Рита Хоффман

Мрачный взвод. Быль или небыль

Информация от издательства

Хоффман, Рита

Мрачный Взвод. Быль или небыль / Рита Хоффман. – Москва: МИФ, 2026. – (Мрачные миры Риты Хоффман).

ISBN 978-5-00281-264-6

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Хоффман Р., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Мертвые заходят в дом

Ненавидел он первые заморозки, да и дыхание зимы затылком чувствовать ненавидел. За тварями по трясинам подмерзшим охотиться терпеть не мог: то по самый пояс в грязь стылую провалишься, то мордой об лед приложишься. Повезло, конечно, что на этот раз вороны позвали по плевому делу, которое они успешно разрешили, еще и на пути небольшой городок оказался – авось получится задержаться подольше, погреть кости да дедов вспомнить.

– Поди, о постели теплой мечтаешь, а, старый? Или о девке под боком?

– Не в моем возрасте о девках мечтать, ты у нас на это дело скорый, – отмахнулся Владимир, придержав лошадь. – Вон он, город-то. Быстро добрались.

– А ты ему не пеняй, Лён – юнец еще, ему положено о девках думать. – Рыж приложил ладонь к глазам и вгляделся в очертания крыш у горизонта. – До вечера доедем, если языками чесать не будете.

– Так чесать ими и на ходу можно, – справедливо заметил Лён. – Но хотелось бы в тепло побыстрее, у меня зубы стучат.

Мысленно Владимир с ним согласился – у самого руки сводило. Морозец хоть и слабый, но кусачий, а уж когда ветер в морду... Ни плащей зимних, ни сапог не успели добыть, прошлогодние сожгли еще весной – в грязное дельце вляпались, всю одежду испортили. Беда только, что монет не так много в кошеле осталось.

– На что плащи покупать будем? – спросил он, подгоняя лошадку.

– Может, в городе банник лютует или еще черт какой? Поможем, заработаем. – Лён пожал плечами.

– Или ведьма, – буркнул Рыж. – Давненько мы о них не слышали.

– И не слышал бы еще столько же, – откликнулся Владимир. – И что им не сидится в Черной Пади? Все лезут и лезут, лезут и лезут...

– Так те, которых прогнали, передохли, поди, – задумчиво предположил Лён, – а эти новорожденные.

– Передохли? Сопля ты зеленая, от чего ведьмам в Пади дохнуть? – Рыж хрипло рассмеялся. – Живут они сколько хотят, а охотников там нет.

– Скажи еще, что они города там свои построили и живут припеваючи.

– А может, и построили, нам откуда знать?

– Бабы? – На этот раз рассмеялся Лён. – Поглядел бы я на это.

– Иная баба тебя о колено переломить сможет. Ты давно наших видел, из Мрачного Взвода? – Владимир покосился на него.

– Но ведь ведьмы не...

– Умолкните уже! И без ваших глупых разговоров на душе тошно.

Рыж выглядел серьезным. Слишком серьезным для мужика, который обычно во все зубы скалился.

– Чуешь что-то? – тихо спросил Владимир.

– Аж блевать охота. Думается мне, не зря мы тут оказались, потрохами чувствую, что найдем жуть какую-то.

Пусть Рыж и был обычным охотником, порой чувствовал беду задолго до того, как та происходила. Владимир привык полагаться на друга, потому кивнул и снова поторопил лошадь, слегка сжав ее бока пятками.

Обычно осенью спокойно было, всякая нечисть успокаивалась, не то повинуясь чьей-то воле, не то отожравшись за лето. Но с тех пор, как стали появляться ведьмы, все изменилось: когда хотели, тогда и призывали мор или еще заразу какую. И все это на плечи охотников валилось. Светозарным-то что – как сидели себе в Ясностане, так и сидят, носу из-за стен не показывают.

– Поесть заглянем куда или сразу у старосты отметимся?

Голос Рыжа отвлек Владимира от размышлений, и он пожал плечами, хмуро вглядываясь в мрачные околицы города.

– К старосте успеем, а вот поесть времени может не остаться, – заметил Лён. – Снова придется черствым хлебом давиться.

– Пока брюхо будешь набивать, кого-то и убить могут, – напомнил Владимир, безуспешно пытаясь скрыть рвущуюся с языка укоризну.

Он привык сперва дела делать, а потом уже расслабляться на постоялом дворе, никак не наоборот. Лён же, пусть и давно с ними охотился, юнцом оставался, порой считавшим собственные желания важнее долга.

– А ведь Радош говорил мне, что зря я за стариками увязался. В каждом твоем слове слышу голос бати, который уже пару лет как к дедам ушел. – Лён вздохнул, но неожиданно добавил: – Однако ты прав, не стану спорить.

Владимир бросил на Рыжа удивленный взгляд, старый друг ответил таким же. Во дела! Неужто юнец как охотник думать начал, а не как дите разбалованное?

Городок стенами не обнесли, да и походил он скорее на разросшееся село – ни камня белого, ни дорог мощеных. Ничем он не походил ни на Красную Ниву, ни тем более на Ясностан – так, не город, а одно название.

На узкой улице уже тихо было, только десятские^[1] бродили. У одного из них и спросили дорогу, а как отъехали достаточно далеко, Рыж удивленно пробормотал:

– Староста-то неглупый у них. Смотри, и десятских собрал, и присматривать за улочками по вечерам велел.

– Или умный, или трусливый, – задумчиво возразил Владимир. – Сам же не пошел, вместо себя горожан отправил.

– С какой стороны посмотреть...

Поспорить не успели – спешились, лошадей оставили и вошли во двор, на который десятский указал. Стучать в дверь и пугать людей Рыж не стал, приложил ладони ко рту и громко позвал:

– Хозяин! Мрачный Взвод прибыл!

Долго ждать не пришлось: моложавый мужик выскочил на крыльцо в исподней рубахе, торопливо перемахнул через ступенечки и подошел ближе.

– Чего орешь-то? Напугаешь всех. Тихо у нас, нет для вас работы.

– И давно тихо? – Рыж не смутился, только сложил руки на груди.

– После ведьмы не было ничего. Пара весен прошла уже.

Владимир вздохнул. Ну, нюх Рыжа не подвел: в городе действительно была нечисть, вот только ее давно изгнали.

– Не слыхал о вашей ведьме. Как все было?

Лён издал сдавленный стон. Владимир прекрасно его понимал – у самого нутро от голода скрутило. Но если Рыж вцепился, уже не оттащишь.

– Баба жила с детьми, муж из ваших был, – нехотя начал староста, – ну и не вернулся как-то с охоты.

Рыж кивнул:

– А дальше что?

– Она заперлась в избе и носу не показывала, – буркнул староста. – Забыли мы о ней, сперва дали время погоревать, а потом... – Он махнул рукой. – Потом хозяйка соседнего двора пришла ко мне, сказала, мол, на крыльце грязь, никто не входит и не выходит, дыма из трубы не видать давно. Я собрал мужиков, и мы пошли проверить, что стряслось. Вломились в избу, а там, даже не знаю, как объяснить... Мясом порченым воняет, запустение такое, будто никто не жил давно, пыль всюду, только отпечатки голых ног на полу. Да такие отпечатки, что стереть не удалось, а я попытался, честно скажу.

– Бабу нашли? – спросил Владимир.

– Не только нашли, еще и помешали ей. Но как она увидела нас на пороге, так сразу обратилась тварью какой-то, вылетела в окно. Детей оставила.

В голосе старосты появились до того тоскливые нотки, что даже Лён посмотрел на него с сочувствием.

– Мертвых? – Рыж задал вопрос холодно, но с утробным яростным рыком. Ненавидел он ведьм, как и каждый охотник, а уж если те над детьми измывались...

– Мальчишка живой, но выглядел как покойник. Лежал без чувств на полу. – Староста указал куда-то за их спины. – Там она, изба. Сходить хотите?

– Пойдем с нами. Заодно и расскажешь, что там за ни живой ни мертвый малец. – Говоря, Рыж пристально всматривался в темноту двора.

До двора вдовы дошли быстро, языками не чесали. Владимир по привычке внимательно вглядывался в закрытые ставнями окошки, прислушивался. Тихо было, спокойно. Даже подозрительно.

Он ступил в горницу первым и сразу вытащил из поясной сумки лучину. Пахло все еще скверно, такой смрад обычно стоял в местах, покинутых людьми, брошенных на растерзание природе и времени.

В свете запаленной лучины он разглядел мусор на полу, толстый слой пыли и следы, о которых говорил староста. Присев, Владимир всмотрелся в отпечаток ступни и поморщился – тот выглядел свежим, блестел от влаги.

– В избе никто не жил, а следы – будто хозяйка только-только мокрыми ногами прошла, – проворчал он.

– А котел почему посреди горницы стоит? Что тут... Да чтоб меня разорвало!

Лён отшатнулся, скривился, Рыж же даже шагу к котлу не сделал – и так понятно, кто и как его использовал.

– Мальчишку нашли в углу, – староста указал в темноту. – Тощий, перепуганный, выглядел мертвее мертвого. Но все же жив оказался. – Переведя дух, он продолжил: – А в котле... В котле сестру его нашли.

Прикрыв глаза, Владимир обратился к новому Богу, в которого с недавних пор верил больше, чем в тех, кто издревле защищал эти земли. Хороши защитники, ничего не скажешь, столько зла допускали, а после просто отринули людей и скрылись...

– Сама мать это сделала или в дом впустила кого-то? – Рыж задумчиво хмурился, поглаживая бороду. – Мальчишку расспросить нужно.

– Можете попытаться, но он молчит что твоя рыба. – Староста вздохнул. – Язык на месте, кроме пары шрамов никаких ран на нем не нашли, но ни слова не сказал за все это время. А девчонка...

– Жива осталась? – удивленно спросил Владимир. – Быть не может.

– Может, может. – Староста отмахнулся. – Ведьму мы спугнули, не дали ей завершить свою мерзость, а моя мать толковая знахарка. Конечно, ожоги исцелить ей не под силу было, но жизнь девчонке сохранила.

– И где она сейчас? – Лён все еще кривился.

– Мой брат увез ее к родичам в деревеньку, туда, за еловую рощу. Людей там мало живет, авось глазеть не так на бедняжку будут, привыкнут, – со вздохом ответил староста.

– На чудеса наш мир не больно-то богат, – проворчал Рыж. – Выходит, ведьму вы спугнули и?..

– Один из наших мужиков девчушку выловил из кипятка, все руки ошпарил, страшно смотреть было. Но ничего, мать чем-то обмазала его, тряпицами чистыми обернула... Пальцы не сгибаются больше, зато ребенка спас. – Вздохнув, староста продолжил: – Всем городом надеялись, что она выживет. Вот только что за жизнь теперь у нее будет? Она ж изуродованная вся...

– Любая жизнь лучше ямы или погребального костра, – уверенно заявил Лён.

Спорить с ним Владимир не стал, но мысленно не согласился. Зеленый, Лён еще не понимал, что жизнь совсем не мягким боком повернуться может. Что будет знать обожженная девочка? Насмешки и ненависть? Одиночество, потому что ни один парень на нее не посмотрит? Станет местным уродцем, байкой, которой матери детей пугать будут. Незавидная судьба. Тяжелая.

– И куда ведьма делась, вы не видели? – Тяжелую тишину нарушил Рыж.

– Я ж сказал – в окно вылетела, – повторил староста. – А куда потом ее понесло, знать не знаю.

– Скверно. – Владимир запалил от лучины огарок свечи. – Осмотримся, а ты домой иди. Только скажи, где мальчишку искать, утром с ним поговорить попробуем.

– Зачем? Уже пару зим он в приюте. Мы решили, что среди других детей ему лучше будет. – Староста выглядел пристыженным.

«Похоже, никто не захотел в дом мальчишку забирать, побоялись, а краснеет за всех один бедный мужик», – подумал Владимир, а вслух сказал:

– Найдем. Есть у вас где на ночь остановиться?

– От моего дома пройдете немного вперед и наткнетесь на высокий забор. Гости в городе редко бывают, постоялого двора нет, так что предложить могу только в амбаре поспать. Я калитку отопру, пройдете свободно.

– Ну хоть не в хлеву, – пробормотал Лён. – Я-то надеялся на перину...

– Спасибо. Иди тогда, мы еще к тебе наведаемся. – Рыж кивнул на дверь, явно давая старосте понять, что пора уходить.

Тот спорить не стал, положил на край стола ключ от замка и ушел. Рыж долго глядел на закрывшуюся дверь, а затем медленно сказал:

– Ты был прав. Может, он и хорошо управляет городом, но трус редкостный. Как и все здесь, похоже.

Владимир пожал плечами:

– Когда в городе появляется ведьма, которая ребенка убить пыталась, смельчаков обычно не остается, сам знаешь.

– Но мальчишку могли в семью забрать, – вмешался Лён. – Ладно девочка – пара вздохов до смерти, – но он-то в порядке. И вообще, какого лешего мы тут делаем? Столько времени прошло!..

– С мое поохотишься, сам поймешь. – Рыж запалил второй огарок и отошел к котлу. – Давайте, братья, быстрее начнем – быстрее закончим.

В избе ведьмы так ничего и не нашли – пыль да грязь, тоскливая заброшенность. За тонкой дверью обнаружилась каморка – еще более унылое место. Если горница казалась просто давно покинутой людьми, то два сырых тюфяка, брошенных на грязный пол, заставили сердце Владимира дрогнуть. Он стоял и глядел на них, сжимая свечу, не замечая, что воск стекает по пальцам. Горько, как же горько ему стало!..

Лён притих тогда, постоял рядом и ушел, но Владимир успел заметить гримасу, исказившую молодое лицо. На нем отразилась боль, та же боль, которая ему самому была известна слишком хорошо. Своих старших он схоронил уже давно и не помнил точно, сколько зим минуло с тех пор. Лён же, должно быть, еще не забыл, что такое быть нелюбимым сыном.

Владимир присел у тюфяка, поддел край ножом и скривился: спавший на нем ребенок мочился под себя, а мать и не думала хотя бы сменить солому. Пол плесенью пошел, а вонь стояла такая, что пришлось отвернуться и откашляться, чтобы не стошнило.

Жизнь завертелась перед глазами, смешались дороги и тропы, леса и деревни... Владимир увидел себя, еще молодого и глупого. Слабого. Старший сын, главная гордость, помощник батюшки и отрада матушки. Силач, красавец, темноокий и чернокудрый, а уж как за ним девки вились!.. И семья хорошая, зажиточная: большой терем, стадо коров, козочки...

И закопанный в поле младший брат, защитить которого от пьяного бати Владимир не сумел.

Он тогда во всем от него зависел, думал, смысл жизни в том, чтобы быть хорошим сыном и заслужить право управлять большим хозяйством, когда батюшка постареет. Хорохорился перед друзьями, мол, «да я, да я...», а сам яйца выеденного не стоил, все напускное.

А вот Мирослав другим был. Тихий, неприметный, будто и не из тех же корней вырос. Но воля у него была несгибаемой: если сказал что, то не отступит, никогда слов на ветер не бросал.

В тот вечер сцепились они с батей не на шутку. Владимир и не помнил уже, в чем дело было, знал только, что никогда Мирославу не нравилась любовь батюшки к огненной воде. Выпив, тот мог и матушку поколотить, и собак дворовых, за которыми брат приглядывал. Владимир терпел, даже если самому перепадало, а Мирослав всегда за мать заступался, с самого детства. Вот и в тот раз в драку полез.

Память милостиво затянула воспоминания о той ночи непроглядным туманом. Вот они сцепились, вот Мирослав впервые всерьез ударил батю... А в следующее мгновение Владимир уже стоял на коленях у неподвижного тела, растерянно глядя на темную лужу, расползавшуюся под головой младшего брата.

И что он сделал? Вышвырнул батюшку из дома? Дотащил до порога старосты? Настоял, чтобы его судили на вечевом собрании?

Нет.

Он трусливо смолчал, помог батюшке завернуть тело Мирослава в мешковину и положить в телегу, вывезти в поле и закопать. А после до самой осени делал вид, что брат уехал в столицу, ни словом не обмолвился о гнусном убийстве.

Потом матушка начала болеть. За ней и батя слег. Владимир слышал, как ночами нечто бродило вокруг дома, как оно стонало и царапало ставни. Днем находил следы босых ног на влажной земле. Сперва не понимал, что за тварь повадилась их навещать, а в одну из ночей вдруг понял: во дворе стояла мертвая тишина. Собаки не брехали.

По сей день Владимир с ужасом вспоминал ту ночь. Сколько нечисти повидать успел, а все равно волосы на затылке шевелились. Тогда он понял: собаки молчали, потому что знали того, кто приходил. Потому что он кормил их и спускал с цепи, давая порезвиться.

На следующее же утро Владимир собрался и уехал в соседнее село. Сбежал. Потом вернулся, похоронил стариков, распродал хозяйство и поехал в поле.

Долго костер горел. Дым поднимался смрадный, густой. Брату в лицо посмотреть он так и не решился, но все же заметил руку, не накрытую мешковиной, – та совсем не изменилась, только посерела да когти звериные отросли.

– Долго здесь сидеть будешь?

Владимир крякнул, выпрямился и тряхнул головой. Рыж смотрел с пониманием, скрытым за суровостью бывалого охотника. Все они знали о судьбах друг друга: охотясь вместе, волей-неволей проговоришься, а уж если выпьешь чего...

– Хреновая она мать была, – сказал Владимир.

– То есть котла в горнице тебе мало было, чтобы это понять? – Рыж мрачно усмехнулся. – Ничего не нашли. Так, грамоты какие-то, мусор. Не понимаю, как дети здесь жили?

– Плохо жили. Пойдем.

И они ушли, заперли вдовью избу, устроились на ночь в амбаре.

Владимир и так ложился, и эдак, но сон не шел, и даже Дрёма к нему не заглянула. Рыж раскатисто храпел, Лён посапывал рядом, растянувшись на сухом сене, но сердце не на месте было, болело, хоть Владимир и не понимал о чем. Или о ком.

Он перевернулся на другой бок и зажмурился. Как же он ненавидел вспоминать того, кем был прежде! Ему хотелось, чтобы тот сынок богатых стариков сгорел в пламени вместе с невинно убиенным братом. Но он выжил. Выжил и стал охотиться на нечисть. И должен продолжать.

Мальчишка глядел на них, но молчал. Вопросы Рыжа от него как горох от стены отскакивали. И так охотник к нему подходил, и эдак, но ответом ему была тишина.

– Говорю – умом повредился, – настаивала баба, сама выглядевшая так, что хотелось ее только пожалеть.

На груди у нее малыш висел, еще двое за юбку тянули. По лицам видно было, что боги их коснулись – глазки затуманенные, невидящие. Владимир с жалостью на нее смотрел: ведь хорошим делом занимается, осиротевших спасает, а никто из соседей помочь не вызвался.

– Никакого толку. – Рыж оставил попытки разговорить мальчишку. – Не хотелось признавать, вот только баба права: малец смотрит на меня, но не видит будто.

– Видит он все, – возразил Лён. – Только говорить не хочет. А ты бы хотел? Сестру родная мать в котел сунула!

– Я с ним согласен. – Владимир встал на сторону младшего охотника. – Посмотри на него – исхудал так, что душа в теле едва держится.

– Не ест ничего, – подтвердила баба. – Сама не понимаю, как он жив до сих пор. Может, – она понизила голос, – мать с ним сделала что-то?

– Кто б знал... – проворчал Рыж.

Лён развернулся и подошел к мальчишке, никто не успел его остановить. Владимир моргнул только, а тот уже поднимал онемевшего горемыку.

– Пойдем, пойдем... Давно ты солнце видел, братец? Погляди на себя, прозрачный весь...

Лён не говорил – ворковал, что твоя наседка. А мальчишка шел, неуверенно, но все же сам, будто бы и по собственной воле.

– Какого лешего он удумал? – Рыж сложил могучие руки на груди. – Неужто решил, что солнце мальчишке дар речи вернет?

– А может, и вернет, кто ж его знает. Пойдем.

Лён с мальчиком стояли посреди двора, Владимир прикрыл глаза от солнца, глядя на них. Макушку припекало, будто не зима на носу, а самое настоящее лето. Хлебом пахло.

Что говорил Лён, охотники не слышали, но, когда тот оставил мальчишку и подошел ближе, Рыж грубо бросил:

– Могу поспорить, ничего он тебе не сказал.

– Мы должны забрать его с собой.

Владимир смерил друга взглядом и вздохнул, попытавшись сдержать рвущееся из груди возражение. Понимал: Лён совсем молод, его глаза не видели и половины того, что видели они с Рыжем, а сердце не успело ожесточиться, вот и болит о каждом, с кем жизнь поступила несправедливо.

Рыж же терпением никогда не отличался, потому тут же прорычал:

– Даже не проси! Что за глупости? Он тебе кутенок, что ли? Куда ты его забрать хочешь? Может, дом у тебя есть? Или ты с детьми умеешь обращаться?

– Какой же он ребенок? Поди, не грудной уже! – возразил Лён. – Погляди на него, старый! Зачахнет же. Зачахнет и помрет!

Сложив руки на груди, Рыж упрямо покачал головой. Владимир знал этот его взгляд – можно было в лепешку расшибиться, а мнения друг уже не изменит.

– На что он тебе сдался-то, Лён? – как мог миролюбиво спросил Владимир. – Жалостью его ни прокормить, ни одеть, а зима вот-вот наступит. Ты не хуже нас знаешь, что жизнь охотника – та еще мука. То по болотам таскаешься, то по лесам, иногда днями брюхо пустое. Дети так жить не должны.

– А умирать, значит, должны?! – вдруг взъярился Лён. – Умирать в избах вроде этой? Среди малышни хворой разумом! На поруках у бабы, которая даже за собой ухаживать не может!

– Не наговаривай на бабу зря! – в тон ему прорычал Рыж. – Она делает хоть что-то, тогда как милые соседи просто глаза закрыли!

– И ты то же самое делаешь, – разочарованно упрекнул Лён.

– Мы не можем подбирать сирот, – мягко напомнил Владимир, пытаясь не раздувать пламя гнева ни одного друга, ни другого. – Сколько их по безымянным землям разбросано? Мы охотники, нам о другом думать надо.

Мальчишка тем временем присел на корточки, обнял колени одной рукой, а пальцами другой поглаживал уже посеревшую траву, которая буйно росла в неухоженном приютском дворе. Лучи осеннего солнца позолотили его волосы, и Владимиру вдруг подумалось, что, если их вымыть, они станут похожи на пшеницу, колосившуюся в поле из его давних кошмаров.

– Хворый он, – бросил Рыж. – Не видишь? Помутился разум. Он не помощником нам будет, а обузой.

– Обо мне ты так же говорил, – огрызнулся Лён. – Позабыл уже?

– Не позабыл. Вот только в твоих опухших глазах искра разума горела, а тут? Блаженный он, вот и все.

– Жестокий ты, – неожиданно для самого себя выдохнул Владимир. – Малец пережил такое, что впору руки на себя наложить, а ведь живет, к солнцу тянется. Есть у него хребет, нравится тебе это или нет.

– Хребет есть, а разума нет, – упирался Рыж. – Заберете – пеняйте на себя. Не стану с вами охотиться.

– Осенние Деды со дня на день, постыдился бы такие слова говорить. Как в глаза старшим смотреть будешь? – Владимир качнул головой.

– А ты на его стороне, да? – взвился Рыж. – Скольких мы детей схоронили? Скольких спасти не смогли? Нравится тебе, когда они на твоих руках умирают?

Владимир опустил взгляд. Понял, что Рыж не ответственности за мальчишку боялся, а боли. Старый друг был прав: им доводилось видеть ужасные смерти, и каждая оставила в душе шрам. Если заберут мальчишку, а он погибнет в пути, даже их закаленные сердца могут не выдержать.

– Пойдемте. Не упрямься, Лён, Рыж ведь прав.

Это прозвучало почти жалобно, и Владимир это понимал.

– Да какие же вы трусы! – взвился Лён. – Здорового мальчишку оставить! Даже не попытаться спасти! Ладно Рыж, сердце из камня, но ты!..

Цепкие пальцы сжали плечо, Владимир нехотя поднял голову.

– Ты же брата потерял. Неужто не хочешь...

– Грязно, Лён, – прохрипел Владимир, отталкивая руку друга. – Не надо говорить такое. Мирослава не заменить.

– И из могилы не поднять. А этот еще не помер.

Знал, подлюка, на что давить!

Владимир сжал кулаки и снова посмотрел на мальчишку. Тот стоял, смотрел в небо, и такой он был светлый, такой... Словно боги и впрямь послали его, чтобы испытать их сердца. На Мирослава, конечно, совсем не похож, другая порода, но все же...

– Чтоб вам провалиться, – рыкнул Рыж и спешно ушел со двора.

– Верните мальчонку! – крикнула баба с порога. – Холодно же! Захворает, не вам его выхаживать, да?

– Отведи, – тихо попросил Владимир.

– Но...

– Не котенка и не кутенка приютить собираемся, – отрезал он. – Обдумать надо. Прикинуть. Да и Рыжа умаслить.

– Если не получится, заберу его сам и уеду. Не знаю, что у тебя в груди, а у меня сердце разрывается.

Говорил Лён не как обычно, без горячности. Таким уверенным Владимир его редко видел.

Он кивнул, побрел следом за Рыжем. Вот и отдохнули от охоты, вот и поспали на перинах...

Привечать ушедших им было негде, потому Рыж сходил к старосте и заявил, что Осенние Деды они будут справлять в избе вдовы-ведьмы. Тот и так его отговаривал, и эдак, даже в собственном тереме остаться предложил, но Рыж не согласился. Да и позволения он не спрашивал, просто из уважения пошел сообщить: дескать, Мрачный Взвод займет пустующую избу.

Владимиру это не нравилось так же, как старосте, вот только в амбаре встречать ушедших они не могли – нельзя, не положено.

Избу вычистили, полы отмыли, открыли ставни, чтобы ветер выгнал дух запустения. Спустя несколько дней упорной работы и не сказать было, что под крышей когда-то жуткие вещи творились. Тогда же наконец добрались до торжка, купили еды, за которую перед дедами не стыдно, Лён наготовил каши и блинов. Все простое, постное, но от одного запаха у Владимира кружилась голова: пожить как обычные люди им доводилось нечасто, а уж поесть не на ходу и того реже.

– Не просто так ведь избу выбрал. – Владимир сидел за столом и смотрел на Рыжа. – Думаешь, ведьма вернется?

– Кто ж ее знает. Но лучше, если мы здесь будем, – откликнулся тот.

– Даже в такой день об охоте думаешь, – проворчал Лён. – И ведь даже не разозлиться на тебя, потому что сам бы так поступил.

– Ты? Не додумался бы. – Рыж фыркнул.

– Когда-нибудь ты поймешь, что я больше не мальчишка.

– Угу, когда ты перестанешь глупости творить.

– Тогда, боюсь, это случится не сегодня. – Лён оперся на стол и заглянул Рыжу в лицо.

Тот подобрался, нахмурился. Владимир только вздохнул и прикрыл глаза. Вот, сейчас начнется...

– И что ты сделал? – Голос Рыжа прозвучал опасно, вкрадчиво.

– Пригласил почтить дедов хозяина дома, – просто ответил Лён. – Это его право.

Удар по столу был такой силы, что горшок с кашей подпрыгнул. Владимир молчал.

– И ни слова мне не сказал! Как старшему! Не спросил! – Каждое слово вылетало из уст Рыжа резко и походило на лай. – Сопля! Я позволения не давал!

– А кто тебя сделал главным? – не растерялся Лён. – Старший не значит умный или... Ай! Ай!..

Рыж выкрутил ему ухо, да так, что то покраснело. Тут уж Владимир не сдержался и бросился на подмогу младшему.

– Пусти! Ну что вы творите?!

Кое-как ему удалось оттащить Лёна от стола. Владимир заслонил его собой, встав между ним и Рыжем.

– Перестаньте! – прикрикнул он на обоих. – Сколько можно? В такой вечер драку устроить решили?

– Эта сопля решила меня жизни учить! – взревел Рыж.

– Не жизни, а милосердию! – рявкнул Лён из-за спины Владимира. – Хоть что говори, а мальчишку я приведу! И ты останешься, и будешь смотреть на него, и поймешь, что он не так плох, как ты о нем думаешь!

– Не думаю я о нем!

– А надо бы!

– Хватит! – Тут уж Владимир взревел, да так, что притихли оба. – Одному втемяшилось, а другой ребенка как огня боится! Да вы посмотрите на себя!

Рыж опомнился первым. Сел на лавку, вздохнул и нарочито грубо спросил:

– Так ты ходил к нему снова?

– Ходил, – откликнулся Лён. – Несколько раз. Здоровый он, только перепуганный.

– Заговорил, что ли? – продолжал допытываться Рыж.

– Нет. Но заговорит, помяни мое слово.

– И давно ты в хворых детях разбираешься?

– С тех пор, как сам таким стал.

Владимир сглотнул и опустил взгляд. По живому резал Лён, не позволял забыть, откуда они его забрали когда-то.

– Ну и хрен с тобой. – Рыж плеснул себе настойки. – Иди за хозяином избы, раз решил. Покормим хоть мальчишку, а то прозрачный весь и бледный как покойник.

Не сказав больше ни слова, Лён выскользнул за дверь. Владимир устало сел напротив старого друга и долго молчал, прежде чем сказать:

– Он слишком хорошо нас знает.

– И пользуется этим, – подтвердил Рыж. – А сказать ему не могу ничего: как вспомню, что с ним творили... Поубивал бы тварей.

– А ты и поубивал, – тихо напомнил Владимир.

– Один ушел, – фыркнул Рыж. – Однажды все равно найду его. Безымянные земли сами его ко мне приведут. Так или иначе, мы не можем сирот подбирать, ты же знаешь. Разные твари, голод, сон в лесу и в снег, и в дождь... Не для детей это.

– Может, мы ошибаемся? – тихо спросил Владимир. – Лучше уж лицом к лицу с нечистью столкнуться и спать где придется, чем узнать, что родная мать была тварью.

– Не знаю, – буркнул Рыж, залпом выпивая настойку.

– Ну и мы рядом. Разве подпустим к нему кого? Я ведь тебя знаю, ты скорее сам сдохнешь, а мальца обидеть не позволишь.

– Одного мы уже вырастили. Видел, как петушится?

– Так это он в тебя такой.

Рыж рыкнул в кружку. Беззлобно.

С гордостью.

Мальчишку отмыли, – скорее всего, Лён постарался. Обрядили в чистую рубаху, длинные волосы собрали в косу. Да и держался он теперь увереннее, хоть и прятался за спиной нежданного спасителя.

– Давай выкладывай, – велел Лён.

Владимир старался выглядеть добродушно, хоть и понимал, что его медвежьей роже улыбка совсем не помогала.

Мальчишка подошел к столу и положил на него узелок. Рыж тут же развязал его и уставился на красные яблоки. Некоторые оказались побитыми, кривобокими, но пахли хорошо – садами и осенью.

– Сказал ему, что сегодня принято приглашать дедов в дом. Вот, он приготовил угощение.

Лён смотрел на друзей, и в его взгляде Владимир отчетливо видел ликование: «Видите? Он понимает!»

– Сам собирал? – ворчливо спросил Рыж.

Мальчишка неуверенно кивнул.

– В соседском саду, поди. По шее получил?

На бледной коже проступил легкий румянец. Владимир улыбнулся. На этот раз искренне.

– Раз пришел, спуску не дам. – Рыж медленно встал с лавки. – Свечи – зажечь. Окна – открыть: деды через дверь не входят. Еду – расставить на столе. И не забудьте оставить миски для гостей.

– Крошки со стола не убирать. Если уронишь что-то – не поднимай. И ложку выемкой вверх не клади, – спокойно закончил Владимир. – И Рыжа не бойся. Он не тронет.

Беда была в том, что боялся сам Владимир. Он смотрел на мальчишку с глупой надеждой, мысленно умолял не подвести. То ли вечер такой выдался, то ли с возрастом размяк, а прикипел к сироте тут же. Даже пшеничные волосы не о закопанном на лугу брате напоминали, а о солнце. Теплом, летнем, долгожданном.

Затаив дыхание, Владимир наблюдал за тем, как мальчишка осторожно взял свечу и начал обходить горницу, зажигая от нее другие, расставленные Рыжем еще утром.

– Понял ведь, – прошептал Лён. – Видишь, старый? А ты говорил: «Хворый, хворый...» Представляешь, как он изменится, если с ним по-человечески обращаться?

– Еду неси, – буркнул Рыж. – Мертвые приходят голодными.

Владимир открыл ставни, приглашая дедов, приглашая всех, кого они потеряли, и увидел, что свечи горели в каждой соседской избе. Люди готовились, ждали, помнили почивших и не боялись их.

Мальчишку Лён усадил рядом с собой, что-то шептал ему, и Владимир вдруг понял, что молодой охотник от Рыжа взял куда больше, чем им казалось. Когда они его подобрали, старый друг так же тихо наставлял его, учил уму-разуму – и ведь вырастил из измученной души настоящего человека.

Скрипнула половица. Легкий ветерок коснулся виска, скользнул дальше, принеся с собой запах влажной земли. Пламя свечей задрожало. Владимир обвел взглядом пустые миски, оставленные для незримых гостей, взялся за ложку. Друзья тоже посерьезнели: Рыж склонил голову, Лён зажмурился, только побледневшие губы шевелились. Мальчишка же сидел прямо, будто кол проглотил, глядел в одну точку.

Владимир должен был думать об ушедших, должен был просить у них мудрости и покровительства, но вместо этого мысленно решал, стоит ли рассказывать осиротевшему бедняге о сестре, которую спасли и обрекли на тяжелую безрадостную жизнь.

«А как называть его? – раздумывал Владимир. – Об имени ни староста, ни баба из приюта не обмолвились. А если Рыж продолжит упрямиться? Уговаривать или...»

Зашумели колосья. Он снова стоял в поле, и простиралось оно до самого края земли. И черный дым глаза не резал. И пахло нагретой землей, а не стыдом и смертью. Плечом чувствовал: рядом кто-то стоит. Но не поворачивался, боялся спугнуть.

– Вечер хороший такой, – прошелестел до боли знакомый голос, который Владимир успел позабыть. – Каша вкусная получилась.

– Лён готовил.

– Ты кашу никогда не любил.

– Так мать всегда на молоке делала, а меня от него тошнит с самого детства.

– Точно... Забыл, представляешь? А раньше помнил.

Помолчав, Владимир нашел в себе смелость спросить:

– Ты прежде не приходил. Почему?

– Земля держала. А ты думал, что я зол на тебя?

– А то. Зол или... Или обратился нечистью снова. Не нашел покоя.

– Нашел. Но забывать стал. Ни дома не помню, ни радости. Только землю, тяжесть, что на грудь давила. Собак. Так плохо без них.

– Я должен был тебя защитить. И тебя, и матушку, – выпалил Владимир и снова почувствовал себя мальчишкой, запертым в неповоротливом теле. – Мне с тех пор никогда так страшно не было, а повидал я всякого.

– Сожалеть до самой смерти можно, да только это не изменит ничего. Сбрось этот груз, прости себя и иди дальше. Я-то тебя давно простил.

– Мирослав...

Повернулся, уставился на ронявшего слезы Лёна. В горнице стояла тишина, только тяжело дышал Рыж, сжавший кулаки так, что побелели костяшки.

Мальчишка придвинул к Владимиру блины и смотрел на него большими, еще по-детски распахнутыми глазами. К нему никто не пришел. Мать-ведьма лишила его не только нормальной жизни, но и защиты рода.

«Заберу. Даже если придется от Рыжа уехать, все равно заберу», – решил Владимир. Он больше не сомневался.

Утро наступило поздно – встреча с мертвыми забрала все силы. Владимир лежал на плаще у печи и смотрел в потолок. Уже понял, что Рыж увел мальчишку обратно в приют, пока Лён спал. Расставаться с другом не хотелось, но поделать Владимир ничего не мог – дал себе слово, а забирать обещания, данные в такие ночи, нельзя.

– О чем думаешь? – С печи свесился лохматый Лён.

– О том, что нам с тобой придется без Рыжа дальше обходиться. И без остальных тоже.

– Справимся.

– Больно ты беспечен. Охотиться впятером всяко лучше, чем вдвоем.

– Втроем, – поправил Лён. – Обучим мальчишку, он смышленый.

– Худой, даже меч не удержит.

– Стрелять из лука будет.

Лён спрыгнул с печи, потянулся, оглядел горницу. Подумал, присел на корточки и спросил:

– Как звать его будем?

– Не знаю, – проворчал Владимир. – Иван?

– Глупость какая! Ты бы сына своего Иваном назвал?

– А почему нет? Может, он свое имя скажет, когда придет время.

– А до той поры мы его «эй ты» звать будем? – Лён покачал головой. – Давай по справедливости: мы решили взять его с собой, так пусть и носит наши имена.

– Лён-младший? – Владимир не сдержался и фыркнул, усаживаясь.

– Владлён, – выпалил Лён. – Всегда рядом с ним будем, даже...

– Нет такого имени. И звучит как гриб какой-то.

– Сам ты гриб! Раз у него два старших будет, так пусть и носит наши имена! А в старости все свое добро ему передадим.

– Какое добро? Лошадей и мечи? – Владимир хмыкнул. – Или плащи драные?

– Хорошее имя, необычное, – продолжал стоять на своем Лён.

– Не ложится на язык.

– Ты медведь упрямый!

– А ты мальца на новые страдания обрекаешь таким именем!

– Так придумай получше!

Владимир поднялся, провел пятерней по волосам, задумался. Защиту свою мальчишке пообещать таким именем – мысль хорошая, но звучит оно до того плохо!..

– Владлен, – тихо выдохнул он.

Лён почесал отросшую щетину и нехотя сказал:

– Звучит и правда лучше. Но я чувствую себя обиженным.

– А ты не обижайся. – Владимир хлопнул друга по плечу. – Пойдем, нужно забрать мальчишку, пока он окончательно в людях не разочаровался. Подумал, поди, что взяли его поиграться, а утром в приют вернули. Ну и козлы мы в его глазах сейчас.

– Вернул-то его Рыж, – заметил Лён, выпрямляясь. – Так что козел только он.

– Так ему в лицо и скажешь, когда прощаться будем.

Собирались споро: набили едой сумки, лучины поделили, оставили Рыжу достаточно всего, что могло понадобиться в пути. Сердце у Владимира было, конечно, не на месте, но что поделать? Не то Лён его убедил мальца забрать, не то встреча с братом меж Явью и Навью, но уехать и оставить его в приюте он просто не мог.

Дверь тихо открылась, Владимир резко развернулся и встретился взглядом с Рыжем. Тот стоял на пороге, хмурил кустистые брови и выглядел что твой разгневанный батя.

– Куда это вы собрались?

– Дело такое, – торопливо начал Лён, – мы покумекали и решили, что дальше наши дорожки расходятся. Не хочешь еще одного желторотого птенца воспитывать? Понимаем, довольно с тебя. Но мы...

Рыж угрожающе насупился и стал наступать на Лёна. Владимир хотел было встать между ними, но Рыж вдруг прорычал:

– Такого вы обо мне мнения? Решили, что сердце у меня каменное? Или что я слишком стар, чтобы еще одного щенка на лапы поставить? Так хрен вы угадали, ясно?

В горницу робко вошел мальчишка. Довольный, румяный, с большущим калачом в руках и перепачканным чем-то сладким лицом. И одежки на нем были новые: грубая рубаха, сапожки, отделанные кожей штаны, чтоб сберечь самые важные места. Плечи покрывал сшитый по размеру плащ. Черный.

– Чтоб я сдох... – выдохнул Владимир.

А Лён ничего не сказал, сгреб Рыжа в охапку, звонко чмокнул в лысую макушку, за что тут же получил тычок под ребра.

– Еще сопли разведи, – проворчал Рыж.

– Все монеты истратил? – сдерживая улыбку, спросил Владимир.

– До последней.

– Значит, пора ехать. – Лён подхватил седельную сумку. – Владлен, поедешь со мной!

– Влад... кто? То есть себя вы в имени упомянули, а калачи ему я покупал?!

Владимир вышел из избы и потрепал мальчишку по волосам. Никогда ему не было так хорошо. Так спокойно.

Он улыбался.

День урожая

Прижавшись к неподатливым губам, он вобрал в себя искру жизни, еще теплившуюся в хладном теле, и проглотил ее.

Щекоткой по горлу, а потом – дальше, вниз, туда, к самой сути, к самому главному, чтоб слиться с ним, удвоить силу.

По-звериному принюхавшись, он уловил запах страха и двинулся к темной ложнице. Бояться ему было нечего – таким могучим он давно себя не чувствовал. Скрипели половицы, пел заунывную песню ветер, дрожал человек, спрятавшийся в углу.

Лицо его перекосило от ужаса, светлые волосы налипли на потное лицо.

Девица.

Он мог отпустить ее, мог сделать вид, что не заметил скорчившуюся фигурку, но ее сила манила, пахла медом и орехами. Не гнилью смердело от девчонки, а добротной, крепкой волшбой.

– П-пощади... – пробормотала она, выставив руки перед собой. – Пощади!

Когда он обнял ее, девица расплакалась. Хрупкое тело дрожало, а сердце билось как у птички. Все они одинаковы, когда со смертью лицом к лицу встречаются: пропадает спесь, будто ее и не было, от заносчивости ни следа не остается.

– Что же ты, сестрица, – хрипло сказал он, нежно убирая влажные пряди с красивого лица. – Неужто не узнаешь меня?

И в то мгновение, когда ее глаза расширились, когда на дне черных провалов зрачков появилось узнавание, он вонзил в белое горло нож и рывком перерезал его от уха до уха.

В награду сестрица получила поцелуй, ставший, должно быть, и первым, и последним. Расправив плечи, он оттолкнул безжизненное тело ногой и покинул ложницу, а после и избу.

Молчала деревня. Никого не осталось во дворах: ни скотины, ни псов, ни людей. Только продолжал выть ветер, заменивший умершим плакальщиц. Лежали тела и тут, и там – кто навзничь упал, кто набок завалился. Вся пролитая кровь на одних руках осталась, на тех самых, что выводили теперь старые символы на земле.

– Да будет так, – прошептал он, сдувая пыль с кончиков пальцев.

Огонь занялся на нескольких крышах сразу, ветер разметал горящую солому, пламя перекинулось на соседние избы. В считаные мгновения пожар охватил деревню, дома полыхали погребальными кострами, а он стоял, смотрел на дело рук своих, и кривая ухмылка трещиной расходилась по суровому лицу.

На обратном пути ему повстречался молодец. Он бросил повозку, сорвал шапку с головы и крикнул:

– Это что ж творится-то, а?! Утром уехал, все цело было! Ты оттуда едешь? Что видел? Живые остались?

Он смерил молодца тяжелым взглядом, медленно спешился и вкрадчиво спросил:

– Так ты из той деревни родом?

– Да! А ты...

Острый нож вспорол тонкую шею, молодец повалился на землю.

Убийца стряхнул кровь с лезвия, убрал его в ножны и сказал:

– Я тоже.

Из записей Дария

Помню тяжесть меча в руке и неистребимую веру в праведность собственного гнева. Помню высокую траву, что щекотала ладони, и застывшую в небе луну, словно приколоченную к небосводу. Я не прятал оружие, нес его с гордостью и чувствовал Его присутствие – окрыляющее, дарующее покой душе. И когда лес сомкнулся за спиной, страха я не испытал, лишь выдохнул сквозь сжатые зубы и направился туда, откуда пришли все мои беды.

Когда тьма поглотила звезды, не испугался тоже, лишь перехватил рукоять меча и начал молиться, надеясь стать Его избранником, надеясь увидеть, как к лезвию снисходит то самое пламя, что опаляло всякую нечисть. Но Он медлил. А я все еще не боялся.

Источник заразы, червоточина, стояла там, у камня, глядела прямо на меня своим невозможным пропащим взглядом, и весь свет, что давала луна, сжимался до тонкого луча и исчезал меж ее приоткрытых губ. Она пила его, и серебряные капли стекали по подбородку, падали на грудь, расцветали кровавыми маками на белоснежном полотне сарафана. Пачкали его. Оскверняли. Уродовали.

Мне бы уйти, но последний шаг уже сделан. И меч занесен. И нет ни небесного огня, ни ободряющей руки на плече. Только дыра там, где было сердце. И темнота вокруг.

Всюду черные вороны. И перья летят. И я повержен, хотя бой начат не был. Закричать бы, да нет языка. Ничего больше нет. Только перья. Перья и псы. Воют. Слизывают плоть с того, что от меня осталось.

Разорвала, изувечила, а затем бросила на камень – остывать. Истекать на землю. Кормить тварей еще горячими потрохами.

Она смотрела, а я смотрел в ответ. Ощущал, как ломаются ребра. Как голодные пасти раздирают нутро. Но тело уже не тело – мясо на костях. Только ее взгляд дух в нем удерживал, не давал уйти, заставлял чувствовать. Все чувствовать. А острее всего – собственную глупость. Ничего не сделал. Занес меч и упал.

Не стал Его избранником.

И здесь оказался хуже того, кому она отдалась.

И поделом мне.

Горе мое

Все лето охотились только по ночам – днем не могли. Солнце высушивало кожу до трещин, от движения превращавшихся в зияющие раны, обнажавшие уродливую мертвенно-бледную плоть. Когда листва на деревьях наконец пожелтела, Дарий испытал облегчение. Даже дышать будто бы легче стало, одна беда – дыхание ему все еще было не нужно.

Несколько зим он даже не пытался подражать людям, болтался по свету куском порченого мяса да глаза выкатывал, чтобы несговорчивых старост пугать, но вскоре и это наскучило. Да и Варна перестала злиться, а делал он это исключительно для того, чтобы задеть ее побольнее. Радовало его в ту пору одно: молчание все еще доводило ее до белого каления.

А молчать он умел.

С тех пор как вернулся, ни слова не проронил, только таращился прямо перед собой. Вот только не понимал до конца, кого наказывает – Варну или себя, ведь теперь, когда его в Яви ее душа держала, страдания складывались, множились, терзали обоих одинаково.

– Как думаешь, это Заречное или мы снова не там повернули?

Варна часто так делала – спрашивала что-то или делилась чем-то, но непонятно было, надеялась она на ответ или нет. Порой ему хотелось ответить. Иногда он мог помочь ей советом. Но как только Дарий размыкал уста, горло перехватывала обида.

«Да, это Заречное», – должен был сказать он. Но вместо этого с языка рвалось злое: «Из-за тебя на моем теле незаживающие раны».

«Не стоит есть эти ягоды» – и все, Варна бы не отравилась и не пролежала под деревом целую седмицу. Но попытайся он сказать это, выпалил бы: «Ненавижу тебя. Ненавижу так сильно, что убить готов».

Но сильнее прочего боялся сказать: «Каждой костью, каждым шрамом люблю тебя, пропади ты пропадом!»

Потому молчал.

Под порывами осеннего ветра Дарий чувствовал себя хорошо: солнце не пекло, кожа не трескалась, чудовищная жажда отступила. Вот только все вокруг унылым стало, серым, или это ему так виделось, ведь мертвыми глазами радости не увидеть.

– Писали, что хворь какая-то одолела местных. Мол, медленно, но верно хиреет люд, а ты поди догадайся, что именно случилось или кого они прогневить успели...

Дарий едва слышно хмыкнул – таких историй по всем безымянным землям столько, что пальцев сосчитать не хватит, ни на руках, ни на ногах. Хворают, умирают, встают, идут за родичами – и так снова и снова, снова и снова, будто не лежится покойникам в земле спокойно. Правда, как расспрашивать начинаешь, оказывается все не так просто – одна история хуже другой. Еще и люд таким, как они, не доверяет, все Светозарных требуют, а откуда им в такой глуши взяться?

«Сколько зим понадобится, чтобы про Мрачный Взвод повсюду узнали?..» – подумал Дарий, отстегивая от седла косу с коротким косовищем. Так, на всякий случай.

Услышав позвякивание цепи, прикрепленной к косовищу, Варна обернулась. Все еще бледная после скверных ягод, но уже угрюмая – взгляд острый, брови сведены, а челюсть сжата так, что желваки ходят.

Красивая, зараза.

Дарий как мог безразлично уставился на нее. Хотел мертвые глаза выкатить или шершавый язык показать, но не стал, пожалел ее. Все же чувствовал себя виноватым из-за ягод.

– Не горячись. – Варна мотнула головой. – Покойник с косой в руках – доведешь кого-нибудь до могилы.

Сказала и смутилась, но виду не подала. Дарий видел, как по ее шее ползли красные пятна стыда, как уши наливались кровью.

Покойник.

Он едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться. Вот, значит, как? Это она видит, когда смотрит на него?

Сам-то он давно себя порченым мясом считал, но глупая надежда жила где-то меж ребер, надежда на то, что она-то не забудет, каким он был. А она вон покойником его назвала. Да так просто, будто не лежала на нем три ночи, прирастая плотью к плоти.

«Покойник», – мысленно повторил Дарий.

Не нравилось ему это слово, затхлостью во рту отдавало. «Упырь» и то лучше. Тоже мертвец, конечно, но хотя бы не разлагается.

Косу из рук он не выпустил, повел плечом и глубже натянул капюшон плаща, так, чтобы тень скрыла бледное лицо. Пугать никого не хотел, не было желания безобразничать.

«Удавиться хочется, одна беда – поздно», – мрачно размышлял он, вглядываясь в избы, теснившиеся на околице села.

Местные косились с подозрением – бросали дела, таращились, замирали у дороги, будто приколотил кто, но близко не подходили. Не то коса в руках Дария была красноречивее любых слов, не то слухи о Мрачном Взводе успели дойти до Заречного. Так или иначе, но до дома старосты они добрались быстро и без лишних разговоров. Там Варна спешилась и неторопливо направилась к крыльцу, не озаботившись тем, что лошадь следовало бы привязать. Дарий, конечно же, напоминать ей об этом не стал, однако повод своей кобылы обмотал вокруг посеревшего от времени колышка.

– Мрачный Взвод прибыл! – рявкнула Варна.

Дарий не без удовольствия отметил, что ее девчоночий голос прозвучал не так уверенно и грубо, как ей бы хотелось. Вот если бы он старосту позвал...

Мужик вышел из дома, опираясь на руку молодой бабы. Старый, трясущийся, покрытый темными пятнами, он напоминал покойника куда больше, чем сам Дарий, успевший испить крови перед отъездом из деревни, в которой они только и делали, что ловили банников да получали от них затрещины.

– Девка!.. – выдохнул старик.

– Лучше бы тебе не начинать, – сквозь зубы процедила Варна. – Не нравится – уеду, сам лови свою нечисть.

– Сколько годков-то тебе, а? Ты же младше моей внучки!..

В груди Дария зашевелился чужой обжигающий гнев. Он шагнул вперед, встал за плечом Варны, медленно стянул капюшон и уставился на старика мертвыми глазами. Ему нравилось наблюдать за тем, как меняются рожи людей, впервые столкнувшихся с ним.

Стоило отдать старику должное – он не упал на землю и даже не заорал, только побледнел и как мог закрыл своей тощей фигурой бабу, издавшую сдавленный вскрик.

– Вороны принесли весть. – Варна расправила плечи. – Будешь рассказывать, что тут творится, или просто постоим, пока твои люди помирают?

Дальше Дарий почти не слушал – каждый раз одни и те же истории. Кто-то помер, кто-то сказал, что видел какую-то странную тварь, потом еще кто-то помер, и единственный писарь в селе тут же начинает писать слезливую грамоту охотникам.

«Неужели Светозарные только этим и занимались? Всю жизнь в пути, ни дома, ни надежды на будущее...» – думал Дарий, медленно разглядывая соседние дворы.

Сам-то он думал, что будет служить новому Богу, а там и главным в приюте станет. Вот только Бог для него даже Святого Пламени пожалел в час нужды, так что планы на жизнь резко поменялись. На смерть, если говорить совсем уж прямо.

Не таким он видел посмертие. Вернее, вовсе не думал о нем. А кто думает? Он же только-только повзрослел, оперился, почувствовал силу в руках и власть над собственной жизнью. А она взяла и оборвалась. Еще и так глупо.

Дарий смотрел на затылок Варны и сам не заметил, как до скрипа стиснул зубы. Пальцы сжали косовище, цепь жалобно звякнула. Убить ее – и все закончится. Не будет ни жажды, ни злости, вскипающей в холодной груди, только... Только Зверь, прибравший к лапам ее душу. Только вечная боль для нее.

Из раздумий его вырвало жалобное ржание. Дарий обернулся и успел разглядеть в клубах пыли скачущую прочь лошадь и прижимающихся к забору бабу и девчонку.

– Зараза!..

Выскочив со двора, Варна, казалось, была готова броситься за лошадью, но вместо этого застыла на дороге и просто смотрела ей вслед. Она выглядела такой растерянной, что Дарий даже не стал многозначительно хмыкать – просто сложил руки на груди и нарочито громко вздохнул.

– Дышать тебе не надо! – рявкнула Варна, обернувшись. – А вы чего встали?

Баба пыталась заслонить собой девчонку, но та смело выступила вперед и уважительно склонила голову.

– Я погладить ее хотела, а она... Не серчай, пожалуйста.

Выглядела девчонка взрослой, да вот ростом не вышла – коротышка, с первого взгляда и не понять, что уже не ребенок.

– Знаешь, сколько монет она стоила? – ворчливо осведомилась Варна.

«Нисколько, – мог бы сказать Дарий. – Мы ее украли».

– Где у вас отдохнуть можно? – Ответа на предыдущий вопрос Варна ждать не стала.

– Старая Ромашка к себе путников пускает, – тихо сказала баба, прижав девчонку к себе. – Туда вам, пару дворов пройдете и увидите ее дом.

– Ромашка... – Варна кивнула. – У вас хворает кто?

– Да нет вроде бы. – Баба покачала головой. – У меня все здоровые.

– А соседи?

– Нескольких схоронили, что правда, то правда. Быстро сгорели, родичи даже испугаться не успели.

– Закопали? Или сожгли? – Прищурившись, Варна вглядывалась в лицо перепуганной бабы.

– В домовины сховали. Там, за околицей, поле, за полем бор, а за бором домовины стоят. – Баба поежилась. – Все там. Все, кто ушел.

– Ладно, проверим. Идите куда шли.

– Ты за лошадь прости. Мы дурного не хотели. – Баба вздохнула. – Может, вернется еще?

– Может.

Дальше говорить с ней Варна не стала – развернулась и пошла. Дарий тоже пошел, но считал, что лучше бы ей попытаться кобылу вернуть: животное глупое попалось, – поди, увидела траву и остановилась пощипать. В седельной сумке у нее и еда, и настои, но Варна словно забыла об этом – уверенно шагала ко двору названной Ромашки.

От Дария, однако, не укрылось ее раздражение. В груди что-то ворочалось, жгло, не находило покоя. Варна слишком боялась показаться глупой, неопытной, хотя каждый встречный видел, что перед ним девчонка совсем, а не матерая охотница. Так или иначе, а советы и мысли Дарию пришлось оставить при себе – не говорить же с ней, право слово.

Двор Ромашки оказался засажен... ромашками. Вот только отцвели они, превратились в посеревшую безрадостную поросль. Старушка же сидела на крылечке, подперев кулаком щеку, глядела на них так, будто насквозь видела.

– Мне бы поспать, – с ходу заявила Варна. – Пару ночей, может больше.

– Он муж тебе?

«Знала бы ты, бабушка, как глубоко мы друг в друга проросли. Ни один муж на такое не способен», – с горечью подумал Дарий.

– Мы охотимся на нечисть, – выпалила Варна, будто это могло хоть что-то объяснить.

– Спать вместе не будете тогда, – заявила Ромашка, поднимаясь со ступеней. – Не позволю, чтоб под моей крышей такое творилось. Знаю я вас, молодые, ветреные, глазом моргнуть не успею, а вы...

Варна скривилась. Дарий не без удовольствия ощутил охвативший ее стыд. Ему вдруг стало интересно: там, в приюте, она так же смущалась, когда предлагала себя Святу, или пыталась выглядеть уверенной?..

Он тряхнул головой. Опять эти глупые мысли. Теперь-то ему какое до этого дело?

– Муж к дедам отправился, дети уехали. Изба большая, столько места зря пропадает. Руки у мужа золотые были, всюду двери приладил, ни у кого из соседей такого нет. – Ромашка медленно шла по горнице, рукой придерживая поясницу. – Бабий кут – вот здесь. Тут и я сплю, и ты будешь, красавица. А мальчишка пусть в клети спит, но сразу скажу – там уже прохладно.

– Это к лучшему. Он тепло не любит, – сдержанно сказала Варна.

Дарий усмехнулся. Ага, конечно. Не «не любит», а начинает раздуваться в тепле, как и любой покойник. Раздуваться и вонять, как забытое на солнцепеке мясо.

– Спасибо, Ромашка. – Варна едва заметно склонила голову. – Теперь нам нужно найти сбежавшую лошадь. Найдем – принесу монет. Не обижу, отблагодарю за доброту.

– А я каши приготовлю. И по темноте лучше не шатайтесь, дурные вещи тут творятся, мороз по коже.

Уже собравшаяся покинуть горницу Варна остановилась, повернулась к старушке.

– Знаешь что-то?

– Слышу. – Ромашка пожала плечами. – То вскрикнет кто, то собака ночью заскулит. Не так Заречное звучало, я же здесь всю жизнь живу. Другая тишина по ночам была.

Задумчиво покусав губы, Варна кивнула и вышла из дома. Дарий пошел за ней, размышляя над словами старушки. Конечно, толкового она ничего не сказала, но точно чувствовала беду, а это редкий дар. К тому же старики порой замечали куда больше, чем молодые, – привыкли быть настороже, защищать детей. Вот и Ромашка, как ему показалось, была той еще волчицей в молодости – чуяла, если что не так. И до сей поры чует.

Лошадь они и правда нашли быстро – глупая животина повалила чей-то забор и жевала капусту. По-хорошему стоило дождаться хозяев и загладить вину, но Варна запрыгнула в седло и резко велела:

– Садись позади. До темноты успеем к домовинам наведаться.

Дарий многозначительно уставился на нее. Мог бы – сказал бы ей, что она дурочка, но язык к сухому небу прилип. Потому он послушно подошел к лошади, а когда та заржала и стала пятиться, топча грядки, улыбнулся, да так, что Варна побледнела.

– За своей сходи, – буркнула она.

И он пошел. А что делать? Только обученные животные терпели рядом с собой покойника.

Варна сидела на корточках у домовины, разглядывала вещицы, оставленные родичами покойного, морщилась от горького дыма горящих трав, которыми сама же окуривала все вокруг.

– Ничего подозрительного, – сказала она. – Ни следов, ни смрада, ни мертвой земли. Выходит, не заложные в Заречное беду принесли.

«И почему всегда покойники виноваты? – подумал Дарий. – В мире и без нас дряни всякой полно».

– Кто тогда? – Варна потерла уставшее лицо ладонями. – Хворь, смерти... Может, всему виной плохая вода? Или еще что-то. Разве только из-за нечисти люди болеть могут?..

Дарий молчал. Тоже думал.

Пусть разной нечисти в безымянных землях всегда было предостаточно, картина почти всегда одна и та же – смерти, болезни, странный шум по ночам, тени, голоса, зовущие путников в топи. Но случалось и такое, что Мрачный Взвод ничем не мог помочь – целые деревни погибали из-за хвори, летавшей по воздуху, или из-за плохой воды. А порой и вовсе жуткие болезни встречались: людей и рвало, и испражнялись они под себя, да так и умирали, высохшие и обессиленные. Чем тут поможешь? Разве что тело до костра донесешь.

– Посидишь тут ночь? – Варна медленно выпрямилась. – Может, выползет кто.

Дарий пожал плечами, шагнул к ближайшей домовине и уселся на землю. Ничего ему не нужно было – ни тепло, ни еда. Мог хоть вечность здесь просидеть, вдыхая запах хвойного леса.

Варна не уходила. Стояла, смотрела на него, затем бросила седельную сумку и устроилась рядом: привалилась спиной к домовине, прикрыла глаза, руки на груди сложила. Похоже, вспомнила, что оба погибнут, если надолго расстанутся.

Солнце быстро скрылось за бором, а затем и вовсе исчезло. Ветер носил туда-сюда опавшую листву, шелестел ею, деревья что-то нашептывали друг другу. Дарий слушал их тихую беседу, и ему начало казаться, что он вот-вот начнет ее понимать. Не начал, конечно же, – живые деревья покойникам друзьями никогда не были.

Варна спала. Он чувствовал онемение ее тела и мятущиеся образы, терзавшие разум. Ей часто снилось что-то плохое: она то вскрикивала, то вскакивала и хваталась за меч, – но никогда ничего не рассказывала. Да и зачем, если он не говорил с ней?

Но порой ему очень хотелось заговорить. Открыть рот и сказать что-то. Что угодно. Прервать затянувшееся молчание, спросить: «Ты же не видишь во мне только упыря?» Но ответа Дарий боялся сильнее, чем тишины между ними. Часто представлял, как она сморщится, отступит, и это движение скажет куда больше, чем он хотел знать. Еще помнил, как она посмотрела на него после воскрешения. Как на чудовище какое-то. На ошибку, которую она совершила не подумав.

Как же больно ему стало в тот момент! Огнем горело все – каждая жила, каждая кость, но боль в груди заглушила все прочее. Кто угодно мог смотреть на него как на чуждую этому миру тварь, но только не она. Только не Варна, разделившая с ним и плоть, и душу. Но она смотрела именно так, и в ее широко распахнутых глазах он видел свое отражение: изувеченное, бледное, неживое. Проклятое. Богомерзкое.

Дарий притянул Варну к себе и устроил ее голову на своей груди. И стало хорошо. Правильно. Будто разорванная надвое душа исцелялась, когда они были рядом.

Он осторожно убрал с ее лица выбившиеся из тугой косы волосы, плотнее закутал ее в плащ, положил подбородок на теплую макушку. Смотрел на темную громаду бора впереди, думал, скрипел зубами. И ненавидел ее, и жалел, и укусить хотел так сильно, что клыки чесались.

«Потому что моя. Потому что имею право. Потому что во всех смыслах она вросла в меня».

Но не кусал. Сидел. Слушал ночь и копошение мелких тварей в земле. Где-то ухнула сова, и все снова стало тихо.

– Ничего не нашли. Все ваши покойники в домовинах. – Варна отложила ложку и уставилась на Ромашку.

– Кто ж тогда людей в могилу сводит? – Старушка цокнула языком.

– Нам бы к семьям умерших сходить. Знаешь их?

– А то. Доешь и отведу. Давай, не хмурься, работай ложкой. Бледная, что поганый гриб, не выпущу на улицу, пока миска не опустеет.

Дарий хмыкнул и тут же понял, что зря привлек к себе внимание Ромашки. Та подбоченилась и проворчала:

– Не нравится мне, что вас обоих всю ночь не было. Кто знает, чем вы там занимались?

– Поди, не дети, – буркнула Варна. – Сами решим, что...

– Нарешала тут одна уже! Вон, с пузом ходит, а муж, муж-то еще весной к родичам уехал, чтоб дом после потопа в порядок привести!

Дарий изо всех сил старался выглядеть серьезным. Смущение Варны щекоткой разливалось в жилах, но она тоже молчала. Сколько же времени должно пройти, чтобы в ней перестали видеть бросившую старших девчонку, а в нем...

Он скривился. А в нем вечно будут видеть то покойника, то мальчишку. Потому что, пока Варна будет взрослеть и превращаться в женщину, он будет заперт в теле, которое неизбежно перерастет.

«А вот Свят изменится. Возмужает, – шептал в голове противный голос. – Наденет белый плащ и станет не просто охотником, а настоящим воином».

«Но сумеет ли он стать сильнее покойника, который не чувствует боли?» – сам себе мысленно возразил Дарий.

«А ему и не надо. Он уже получил все, о чем ты боялся даже думать, истязая себя плетью».

– Пойдем. – Варна уже стояла у порога. – Уснул, что ли?

Тряхнув головой, Дарий тяжело поднялся, и они вышли из дома. Ромашка семенила впереди, перекрикивалась с соседями, работавшими во дворах. Старушка никуда не торопилась – останавливалась у заборов, обсуждала утренний удой, даже посплетничать успевала. Варна с трудом сдерживала раздражение – то цокала языком, то нетерпеливо стучала по земле носком сапога. Ромашка на нее не обращала никакого внимания.

До нужного двора все же добрались, вот только хозяйка оказалась немногословной – на вопросы Варны отвечала коротко, все куталась в темный платок, поглядывала по сторонам. Ромашка в беседу не вмешивалась, а как только отвела их подальше от калитки, прошептала:

– Все думают, что ее померший муж заразным был. Обходят стороной вдову, хают почем зря.

– Будь он заразным, вдова сама бы захворала, – сухо ответила Варна. – Веди дальше.

И в следующем доме ничего дельного не поведали, и в том, что был после него. Дарий заметил, что Варна все сильнее хмурится, слова цедит сквозь зубы – ей никогда не нравилось ощущать собственную беспомощность. Он мог предложить отправить ворона кому поопытнее, вот только собственная обида заставляла его помалкивать.

В пятом по счету дворе беседа закончилась тем же – никто ничего не знал, дед был живчиком, а потом слег и однажды не проснулся. Варна ушла, даже не дослушав девушку, Дарий пошел было за ней, но вдруг почувствовал вцепившиеся в рукав пальцы.

– А дочка Златкина выкарабкалась. Вы у них были?

Дарий жестом показал, что не может ответить, – притворяться немым уже вошло в привычку. Девушка подошла совсем близко и прошептала:

– Не буду врать, но Изя, как мне помнится, первой заболела. Долго мучилась, а потом смотрю – бегает с ребятней, будто ничего и не было. Они вон там живут, недалеко от старосты. Вы уж поговорите с ними, вдруг что-то полезное скажут.

Дарий кивнул и вышел со двора. Ромашка и Варна медленно шли по дороге, он же направился в другую сторону. Помнил, что лучше не отходить далеко, но сил объяснять Варне, куда и зачем им нужно пойти, в себе не нашел. Он уверенно шагал к указанному дому, стараясь следить за внутренними ощущениями, и был готов вернуться, как только почувствует уже привычную боль от разлуки.

На земле у крыльца сидела девчонка, которая напугала лошадь Варны. Ноги босые, из-под сарафана торчали черные-черные пятки. Дарий встал у калитки и разглядывал ее: все же девица, не ребенок, и больной она не выглядела. Да, бледная, глаза осоловевшие, но на вид вполне здоровая.

Заметив его, Изя вскочила и подошла ближе. Улыбнулась – Дарий отметил мелкие ровные зубки. Затем кивнул ей, постарался выглядеть дружелюбно, хоть и забыл уже, как это делается.

– Чего тут делаешь? – Она взялась за колышки забора и привстала на носочки. – Где твоя подруга?

Ему снова пришлось показать, что ответить он не может. Изя кивнула и сказала:

– А я думала, что ты просто злой, потому и молчишь. Красивая. – Она указала на косу, висевшую на его поясе. – Но такими в поле не работают.

Дарий пожал плечами. Что тут скажешь? Девица права.

– А вы надолго сюда? Где живете? – Изя по-птичьему склонила голову к плечу.

Он махнул рукой в сторону дома приютившей их старушки.

– А, у бабушки Ромашки, наверное. Она всех к себе пускает. Мама говорит, что зря. Люди ведь и плохими бывают, как тот мужик, у вдовы которого вы были.

На многозначительный взгляд Дария Изя лишь пожала плечами и бросила:

– Ну да, я подсматривала. В селе ничего любопытного нет, а за вами наблюдать здорово. Ходите такие важные, всем вопросы задаете. – Она помолчала и вдруг добавила: – Вдова-то не сказала вам, что муж бил ее что твою козу?

Дарий медленно покачал головой.

– Она от него и зимой босая убегала, и пряталась в бане у старосты. А тот все колотил ее и колотил. А вот дед...

Холодный ветер взметнул подол девчоночьего сарафана и растрепал ее волосы. Взглядом Дарий тут же зацепился за темное пятно за ее ухом и резко подался вперед – схватил Изю за запястье, дернул к себе, но тут же получил такой сильный толчок в грудь, что едва не опрокинулся на спину. Девица отскочила от низкого забора, зашипела, точно кошка, и бросилась в дом.

«Перья!» – Дарий распахнул калитку, но замер, не решился войти во двор.

А что, если почудилось? Что он скажет ее матери? Как без слов объяснит, что неподобающе повел себя с ее дочерью не просто так?

Ему пришлось отступить.

Пока он торопливо шел к дому Ромашки, мысленно пытался собрать воедино все, что случайно узнал: «Ветер уже дышит холодом, а Изя по двору в сарафане и босая бегает. Лошадь ее испугалась, сила в теле девицы недюжинная, за ухом торчат перышки. Запястье, которое я сжал, оказалось сухим, совсем как...»

Дарий остановился и уставился на собственную руку.

Ее запястье было сухим и безжизненным, совсем как его собственное.

«Меня-то вернули страшной волшбой, неужели и девицу тоже? В селе ведьма завелась?»

Пойти бы ему к Варне и рассказывать все это, вот только ноги не шли, будто приросли к месту.

Что сделает Варна? Обезглавит Изю, сожжет тело, а ведь он впервые встретил кого-то похожего на него – такого же проклятого и мертвого.

«И если меня не убили, то почему ее должны? Разве Изя не может жить так же, как я?»

Мысли терзали разум, Дарий медленно брел по дороге и пытался решить, что делать дальше. Предавать себе подобного казалось мерзким, но и оставлять маленькую упырицу без присмотра было нельзя – убивает ведь, не контролирует жажду. Еще и заразу разносит.

Резко развернувшись, он побежал обратно к дому девицы. Ворвался во двор, стал колотить в дверь. Боялся, что опоздал, что Изя решила убежать и спрятаться, но ему все же открыли. Бледная мать стояла у порога и смотрела на него с мольбой, застывшей в покрасневших от слез глазах.

– Не она это, – только и прошептала Злата. – Чем угодно клянусь...

– Врешь.

Собственный голос показался Дарию незнакомым – ни разу с тех пор, как воскрес, он не раскрывал рта. Звук был такой, словно в глотку насыпали земли.

Он отодвинул бабу, вошел, закрыл за собой дверь. Обвел взглядом горницу, заметил сидевшую у печи Изю. Должен был сказать что-то важное, но вместо этого выпалил:

– Я такой же, как она.

Стянув капюшон с головы, Дарий посмотрел на Злату затянутыми посмертной пеленой глазами. Та ахнула, прижала руки к груди и попятилась, зацепила пышным бедром стоявший на столе кувшин. Тот упал, раскололся, черепки разлетелись по полу.

– Так вот почему рядом с тобой я голода не чувствую, – протянула Изя, легко поднявшись на ноги. – В тебе крови ни капли нет.

– Ты не можешь убивать соседей, – прохрипел Дарий.

– Но многие из них скверные люди, – заявила девица. – Разве хуже стало, когда бьющий жену муж исчез?

Говорила Изя с хитрой хищной улыбкой. Она больше не притворялась, а Дарий глядел на нее и не понимал, почему упырица после воскрешения повзрослела, ведь сам он не изменился, каким был сопляком, таким и остался.

– Когда она умерла? – Он посмотрел на Злату. – Как воскресла?

– Умерла? Ты что такое говоришь?!

Такой у матери взгляд стал... Затравленный, дикий. Дарию показалось, что она вот-вот на него набросится. И тут он понял, чего не учел: безутешная мать понятия не имела о том, что произошло.

Он устало опустился на лавку и уперся локтями в колени. Долго смотрел на упырицу, отмечал все больше странностей: и взгляд нечеловеческий, и коготки острые, и...

– Подойди. – Дарий поманил ее к себе. – Дай посмотрю.

Ему не давало покоя одно: человек, обратившийся после смерти упырем, терял всякий разум. Им уже случалось встречаться с такими, они вели себя как звери, днем прятались от света, а ночью нападали на каждого, кого могли найти. Изя же не только не утратила человеческое разумение, еще и казалась старше собственной матери.

Когда девчонка подошла, Дарий отвел в сторону ее темные волосы и провел кончиком пальца по перышкам, растущим за ухом. У упырей он такого никогда не видел, да и сам пока не оперился. На кончике второго уха он обнаружил настоящую кисточку, как у...

– ...Как у сов...

На одно тяжелое мгновение Дарий закрыл глаза. Никакой упырицей Изя не была, ее доля была определена еще при рождении. И если бы она не померла от болезни, а дожила до преклонных лет, все равно бы встала из могилы, ничто не могло этому помешать.

– Дочь твоя – стрыга. – Дарий перевел тяжелый мертвый взгляд на притихшую Злату. – И она не стала ей, а родилась такой.

– Вот уж неправда! – Голос матери дрожал не то от возмущения, не то от страха. – Обычным ребенком она была!..

– А ты сообразительный. – Изя снова склонила голову к плечу, подражая птицам. – Убьешь меня теперь? Этому вас учат?

– Этому, – подтвердил Дарий.

– А тебя почему не убили? Ты ведь хуже меня, просто шкура на пустоту натянутая.

– Когда она родилась, какие у нее были странности?

Дарий не выдержал взгляда Изи и отвернулся, спрятался за глупым вопросом. Не смирился еще с тем, что стал упырем, а тут еще оказалось, что любой двоедушник его насквозь видел.

– Зубы, – тихо ответила Злата. – Она родилась уже с зубами...

– У твоей дочери две души от рождения, – медленно начал он. – Не знаю почему, но такое случается. И после смерти одной души вторая поднимает тело. Та хворь убила ее, Злата, хочешь ты в это верить или нет.

– Ты правда не понимала? – Изя повернулась к матери. – Я же кровью кашляла, матушка. Батюшка уже домовину складывал.

– Нет, – упрямилась Злата. – Мы тебя выходили!

– Не выходили, – отрезал Дарий. – А теперь твоя маленькая стрыга питается от соседей. И... – Он встал и приблизился к бабе, разглядывая красные пятна на ее белой шее. – И от тебя тоже, кажется.

Изя спрятала руки за спину и пробормотала:

– Матушкина кровь вкусная...

– Заразишь ее хворью – и она умрет.

Насупившись, девчонка потребовала:

– Так научи не заражать!.. Душа вторая хоть и старая, а многое позабыла, пока спала. Научи не убивать, упырь, научи не разносить мор. Подскажи, как отвадить таких, как твоя подруга. Голова мне дорога, страсть как не хочется в сырой земле оказаться.

Теперь голос девицы походил на старческое карканье, а взгляд стал пронзительным и острым.

– Я бы рад, вот только ты первая стрыга на моем пути, – признался Дарий.

– А сам как справляешься?

– Пью кровь редко и только с разрешения. Не выпиваю досуха. – Говорить об этом ему было противно. – Не пью из тех, кто поклоняется новому Богу, – их кровь как отрава. Держусь подальше от тепла...

Злата лишилась чувств и рухнула на пол. Дарий покачал головой.

– Не вынесла, – прохрипела Изя, с легкостью оттаскивая мать к печи. – Хорошая она, добрая. Вот только защитить меня от мечей и стрел не сможет.

Подумав, маленькая стрыга спросила:

– А ты-то почему меня убить не пытаешься?

– Не встречал еще похожих на меня. Покойников, но с разумом, – признался Дарий. – Коль я живу, то почему бы и тебе не жить? Неправильно как-то тебя убивать.

– Ты не такой, как я, – возмутилась Изя. – Как ни крути, а меня наш мир породил, тебя же... Уж не знаю, кто к этому руку приложил, но мерзко аж до зубного скрежета.

– Ах вот как?

– А чему ты удивляешься? У меня две души было, а у тебя – ни одной. Фу, фу...

Дарий потерял дар речи, который с таким трудом обрел. И люди от него открещиваются, и стрыга... Так где же для него место есть?

– Иными ночами жажда нестерпимая, – вдруг сказала Изя. – Так и убила некоторых соседушек.

– Пусть мать в такие ночи высыпает на пол маковые зерна – не сможешь уйти, пока не пересчитаешь все. – Дарий угрюмо покосился на Злату. – А еще лучше – уезжайте отсюда. Рано или поздно местные подозревать тебя начнут.

– А я не озверею однажды?

– Кто ж его знает.

Изя вздохнула, взъерошила волосы пальцами.

– Брешешь же. По глазам вижу, что брешешь. Давай, что меня ждет?

Отвечать Дарию не хотелось, но и скрывать то, что он знал, было неправильно.

– Говорят, стрыга обрастает перьями, глаза становятся большими, как у филинов. Когти на руках и на ногах отрастают, а жажда становится такой, что ее ничем не заглушить. Покойница в перьях, сильная, как несколько мужиков, питающаяся кровью младенцев, – вот что наставники мне рассказывали.

– И ты все еще не попытался убить меня.

– Потому что смотрю и не верю, что с тобой такое случиться может.

Подумав, Изя бросила:

– Шел бы ты отсюда. Я как-нибудь сама справлюсь.

– Попробую увести Варну. Запутаю следы, не дам ей на тебя выйти.

– О себе бы лучше подумал, горемыка. – Изя открыла дверь и недвусмысленно указала ему на порог. – Ступай. И прости уж, что про твою душу наговорила гадостей. Сама себя не понимаю порой.

«Я тоже», – хотел сказать Дарий, но вместо этого лишь кивнул и вышел во двор.

Он бросил последний взгляд на девицу, почувствовал что-то странное – теплое, глубокое. Узнавание, может. Или такое понимание, которого уже несколько зим не встречал. Она – стрыга-двоедушница, он – упырь без души вовсе, и оба они – покойники, как ни крути. Встретит ли он кого-то, кто сможет понять его более полно?..

«Так глупо, – думал он, направляясь к дому Ромашки, – ведь для меня все еще самое важное не то, поймет ли меня хоть кто-то, а поймет ли Варна. Хотя бы когда-нибудь».

В дом не заходил – остался сидеть на крыльце. Солнце давно село, в небе появились звезды, а за ними и стройный месяц. Ветер выл, гонял по двору листья и мелкий мусор, брехали соседские собаки. Дарий не чувствовал ни холода, ни усталости, только щемящую тоску, заставлявшую его ежиться, словно он все еще мог ощутить покусывание первых заморозков.

Он так глубоко погрузился в тяжелые раздумья о жизни покойника, что не сразу услышал постукивание коготков по крыше, а когда обернулся, отпрянул так резко, что скатился с крыльца.

Узнать стрыгу труда не составило, вот только Изя изменилась, ничего человеческого в ее облике не осталось: голая, обросшая перьями, она висела вверх ногами, вцепившись когтистыми лапами в конек крыши. Желтые совиные глаза попеременно моргали – она разглядывала его, но Дарий не понимал, узнавала она его или нет.

Подняться на ноги она ему не дала – прыгнула, вцепилась когтями в грудь и вжала его в землю. Воняло от нее жутко – мертвечиной и свежей кровью, а тяжелой стрыга оказалась настолько, что Дарий услышал, как затрещали ребра под ее весом.

– Слезь!.. – прохрипел он, отталкивая от лица уродливую рожу. – Не заставляй биться с тобой!..

Зашипев, Изя вцепилась в его плечо, разворотила плоть и порвала жилу – рука отнялась, упала плетью. Дарий ударил стрыгу коленом в пузо, та соскочила с него и с диким воплем ломанулась в окно Ромашкиного дома – выломала ставни и скрылась внутри.

– Да чтоб тебя...

До тошноты резкий женский крик заставил Дария проворно вскочить и схватиться за косовище. Левой рукой управляться было непривычно, но правая оказалась покалечена со знанием дела – висела бесполезным куском мяса, и ни поднять ее, ни сжать пальцы он не мог.

В дом он вломился неуклюже, запнулся о лавку, в свете единственной горевшей свечи увидел распростертую на полу Ромашку – та явно пыталась не пустить стрыгу в бабий кут, но оказалась повержена. Из-за снятой с петель двери доносились громкий визг и хриплое рычание. Дарий бросился туда, поскользнулся на липкой крови старушки, но все же перепрыгнул порог и взмахнул косой, надеясь зацепить тварь лезвием.

Промахнулся.

Стрыга пыталась уползти по стене, цепляясь за нее когтями. Окровавленная Варна с утробным рыком схватила ее за лапы, дернула, выдирая когти твари из сруба, и что было мочи ударила ее об пол. Дарию казалось, что от ее тела поднимался пар, – таким горячим оно становилось только тогда, когда Варна обращалась к богомерзкой силе Зверя.

– Меч! – рявкнула Варна, протянув руку. – Брось мне меч!

Дарий медлил. В покрытом перьями теле он все еще видел любопытную девицу, в глазах которой разглядел ту же посмертную пустоту, которая пожирала его самого.

Совиные глаза стрыги открылись, и ее озверевший взгляд впился в лицо Дария. Издав истошный вопль, тварь вскочила и кинулась на Варну – блеснули когти, дурманящий запах крови наполнил воздух...

Медлить дальше Дарий не мог.

Первым неуклюжим ударом он отсек стрыге ступню, вторым оставил глубокую рану на покрытой перьями спине – в бабьем куте места для хорошего размаха косой не было. Отбросив бесполезное оружие, Дарий схватил тварь за глотку, прижал ее к своей груди и вцепился зубами в шею, раздирая кожу. Пальцы сдавливали девчоночье горло сильнее с каждым мгновением – до тех пор, пока не затрещали хрящи, пока по руке не потекло холодное, густое, мерзкое.

– Мать моя, – захрипела стрыга, – дитя ждет. Не хочу... Столько горя от меня...

Дарий отпрянул, словно его ударили. Изя упала на пол с глухим стуком и не шевелилась, только подрагивали кисточки на ушах. Варна же, оглушенная и потерянная, наконец дотянулась до меча.

– Проверь Ромашку, – велела она. – Ну! Давай!

Пятясь, Дарий вышел из бабьего кута. Присел у тела старушки, закрыл глаза.

Короткий взмах меча... И тишина. Только тяжелое дыхание Варны и вой ветра в горнице.

Схоронили стрыгу как следует – в рот положили большой камень, отрубленную голову закопали лицом вниз подальше от тела, а в небьющееся сердце вбили дубовый кол.

После смерти Изя так и не приняла человеческий облик, но Дарий знал, что в его памяти она навсегда останется любопытной разумной упырицей, а не бессердечной нечистью. Глупая маленькая стрыга... Забрасывая ее тело землей, Дарий думал только о том, что она оказалась куда смелее его самого. От всего отреклась – и от жажды, и от вечной жизни, не испугалась ни охотницы с мечом, ни покойника с косой, пришла за смертью. Он бы так не смог.

«Впредь буду стараться быть таким же, как маленькая стрыга, – обещал он себе, покидая бор. – Коль уж она так смело в лицо смерти смотрела, то и я должен».

– Может, все же сжечь стоило... – вслух размышляла Варна, прилаживая сумку к седлу. – Но не выкапывать же ее, да?..

Ромашку селяне унесли в домовину, поближе к мужу. Провожать ее они не пошли – Варна продолжала строить из себя матерую охотницу, Дарий же чувствовал себя виноватым в смерти старушки. Что-то подсказывало ему, что, не начни он медлить, Изя на Варну даже не напала бы, позволила бы ему убить себя после нападения на Ромашку, но ему даже на это духу не хватило. Рука не поднималась, пока выбор между жалостью к стрыге и страхом за Варну не встал.

Стиснув зубы, он забрался в седло.

«Трус. Слабак. Должен был сам Изю убить, а я обрек бедную на мучения, даже быструю смерть подарить ей не смог».

Из Заречного уезжали в гнетущем молчании. Варна – с новыми шрамами на теле, Дарий – с такими же шрамами на небьющемся сердце и маленьким перышком, спрятанным под кожаным нарукавником.

Пустить кровь, окропить тропинку

Пустить кровь, окропить ею тропинку, напоить лесные ручьи – и дальше идти, в чащу, к болотам. Там, утопая по щиколотку в трясине, стряхнуть рубиновые капли под ноги, смотреть, как жадное нечто поглощает их, засасывает, бурлит кровавыми пузырями...

И ничего. Снова ничего.

А ведь Дарёнка говорила, что на запах крови обязательно кто-то придет, да не просто придет, а изъявит желание поделиться силой. Однако дни сменяли друг друга, ясные утра превращались в темные ночи, а к ее порогу так никто и не наведался.

Руки саднило – длинные царапины превращались в такие же длинные шрамы, уродуя нежную светлую кожу. Пришлось вернуться в чащу, а оттуда – домой, ждать рассвет да прикладывать к ранам заживляющие травы.

Пустить кровь, окропить ею тропинку, напоить лесные ручьи...

И снова, и снова, до тех пор, пока руки не расцвели алыми ранами, пока ноги не перестали слушаться. От бессилия ей хотелось выть – Дарёнка давно научилась и птицей обращаться, и мужиков взглядом привораживать, и все это благодаря тому, кто к ней из лесу вышел. Ее же, Руслану, могучие силы стороной обходили, будто недостаточно им было ее подношений.

Пустить кровь, окропить ею тропинку, напоить лесные ручьи...

Закричала сорока, перепрыгнула с ветки на ветку, поглядела на Руслану блестящим темным глазом. А та сидела на земле, подставив ветерку горящие раны на руках, и горько плакала. Никому она не нужна, не стать ей могучей и сильной, только зря кровь переводила все это время, получается.

Стоило ей подумать об этом, как топь забурлила, пошла алыми пузырями. Над затянутой тиной поверхностью взметнулся пар – густой, белый. Горячий ветер ударил в лицо, заставил Руслану торопливо отползти от вскипевшей трясины.

Сначала из мутной грязи появились два торчащих уха, затем – страшная песья морда с мертвыми белыми глазами. Тварь подходила ближе, черная шерсть, длинная и лоснящаяся, ниспадала с плеч, а на собачьем пузе оказалась короткой и жесткой на вид. Передние лапы переходили в лохматые кисти, и весь облик чудища показался Руслане насмешкой над всем человеческим.

Она медленно отползала от топи, взрывая пальцами сырую землю, но не сводила взгляда с жуткой твари, замечая все больше уродливых черт в ее облике: пальцы с толстыми черными когтями, проплешины на поросшем шерстью животе.

Тварь выбралась из болота сухой, и там, куда ступала ее лапа, трава съеживалась, сгорая в незримом пламени, и поднималась в воздух не то пеплом, не то черной пыльцой.

Руслана вскочила на ноги и побежала прочь. Ничего ей больше не нужно было: ни заманивающий в любовные сети взгляд, ни крылья – только бы убраться отсюда, только бы никогда не видеть этого!

Тяжелое тело навалилось на спину, она упала, приложилась подбородком о землю. Горячие руки-лапы рвали ткань, сама земля стонала под ней, воспротивившись поруганию.

А дальше – только боль, яркая, острая, беспощадная.

И с каждым мгновением становилось только хуже. Глаза Русланы побелели, как у вареной рыбы, дыхание вырывалось изо рта густым паром, на коже оставались пузыри ожогов от каждого прикосновения нечистой силы.

Тварь отстранилась почти нехотя. Руслана, ни живая ни мертвая, осталась лежать на подстилке из сожженной травы и засохшего мха. Ее лишенные блеска глаза следили за тем, как тварь уходила обратно в топь – вот по колени зашла, по грудь... А вот и уши скрылись. Только кровавые пузыри по поверхности пошли.

Руслана медленно села, прижала ладонь к покрытому ранами и ожогами животу. Ошметки сарафана валялись вокруг, словно перья разорванной птицы.

Встать сразу она не смогла – падала на стертые колени, цеплялась за низко висевшие ветви. Ненавидеть бы ей тварь, что так с ней обошлась, но тепло, разлившееся по животу, говорило, что нечисть подарила ей то, о чем Руслана так долго просила, – силу. Вот только не ей она принадлежала, а тому, что отныне зрело в ее утробе.

Шатаясь и оступаясь, она побрела домой. Земля стонала под ее ногами.

После Коляды – жить

Истертые сапоги скользили по тонкой корке льда, успевшей намерзнуть за ночь. Ветер нес с собой запах скорой зимы, а вместе с ним запахи страха и невыразимого ужаса.

Ей бы оставаться в Красной Ниве, лежать на тюфяке да пускать слюни, но разум оправился, исцелился, пусть и не полностью: то и дело срывавшийся снег пугал, треск льда заставлял вздрагивать. А ведь когда-то она ничего не боялась. Вернее, разучилась бояться. Теперь же... Если старые боги смилостивятся, она еще повоюет. А коль нет...

– Ну и сдохну, – прошипела Дива, выдыхая облако пара. – Никогда смерти не боялась и теперь дрожать пред ней не собираюсь!..

Украденный нож она не выпускала из рук даже во сне – все прижимала его к груди, будто заточенное лезвие могло починить то, что сломалось внутри, или вырезать гниль, заползшую под кожу той страшной зимой.

Там, в доме для хворых разумом, ей постоянно казалось, будто под кожей копошатся не то жуки, не то черви, и лишь спустя множество седмиц она поняла, что твари плодились не под кожей, а в ее голове.

– Давно надо было сбежать... Размякла. Обабилась. – Шепот обжигал губы.

В последний банный день баба-лекарка отправила Диву за водой. Та пошла, достала ведро из колодца и увидела отразившуюся на водной глади женщину – худую, жалкую, изможденную. Она была бы рада ее не узнать, вот только именно это лицо Дива видела после страшной смерти мужа.

– Нет, – прошипела она тогда, склонившись к воде, – так не будет.

В ту же ночь Дива сбежала, не захватив с собой ни одежды, ни оружия. Верный нож украла позже, заглянув без спросу в чью-то избу. Хозяйка прогоняла ее ухватом, а она, жалкая, убегала, позволила бабе одолеть себя без боя.

Тогда ей подумалось, что хуже-то быть не может, но Недоля следовала за ней шаг в шаг: в селе неподалеку от Красной Нивы Диве на глаза попались Мрачные. Расправив плечи, она подошла к ним и заявила, что ей нужна лошадь, чтобы добраться до Ясностана и добыть полагающийся ей черный плащ.

Они ее обсмеяли.

Зеленый недокормыш посмел плюнуть в нее, и Дива... Ничего не сделала. Ушла, понуро склонив голову. Сил в руках не было. Что она могла им сделать? Даже будь сопляк один, ей с ним было не совладать.

– Проклятая бабья доля... – прорычала Дива, кутаясь в украденный драный плащ.

Всю жизнь она боролась за то, чтобы один ее вид заставлял мужиков мочиться в штаны, а теперь? Что она теперь такое? Лохматое чучело, набитое сожалениями и бессилием.

Пошел снег. Ветер жалил покрасневшее от мороза лицо, норовил сорвать с плеч плащ. Дива вцепилась в ткань негнущимися пальцами и упрямо шла дальше, не зная, куда направляется и что ищет. Думала, что доберется до Ясностана и все встанет на свои места, вот только где он, этот Ясностан? Что-то так и не исправилось в голове, она больше не могла ориентироваться по звездам – не понимала их, да и солнце для нее вставало то с одного края, то с другого.

К вечеру стало совсем невмоготу: руки-ноги не слушались, слезы, казалось, замерзали прямо на щеках. Ни дороги рядом, ни тропы – только воющая вьюга, только белая пелена.

Упав ничком, Дива почувствовала, как по телу расползлось обманчивое тепло.

«Вот так, значит? – подумала она, сплюнув набившийся в рот снег. – Таким он будет, мой конец? Даже вспомнить нечего. Ничего хорошего не видела, только боль да мерзость. Может, так даже лучше».

Дива знала, что смерть от холода милосердна – сперва тяжко, но зато потом так тепло, так в сон клонить начинает... Она закрыла глаза. Позволила обессилевшему телу расслабиться...

...И тут же услышала тяжелые шаги.

От макушки до пят Диву сковал страх. Она снова оказалась там, в зимнем лесу, привалившись спиной к стволу дерева. Снова увидела мерзких чудищ, хвостом тянувшихся за бабкой, которая бабкой и не была вовсе.

Могучие ручищи обхватили ее, закинули на плечо, до боли впившееся во впалый живот. Дива захрипела, попыталась ударить тварь кулаком по спине, вот только холод вытянул из нее даже те малые силы, что еще теплились в тщедушном теле.

«Неужто уже Колядские ночи наступили?.. Вернулась, окаянная, вернулась забрать то, что от меня осталось!..»

Проснулась Дива у пышущей жаром печи. С трудом перевернувшись на живот, она приподнялась на дрожащих руках и уставилась на сидевшую за столом фигуру. Сперва показалось – мужик. Череп выбрит по бокам, только седая коса на спину спускалась. Но было в этом незнакомце что-то неуловимо знакомое, что-то...

– И что с тобой приключилось, а?

Слезы сами собой хлынули из глаз. Крупные капли падали на дощатый пол, оставляли темные пятна. Дива даже не пыталась утереть их, а спустя мгновение и вовсе разревелась в голос, как в детстве, как давно себе не позволяла.

Обернувшись, Заря наконец посмотрела на нее, да так тяжело, будто знала обо всем, что творила Дива после того, как они расстались.

– Выгнала меня!.. – выдохнула Дива меж рыданий. – Я не знала, как жить!

– А как убивать, выходит, знала, – сухо бросила Заря.

– Ты научила.

– Я учила тебя убивать нечисть, а не людей!

Поднявшись из-за стола, Заря подошла ближе и теперь возвышалась над лежавшей на брюхе Дивой.

– За себя стоять – это одно, но ты... Так опозорить меня! Прослыть истязательницей! Мне стыдно, стыдно так сильно, что впору обезглавить тебя и избавить безымянные земли от еще одной злобной твари!

– Перестань! – Дива попыталась подняться, но взгляд Зари пригвоздил ее к полу. – Не говори так!..

– Скольких ты убила? – властно спросила наставница. – Сколько людей пошли на удобрение Сырой Земле по твоему желанию или приказу?

– Я не знаю...

– А я считала! Считала всякого, о ком слышала! Слухами земля полнится, Дива. Неужто ты думала, что никто не знает о том, что ты творила?!

– Меня должны были бояться! – рявкнула Дива. – Как еще я должна была держать в узде мужиков? Тебе не хуже меня известно, что они только язык силы понимают!

– А нечисть? – Заря будто не услышала ее. – Ты терзала всякую тварь, попавшую в твои руки! Баб сжигала только за то, что кто-то голословно обвинял их в связи со Зверем!

Сжав кулаки, Дива перевернулась, села и прошипела:

– Ты вышвырнула меня за дверь, как...

– Меня винишь? – Заря ощетинилась. – Когда я отправила тебя проживать собственную жизнь, ты не была ребенком. Я дала тебе все, что могла, все...

– Не все! – Рыдания снова подступили к горлу, но Дива упрямо продолжала говорить: – Мне мать нужна была! Та, что направит непутевую меня, а не просто даст в руки меч и покажет, как лучше рубить головы!

Морщины на суровом лице Зари стали еще глубже, когда она нахмурилась.

– Матерью тебе быть я не собиралась. Да и не должна была.

– Никто мне ничего не должен. Ни ты, ни те убогие из церкви, в которой я выросла. – Дива медленно поднялась на ноги. – И мир этот проклятый тоже ничего не должен. Вот только спрашивали ли меня, прежде чем в Явь привести? Родили, швырнули в эту страшную жизнь, как котенка в колодец, – разбирайся сама! А я не могу разобраться. – Слезы снова покатились ее по шершавым щекам. – Что ни сделаю – все плохо. Ни жены из меня не вышло, ни охотницы. А помочь никто не хочет.

– Все так живут, – неожиданно спокойно сказала Заря. – Никто из нас не знает, как жить правильно и что делать. В свои годы я поняла одно: по-человечески все должно быть. Как бы худо ни было, человеком надо оставаться.

– Что ж ты мне раньше этого не сказала?

– Моложе была. Забыла, наверное.

Дива всхлипнула, издав звук, похожий и на сдавленные рыдания, и на смешок. Мокрая холодная одежда липла к телу, под ногами появилась лужица.

– Не хочу больше биться, – призналась Дива. – Нет больше сил. Хочешь ударить? Бей. Можешь и голову отсечь, только не вынуждай снова за меч браться.

Заря медленно подошла ближе, положила большую ладонь на ее плечо и вдруг притянула Диву к себе, позволив зарыться распухшим носом в пропахшую потом и травами рубаху. И до того это было странно... Но так правильно.

На этот раз Дива плакала тихо, не то о себе прежней, не то о тех, кого загнала в землю, но так горько, что слезы обжигали лицо. Обо всем жалела, во всем неправильном раскаивалась и все цеплялась пальцами за рубаху Зари, боясь, что та вдруг исчезнет, превратится в очередной ведьмовской морок.

– Столько жизней эти бесконечные битвы забрали, – прошептала Заря, положив подбородок на лохматую рыжую макушку. – Доли человеческие – одна хуже другой. Я смотрю на все это, смотрю... И сердце ожесточается. Напала на тебя, а сама поступки такие же скверные совершала. Столько мне зим понадобилось, чтобы начать ценить всякую жизнь... Следовало сперва мудростью поделиться, а я тебе меч всучила. Тоже скверный поступок. Один из многих.

Отодвинув от себя Диву, Заря стерла слезы с ее лица горячими пальцами и тихо продолжила:

– Одна битва мне осталась. Всю нечисть не искоренить, но ведьм загнать подальше еще можно. В Ясностане собираются и Мрачные, и Светозарные. Поговаривают, что они объединиться решили.

– Хочешь примкнуть? – удивилась Дива. – Никогда ведь не хотела.

– С тобой поговорила, и последние сомнения отпали. Кто знает, сколько еще времени мне отведено? Одряхлею, стану бесполезной. А пока могу, нужно за безымянные земли постоять, за желторотых мальчишек и девчонок, которые еще жизни не нюхали, а уже вынуждены защищаться от Зверя и гнили, которая за ним по пятам ползет.

Дива отошла на шаг, медленно взяла с лавки свой нож и расправила плечи. Пусть ее тело стало слабым, дух сломить Коляде так и не удалось.

– Я с тобой, – выдохнула Дива. – И на этот раз ты научишь меня поступать по-человечески даже в бою.

– Научу, – пообещала Заря и отцепила от пояса тяжелый меч. – Но сперва тебе придется хорошо есть и нарастить мясо, не то даже свои примут за покойника.

Дива сбросила с плеч мокрый плащ и кивнула. Не время бояться и жалостливо умолять богов о смерти – пора научиться жить.

Примет родная земля

Спрыгнув с печи, Рослава поморщилась – вступила в лужу жидкой грязи, разлившейся вокруг спавшего голого молодца. Она окинула его цепким взглядом и цокнула языком.

– Весь пол загадил. Вставай, Яр!

Встряхнувшись, он фыркнул и потянулся. В сонных голубых глазах еще плескалась мягкая дрема, и, не сдержавшись, Рослава склонилась к нему и оставила на припухших со сна губах крепкий поцелуй.

– Снова владения обходил? – мягко спросила она.

– А как же. Батюшка сказал – каждую седмицу, вот я и...

– Ты взрослый уже, а все по батюшкиным заветам живешь.

– Старшие всегда мудрее.

Яр сел, снова потянулся, Рослава засмотрелась на то, как сила перекатывалась под его светлой кожей, отмеченной большим огненным пятном на плече. Сколько же раз она разглядывала древнюю отметину, сколько времени провела, пытаясь проникнуть в тайну похожего на солнце клейма, но каждый раз отвлекалась, поддаваясь непреодолимому притяжению, возникшему между ней и защитником забытого богами села.

– И как только твой батя дожил до седых волос? Неужто никто из соседей не попытался его на вилы насадить?

Яр мягко обхватил ее запястье и серьезно ответил:

– Никто не знал. И не должен знать, птичка. Таких, как мы, будут бояться, но разве нам это нужно?

Рослава попыталась скрыть горькую улыбку.

«Таких, как мы». Глупый, глупый Яр!.. Все еще думал, что ее сила уходит корнями в ту же землю, из которой выросла его собственная. Если бы он знал, кто подарил ей возможность обращаться птицей...

– Оденься уже, – бросила она, высвобождая руку.

– А вчера ты о другом просила. – Яр лукаво улыбался, но все же потянулся за рубахой.

Отойдя к столу, Рослава проворчала:

– Договоришься, оставлю тебя.

Большие теплые руки обхватили ее, горячая грудь прижалась к спине. Яр провел носом за ее ухом и проурчал, будто большой кот:

– Никуда ты от меня не денешься. Все пугаешь, пугаешь... Сама уходить не хочешь. Я же чувствую.

– А вот и неправда!..

– Не обманывай и не обманывайся, птичка. У тебя сердечко замирает, когда я вот так к тебе подхожу. Хочешь верить, что я тебе совсем не нужен? Что уйти сможешь в любое мгновение? Верь. Крылья обрезать я тебе не собираюсь. Вот только... – Он прикусил кожу на ее шее. – Вот только я сам с дрожью думаю о том, что однажды тебя может здесь не оказаться. Будь свободна, но знай, что я к тебе привязан сердцем крепче, чем иными цепями.

– Глупый, юный...

– Угу... – Горячие губы прошлись по ее плечу.

– ...Ничего не смыслишь...

– Угу...

– ...Наивный...

Яр развернул Рославу к себе, зарылся длинными пальцами в густые черные волосы, обхватил затылок и притянул ее к себе.

– Глаза твои проклятые, – зашептал он, – такую власть они надо мной имеют... Что хочешь говори. Как угодно обзывай. Все равно твоим буду.

«Бежать бы тебе, – думала Рослава, обнимая его, позволяя молодому креснику^[2] целовать себя. – Бежать не оглядываясь».

– Неужто ветер все сорвал?

Яр озадаченно сидел на корточках под яблоней и разглядывал усыпавшие землю недозревшие плоды. Рослава прижала одно из яблок носком сапожка, и то лопнуло, испачкав край сарафана темной вонючей жижей.

– Сгнили? Уже? – Яр хмурился все сильнее. – Еще вчера висели на ветках. Что за ночь случиться могло?

– Ничего хорошего.

– Сердце подсказывает?

Рослава криво улыбнулась. Ах, если б сердце!.. Слишком хорошо она знала гнилостный запах, уже несколько дней расползавшийся по сельским улочкам. Не то болезнь нагрянула, не то...

Ее размышления прервал серьезный голос Ярко:

– Сейчас солнце сядет, проверю. Говорил мне батюшка, что я должен каждую седмицу обходить околицы, наделы да межи, а я... – Он поднял голову, медовые кудри упали на его совсем еще юное лицо. – А я взял и влюбился.

– Так это я виновата? – Рослава склонила голову к плечу.

– Никогда не говори так. – Яр ощерился, словно хищный зверь. – Пусть вся Явь с ног на голову перевернется, но тебя я виноватить никогда не стану. Такого ты обо мне мнения? Думаешь, что я свои ошибки на твои плечи сброшу?

Не сдержавшись, Рослава подошла к нему, встала на колени, обхватила угрюмое лицо ладонями. Долго смотрела в небесные глаза Ярко, всем телом чувствовала, как его сердце сжимается от страха за родную землю.

– Может, всего лишь непогода, – наконец сказала она.

– Может, и так, – согласился Яр. – Но я должен проверить. И каждую седмицу...

– Да, я помню.

– Выгоняй меня из дому. Ухватом бей. – Повернув голову, он мягко прикусил ладонь Рославы, не сводя с нее пусть и встревоженного, но все же игривого взгляда. – Потому что сам не уйду, больно с тобой хорошо.

– Дурак ты, – выдохнула Рослава.

– Пусть так. – Он вдруг подался к ней, приложил большую ладонь к ее животу. – Как думаешь, у наших детей будет твой дар или мой?

Вскочив, словно ее ударили, Рослава отшатнулась от него, прикрываясь руками. Сердце заколотилось так сильно, будто пыталось проломить ребра.

– Что? – Яр глядел на нее почти обиженно.

– О чем ты только думаешь! – выпалила Рослава.

– О грядущем, – просто ответил он. – Я же не глупый. Мы с прошлой зимы с тобой живем, спим вместе, делим удовольствие. Рано или поздно...

– Перестань! – Рослава попятилась.

Яр медленно поднялся на ноги и шагнул к ней.

– Сколько хочешь отходи, я все равно след в след за тобой идти буду.

– Не смей!..

– Тороплюсь с беседами о детях? Скажи. Болеешь? Любую траву найду, из-под земли лекарку достану, всю свою силу тебе передам. Только скажи мне. Говори со мной, птичка.

Рослава рванулась было прочь, но Яр обхватил ее за талию и притянул к себе.

Ей бы ударить его, огрызнуться, но трижды проклятое сердце так сладко сжималось, так мучительно и приятно болело... Ничьи руки не были с ней так ласковы, ничье тело не казалось щитом меж ней и наполненным кошмарами миром.

«Будет ли он так смотреть на меня, когда узнает о Звере, которому я отдана? – с горечью думала Рослава, дрожа в кольце горячих рук. – Будет ли любить, когда поймет, что все, против чего боролись его батюшка и деды, в моих жилах течет? Вся зараза, вся мерзость, все, что противно таким, как он».

– Солнце село. Иди, обходи свои околицы, – хрипло прошептала Рослава.

Яр нехотя отпустил ее, напоследок провел кончиками пальцев по щеке, мягко улыбнулся.

– Вернусь к рассвету.

Он стянул рубаху, набросил ее на ветку яблони, а Рослава против воли уставилась на уродливый шрам на его светлой коже, прямо под мышкой. Она знала, что это – тайное место каждого кресника, источник его врожденной силы. Родовую сорочку, в которой Ярко появился на свет, повитуха зашила ему под кожу, чтобы дар рода всегда оставался при нем.

Погрузив пальцы в рыхлую землю, Яр встал на четвереньки. Его чистые глаза затянул туман, а спустя мгновение на месте человека стоял большой белый волк. Встряхнувшись, он бросил на Рославу прощальный взгляд и сорвался с места – помчался в сторону сельских околиц.

Забрав рубаху, чтобы не увидели вездесущие соседи, Рослава поспешила в избу. Она уже знала, что следовало делать, и сидеть сложа руки тоже не собиралась.

Заперев дверь, Рослава достала из-за печи спрятанные мешочки с травами. Не то чтобы Яр мог уличить ее в чем-то, найдя их, но ей казалось, что лучше его к своим ведьмовским делам даже близко не подпускать. Кресников она встречала и до него, но всегда обходила стороной: старики могли учуять смрад, исходящий от нее, и накинуться, а биться Рослава не умела.

– Ступай без тела, рви без пасти, – шептала она, поджигая сон-траву, – до первого петуха – беги, до третьего слова – вернись...

Вдохнув густой дым, Рослава без чувств упала на пол, а ее дух, невесомый и незримый, метнулся прочь из избы, погрузившись в холодное темное марево, наполнявшее странное место меж Явью и Навью. Ни жива она была, ни мертва, ни одному из миров не принадлежала. Сон – та же смерть, к нему-то Рослава и обратилась, чтобы сбросить оковы плоти. Ничто ее больше не сковывало, тело не отягощало, а стены из сруба больше не были преградой. Вот только бежала она не соседние дома проверять, а пашни. Сердце чуяло что-то знакомое, такое же злое и темное, отзывающееся на мрак, разлившийся по ее собственным жилам.

Хлеб уже убрали, далеко за околицами тянулось посеревшее, но еще не мертвое жниво, – будь у Рославы тело, пеньки стеблей до крови изранили бы ей ноги и изорвали подол. Зябь еще не подняли – колосья, связанные в большие снопы, сушились то тут, то там.

Рослава шла тихо, совершенно бесшумно, наблюдала за тем, как ночные птицы скакали по земле и склевывали оставшиеся зерна. Теперь она сама не понимала, что привело ее сюда, ведь урожай собран, разве что...

Конь, чернее черной ночи, вышагивал вдоль межи да таким взглядом окидывал жниво, словно оно принадлежало ему. И там, куда он ступал, земля темнела, выбрасывала в воздух облачка невесомой мерзости, тут же забивавшей Рославе ноздри. Туманная поволока тяжелой болезни тянулась за конем, обволакивала и его, и снопы, мимо которых он проходил.

– Что ж ты за тварь такая?..

Дернув ушами, конь повернул к ней тяжелую голову, а ведь слышать ее не должен был. На Рославу уставились человеческие, исполненные невыразимой злобы глаза. Из больших ноздрей вырывался пар, тварь подалась было к ней, но остановилась, не сделав и шага, – поняла, что не сможет причинить никакого вреда, и потому отвернулась, побрела дальше, отравляя все, чего касалась.

Рослава помчалась назад, к телу. Она знала, что будет дальше: хворь, смерти, поиски виноватых, страх, убивающий в людях все человеческое. Пора было убираться из села: она была чужачкой, внезапно поселившейся в доме Ярко, и станет первой, на кого падут подозрения.

Очнулась Рослава с криком первого петуха. С трудом поднявшись, она вышла на улицу, обошла избу и увидела свернувшегося на земле Ярко. Что-то было не так.

Рванувшись к нему, Рослава упала на колени подле неподвижного тела и перевернула его на спину.

Его кудри слиплись от пота и крови. Бурая корка засохла вокруг носа и рта, на теле расцвели синяки. У него под мышкой Рослава нащупала налившуюся шишку: тварь, с которой Яр сцепился, попыталась выгрызть зашитую под кожу родовую сорочку. Вокруг шишки отпечатались во всех смыслах конские зубы, следы которых уже превратились в иссиня-алые кровоподтеки.

– Ну что же ты... Зачем полез?

Поднять его Рослава не могла: не хватало сил. Но и оставить Ярко на земле не могла тоже: любой сосед, решивший пойти в лес, обойдя дворы, увидел бы его.

Вскочив, Рослава вернулась в избу, схватила пучок свежей полыни и побежала обратно, на ходу растирая пахучие листья меж пальцев.

Усевшись на землю, она положила голову Ярко на свои колени и поднесла к его разбитому носу резко пахнущую ладонь. Стоило ему вдохнуть, как молодое лицо исказила гримаса отвращения и боли.

– Ты за что со мной так?.. – прохрипел он, не открывая глаз. – Решила к дедам меня отправить?

– Ты сам себя едва к ним не отправил! – Рослава попыталась скрыть облегчение за напускной злостью. – Вставай, тебя никто не должен здесь видеть, еще и голого.

– Думаешь, увести попытаются?

Улыбка тронула губы Рославы, но увяла, едва Яр посмотрел на нее. Залитые кровью глаза выглядели жутко – голубые озера в окружении побагровевшей белизны.

– Не смотри так. – Кряхтя, Яр сел. – Я живой.

– А выглядишь как мертвый! – в сердцах выпалила Рослава. – Погляди на себя!

– Пойдем в дом, не кричи.

– А ты не смей меня успокаивать!

И почему ей так горько, так... страшно? Почему нутро скрутило, почему дрожат руки, творившие кошмарные дела во имя Зверя?

«Как глупо! – укоряла себя Рослава, торопливо взбегая на крыльцо. – Ночью уйду! Обращусь птицей и покину проклятое село!»

– Птичка... Будет тебе.

Обернувшись, она уставилась на привалившегося к двери Ярко. Он указал на рубаху и попросил:

– Подай, пожалуйста.

– Тебе вымыться нужно, – резко бросила Рослава, но рубаху все же подала. – Нос-то сломан?

– Не знаю. Даже не спросишь, кто меня так?..

– И так понятно! – Она всплеснула руками. – Весь заразой провонял!

– Батюшка говорил, что на мою долю выпадет встреча с кудлаком, а я все отмахивался, дурак. Думал, проживу такую же спокойную жизнь, как батя и дед, а оно вон как вышло...

Пока Яр одевался, Рослава пыталась вспомнить хоть что-то полезное, но тщетно – никаких кудлаков она никогда не встречала.

– Что это за тварь такая? – наконец спросила она, переступив через гордость.

Ярко вздохнул, доковылял до лавки и тяжело опустился на нее. Подумав, ответил:

– Такие, как я, рождаются в особой сорочке. Такие, как он, – тоже. И если в одно время рождаются и кресник, и кудлак, то нам суждено стать врагами и биться до тех пор, пока один из нас не умрет. – Яр прикоснулся пальцами к носу и поморщился. – Я защищаю, он разрушает. Я лечу, он отравляет. И он, сволочь, сильным оказался...

Сама не зная, зачем это делает, Рослава вдруг кинулась к нему, упала на колени подле его ног и сжала бедра Ярко пальцами – крепко, до боли.

– Уедем, – прошептала она. – Черт с ними – и с кудлаком, и с селом!..

– Погоди, погоди!.. – Он обхватил ее лицо ладонями и неожиданно твердо сказал: – Нет.

Ударить бы его, расцарапать лицо! Прошипеть, что так и сдохнет в этой дыре, но слова не шли – горло перехватило; Рослава все силилась произнести хоть что-то, но не могла.

– Я родился здесь, эта земля – моя. И защищать ее должен не по собственному разумению, а из ответственности перед родом, – так же твердо сказал Ярко. – Моя сила передавалась от деда к деду, каждый человек в селе для меня как родной. Я...

– Сдохнешь!.. – наконец прошипела Рослава, вскочив на ноги. – Если не кудлак тебя порвет, то те, кого ты родными называешь! Люди не умеют быть благодарными, помяни мое слово!

– Да кто ж тебя так обидел, милая?.. – Избитый Яр смотрел на нее так, будто это на ее лице живого места не было. – В людях много добра, любви, благодарности. Ну же, птичка, подойди ко мне...

– Руки убери! – взвилась Рослава. – Мальчишка! Щенок! Ничего о жизни не знаешь!

Яр медленно поднялся. Она ждала заслуженного удара, но не пряталась – расправила плечи, задрала подбородок.

– Ты кричи, кричи. Только не уходи никуда, ладно? Щенком буду, межеумком, лишь бы из твоих уст эти слова слышать. – Яр мягко улыбнулся сквозь боль. – Пойду баню затоплю. Кости ноют.

– Ты ведь умереть можешь! – не сдержавшись, выкрикнула Рослава.

Обернувшись у порога, Яр пожал плечами и ответил:

– Пусть так. Зато теперь я точно знаю, что тебе не все равно, даже если ты всеми силами пытаешься доказать обратное.

Оставшись в горнице одна, Рослава медленно опустилась на лавку.

Не все равно.

Ей действительно не все равно.

Плохо все стало куда быстрее, чем думалось Рославе: люди хворали, некогда румяные лица посерели. Теперь Ярко уходил из избы каждую ночь, возвращался избитым, едва живым, а она ничем не могла ему помочь. Сила, с помощью которой он обращался волком, не имела никакого отношения ни к новому Богу, ни к Зверю – только к земле, к крови, что за нее проливали деды Ярко. Ни заговоры на костях, ни шепотки не возымели действия – проклятый конь ломал ему ребра, выбивал зубы, но с рассветом раны неизменно исцелялись. Яр не соврал – биться с кудлаком ему придется до самой смерти, а умереть один из них должен до рассвета, иначе следующей ночью все повторится.

Рослава узнала, что днем кудлак тоже обращается человеком, и она пыталась найти его – и в воду глядела, и тело покидала, чтобы сквозь преграды проходить, но не нашла ни следа терзавшей село и Ярко твари. Потеряв всякую надежду, она напросилась пойти с ним на сельский сход, чтобы приглядеться к соседям.

Встретили ее там недобрыми взглядами. Бабы сбились в кучу с одной стороны большого костра, мужики – с другой. Уходить на женскую сторону Рослава не собиралась, потому стояла рядом с Ярко, гордо приподняв подбородок.

– Чужачку-то постеснялся бы приводить, – прошипела бабка в платке. – Глянь, глазищи у нее какие!..

– Самые красивые, – спокойно сказал Ярко.

– Кошачьи! – Бабка плюнула Рославе под ноги. – Не бывает таких глаз!

– Будет! – громогласно прервал спор сельский староста. – За чужачку поручишься, Ярко? Кто она тебе такая?

– Невеста, – не моргнув глазом ответил тот.

Староста стушевался, быстро кивнул и отвел взгляд. Рослава же покосилась на Ярко и даже наступила носком сапожка ему на ногу.

– Ты что такое говоришь? – шепотом спросила она. – На сельском собрании!..

– Разве я соврал? Другой такой, как ты, мне не найти, так что лучше уж умереть, чем тебя потерять.

– И на женскую сторону не погонишь? – Рослава прищурилась.

– Зачем? Ты во всем равна мне.

Услышав это, Рослава вдруг поняла, чего ей не хватало всю ее долгую жизнь, – этого глупого, наивного мальчишки со шрамом под мышкой и кровавым солнцем на плече. И это было странно, ведь с самого детства она грезила только о силе.

– ...Целое стадо. Все до одной овцы сгнили, когда я на пастбище вернулся, – тем временем договорил один из мужиков.

– За день? – недоверчиво переспросил староста.

– Чем хочешь поклянусь, до сих пор лежат там, окаянные, мертвее мертвых. Даже вороны ими побрезговали.

– Сжечь бы их, – бросила Рослава. – Не то зараза в землю уйдет.

– А тебе слова не давали! – заявила бабка.

– Так, может, это ты творишь что-то в своей избе, а? – вмешалась дородная баба с красными бусами на шее. – Все рот девице закрываешь!

– Я?! Да мои деды за это село...

– Все знают, что у тебя дурной глаз, старая!

Староста пытался перекричать баб, но тщетно – те только громче переругивались, толкались локтями и уличали друг друга во всех возможных темных деяниях.

Рослава наблюдала за сварой, сложив руки на груди. Так и знала ведь, что все этим закончится: еще седмица – и добрые соседи перегрызут друг другу глотки.

– Плохой из меня защитник, – прошептал Яр. – Нужно скорее с кудлаком расправиться.

– И снопы на жниве сжечь.

– Сжечь?!

– Твой противник все заразой покрыл, – нехотя пояснила Рослава.

– Откуда ты знаешь?

– Видела.

Яр помрачнел.

– Плохо. Мы не можем просто взять и сжечь снопы, люди зиму не переживут.

– Пусть тогда отраву едят, да? Чтоб наверняка померли.

– Люблю я твой язык, но порой он острее иного ножа. – Яр провел пятерней по кудрям. – Как же я мог проморгать появление кудлака? Учуять бы мне его раньше...

Чувствовать себя виноватой Рослава не любила, но на этот раз вина все же кольнула сердце, ведь те ночи, в которые Ярко должен был проверять околицы, они провели вместе, нежась на шкуре у печи да познавая друг друга.

– Давай уедем? – снова предложила Рослава.

– Людей бросить? Родных? – Яр покачал головой. – Никогда.

– Не родные они тебе.

– Пусть не по крови, но земля делает нас семьей. Да и твое сердце не такое черствое, как ты пытаешься показать. – Яр приобнял Рославу за талию, притянул к себе. – Не сможешь спокойно спать, пока здесь дети умирать будут.

Рассмеяться бы ей в его наивное открытое лицо, но Рослава сдержалась. Знал бы Ярко о судьбе места, в котором она выросла... Да и убивать людей она уже привыкла – ни мольбы, ни страдания давно ее не трогали.

– На том и порешили! – пробасил староста. – Стадо сжечь, снопы убрать в амбар, да побыстрее! И детей из домов выпускайте пореже, пока не поймем, что творится.

– Пойдем. – Ярко потянул Рославу прочь от вечевого костра. Лицо у него было мрачнее тучи. – Если сегодня не убью кудлака, все сгинем.

– Мы можем...

– Не можем! Неужели ты не понимаешь? – Он развернулся, посмотрел на нее почти жалобно. – Я был рожден для этого. А до того, как тебя встретил, вовсе думал, что защита села – единственный смысл моей жизни.

– Ты глупый! – выпалила Рослава. – Осел упрямый!..

Ярко подхватил ее на руки и понес по улочке.

– Бранись, бранись, пока идем, потому что, как только дойдем до избы, начнем мириться.

Рославе хотелось побольнее его уколоть, но вместо этого она прижалась к нему и прикрыла глаза. Ей казалось, что, попроси Ярко вынуть из груди ее собственное сердце, она бы вынула не раздумывая. Но ему было достаточно того, что она рядом, и это казалось ей странным. Он никогда ничего не просил, не пытался использовать, залюбил ее, обласкал... Вот только из проклятого села уезжать не хотел ни в какую.

– Я помогу со снопами, – сказала Рослава, когда Ярко перенес ее через порог избы.

– Сжигать нельзя, – напомнил он.

– Помогу, – упрямо повторила она.

Говорить о том, что помощи ей придется попросить у самого Зверя, Рослава, конечно же, не стала.

– Коль так, то я просто обязан победить кудлака. – Губы Ярко прижались к ее шее. – Убью его этой ночью, очистим жниво и снопы, а потом заживем...

С рассветом Яр не вернулся. Рослава трижды обошла избу кругом и внутри, и снаружи, словно он мог появиться из воздуха, но тщетно – только ранние пташки щебетали да потели ладони.

Ее мутило так сильно, что темнело в глазах. Рослава не находила себе места – металась из угла в угол, выбегала на крыльцо и, лишь увидев дым, поднимавшийся со стороны жнива, поняла, что все пропало.

Босая, она помчалась туда, раня ноги, путаясь в подоле. Холодный ветер бил в лицо и резал глаза, уносил горячие слезы, катившиеся по щекам. А сердце... На его месте клубилась страшная пустота, с каждым мгновением вбиравшая в себя все, до чего могла дотянуться: и страх, и любовь, которой Яр наполнил Рославу до краев, и мысли о счастливом грядущем.

Конская туша горела – смрад поднимался до небес вместе с дымом. Несколько снопов тлели рядом, яркие искры вспыхивали, но огонь не занимался. Трое мужиков держали подле них Ярко – изможденного, окровавленного. Рослава бросилась было к ним, но он вдруг вскинул голову и рявкнул:

– Стой там!..

И тут она увидела, что одна из его ног все еще оставалась покрытой белой шерстью лапой.

Камень ударил ее в плечо и тяжело упал на землю. Рослава вскрикнула, пошатнулась, но устояла. Второй камень угодил в голову – по коже побежало теплое, она упала на колени, сзади навалилось тяжелое потное тело. Кто-то дышал ей в ухо, заламывал руки, остальные люди окружили мертвого кудлака и Ярко.

– Поглядите только! – Один из мужиков дернул его за слипшиеся волосы. – Паскуда, среди нас скрывался! Чуть всех не погубил!

– И коня загрыз, тварь! – вторил ему второй пленитель.

– Снопы сжечь хотел? – прорычал побагровевший от злости староста. Он потрясал принесенным топором. – На голодную смерть всех нас обречь?!

– Так это ему его баба совет дала! – подала голос явившаяся бабка. – Я же говорила...

Державший Рославу мужик грубо потянул ее за волосы, вынуждая встать на колени. Измазанная жидкой грязью, она сплюнула на землю и взглядом нашла Ярко. Он, едва живой после схватки с кудлаком, рванулся к ней, но староста ударил его обухом и приказал остальным:

– Вытяните ему ноги! А ты, старая, неси сумку, которую Светозарные привезли!

Старуха удивительно проворно исполнила приказ, пока мужики с отвращением вытягивали ноги Ярко и плевали на землю, касаясь нечеловеческой лапы.

– Уж не знаю, что ты за тварь такая, но управу на тебя найду, – прорычал староста, вынув из сумки нож в черных ножнах и мешочек. – Ты, отойди! Ногу-то согни ему, межеумок!..

Присев, он вынул нож и без малейшего промедления безжалостно полоснул лезвием под коленом.

Кровь брызнула на землю. Ярко взвыл.

Рослава не видела ничего – только залитые кровью голубые глаза, исполненные нечеловеческой муки.

Закончив перерезать сухожилия, староста тоже сплюнул, утер пот со лба и вынул из мешочка что-то маленькое, что-то напоминавшее...

Земля под коленями Рославы стонала от боли. Она чувствовала яростную дрожь, гнев матери, не желавшей принимать кровь своего защитника.

– Руку, руку держи. Вот так, смотри, чтоб не цапнул меня...

Когда староста загнал первый боярышниковый шип под ноготь Ярко, тот заорал так громко, что толпа отступила, но спустя мгновение люди вновь подошли ближе, проклиная его и потрясая кулаками.

На третьем шипе Ярко заплакал. На седьмом его вопли превратились в жалкий скулеж. Рослава больше не видела в его глазах человека – только загнанного зверя, преданного теми, кому он сам всю жизнь был предан.

Те, кого он называл родней, покончили с шипами и взяли в руки камни. Те, кого он называл семьей, разбили ему голову и выбили оба глаза. Те, кого он поклялся защищать, для верности отсекли ему голову топором, а останки бросили в огонь, в котором все еще полыхала конская туша.

А затем их взгляды устремились к Рославе.

Ее грубо подняли на ноги, а она, нисколько не испугавшись, обвела толпу пристальным взглядом.

– Я убью вас, – просто сказала она. – Всех до единого.

Ударившись о землю, Рослава обратилась птицей с женским лицом и взмыла в небо. Ни слезинки не проронила – пустота в груди поглотила все, и лишь теперь она поняла, что то была заботливая лапа Зверя, запущенная в ее нутро, защитившая от безумия. Он забрал все: и любовь, и боль, и ужас от увиденного. Даже воспоминания о бездонных голубых глазах, наполненных сперва невыразимой нежностью, а затем – звериной агонией.

– Кто руку поднял – у того рука отсохнет до локтя. Кто держал – тот во сне удавится, – шептала Рослава, низко кружа над селом. – Пусть молоко скиснет. Пусть хлеб почернеет. Пусть дети никогда глаз не закрывают, а скотина разом падет. Слушай меня, Сыра Земля: не принимай их мягко, не укрывай тепло, отправляй обратно. Деды, не показывайте им дорогу в Навь. Матери, не встречайте у порога. Навь, не давай им имен. Пусть до самой смерти их кличет тот, кого они убили. Пусть он чудится им всюду. Пусть они слышат его шаги. Пусть будет так. Не моим словом – его кровью. Не моим гневом – их общей виной. Не этим днем, а всеми грядущими.

Она в последний раз пролетела над крышами, над огнем, все еще полыхавшим в мертвом поле, по-птичьи вскрикнула и черной стрелой помчалась прочь, унося с собой приглушенную боль и не зная, что в грядущем Доля приготовила ей встречу еще с одним наивным преданным сердцем.

Сердцем, которое она возненавидит до тошноты.

И налетели волки-метели

«Взгляни. Пожалуйста. Ну пожалуйста...»

Не смотрела. Упрямо колотила мешок деревянным мечом и пыхтела так, что вокруг ее головы клубился густой белый пар.

Свят посмотрел на собственные пальцы, сжимавшие рукоять. Длинные. Когда они успели так измениться?..

Ему все время казалось, что он застрял в том возрасте, когда они с Дарием крали еду и убегали к реке, чтобы весь день проваляться на нагретом солнцем берегу. Но пока он предавался воспоминаниям, время шло, меняло их дружбу и...

...Принесло с собой Варну.

Ему хватило одного взгляда тогда. Из памяти стерлась и первая встреча, и ее выходки, но осталось чувство, имени которому он так и не дал, потому что все, что приходило в голову, казалось недостаточным. Ему всегда хотелось назвать это чувство болью, но даже она не была столь мучительной.

Его били, его заставляли заниматься на площадке до кровавых мозолей, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что раздирало его изнутри, – агонией, выворачивающей кости.

Поговорить бы с кем-то, рассказать все, вот только говорить Свят никогда не умел, да и вызывающих доверие слушателей не было. Только Дарий.

Дарий.

Он тоже изменился за прошедшие зимы. Вытянулся, помрачнел, стал еще бледнее, чем прежде. Свят часто наблюдал за ним украдкой, пытался понять, что в нем такого, чем он отличается от него и почему Варна...

Дарий всегда умел говорить и легко делился чувствами. Может, это ей в нем и нравилось?..

– Гореслав приедет, а ты как был соплей, так и остался. Накажет же.

Свят содрогнулся всем телом и уставился на Варну. Та утерла пот со лба рукавом и накинула на плечи плащ, облепленный снегом.

Нина говорит, что она повзрослела. «Стала девкой». Свят тоже видел изменения, но не называл их никак, только чаще жмурился, отчаянно пытаясь заставить себя не смотреть. Выглядел он, должно быть, жутко, потому что каждый раз, когда Варна замечала его взгляд, ее лицо искажала гримаса не то отвращения, не то болезненной жалости.

Ему не хотелось ее жалости. А вот всего остального – отчаянно.

– Не накажет.

Отбросив косу за спину, Свят вонзил меч в снег и оперся на него, уставившись на притоптанный сапогами снег.

Он даже ей в глаза смотреть не может! Будущий Светозарный, как же...

– Унесешь мечи?

Свят кивнул, не поднимая головы.

Он бы в костер вошел, если бы она попросила.

Снег скрипел под ее сапогами, когда Варна уходила с площадки. Свят дождался, пока она отойдет подальше, и только тогда посмотрел ей вслед – темная коса покачивалась при ходьбе, плащ рвал ветер.

Раньше он ждал, что это пройдет, что тот голод, который разъедал его нутро, просто исчезнет, но он становился лишь сильнее. Из большеглазой девчонки Варна выросла в сильную упрямую девицу. И стала еще красивее.

Свят ненавидел это. И себя тоже.

А еще ненавидел то, как Варна и Дарий запирались и секретничали. Каждый раз, когда их голоса, приглушенные каменной стеной, доносились до него, Свят едва сдерживался, чтобы не сделать что-нибудь ужасное и непоправимое.

Единственным, что помогало ему держать себя в руках, была мечта о грядущем – о том, что они вместе отправятся в Ясностан, чтобы стать Светозарными. Без Дария. Без его жалостливого влажного взгляда, из-за которого Варна глупо улыбалась и порой бодала его лбом, как неразумное животное, просящее ласки.

«У меня ласки она никогда не просила», – думал Свят, раздраженно швыряя мечи на пол сарая.

Иногда он думал, что дело в тени, которую он выпускал в бою, но вскоре от этой успокаивающей мысли пришлось отказаться – Варна не боялась ее, даже билась с ней, глядя в черные провалы глаз нездешнего создания. Посему выходило, что дело было в нем самом.

Свят нехотя направился к церкви. Ветер стал совсем ледяным и быстро выстудил нутро, солнце закатилось за земной край и уступило место ранним звездам. Этот вечер должен был стать таким же, как десятки предыдущих зимних вечеров, но, открыв тяжелую дверь, Свят увидел Нину, грозно смотревшую на столпившихся вокруг нее подопечных, и понял, что у наставницы есть для них очередное дело.

– Дверь закрой и подойди, – велела Нина, привычным жестом поправляя сползавшую с глаза повязку. Стоило Святу приблизиться, как она продолжила: – С собой я возьму Варну и Дария. Остальных заберут Мстислав и Тихомир.

Не успев подумать, Свят выпалил:

– Если опасно, потребуется помощь.

Его голос не так давно изменился, из высокого мальчишечьего превратился в мужской – густой и низкий. Порой Свят не узнавал его и сам вздрагивал, открывая рот.

– Мы справимся, – упрямо возразила Варна.

– Свят прав, – неожиданно согласилась Нина. – От Дария толку не будет, если попадем в переделку.

– Он умеет держать оружие, – продолжала настаивать Варна.

– Но уже давно не занимается с мечом. Дарий, останешься здесь. И не смей возражать, ты в охотники больше не готовишься.

Данияр сочувственно хлопнул Дария по плечу. Свят поморщился – понял, что ненароком выставил друга слабаком, не готовым к схватке. С одной стороны, он искренне так считал, с другой – не хотел обижать его. Дарий все еще оставался единственным человеком, помимо Варны, которого Свят не хотел расстраивать.

– Быть у конюшни до рассвета, ясно? – Нина поправила плащ. – И если замерзнете в пути, пеняйте на себя.

Когда дверь за наставницей захлопнулась, Варна развернулась и ткнула Свята в грудь намозоленным пальцем.

– Зачем ты влез? Мы бы справились вдвоем.

– Нет, – спокойно возразил Свят. – С ним – нет.

– Он прав, – вмешался Дарий, наблюдавший за перепалкой. – Я давно не занимаюсь с вами, и если что-то случится...

– Да как ты можешь позволять ему говорить, что ты слабый? – возмутилась Варна.

– Но это правда, – бесхитростно ответил Дарий, отведя взгляд. – Перестань кричать на него.

Данияр потянул Млада за рубаху, и они тихо ушли, предпочтя не ввязываться в спор. Свят их понимал – будь его воля, он и сам бы ушел, вот только взгляд Варны пригвоздил его к месту.

– Иди. – Дарий легко похлопал ее по плечу. – Вам еще в дорогу собираться.

– Привезу тебе его белобрысую голову! – рявкнула Варна и бросилась к ступеням, ведущим под церковь.

Когда ее темная макушка скрылась из виду, плечи Дария поникли, словно из него разом выпустили весь воздух. Он ссутулился, покачал головой и тихо сказал:

– Год от года ее нрав все круче становится.

– Она с тобой хотела ехать, – глухо откликнулся Свят.

– И пропала бы, сам знаешь. Толку от меня теперь никакого, только лишний рот и беззащитная добыча для нечисти.

На это Свят ничего не сказал, потому что был согласен. Дарий же продолжил:

– Она смирится. Рано или поздно.

– Никогда. Ты ее знаешь.

– Что правда, то правда. Скорее яблони в зиму зацветут, чем Варна откажется от желания вернуть меня в ряды будущих охотников.

Они надолго замолчали. Свят разглядывал друга. Такой же нескладный, как он сам, Дарий будто не свыкся с новым телом и все время горбился, пытаясь казаться меньше. Его волосы отросли и падали на лицо, он походил на измученного жизнью старца, но Свят еще помнил, каким друг был до того, как Мстислав вынудил его отказаться от меча в пользу воняющих плесенью грамот.

– Присмотри за ней. – Дарий поднял голову. – Не дай прыгнуть твари в пасть.

– Она не прыгнет в пасть, а разорвет ее, – возразил Свят, но все же кивнул. – Ладно.

Спускаясь по каменной лестнице в катакомбы, он думал о том, что Дарий все еще видел в Варне девочку, нуждавшуюся в защите, тогда как он, Свят, давно видел молодую женщину, способную защитить и себя, и других.

Нина никогда не была разговорчивой, вот и на этот раз всю дорогу молчала, глядя вдаль, будто видела больше, чем любой другой человек. Свят беседовать тоже не был настроен, потому пользовался случаем и таращился на ехавшую на смирной кобылке Варну. Нахохлившаяся и угрюмая, она теребила повод и время от времени вздыхала, да так тяжело, будто это на нее взвалили три мешка поклажи и сумки.

Свят страдал. Тяжело, долго, так, будто из него заживо тянули жилы вот уже много зим кряду. Каждый новый день приносил с собой новую боль: каждый взгляд, который Варна дарила не ему, ощущался пощечиной, глубоким оскорблением. Он знал, что должен научиться разговаривать, чтобы привлекать внимание, но не мог – стоило ему увидеть ее перед собой, как язык прилипал к небу и отказывался повиноваться, а если и удавалось сказать что-то, то всегда глупость, чушь, очередную нелепую колкость.

Он так от этого устал.

– Ты таращишься.

– Было бы на что.

Варна цыкнула и отвернулась. Свят едва не застонал от разочарования.

– Это не охота. На этот раз мы будем только смотреть и следить за тем, чтобы все шло как надо.

Была у Нины эта привычка – начинать беседу так, будто она продолжает внутреннюю речь, часть которой просто забыла произнести вслух.

– Так это не нечисть? – спросила Варна, выпрямляясь в седле.

– Нет. Это корочун.

Свят нахмурился. Длинные ночи, холод, пробирающий до костей... Но при чем здесь охотники?

– В эти ночи все должно идти своим чередом. Мы не вмешиваемся, только наблюдаем и помогаем. – Нина указала на поднимавшийся у края земли дымок. – Село там. Почти приехали.

Варна бросила на Свята вопросительный взгляд. Он пожал плечами.

Вот и поговорили.

У заснеженных околиц бегали тощие собаки – брехали, скалились на лошадей, но под копыта не кидались. Над селом висела давящая тишина, однако мертвым оно не выглядело – из-за ставен пробивался свет, золотивший падавшие с небес белые хлопья, над печными трубами вился дым.

Нина спешилась у крошечного постоялого двора, передала повод угрюмому мужику, затем жестом велела следовать за ней. Свят отцепил от седла мешок и угрюмо поплелся следом, стараясь не таращиться на Варну, запутавшуюся ногой в стремени.

Странно, но внутри тоже было тихо, – пара мужиков шепталась в углу, несколько человек сгрудились у печи с открытой топкой и грели руки.

Варна перевалилась через порог нагруженная дорожными мешками. Что-то звякнуло, она выругалась, хозяйка двора громко шикнула и прошипела:

– Прекрати шуметь!

– А что, кого-то поминают? – язвительно осведомилась Варна, за что тут же получила увесистый подзатыльник от Нины.

– Сказано не шуметь, значит, прикуси язык и прислушайся к старшим. – Наставница кивнула хозяйке. – Бросим мешки и пойдем осмотримся.

– Только не гремите, накличете беду ведь, – ворчливо откликнулась та.

Свят поднимался по узкой лесенке следом за Ниной и судорожно вспоминал, что ему известно о корочуне: самая длинная ночь, нельзя произносить полное имя, нельзя шуметь...

– Так это разве не выдумки? – спросил он, швырнув мешок на пол. – Не байки, которыми детей пугают?

– А домовой – байка? А леший? – Нина вперилась в его лицо тяжелым взглядом уцелевшего глаза.

– Так их убить можно, – возразил Свят. – А корочун... Это что вообще такое?

– Сила. Присутствие. – Нина повела плечом. – Вокруг не только нечисть ползает. Есть и... другое.

– Какое? – Варна откинула косу за спину и утерла пот со лба. – Боги старые? Зверь?

– Вроде того.

– Вроде того?

Свят знал этот взгляд – Варна собиралась мучить наставницу до посинения. Если она вцепилась, то оторвать ее от жертвы невозможно, как ярчука, вонзившего зубы в ведьминскую плоть.

– Да ты сама не знаешь! – вдруг выпалила Варна. – Нина!..

– Я знаю достаточно, чтобы велеть тебе закрыть рот и идти на улицу, – отрезала наставница. – Выходи!

– Не выйду, пока не объяснишь!..

Уйти бы ему первым, но Свят слишком любил смотреть, как румянец заливает щеки Варны и как она стискивает зубы, будто стараясь сдержать рвущийся изо рта рык. Потому он сложил руки на груди и прислонился к дверному косяку. Спокойный. Выжидающий.

Горящий заживо изнутри.

– Местные боятся этих дней. – Нина сдалась. – Думают, что нечто забирает слабых, больных, тех, кому мало осталось.

– А оно забирает? – Свят подал голос.

– Она не знает, – ответила ему Варна. – Правда, Нина? Ты ведь не...

– Никто не знает! – рявкнула наставница. – Это не то, что можно увидеть глазами, щенки. Никто не может ни подтвердить это, ни опровергнуть. Поэтому охотники просто приезжают в села и деревни, чтобы людям было спокойнее. Ясно?

– Ясно, – наконец выдохнула Варна. – Могла бы и сразу сказать.

Нина не могла. Свят знал это, потому что был наблюдательным и незаметным. Он знал, что наставница ненавидит признаваться в незнании или слабости так же, как сама Варна. Поэтому им было так сложно друг с другом.

– Пойдемте. – Он развернулся и вышел за порог. – Или до ночи будете грызться?

– А ты больно разговорчивый сегодня, – прошипела Варна, уже шедшая за ним. – Язык развязался?

– Главное, чтоб не пупок.

– Шутить ты не умеешь, не старайся.

– Это не шутка.

Лучше удавиться, чем признаться, что он правда пытался... Пытался...

Свят выдохнул сквозь зубы. Ночь будет долгой.

Из избы выносили мертвого. Бабы выли. Дети просто орали, сидя у них на руках. Мужики кряхтели от натуги – пузо покойника, обтянутое погребальным одеянием, Свят видел отчетливо. Нина, державшая руку у ножен, подошла к забору и молча наблюдала за процессией. Варна нетерпеливо топталась рядом.

– Хворал? – спросила наставница, наклонившись к сухонькой старушке.

– Жрал много, – фыркнула та. – Потому и хворал. Ты из этих, да? Баба с мечом...

– Из этих, – спокойно подтвердила Нина.

– В прошлую зиму мужик приезжал.

– У тебя хорошая память для твоего возраста.

– Четверых тогда забрал... Да, четверых. – Старушка будто не услышала слов Нины.

– Мужик забрал? – влезла в разговор Варна.

– Тьфу на тебя! Какой мужик? Корочун! – Старушка плюнула через плечо и снова перевела на нее взгляд. – И ты с мечом! И еще одна девка!..

Свят скривился. По шее расползался неприятный жар – стыд. Бабка приняла его за девицу...

– Красавица, правда? – Губы Варны растянулись в приторно-сладкой улыбке.

– Белобрысая-то? Мужиковатая какая-то. – Старушка прищурила подслеповатые глаза и махнула рукой.

Свят вздохнул. Мужиковатая. И на том спасибо.

– А откуда знаешь, что в прошлую зиму людей корочун забрал, а не хвори какие-то? – Варна задумчиво накручивала кисть косы на палец.

– Сколько веревочке не виться... – Старушка махнула рукой. – Молодые вы еще. С мое поживете – тогда и приходите такие вопросы задавать.

– Так ты не доживешь.

– Варна! – Нина осуждающе качнула головой.

Свят почти улыбнулся. Почти.

– И куда его теперь? – Наставница отодвинула Варну плечом подальше от старушки.

– Покойника-то? Так в поле сожгут. Сейчас холод такой, земля промерзла уже, дураков нет могилу копать. Может, жена пепел в какой-нибудь горшочек соберет да в домовину поставит, а может, так и бросит, чтоб ветер разнес.

– Глупости это все.

Свят покосился на Варну. Та сложила руки на груди и недовольно смотрела на старушку.

– М?

– Что ты мычишь? Бабка, говорю, из ума выжила. Если я такой же стану – насади меня на меч.

– Ты доживи сперва до ее лет, – буркнул Свят.

– Спорим? – Варна развернулась к нему всем телом. – Спорим, что ничего тут такого не происходит? И что охотники просто тратят время вместо того, чтобы помогать тем, кому действительно нужна помощь?

– Все самое худшее начинается с твоего «спорим».

– Трус.

– Дура.

– Так когда пойдем проверять?

– Ночью.

Она кивнула и отвернулась.

Свят тихо выдохнул. Дурой ее назвал. Вместо «не рискуй понапрасну». Вместо «не знаю, как жить буду, если с тобой что-то случится».

Дурой.

– Пойдемте дальше. – Нина жестом велела следовать за собой. – И, Варна, больше не открывай рот. Свят молчит и...

– Да он всегда молчит!

– И это к лучшему.

– А ты попробуй с ним целый день на площадке провести, я на тебя посмотрю.

– На площадке нужно учиться с мечом управляться, а не болтать, – веско возразила Нина.

Свят старался, постоянно старался говорить больше, но, что бы он ни сказал, это звучало неуместно, глупо, будто человеческий язык был ему чужд. В конце концов он отчаялся и решил, что лучше молчать, но и тут оказался не прав.

– Ты когда-нибудь будешь довольна мной?

Вместо ответа Варна толкнула его плечом и обогнала. Снег похрустывал под ее сапогами. Свят прикрыл глаза и попросил всех известных ему богов даровать ему терпения.

Нина сидела на первом этаже постоялого двора и вела беседы с местными. Оружие она оставила в их каморке, а Святу и Варне велела сидеть на тюфяках и быть готовыми, если что-то случится. Делать этого они, конечно же, не стали: едва наставница ушла, Варна отодрала от окна промасленную ткань, растерзала утеплявшие раму мох и тряпье и начала выбираться на улицу.

Ждавший своей очереди Свят пробормотал:

– От тебя потом несет.

– Было лучше, когда ты молчал.

Он стиснул зубы, перевалился через оконную раму и упал в снег, придавив Варну собой. Она отпихнула его и неловко встала на ноги.

– Здоровый как конь.

– Спасибо.

– В этом нет ничего хорошего.

– Посмотрим, как ты заговоришь, когда придется сражаться.

– Надеешься отпугнуть нечисть одним своим видом?

«Надеюсь прикрыть твою спину собой, дура», – хотел ответить Свят, но в последний момент прикусил язык.

– Нина хватится нас, а потом убьет, – вместо этого сказал он, когда они вышли на дорогу.

– Не убьет: мы нужны Гореславу. – Варна отмахнулась. – Или ты боишься ее гнева?

– Бояться меня не учили.

Она бросила на него странный взгляд и прибавила шагу. Свят мысленно выругался и поспешил следом, внимательно всматриваясь в темноту дворов.

– Почему всюду свечи горят? – Варна указала на избу, мимо которой они проходили. – Или тут люди не спят по ночам?

– Потому что в корочун огонь не должен гаснуть.

– Не знала об этом.

– Потому что в лесу бываешь чаще, чем на занятиях со Светланой.

Варна понурила голову и буркнула:

– Давно уже не бываю.

– Может, это к лучшему?..

– Да что ты понимаешь! – вдруг взвилась она. – И про лес говорить я тебе запрещаю!

– Будто я тебя послушаюсь.

Послушается. Еще как послушается. Лишь бы она продолжала глядеть на него горящими темными глазами, лишь бы шла рядом, лишь бы...

Свят тряхнул головой и тихо сказал:

– Тебя ведь убьют однажды.

– Думаешь, я не знаю? Каждое утро просыпаюсь и думаю: «Вот, сегодня точно Светозарные приедут и привяжут меня к столбу». Уже несколько зим... Ай, забудь.

– Не позволю.

– Чего?..

– Не позволю, – твердо повторил Свят. – Ни столба не будет, ни огня. Ты только рядом держись.

Его тень удлинилась и пришла в движение. Он сдержал порыв и не выпустил ее полностью, а спустя мгновение и вовсе загнал вскипевший внутри гнев поглубже, туда, где хранил все самое темное и неправильное.

Они обошли село в молчании. Лишь дойдя до околицы, Варна развела руками и сказала:

– Ничего. Я же говорила. Глупости все это, нет никакого...

Ее слова унес налетевший ветер. Снег закружился, взметнулся ввысь, с небес посыпалась крупа, смешанная с белыми хлопьями. Безмятежная ночь вдруг озлобилась, тонкий месяц затянули тяжелые мрачные тучи.

Вытащив из ножен меч, Свят заслонил Варну собой, за что тут же получил ощутимый тычок под ребра. Она встала рядом, не позади, и воняющая тленом сила окружила их плотным коконом.

Ему бы ненавидеть этот запах, но он распалял кровь, кричал: «Она такая же, как я!» – и Свят вдохнул его полной грудью, впустил в себя, лишь бы быть ближе, лишь бы она почувствовала то же самое.

– Метель, – прошептала Варна. – Всего лишь...

– Присмотрись, – в тон ей сказал Свят. – Пусть твоя проклятая сила сделает хоть что-то полезное.

Его собственные глаза уже затянул нездешний мрак – тень словно положила на его чело ладонь, стерев границу между Явью и тем, откуда пришел холод. Свят видел смысл в завирухе, отмечал движение каждого снежного хлопушка и, несомненно, понимал, что мимо них шел кто-то, ведущий метель за собой.

Ведьмовская вонь щекотала ноздри. От Варны валил пар – так она напряглась, чтобы увидеть то, что видел он, но, судя по выражению лица, для нее это оказалось невозможно.

– Ничего, – прорычала она, раздраженно хмурясь. – Ничего не вижу!..

Тень Свята была своенравной, но с удовольствием откликалась, если он делал что-то не очень правильное. Вот и сейчас, стоило ему взять Варну за руку, как тень метнулась к ней, нависла, склонилась, приложила вторую руку к ее лбу, и карие глаза слились с тьмой, превратились в уродливые провалы на бледном лице.

– Что за чертовщина... – Варна выдохнула.

Свят чувствовал, как напряжено ее тело. Она дрожала от сдерживаемой силы, но биться было не с кем – то, что шло по улице, не желало являть себя. Не с метелью же им вступать в схватку?..

Они последовали за незримым гостем, тень нависала над ними, закрывая их глаза, соединяя их тонкой нитью мыслей и ощущений. Сердце Варны билось в груди Свята – так ему казалось. И он никогда, никогда не чувствовал себя лучше.

Ему не нужно было касаться ее, чтобы ощущать мягкую кожу кончиками пальцев, жесткость густых волос или влагу покрытых тающими снежинками губ. Его собственное сердце делало что-то странное – то замирало, то колотилось обезумевшей птицей, запертой меж ребер среди сырых потрохов.

Чувствовала ли это Варна?.. Свят не знал, но надеялся, что она разделяет с ним эту внезапную близость.

Метель пела, ей вторили окружившие село сосны и ели, покрытые снегом, уснувшие, но вдруг воспрянувшие, потянувшие лапы-ветви к избам. Сквозь угрюмые тучи пробился тонкий серп месяца, яркий, серебряный. Длинный луч его света заскользил по крышам, заглядывая в печные трубы, исчезая за ставнями. Он звенел ясно и чисто, и этот звон вплетался в колыбельную метели, делая ее громче и... красивее.

Свят глядел сквозь поющую завируху словно завороженный. Он пытался найти объяснение происходившему, но не мог, шел, раскрыв от удивления рот, как последний дурак, и даже не заметил, когда из дворов стали выходить старые собаки и побитые жизнью коты. Животные покорно ложились вдоль дороги, сворачивались, будто собираясь спать, и закрывали уставшие верные глаза.

Они умирали. Метель забирала их.

Варна рванулась было вперед, но Свят остановил ее, схватил за локоть и прижал к своему боку. Это стоило ему невероятных усилий: обратившись к силе Зверя, Варна походила на выпущенный из пращи камень, встать на пути которого решился бы только дурак. А он, Свят, и был дураком. Безнадежно влюбленным и бесконечно страдающим.

Из избы вышел дряхлого вида старик. Он подтащил грубо сколоченную лавку к дороге, уселся на нее, залихватски закинул ногу на ногу. Все бы хорошо, да только одет он был в исподнее, но замерзшим не выглядел, когда Свят поравнялся с ним.

– Ты чего тут, батюшка?

Голос Варны Свят не узнал – таким он оказался тихим и робким. Она глядела на старика внимательно, но меч из ножен не вынула, даже ладонь с рукояти убрала.

– Да жду вот, – откликнулся старик. – Пора уже.

– Так а ждешь-то чего, батюшка?.. – тихо спросила Варна.

– Да вон, идет уже. Вы бы с дороги-то ушли, как бы он и вас не зацепил.

Свят тут же оттащил Варну в сторону и лишь потом обернулся, чтобы увидеть, о ком говорил старик. Вот только на дороге никого не было – только густые снежные вихри да следы, словно кто-то шел меж ними.

Старик, кряхтя, поднялся, вытянулся, расправил сведенные старостью плечи. Следы остановились прямо напротив него, а вихри знай себе крутились подле, будто маленькие злые метели, прирученные кем-то безликим и бестелесным.

Сперва с лица старика исчезла гримаса боли. Затем – следы прожитых зим. Покрытая желтоватыми пятнышками кожа разгладилась, порозовела, подслеповатые глаза вновь стали ясными, а лысина заросла густым темным волосом. Свят медленно моргнул, а когда открыл глаза, увидел, что старика больше не было – на его месте стоял статный высокий молодец, улыбавшийся счастливой, но все же немного печальной улыбкой.

– Вы скажите Маруське-то моей, что боль меня больше не донимает. И пусть не ревет слишком долго, нечего сырость в избе разводить. Ну, не поминайте лихом!..

Молодец махнул рукой и пошел следом за метелями, держась на почтительном расстоянии от следов, появлявшихся на снегу.

Варна шмыгнула носом. Свят прижал ее к своему боку, а сам щурил глаза, смаргивал налипшие на ресницы снежинки и наблюдал за тем, как к странной процессии присоединялись и животные, и люди.

Метель продолжала петь, свет месяца озарял дорогу. Варна прикрывала лицо ладонью, но упрямо шла вперед. Свят тоже шел, потому что просто не мог вернуться на постоялый двор и сделать вид, что ничего не видел.

Вместе с незримым гостем они обошли все село, а затем двинулись к околице. Там, у самой кромки леса, у забора стояла женщина, державшая за руку мальчишку. Варна остановилась, придержала Свята за локоть, и он послушно встал рядом.

– Не будем мешать, – тихо сказала она.

Он молча согласился, потому что тоже понял: здесь не охотники на нечисть нужны, а те, кто не позволит никому вмешаться.

Мать присела и обняла мальчишку. Тот плакал, не хотел идти, отбрыкивался и лез к ней на грудь, пытаясь спрятаться. Боялся. Свят понимал его – он бы тоже боялся, хоть и забыл, как это.

На светлой рубахе женщины остались темные пятнышки там, куда прижималось лицо сына. Варна сжала руку Свята, их пальцы переплелись, и он принялся поглаживать ее кожу, стараясь не то успокоить, не то напомнить, что он рядом, был и будет, столько, сколько ей потребуется. Лишь бы позвала. Лишь бы попросила. Лишь бы вот так брала за руку.

Снежные вихри обратились волками-метелями. Они ластились к женщине, терлись о нее большими головами, лизали пятки мальчишки, и тот вдруг рассмеялся, потянулся и принялся гладить косматые головы. Мать опустила его на землю; старик, ставший молодцем, тут же подхватил мальчишку и усадил на спину волка, шерсть которого искрилась под светом месяца, и они отправились дальше, к лесу, забирая с собой и старых, и хворых, и буран, задирчиво рвавший плащ Свята.

Ушли волки-метели, ушел тот, кто не захотел им показываться, и небо стало ясным. Свят и Варна стояли посреди дороги, вглядывались в даль, все еще соединенные вездесущей тенью, все еще держащиеся за руки.

– На рассвете уезжаем. Пойдемте, нужно поспать.

Тень юркнула в землю, Свят обернулся и уставился на Нину, стоявшую поодаль. Наставница держала в руке меч и разглядывала опустевшую дорогу. Видела ли она то, что видели они? Вряд ли.

Без ладони Варны пальцы мерзли, но она уже торопливо шагала следом за Ниной. Свят плелся медленно, пытался осмыслить произошедшее, но никак не мог. Странно, но внутри было спокойно и радостно, будто он стал свидетелем чего-то хорошего.

Из села они уезжали на рассвете, как и велела Нина. Лошадка Варны бодро вышагивала впереди, Свят ехал последним. Не сдержавшись, он окликнул ее:

– Варна!..

Она обернулась, хмурая, как и всегда.

– Что?

– Я передал Маруське, чтобы не плакала.

– Когда ты успел?.. – Темные брови Варны удивленно приподнялись.

– Сбегал, пока вы собирали еду в дорогу, – признался Свят.

Варна остановила лошадь и долго смотрела на него. А потом улыбнулась. По-настоящему.

Из записей Владлена

Я сказал ему: «Брось, даже весело было!»

Но весело не было. Я загнал лошадь, загнал себя, сломал лук, рассек бровь и чуть не оказался в волкодлачьей пасти.

Снова.

Потом отряхнулся и сказал, что было весело. Обхохочешься! Чуть штаны не обмочил. Но волчаре знать об этом не следует.

(Волчара, если читаешь это, знай: отныне и впредь ты проклят еще раз, ибо нечего совать свой нос в чужие записи!)

В общем, обращение пережили. Как-то. Чудом, не иначе. Загнал он меня в такие дали, о которых самый мудрый черт не знает, честное слово!..

Теперь про метку расскажу, а то забываю вечно.

Так вот! Метка не исчезла. И я все еще могу выпускать горящие стрелы. Из чего угодно! Из любого лука, проверил сто раз и проверю еще. Чешется порой, зараза, но убивать никого особо не хочется. Да, чую теперь нечисть всякую за версту. И метким стал настолько, что могу иной твари глаз выбить, даже не прицеливаясь.

Но странно все же... Я же, получается, нового Бога обманул. Пообещал его оружием стать, а сам дал деру, бежал, как тот заяц по полю. А Он ничего. Совсем ничего. Ни кары, ни кошмарных снов, ни-чего-го. Может, ждет чего?

Или простил.

Он может прощать? Светозарные горят, что может. И даже часто это делает, особенно если помолишься. А я-то молиться не умею, так, чепуху несу какую-то, бормочу под нос, какая же это молитва, верно?

Или не верно...

В общем, жив пока. Оба живы.

***

И все ж таки чувствую себя обогретым! Замеченным. Не клейменным, а выделенным из прочих. Волчара прочитает – засмеет, но так оно и ощущается. Будто кто-то над моей бедовой головой соорудил крышу, сквозь которую никакое зло не пробьется. Может, тот Бог ладонью закрывает мое темечко от опасности... Хотя какое ему до меня дело? Нас таких, бедолаг, слишком много. Так почему Он на меня взор обратил?..

Единственное, перед Лебедем стыдно. Ой как стыдно, батюшки... Руку поднял на друга. На того, кто ничего дурного не сделал. Но справедливости ради замечу, что иначе он бы рассек пополам другого моего друга, а допустить такого я не мог. Лука Светозарных растерзал, да, но ведь не по собственной воле! Из-за натуры волкодлачьей, из-за своей природы. Можем ли мы осуждать волка за то, что он волк? Мне думается, что нет.

Понятия не имею, где мы сейчас, кстати. Может, оно и к лучшему. Вот только метка-то все сильнее чешется. Зовет, окаянная. Я знаю, что это к беде, а бед на наши головы свалилось достаточно. Не хочу больше биться, не хочу рисковать собой и дорогими мне людьми.

***

Метка налилась темной кровью. Проснулся от боли, гляжу, а под кожей вьются черные вены. Рано я радовался, никакого прощения так и не получил – дали глоток свободы сделать и снова ошейник затянули, да так, что глаза на лоб лезут. Чую скверное что-то. Совсем как этот лохматый песий сын стал, к воздуху принюхиваюсь...

***

...Не могу больше идти. Отнялась половина тела, почернела. Лука говорит, что от меня воняет смертью. Я и сам чую. Но назад не поверну!..

***

Змея эта лохматая опоила меня горькой отравой. Проспал черт знает сколько. Не знаю, где мы, но могу шевелить пальцами. Плохой знак.

***

Вот оно, вот оно, да? Этого Ты хотел?

И чернота сошла, и метка больше огнем не горит, и меня не корежит. Вот только быть я здесь не хочу! Ясно Тебе? НЕ ХОЧУ!

***

Подрался с Лукой. Умылся кровавой юшкой.

***

Толченый овес – две горсти.

Воды налить побольше.

Ржаную корку бросить для закваски.

Мед не добавлять – волчара от него чешется, как блохастый пес.

***

Окаянный тащил меня полем и лесом, полем и лесом... Слюнями своими всю метку заляпал, все думает, что поможет. Глупый волк, глупее никого не...

Подрался с Лукой.

***

Ведьм чую. Не к добру это.

Зато снова дышу полной грудью. Жаль только, что, если рядом ведьмы, дышать мне может оставаться недолго.

***

И во что только город превратился?.. Не узнаю его. Цветет все, жизнь всюду. Догадываюсь, кто руку приложил, но не поверю, пока сам не увижу.

...Собрала! Своими глазами видел девиц, размахивавших мечами! Да что там мечи, одна с булавой управлялась так, будто родилась с ней в руках! А вокруг птицы, звери, пышные деревья!..

Убить, кстати, никого не хочется. Мне позволили остаться в палатах, даже в цепи не заковали. Но все равно на душе неспокойно. Муторно. Ведана говорит, что грядет что-то. Верю ей почему-то.

Путать пряжу и пакостить

Пылюха проснулась в темноте. Повела острым носиком, встала на коленки, принялась ощупывать все еще пахнувший лесом сруб.

– Вот оно как... Замуровали! Замуровали, ироды!..

Поморщившись от собственного донельзя противного голоса, она уменьшилась в размерах и проскользнула в горницу сквозь щель.

– Вон оно как. Я и такое умею? Хорошо, хорошо...

Побежала Пылюха, забилась в угол за печью, таращила глаза на недовольно оглядывающегося мужика. Тот чесал свою несуразную голову, бормотал, а потом гаркнул так, что пришлось зажать уши. Откуда-то примелась девица, стала успокаивать здоровяка, а потом и дите заплакало, да так жалобно!..

Почесав кончик носа, Пылюха призадумалась. Это что, получается, у нее теперь дом есть? Свой собственный?

– Вот это да, вот это да!..

Она суетливо закружилась в углу, забралась на стену, а оттуда – на потолок. Цепляясь ломкими когтистыми пальчиками за дерево, она повисла вниз головой, не забывая тревожно глядеть по сторонам – вдруг в избе домовой есть? Но пока все было спокойно, только дите продолжало вопить, а девица гулила над ним, пыталась накормить.

Пылюха пожевала тонкими губами. Ей бы тоже чем-то вкусным перебиться, вот только на столе ни каши, ни мисочки молока. Неужто хозяева никакого угощения не оставляют, чтобы домового задабривать? Тогда понятно, почему его тут нет: можно ж с голодухи помереть!

Девица унесла ребенка, мужик поохал, махнул рукой и вышел за порог. Пылюха тут же спрыгнула на стол, засунула морду в кувшин, полизала – молоко. Правда, от ее прикосновения оно тут же скисло. Отплевавшись, она метнулась к стоявшему у печи котелку, попутно смахнув со стола свечу. Запустив в котелок руки, Пылюха набила рот кашей – жевала так, что за ушами трещало. Острые зубки клацали – клац, клац! Все съела, ничего не оставила, еще и котелок вылизала. Живот раздулся, ходить стало неудобно, потому она юркнула в угол за печью и свернулась калачиком, чтобы поспать – больно уж утомилась.

Проснулась от того, что мужик орал на всю избу, потрясал кулаками, а девица хныкала над пустым котелком. Пылюха высунула длинный нос из укрытия и прищурила глазки-бусинки. Ах вот как? Здоровяк бранит жену за то, что она его с едой не встретила?

Крики мужика Пылюхе не понравились – она вообще не любила громкие звуки, если это, конечно, не грохот пустых горшков, который она сама устраивает по ночам, потому она подумала и решила, что здоровяка надо бы проучить.

Пока Пылюха пыталась придумать, как насолить хозяину дома, тот схватил кувшин и отхлебнул из него, а затем выплюнул все, что успел набрать в рот, и бросился прочь из избы. Судя по звукам, ему там стало нехорошо.

Девица присела, стала собирать осколки разбитого кувшина. И до того она выглядела грустной! Пылюха вздохнула. Ну что за бедося!.. И мужик громкий, и дите вопит...

– Помогу, – прошептала Пылюха, уперев руки в бока. – Помогу!

Хозяюшка собрала черепки, убрала пролитое кислое молоко, распустила косу и ушла к ребенку. Базлавший мужик тоже вернулся – позеленевший, но в целом живой. Он тоже распоясался и отправился спать, погасив свечи.

Свет Пылюхе был не нужен – ее маленькие глазки видели и в темноте. Она выбралась из угла и пошла хозяйничать в горнице: завернула хлеб в тряпицу, перебрала зерна, расставила горшки и кувшины как следует, а потом... Потом ее взгляд наткнулся на прялку.

Подкравшись к ней, Пылюха с придыханием прижалась к отполированному частыми прикосновениями дереву. Все ее маленькое тельце дрожало от обожания, пальчики так и тянулись к натянутой нити. Она уселась на донце прялки, потрогала кудель и схватила веретено.

– Кто ж поможет... Никто не поможет... – приговаривала Пылюха, прислушиваясь к тихому поскрипыванию прялки.

И так у нее все хорошо выходило, так ладно! Только к крику первого петуха она очнулась от сладкого морока, бросила веретено и юркнула в свой уголок. Затаившись, Пылюха стала ждать хозяйку: что та скажет? оставит ли этой ночью молочка?

Первым проснулся ребенок – начал вопить. Мужик вышел в горницу, потянулся, открыл дверь и встал на пороге, что-то высматривая во дворе. Хозяюшка пришла следом за мужем, открыла ставни и полезла за хлебом. Пылюха подглядывала за ней из-за угла.

– Да что ж это такое... Иванко! Ты погляди, хлеб зацвел!

– Только вчера испекли же, – возмутился мужик, обернувшись.

– И зерно все рассыпано... Неужто залез кто-то ночью?! – Хозяюшка прижала руки к груди.

– Ага, залез и подбросил нам негодный хлеб.

– Смешно тебе?!

– Да как тут не смеяться? Поди, вчера не заметила и...

– Кудель! – вдруг закричала девица и бросилась к прялке. – Ты погляди! Погляди на это!..

Тут уже Иванко посерьезнел и подошел к жене. Пылюха таращилась на них из своего угла.

– Замусолено все!.. – Девица была готова разрыдаться. – Нить спутана, ты погляди, сколько узлов!..

– Что за чертовщина такая... – пробормотал Иванко, почесывая затылок. – Ты это... Не огорчайся уж, Марийка.

Он неуклюже приобнял жену, погладил по голове.

Пылюха покраснела от злости. Замусолено?! Узлы?! И чем это девке ее узлы не понравились?!

Иванко ушел в поле, Марийка взяла ребенка и тоже покинула избу, а Пылюха, разгневанная таким пренебрежением ее стараниями, выбралась через окно во двор и помелась в хлев, подпрыгивая от негодования.

Узлы! Замусоленная пряжа! Цвелый хлеб! А она же старалась, помочь хотела!

– Человек и человечица, – шипела Пылюха сквозь острые зубки, забираясь в хлев, – ничего не смыслят, только хаять и могут! И молочка не оставили!

Разгневанная, она принялась гонять кур, а самых нерасторопных ловила и выдергивала им перья, разбрасывала вокруг и приговаривала:

– Будут знать, как не ценить помощь... Будут знать, как не кормить...

Все молоко у коровы выпила, все яйца под курами передавила, коз из хлева выпустила и лишь после этого успокоилась, вернулась в дом, свернулась калачиком в уголке и уткнулась длинным носом в лысый хвост.

Ну и вой подняла Марийка!

Пылюха подхватилась, заметалась по горнице, перевернула лавку, опрокинула мешок с зерном, перебила горшки и, лишь забравшись на потолок, почувствовала себя в безопасности.

– ...Да что ж это делается-то, а! Люди добрые, да что ж это такое?!

Марийка села на крылечко, прижала ребенка к груди, укачивала, а сама знай себе плачет, да такими крупными слезами!.. У двора стали собираться соседи, сердобольные старушки отобрали у молодой матери дитя, молодухи стали спрашивать, что стряслось, а Марийка ни слова сказать не могла, только икала да вытирала нос подолом.

– ...Разбежались! А в избе вы посмотрите! – Она обессиленно махнула рукой.

– Хозяйничает кто-то, – прокряхтела одна из старух. – Домового-то не гневили?

– Не знаю, – призналась Марийка.

– И впрямь на домового похоже, – согласилась молодуха с толстой светлой косой, обернутой вокруг головы. – Охотникам бы грамоту послать.

– Дело говоришь. Тогда надо бы к старосте пойти, грамотных-то у нас в селе, кроме него, считай, никого.

Марийка ушла вместе с кумушками, а Пылюха висела на потолке и пыталась понять, о чем те толковали. Какие еще охотники? На кого охотиться? На домового? Так его тут отродясь не было!

Поразмыслив, она спрыгнула, смахнула хвостом со стола какую-то посудину и улеглась спать. На этот раз не в углу, а прямо на печи, в тепле.

Седмицу – а может, и того дольше – Пылюху никто не трогал. Она привыкла к избе, к орущему ребенку и к вони полыни привыкла тоже – кто-то из соседей посоветовал Марийке окуривать дом. Иванко старался держаться подальше от собственной семьи и избы, возвращался поздно, уходил с первыми петухами, все чаще бранился на жену, а та, обессилевшая, лишь понуро кивала.

В одну из ночей, пожалев Марийку, Пылюха решила подсобить ей. Взяла гребешок, прокралась к тюфяку, на котором спала хозяйка, и начала расчесывать ее густые волосы. И так понравилось ей это занятие! Волосы напоминали и кудель, и нити одновременно, когтистые пальчики знай себе бегали по ним, вскоре Пылюха позабыла и про время, и про гребень. Она едва не мурлыкала от удовольствия, стрекотала, напевала что-то под нос, но, когда Марийка резко проснулась и уставилась на нее, перепугалась, зашипела и юркнула прочь, царапая пол.

– Кикимора! – кричала Марийка, толкая мужа. – Клянусь, кикимора!..

Иванко проснулся, запалил свечу и сам завопил:

– Что за гнездо у тебя на голове?!

Люди орали. Пылюха выглядывала из-за печи и торопливо жевала украденный со стола лук.

Когда крики превратились в тихие рыдания Марийки, Иванко вышел в горницу и как мог твердо сказал:

– Не знаю, что за тварь ты такая, но тебе в моем доме не место! Убирайся, пока цела, не то я тебя полынью выкурю!

Пылюха доела лук, обтерла руки о тряпицу, которую напялила на себя, словно сарафан, и присела. Что ей до полыни? Только глаза режет. И что значит «не место в его доме»? А где ей место? Тут хорошо, и еда есть, и помощь хозяйке нужна. Да, разочек разозлилась и повыдергивала курам перья, и что с того? Вон, сам Иванко постоянно базлает, его же из избы не выселяют.

Рассудив так, Пылюха выскочила через окно и направилась к хлеву – очень уж молока хотелось. Корова ее уже не боялась, но все равно то и дело пыталась огреть то хвостом, то копытом. Предупреждающе шикнув на животное, Пылюха присосалась к вымени и затрещала от удовольствия, а наевшись, подметила, что корова исхудала – под плотной шкурой проступали ребра.

Пожав плечами, Пылюха полезла к курам, чтобы проверить яйца. Передавила половину, несколько выпила, подралась с петухом и только потом ушла из хлева, решив, что после еды можно и подремать. Но стоило ей приблизиться к избе, как она учуяла что-то... плохое. Скверное.

У крыльца стояли два молодца – совсем еще зеленые, зато при мечах и луках. Иванко говорил с ними, одной рукой прижимая к себе Марийку, – у той волосы все еще торчали неопрятным колтуном, напоминавшим гнездо.

«Моя работа», – не без удовольствия подумала Пылюха и навострила уши.

– ...Чем хотите поклянусь, хоть матушкой покойной! – причитала Марийка. – Рожа маленькая, остренькая, нос как у крысы!

Молодцы переглянулись, один толкнул другого локтем и пробурчал:

– Похоже на кикимору, баба верно говорит.

– Похоже, но откуда ей тут взяться? Они ж все больше на болотах, – лениво откликнулся второй. – Ладно, полынью окурим...

– Окуривали, – прервал молодца Иванко. – Всю седмицу этим занимались, вот только толку никакого.

– М-м-м...

– Может, вы кому-то насолили? Соседи у вас добрые?

– Да что ты спрашиваешь, Рад, всегда одна и та же история, – фыркнул темноволосый охотник и лениво потянулся. – Сейчас скажут, что все у них хорошо, что они никогда даже мух не обижали.

– У Яромира язык острый, вы уж простите. – Рад пихнул друга локтем. – Мы осмотримся? В хлев бы наведаться.

– Пойдем, покажу все. – Иванко отпустил жену и поманил охотников за собой.

Марийка села на крыльцо, подперла подбородок рукой. Пылюха подкралась к ней, села рядышком, тоже пригорюнилась. И зачем было этих двоих звать? Все ведь так хорошо было...

Почему люди порой не видели ее, Пылюха не знала, но твердо решила использовать это, чтобы избавиться от охотников. Подобрав подол тряпицы-сарафана, она помелась к оставленным неподалеку лошадям. Там подгрызла, тут поцарапала, в седельных сумках все облизала, успокоилась, только разглядев на уже очерствевшем хлебе прорастающие бледные грибы. Вот так, поделом им!

К тому моменту, когда Пылюха вернулась в избу, охотники уже окурили горницу полынью и уселись за стол. Иванко накладывал кашу, а Марийка ворковала над ребенком – ее голос доносился из-за стены.

– ...Легкое дело. Не о чем горевать, хозяин, – заверял Яромир. – Сегодня же от твари избавимся.

– Хотел бы я тебе верить, – пробасил Иванко, – вот только она уже успела нам жизнь испортить.

Пылюха сжала зубы. Вот как? Испортить жизнь? Да она что было сил им помогала! Рук не покладая трудилась!..

– Погань всякая неспроста заводится, – влез в беседу Рад. – Вы бы подумали, кому могли...

– Ай, будет тебе! – раздраженно прервал друга Яромир. – Это просто нечисть, изловим, убьем и поедем дальше.

Тут уж Пылюха не выдержала.

– Убьем? Убьем?! – взревела она.

Миска Иванко треснула пополам. Прямо во рту Яромира из каши начали прорастать грибы, пытаясь удушить разозлившего кикимору охотника. Стол затрясся, кувшин упал на пол, разбился, из него хлынуло позеленевшее свернувшееся молоко. Вся изба ходила ходуном, трещал потолок, хлопали ставни, Пылюха металась под ногами мужиков, кусала их за щиколотки, шипела, а потом и вовсе забралась на плечи Раду и стала рвать на нем волосы.

– Марийка! Марийка!..

Иванко первым выскочил из дома, на руках вынося жену и ребенка. Незадачливые охотники бежали следом, Пылюха подгоняла их ухватом и вопила:

– Сгиньте! Сгиньте! Чтоб духу вашего тут не было! Моя изба! Мои люди!

Яромир вскочил в седло, ударил лошадь пятками, та сорвалась с места и бросилась прочь, но не успела она донести хозяина до конца улочки, как кожаные ремни лопнули, подточенные зубами Пылюхи, охотник упал на землю и сполна получил копытами.

Рад оказался умнее – бежал, а лошадь тащил за собой за повод. Где укрылись Иванко и Марийка, Пылюха не видела, да и не искала их взглядом – стояла на крылечке, сжимала ухват и скалилась вслед обидчикам.

Понемногу изба становилась похожа на заброшенную – всюду пыль, грязь, и, сколько бы Пылюха ни пыталась все исправить, ничего не выходило. Пыталась прясть – рвала нити, пыталась затеять уборку – била оставшиеся от хозяев горшки, огорчалась и пряталась за печью. Все валилось из рук, будто ее проклял кто.

В одну из ночей в дом пришел кто-то большой. Он на цыпочках прокрался к печи, положил в нее три больших живых угля и убежал. По запаху Пылюхе показалось, что это был Иванко, но догнать она его не успела. Зато в горнице стало тепло – печь ожила, из трубы повалил дымок, а ближе к утру из-за заслонки выкатился кто-то лохматый и кряхтящий.

– Что ж это, – ворчал Лохматый, – что ж это такое... Неужто в новую избу переселили? А чего это тут такая грязь?.. Хозяйка-то где?

Пылюха выбралась из своего угла и пропищала:

– Я это.

– Кикимора ты, а не хозяйка. – Лохматый прищурил подслеповатые глазки и обвел рукой беспорядок. – Твоя работа?

– Ну моя.

– Добрых людей из избы выгнала, не стыдно тебе?

– А им не стыдно было обманывать? – Пылюха уперла руки в бока. – Дом им сложили, ставенки приладили, а они что? Ни гроша не заплатили!

Лохматый пожевал губами и бросил:

– Работники-то тоже с гнильцой оказались, гляди, тебя подселили, а ведь знали, что покоя в избе не будет. Не по-людски это. Как делить дом будем?

– Не буду я ничего делить, – заявила Пылюха. – Мой дом!

– Теперь мой, – веско возразил Лохматый. – Видела, угли принесли? И меня вместе с ними. Сама знаешь, со мной тебе не сладить, кикимора. И ведь охотники снова приедут, не такие зеленые, как прошлые.

– Откуда знаешь про них? – Пылюха насторожилась.

– Теперь я обо всем знаю, что в этих стенах творилось. Тебе известно, что сделают охотники, когда заявятся? Изловят тебя и убьют. Сожгут подклад, к которому ты привязана, и все, поминай как звали.

Пока говорил, Лохматый невесть откуда взял метлу и стал выметать мусор за порог. Пылюха глядела на него, грызла коготь, раздумывала.

– Да врешь ты все. Как они подклад-то найдут? – наконец спросила она.

– Так я им помогу.

– Предатель!

– Хозяин избы, – поправил ее Лохматый. – И я тебя терпеть тут не стану.

Разозлившись, Пылюха бросилась на домового, вцепилась в его косматую бороду, стала драть ее и вдруг поняла, что в руках нет ничего: проклятый дед просто исчез и появился сидящим на краю стола, а рядом с ним лежала тканевая куколка в красном платочке.

– Не сладишь ты со мной, – повторил Лохматый. – Отныне я охраняю дом, и двор, и хлев, и тварей, что живут в нем. Корову трогать не позволю, а за кур оторву твой крысиный хвост. Видела? – Он взял куколку и поводил ей перед носом Пылюхи. – Брошу в печь, и все. А коль украсть ее решишь, знай: нет здесь места, в котором я бы ее не нашел.

Пылюха принялась бегать по горнице от злости, вот только все, что могла разбить, она уже разбила, и ей пришлось рвать когтями собственный сарафан.

– Отдай! – выкрикнула она.

– Уйдешь?

– Уйду, чтоб тебе провалиться! Только кудель с собой заберу. Мой!

Лохматый вышел на крыльцо, чтобы ее проводить, даже рукой махнул на прощание. Пылюха же, зажав под одной мышкой кудель, а под другой – куколку, кряхтела от натуги и бежала по улочке, заметая следы хвостом. Что там говорили окаянные охотники? На болотах кикиморы живут? Вот туда она и наведается. А там, кто знает, может, подкинет куколку какому-нибудь простофиле и новый дом найдет!

Все, что мне известно о любви

– Бессилие рогатое. Ну и рожа у тебя, смотреть противно!.. А это, это что такое? – Черт дернул себя за хвост и зашипел от боли.

Отражение глядело на него плутоватыми глазками и хлюпало розовым пятачком. Водная гладь рябила, речка несла свои воды куда-то к вересковой пустоши, на которой он и должен был сгинуть, да вот только не сложилось у него со смертью. Агриппу ему то ли боги послали, то ли враги – столько лет прожил с ней, но так и не понял точно.

Многие из его племени в одну ночь на землю упали, а вот почему и откуда они падали, не помнил никто. Подлечив сломанные ноги, черт нашел таких же свиномордых и рогатых, вел с ними беседы, но узнал только одно: не все родичи сохранили рассудок. Некоторые одичали, другие повадились в лесах аукать, а третьи и вовсе человечиной не брезговали. Агриппа же ему сказала сразу: «Будешь пакостить – брошу в печь».

И он почему-то поверил ей.

– На свою беду поверил, – проворчал черт и хлопнул ладонью по воде, чтобы не видеть больше собственное отражение.

Хромая, он пошел вдоль берега, пытаясь упорядочить мысли.

Агриппа ничего ему не обещала. Просто позволила жить в своем доме, помогать по хозяйству, кормила его, даже пыталась чухать пузо, вот только черт это сразу пресек. Сказал, что ему неприятно, но на деле же... Приятно, слишком приятно!

Пока он разбирался с нахлынувшими странными чувствами, нескладная девчонка превратилась в девицу, а черт и не заметил – больно уж короток человеческий век. Опомнился, только увидев на пороге сватов, а затем и жениха.

– Червяк скользкий, – бормотал черт, загребая копытами влажную землю. – Ни кожи, ни рожи...

Бубнил под нос, но понимал: жених Агриппы хотя бы человек, а он – тварь нечистая, рогатый уродец со свиным пятаком. И ведь никогда прежде ему не приходилось думать о том, что черти в чем-то хуже людей, а теперь!..

Он сел на камень и закрыл морду ладонями.

Уйти бы, вот только куда? А если без Агриппы он одичает, превратится в злобную тварь, зазывающую путников в трясину? Но и в дом возвратиться черт не мог: там муж ее был, статный, высокий и, как бы ни хотелось ему думать иначе, красивый, зараза.

Черт встал с камня, снова подошел к речке, опустился на колени. Уставился на опротивевшую рожу, поджал губы.

– Уродом был, уродом и помрешь, – прошипел он отражению.

По меркам чертей он не так уж и плох. Хромой? Так почти все хромые! Все, кто упал. Хвост длинный, кисточка на конце густая, рожки острые, пятачок розовый, симпатичный. И вихрем он обращаться может, и людей на всякое подговаривать, и дымом обращаться. Мог бы найти себе невесту среди своих, да только...

– ...Только другой мысли заняты, – прошептал черт и распластался на берегу, погрузив морду в воду.

Сколько так пролежал – неизвестно, а очухался, услышав до боли знакомый голос:

– Ты там утопиться решил?

– Это не так просто оказалось, – откликнулся черт.

– Так надо было поглубже зайти.

– О твоей доброте в моем племени будут слагать легенды.

Агриппа потянула его за хвост и выудила из воды. Поставила на копыта, привычным жестом стряхнула воду с лохматой морды. И глаза ее, эти глаза!.. В самую душу глядели. Будь у чертей душа, конечно.

– И чего пришла? – проворчал черт, старательно отводя взгляд.

– Так тебя искала. Давно, думаю, не видно этого пятачка.

Она легко надавила на его нос, под шерстью разлилось предательское тепло. Черт отмахнулся, попятился, больная нога подогнулась, и он завалился на спину. Вставать не торопился, лежал, глядел в небо. Такое же синее, как глаза Агриппы.

Не растерявшись, она улеглась рядом, закинула руки за голову. Ветер касался ее волос так нежно, будто тоже был к ней неравнодушен, и черт прекрасно его понимал.

Молчать с ней всегда было приятно: они вместе занимались домашними делами и могли за день ни словом не обменяться, а ощущение было, будто даже в тишине они становились ближе. Или так казалось только ему.

– Агриппа?..

– М?

Черт перевернулся набок, склонился к ее лицу, почти касаясь пятачком кончика ее носа.

– Поцеловать тебя страсть как хочется.

Такую оплеуху она ему дала!..

Черт покатился по берегу, упал в воду, встал на четвереньки и униженно глядел на Агриппу, уже стоявшую на ногах. Ее лицо побелело, как полотно, губы сжались в тонкую линию.

– Сколько еще раз тебе говорить? Не смей даже думать!..

– Да не могу! Не могу я не думать! – заорал черт, вскакивая на копыта. – Куда бы ни пошел, чем бы ни занимался, все время о тебе думаю! Только твое лицо вижу! В печь меня брось, сердце вырви, а все одно любить тебя буду!

– Не можешь ты любить, – отрезала Агриппа.

– Ненавижу тебя порой, – горько сказал черт. – И себя ненавижу за то, что никак уйти не могу.

Не знал он, что может такую боль испытывать. Нутро горело, дыхание перехватывало, но он все равно смотрел на нее и готов был ей в ноги броситься, лишь бы не видеть больше этого отвращения в любимом взгляде.

– Я ношу дитя от Мироша.

И птицы перестали петь, и шум реки пропал – только звенящая пустота вокруг. Черт покачнулся, тряхнул головой, неловко переступил с копыта на копыто и осел. Агриппа сделала было шаг к нему, но он выкрикнул:

– Не подходи! Не знаю, что могу сделать. Не знаю...

Он обратился вихрем и взлетел к небу, разметал облака, напугал утиную стаю. Кружился так долго, что потерял счет дням, рухнул дымящейся тушей где-то в болоте и лежал там так долго, что на шерсти начал расти мох.

Шумели деревья, летали птицы, робкие олени паслись рядом, собирая свежую поросль мягкими губами. Затем пахнуло холодом, лес сбросил листву, вскоре и снег выпал. Занесло и болото, и тропы, только вокруг странного вида кочки земля оставалась черной. А потом – солнце, капель, проснулись медведи, воздух наполнился запахами весны и стрекотом насекомых. Пришел зной, земля прогрелась, болото воняло и булькало, кочка потихоньку зарастала травой, только блестящий глаз время от времени медленно моргал да подрагивал хвост, когда оголодавшее зверье пыталось его раскопать.

И снова падали листья. И снова шел снег. И снова весенняя капель капала на макушку.

Год за годом.

Земля сама вытолкнула его на поверхность, будто избавляясь от засевшей занозы. Черт даже не пошевелился – грязный, поросший мхом и грибами, лежал, уткнувшись пятачком в грязь. Даже темные глаза блестеть перестали, затянулись мутной пленкой.

– Не принимаем тебя. Уходи.

Он даже ухом не повел.

Тонкие ветви ближайшего дерева потянулись к нему, обвили поперек живота, приподняли и встряхнули. Черт вяло приподнял голову и уставился на окружившую его громаду весеннего леса.

– Земля тебя не принимает, – повторил скрипучий голос из чащи. – Уходи.

Выкашляв кусок сухой грязи, черт прохрипел:

– Некуда мне идти.

– Ты не наш.

– А «вы» – это кто? Лесное вече?

За наглость дерево хлестнуло его веткой по ляжке, и черт застонал.

– Много здесь разных, тебя никто не узнает и принимать не хочет, – почти обиженно проскрипел незримый собеседник. – И в земле ты не гниешь.

– Так потому что я живой еще.

– Раз живой – уходи.

– Ты бы показался хоть, с кем я говорю?

Ветви перевернули его вверх копытами и встряхнули, на землю полетел мелкий лесной мусор.

– Леший, – натужно прохрипел черт. – Точно леший.

Повисев, он смиренно пробормотал:

– Ты прости уж, лесной батюшка, я, когда падал, особо не видел, куда меня занесло.

– Ветки поломал. Думал, хоть корням корм будет, а ты не помер.

– Прости, – повторил черт. – Я бы мог, но, сам понимаешь, за такими, как я, смерть неохотно приходит.

Ему показалось, что весь лес вокруг раздраженно вздохнул.

– Куда летел? – вдруг спросил леший.

– Не куда летел, а от кого улетал, батюшка. Угораздило меня, представляешь... – Слова не шли с языка, черт хрюкнул и замолчал.

– Ну?

– Скажешь, что это глупость.

– Рассказывай свою байку, не то закину в болото.

Подумав, черт потер морду и начал:

– Меня приютила девица. Исцелила сломанные ноги, выходила. Я жил с ней, помогал, а потом... Леший, а леший?

– Чего тебе?

– Ты любить умеешь?

Чаща заскрипела, стволы задумчиво закачались, взрывая корнями землю.

– Не понимаю, о чем спрашиваешь, – наконец ответил леший. – О любви только люди шепчут. Знаешь, сколько их в этой топи сгинуло?

– А черти? Черти прыгали в топь?

– Хочешь первым стать?

Вдруг лес содрогнулся, ветви отпустили черта, и он упал на землю. Из чащи раздался неожиданно понимающий шепот:

– Так ты от горя слег?

– Получается, так.

Черт подобрал под себя копыта, уселся и стал выводить на земле узоры коготком. Он весь болел – от острия рожек до кончика хвоста. Столько зим прошло, а легче не становилось.

– Лес и мой, – вдруг начал леший, – и ничей. Можно любить лес? Можно. Но станет ли он твоим? Нет. Его не присвоить, как не присвоить землю, из которой растут корни. Землю любить можно, но твоей она не станет никогда. Вот что мне известно о любви.

– Ничего ты не понимаешь, – с горечью выдохнул черт. – Коряги твои, болота... А я о человеке говорю! О сердце, что колотится от одного ее взгляда!..

– Тогда уходи.

– А вот и уйду! Советчик выискался, сидит в буреломе, глупости какие-то городит...

Черт увернулся от потянувшихся к нему веток, обратился вихрем и взлетел в небо. Куда ему было деваться? Конечно, к ней отправился, к Агриппе, чтоб еще хотя бы раз поглядеть на нее. А вдруг она передумала? Вдруг, потеряв его, поняла, что и ее сердце неспокойно?

Дорогу он нашел легко, приземлился в знакомом дворе, спрятался за углом бани. Многое изменилось – и забор появился, и прохудившуюся крышу хлева починил кто-то. Кусты какие-то посадили у крыльца, наличники приладили...

«Подлец, всю мою работу переделал!» – со злостью подумал черт и юркнул в открытое окно.

Агриппа сидела у печи. На коленях – уже подросший пухлощекий дитенок. Она расчесывала пух на его голове, нашептывала мудрые слова, а черт притаился, боялся даже вздохнуть. Как же он скучал по ней, оказывается!..

В избу тихо вошел тот, кого видеть черт хотел меньше всего, – Мирош. Агриппа легко поднялась с лавки, шагнула к нему, большие, потемневшие от солнца руки мужика обняли и ее, и сына, он пробормотал что-то нежное, и столько любви было в его устремленном на жену взгляде, столько нежности, что черт скорчился, упал на колени и расцарапал когтями пол. А хуже всего было то, что Агриппа отвечала ему тем же – той же нежностью, той же невыразимой любовью.

До ночи черт сидел в углу и таращился на любимую женщину, а когда Мирош ушел спать, наконец явил себя, выступил из темноты.

Агриппа будто и не удивилась, увидев его, даже поманила рукой, позволила подойти к колыбели. Черт заглянул в нее, тихо фыркнул, ощутив сладкий запах материнского молока, и прошептал:

– На тебя похож.

– Будешь его от бед оберегать?..

Черт поднял морду и посмотрел на Агриппу. Немного уставшая, с едва заметными морщинками у глаз, она стала еще красивее, чем прежде. А сердце, его глупое сердце, сладко сжалось, стоило ему понять, что она позволяет ему остаться.

– И его, и тебя. И Мироша. Двор ваш, дом, скотину, каждую травинку, коль попросишь. Никогда больше не уйду.

Сказал и вдруг понял все, что ему пытался втолковать леший: любить и не обладая можно. И не только женщину, но и все, что ей дорого.

Черт отступил от колыбели, вся его суть преисполнилась понимания. Он юркнул за печь и улегся на маленький тюфяк, который Агриппа соорудила для него много зим назад. И ведь не выбросила, не сожгла... Ждала, выходит?

– Буду подле тебя всю твою жизнь, а после в Навь отведу. Никогда ты одна не останешься. – Черт зевнул. – Обещаю.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке Екатерина Ланчева – Lancheva-

Иллюстрация с форзаца стас налил квас

Оформление блока Anya Novana, Екатерина Ланчева – Lancheva-, стас налил квас

Леттеринг Саша Леманн

Корректоры Екатерина Свиридова, Елена Сухова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги – ООО «Вебкнига», 2026