 平仄) – традиционное деление тонов на две группы, используемое в поэтике. Ровные тоны соответствуют историческим ровным тонам, а косые объединяют все остальные. В старой системе: восходящий, падающий и входящий тон.

Речь о технологии ударно-канатного бурения скважин малого диаметра с применением бамбукового ствола в качестве обсадки, первое упоминание о которой относится к эпохе Северной Сун (XI в.).

Три линии родства – родня по отцу, матери и жене.

Казенные проститутки (кит. 官妓) – певички и куртизанки с юридически закрепленным статусом в государственном заведении, предназначенном для увеселения чиновников.

Строка из песни царства Тан «Дважды хворост жгутом охватив, я вязанку сложила» цикла «Нравы царств» в составе «Ши цзина» в переводе А. А. Штукина.

Ши ЦзинИстория дворца Куньнин. Книга 2

Ранее в истории...

Глава 1. Расчетливый ход

Глава 2. Котенок

* * *

Глава 3. Ошибка

Глава 4. Ошибается даже мудрец

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5. Примирение

* * *

* * *

Глава 6. Впредь так не делайте

Глава 7. Навет

* * *

Глава 8. Решительный отпор

Глава 9. Новое воплощение

Глава 10. Во дворце под покровом ночи

Глава 11. Очень-очень люблю

Глава 12. Зимняя стужа

* * *

* * *

Глава 13. Небесное учение

* * *

* * *

Глава 14. Прошлое

* * *

Глава 15. Игра на бирже

* * *

* * *

Глава 16. Беспроигрышный прием

* * *

* * *

Глава 17. Ужас по имени Цзян Сюэнин

Глава 18. Преданный сын

* * *

* * *

Глава 19. Вымогательство денег

* * *

* * *

* * *

Глава 20. Сердечные речи в глубинах дворца

* * *

Глава 21. Придворный наряд

Глава 22. Уснула на занятии

Глава 23. Довольна!

* * *

* * *

Глава 24. Вторая барышня Нин

* * *

* * *

Глава 25. «Персиковые лепестки» и мешочек для благовоний

* * *

* * *

Глава 26. Вспыльчивый нрав

* * *

* * *

Глава 27. Тот самый вкус

Глава 28. Пришлось поделиться

* * *

* * *

Глава 29. Выбросить!

* * *

Глава 30. Меч для юноши

* * *

* * *

Глава 31. Вишневое дерево

* * *

* * *

Глава 32. Двадцать лет страданий

* * *

Глава 33. Поединок

Глава 34. Дождь во время церемонии

* * *

Глава 35. Великое мужество

* * *

Глава 36. Высочайший указ не имеет силы

Глава 37. Янь Хуэй

Ши Цзин
История дворца Куньнин. Книга 2