Ирина Иванова

Хтонь в пальто. Жить дальше

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Иванова И., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Плейлист

Пикник – Кем бы ты ни был

Олег Медведев и Роман Филиппов – Несмеянин день

ХПБ и Plotnik82 – Связь

Павел Фахртдинов – Выведи

Asper X – Ядовитые

Белая гвардия – Танцы с волками

Серафим и Михаил Сидоренко – Папа бы мной гордился

Рок-опера «Орфей» – Поверни назад

Оргия Праведников – От Бога до Земли

Люся лай! – Лей кипяток

Сплин – Дочь самурая

Egorov – Отпусти и забудь

Пикник – Ничего, ничего не бойся!

Ольга Арефьева и Ковчег – Дорога в рай

Дайте танк (!) – Курьер

Пикник – Из мышеловки

Мельница – Кащей

Пикник – Сияние

Blackmore’s Night – Under a violet moon

Nautilus Pompilius – Негодяй и ангел

Павел Пиковский, Сергей «Чиж» Чиграков, Б. Рубекин – Края моей раны

Ежовы Рукавицы – Любовь

Немного Нервно – Жить дальше

https://www.mann-ivanov-ferber.ru/qr-kod/xton-v-palto-zit-dalse/

Just do eat

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» слушает.

– Здравствуйте! Говорят, ваша хтонь может сожрать... Это ведь не насмерть?

– Верно, не насмерть. А вы, извините за вопрос, откуда про эту услугу узнали?

– Подругу однажды сожрали; она, правда, о подробностях говорить отказалась, но сказала, что на всю жизнь запоминается. Как тут устоять?

– В таком случае назовите имя, адрес и удобные дату и время. Сожрем по высшему разряду – если хтонь поймет, что вы готовы.

– О, в этом не сомневайтесь, я абсолютно готова.

Никогда не знаешь, где тебе захочется покурить.

Вот вчера, например, Вик курил на крыльце загородного дома, обнесенного непроглядным забором. Темное небо подмигивало редкими звездами, ночной воздух забирался под наброшенный на плечи плед и щекотал голые ноги, а в центре двора дотлевал костер, вокруг которого они плясали с Варей. Не как хтони – как обычные люди. Хотя, наверное, и как хтони тоже.

«Мы сняли домик за городом, – написала Варя накануне, – хочешь ночью танцевать у костра? Мне кажется, тебе понравится».

Мог ли Вик отказаться? Конечно, мог. Но вместо этого выпросил выходной (Гор только порадовался: он с чего-то решил, что Вик непростительно много работает), сел в электричку до той же станции, куда они год назад ездили на пляж, и вскоре перешагнул порог незаметной калитки в высоком заборе.

Рита кивнула с улыбкой, а Варя взглянула искоса, хитро и как-то по-свойски. Впрочем, можно ли после пожирания не стать друг другу своими?..

Потом были чай с можжевельником на веранде, укрывающие небо сумерки, искры, летящие от костра, мурашки то ли от холода, то ли от предвкушения, шепот: «Ну что, готов?» – и беззастенчиво скинутая футболка.

Нет, пожалуй, плясали они все-таки как хтони – которым плевать на костлявые ноги, далекую от выдуманного идеала грудь и другие обнаженные части тела; для которых есть только ночь, звезды, пламя и прорывающиеся сквозь человеческий облик когти и перья.

Правда они прорывались – или мерещилось в полутьме?..

Рита плясать не пошла: это, мол, ваше, хтоническое, развлекайтесь. Но и так было хорошо, наверное, так даже лучше.

А утром Вик выскользнул из спящего вместе с хозяйками дома и уехал на работу. И теперь стоит и курит недалеко от офиса, нагло смотавшись на перерыв, и вспоминает частое Варино дыхание, хвойный запах, камешки под ногами и огоньки сигарет.

Повторить бы – но с Лией. Согласится она плясать у костра?..

Из офиса выглядывает Маша, выразительно закатывает глаза.

– Курит он тут, вы поглядите! А там заказ для тебя свалился, специально из центра передали. Поедешь жрать?

«Жрать?» – вскидывается хтоническая сторона. Шерсть от ушей до кончика хвоста встает дыбом.

Вик в предвкушении облизывается – и можно, кажется, ничего не говорить, потому что Маша, рассмеявшись, исчезает за дверью. Могла бы вообще не спрашивать: чтобы он – и отказался?

Затушить сигарету, закинуть в рот подушечку мятной жвачки. Повезло сегодня с погодой: не по-летнему прохладно, можно ехать в пальто.

А то жрать и без пальто – это как?

– Хтонь в пальто, – представляется Вик в домофон.

Идти недалеко, на третий этаж, но он все равно успевает в красках представить очередную замученную тень, к которой столько всякой гадости прилипло, что ее только пожиранием и спасать. Однако на пороге встречает яркое живое пламя – искрящаяся радостью девушка с рыжими волосами, собранными в хвост-фонтан.

– Здравствуйте! – Она пропускает в квартиру, запирает дверь и с любопытством заглядывает в глаза. – А вы же по-настоящему будете жрать, прямо зубами?

Ну здрасьте, приехали. Еще одно «Все задолбало, сожрите меня, пожалуйста, взаправду»?

Странно, даже простой усталости не чувствуется, будто она тот уникальный человек, который умудряется регулярно высыпаться. Наоборот, захлестывает вихрем восторга и предвкушения, так что Вик робеет:

– Н-нет... То есть зубами, но не по-настоящему. То есть по-настоящему, но... – Тряхнув головой, он выдыхает: – Короче, не как в сказках. Я буду жрать душу, а не тело. А вы хотели?..

Пожирание тут явно не нужно, зачем тогда позвали?

– Я хотела по-настоящему, – кивает смутившаяся заказчица. – Думала, вы меня проглотите, а потом выпустите.

Сердце подпрыгивает к горлу, прихожая на мгновение расплывается перед глазами: по-настоящему проглотить?.. Какие у нее интересные желания. Интересные и... слишком знакомые. А точно он тут хтонь, а не заказчик, во внутреннем мире которого собираются копаться?

– А зачем? – уточняет Вик.

Может, все-таки хочет таким замысловатым образом умереть? А что усталость не чувствуется – ну так привыкла маскироваться, чтобы людей вокруг не раздражать, а сейчас вообще радуется предстоящему концу.

Нет, погодите, тогда бы не говорила про «выпустите». Хотя если специально – ввести в заблуждение, вынудить распахнуть пасть и...

– Мне нравится об этом фантазировать, – пожимает плечами заказчица, – и я подумала, что провернуть это в реальности будет... здорово. И подруга сказала, что ее сожрали; но она ведь осталась жива!

Вдох-выдох, присмирить скачущее сердце, закусить губу.

Фантазировать ей нравится, вы поглядите. В реальности захотелось воплотить. А о чувствах хтони кто подумает: согласна ли хтонь в прямом смысле жрать и каково ей будет этим заниматься?..

Так, успокойся! Возьми в руки и себя, и отлетающую голову! Ты на работе, в конце концов, и это ты – тот, на кого растерянный, испуганный человек должен опереться!

– Откровенность за откровенность, – помолчав, вздыхает Вик. – Если бы я умел жрать как в сказках, я бы с удовольствием вас сожрал. – И кашлянув, продолжает: – Но раз наше стандартное пожирание вам не подходит, могу выпить чаю. Бесплатно. В качестве компенсации за... неоказанную услугу.

Чуть не прибавляет: «Вдруг вам хочется поговорить с тем, у кого крыша съехала в том же направлении?» – но прикусывает язык. Обидится еще за оскорбление: может, она, в отличие от некоторых, свою крышу съехавшей не считает.

Но заказчица, кажется, понимает – и кивает:

– Давайте. Но я все-таки заплачу – вы же приехали.

– Как вам угодно, – не спорит Вик. – Подскажите, где ванная?..

Не столько вымыть руки, сколько взглянуть в зеркало – сильно ли уши пылают?

После такого разговора как не пылать!

– Я, кстати, Лада.

– Я Вик.

– На «ты» будем?

– Давай.

Чай у Лады пакетированный, дешевый, вкус почти не чувствуется – но ради чая ли они собрались? Чаепития – они ради разговоров; и, к счастью, за год работы замом Вик перестал бояться ляпнуть что-нибудь не то. Как ляпнет, так и поправится, вот уж большая проблема!

Но начинает все равно притихшая, погасшая Лада – будто устыдившаяся и заказа, и всего сказанного:

– Спасибо, что... не осудил, когда услышал, чего я хочу.

– Заказчиков осуждать – последнее дело, – хмыкает Вик. И прибавляет с улыбкой, продолжая откровенничать: – Тем более что я вполне понимаю твое желание. Сам примерно в ту же сторону повернут.

Но в ответ на заинтересованный взгляд качает головой: извини, без подробностей, мы тут не в фанфике «18+», чтобы пускаться в обсуждение, кто и в каком виде кого бы сожрал. Впрочем, обычно хватает самого факта встречи, чтобы дальше жить с успокаивающим, приятно заземляющим ощущением «я такой не один».

В юности Вик жадно искал единомышленников – как подтверждение нормальности, как возможность поделиться будоражащими фантазиями, как дружелюбный взмах руки в давящей, стыдящей – так чудилось – толпе. Оставлял комментарии под чужими текстами и артами, инициировал десятки диалогов, обсуждал все нюансы предпочтений: а кто, а кого, а как?..

...Но оказалось, что одного общего увлечения для долгого общения мало, а постоянно говорить про пожирание он – даже он! – не готов. Да и предпочтения совпадали далеко не всегда.

Сейчас тексты и арты вызывают привычное жаркое удовольствие, иногда – желание сохранить на телефон, чтобы можно было возвращаться безо всякого интернета, но не порыв немедленно прокомментировать. Вику достаточно себя, одиночество больше не тяготит, а ненормальность... Ну, понятие нормы в принципе относительно.

– И тебе не страшно открываться? Я-то думала, мне – точно нет, а теперь так неловко из-за глупостей, которые вывалила... И заказ не надо было делать, стоило догадаться, что по-настоящему никто жрать не будет. – Лада, сгорбившись, утыкается лицом в ладони.

Хтоническая сторона, с ворчанием закатив глаза, в один прыжок оказывается рядом и безжалостно разрывает когтями сомнения, в которые Лада прячется, будто в кокон. И правильно, этот кокон не спасает – наоборот, душит. Где тут внутреннему пламени разгореться – а ведь как оно полыхало на пороге!

– Не закрывайся, – поддакивает хтонической стороне Вик. – Ты не делаешь ничего ужасного, никому не вредишь, а значит, имеешь полное право увлекаться тем, чем увлекаешься, и говорить об этом с теми, кто готов слушать. И чем дальше, тем будет проще, скоро ни следа от страха и неловкости не останется.

Лада нерешительно опускает руки; поводит плечами, выпрямляя спину. Вик одобрительно улыбается.

Нечего стесняться и бояться – особенно в компании хтони, которой по работе положено слушать, кивать и держать при себе свое ценное мнение, пока о нем не спросят.

– Мне тоже было страшно, а потом я смирился. Ну да, переклинило на странных вещах, но я никому не мешаю, так почему бы не получать удовольствие от своей переклиненности? Как видишь, я в итоге устроился хтонью в пальто и даже жру людей – хоть и не в прямом смысле. – Подумав, Вик прибавляет: – Я сказал, что буду жрать не как в сказке, но вообще-то наше пожирание, проведение через хтоническую тень, – это и есть «как в сказке». Инициация, перерождение, все такое.

– Я вроде что-то слышала... – неуверенно кивает Лада.

– А Проппа читала?

– Кого?

– Владимир Пропп, «Исторические корни волшебной сказки». Советую. Когда видишь, как умный мужик откровенно говорит то, что ты стесняешься даже думать, это... пожалуй, воодушевляет.

Вытащив телефон, Лада то ли сохраняет в заметки книгу, то ли пишет друзьям: «Эта хтонь, вместо того чтобы сожрать, пьет чай и пытается обсуждать заумную литературу!» Второе – полный абсурд, но если представить себя на месте Лады... Вот уж точно «ожидание и реальность».

«Поэтому и надо выяснять при звонке все-все детали», – хмыкает Вик. Представляет, как заказчик спрашивает по телефону: «Подскажите, а какова вместимость вашей хтони в килограммах и сантиметрах?» – и, стараясь не расхохотаться, мысленно сползает под стол.

Крис в таком случае уверенно брякнул бы рандомные числа, а потом сообщил бы, что услуги «Можно ваша хтонь положит меня в себя?» у них нет. А вот как бы выкручивалась Санна?..

Ожившая Лада, смеясь, вручает на прощание конфету «Красная Шапочка». Отличная точка в разговоре о пожирании, лучше не придумаешь.

– Ты не расслабляйся, – пугает Вик, застегивая пальто. – Однажды я тебе приснюсь и обязательно сожру!

А Лада отвечает широкой улыбкой:

– Слово сказано, слово услышано!^[1]

И только легкий румянец на щеках выдает, что она смущена.

Лязгает замок, запирается дверь – и внутренний голос немедленно принимается укорять: «Теперь она будет воображать перед сном, как ты, весь такой страшный, подходишь к ее кровати и!..»

– Тоже мне эротические фантазии, – фыркает Вик, спускаясь по лестнице. – И вообще, хочет – пусть воображает. Мне от этого ни жарко ни холодно.

Он в свое время что только не воображал! И теперь... ну да, работает хтонью в пальто, жрет людей, пляшет голым у костра. Полный кошмар.

На обратном пути, в метро, прилетает сообщение от Санны: «Привет, тут ерунда какая-то. Нам оставили на картах отзыв: хтони у вас ненастоящие, аниматоры в костюмах. Я, как положено, запросила телефон и дату заказа, проверила – а у нас в базе заказчиков вообще такого телефона нет. Утверждают, что заказывали с него. Может, у меня база глючит? Посмотри у себя».

«Если тебе будет спокойнее, посмотрю, – отвечает Вик. – Но думаю, что это наша слава другим покоя не дает;) Не обращай внимания».

И лезет в базу, благо с телефона доступ тоже есть.

Как и ожидалось, ничего: в указанный день не было заказов на имя, под которым оставлен отзыв, а номер такой в принципе никогда у них не светился. Вот кому-то делать нечего! И ладно бы просто гадость написали – надо же было придумать номер, чтобы в агентстве побегали, попроверяли, задумались, а не глюки ли у них...

– Придурки, – беззлобно фыркает Вик. И отписывается Санне: «У меня тоже ничего, забей».

Какой сегодня удивительный день.

Город моего сердца

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» на проводе.

– Здравствуйте! Подскажите, а онлайн ваши хтони могут пообщаться? Созвониться по видеосвязи, например. Или все исключительно лично?

– Хм, знаете, вроде у нас была подобная практика. Я сейчас уточню, не отключайтесь. А, нет, подождите: какой у вас запрос, чего хотите?

– Да мне бы... Вы, конечно, не агентство «Друг на час», но... Можно по-дружески поболтать и пожаловаться на город, в котором я живу? С ним не так просто, как хотелось бы.

– Понял, вернусь с ответом, ожидайте.

– Спасибо!

– Я люблю его, он запал мне в сердце. Но подходим ли мы друг другу? Стоит ли нам быть вместе?..

Лиза понимающе кивает, и колокольчик в ее косе звенит в такт. Удивительно хорошая сегодня связь, даже такие мелочи передает. И не менее удивительно, что офлайн-агентство взяло и устроило созвон – без долгого обсуждения с сотрудниками, без просьбы о доплате. Раз, раз – и готово.

Артем звонил практически наудачу, ни на что не рассчитывал. Но ровно в очередную волну размышлений, уехать или остаться, в голове щелкнуло: Рома однажды рассказывал, как обратился в некое агентство, чтобы взглянуть на город чужими глазами... Как тут не поверить в знак свыше?

Его, конечно, по городу не проведут (ах, жаль, нет здесь местного отделения «Хтони в пальто»!) – но вдруг хотя бы на словах помогут?

– Давай начнем с самого начала, издалека? – Лиза поправляет наушники. – Расскажи, как складывались ваши отношения. Со всеми подробностями, которые сможешь вспомнить.

Губы невольно растягиваются в улыбке: подробностей достаточно, уж он найдет что рассказать!

– Все случилось год назад, когда я искал работу...

Бывает так, что человек сразу рождается в городе своего сердца. Бывает, что он ищет этот город всю жизнь; находит или нет – зависит от упорства и определенной доли везения. А бывает, что с городом сердца сталкивает судьба и, каким бы маленьким и незнакомым этот город ни был, не получается в него не влюбиться.

Так случилось у Артема.

Вообще-то, он родился и вырос практически в столице – в городе-миллионнике, куда бегут студенты, туристы и романтики. Долго гордился учебой в одном из лучших вузов страны и трешкой в центре с высокими потолками и толстыми стенами, которую родители обещали оставить, когда выйдут на пенсию. А потом... потом оказалось, что поездки в метро туда-сюда выжимают досуха и отсиживать сложно даже три пары, что уж про четыре-пять говорить.

Чем тут гордиться? Тем, что куришь за углом своего замечательного вуза, пытаясь унять истерику и убедить себя идти на занятия, а за толстыми стенами комнаты прячешься от слишком громкого мира вокруг?

На работе стало проще: вуз желательно дотерпеть до конца хотя бы ради диплома, иначе «на колу мочало, начинай сначала», а увольняться можно каждый год – или каждый месяц, как больше нравится. Правда, в остальном ничего не изменилось: что на парах сидишь в аудитории, рассчитанной на поток, что в опенспейсе вокруг щелкают чужие клавиатуры и царапают уши слова. И толкучка в метро как грозила сломать ребра, так и грозит.

На улице он старался бывать по ночам – отдыхал от утомляющего человеческого внимания. Но и город вскоре стал оглушать даже в самых тихих дворах – и в наушниках.

С удаленкой не везло – то в принципе вакансий не попадалось, то требования были о-го-го, например установка программы по отслеживанию действий в рабочее время. Дурака валять Артем не собирался, но сидеть под надзором всевидящего ока все равно не хотел: был уверен, что начнет ошибаться – как всегда, когда за работой наблюдают.

В одной компании он поработал полгода, в другой – полтора, в третьей – пару месяцев. Везде рано или поздно перегорал, начинал привычно глушить истерику сигаретами, а усталость – алкоголем и спешил уйти, пока не стало хуже. В очередной раз обновляя резюме, проставил галочку напротив «Готов к переезду». Вдруг в каком-нибудь маленьком городе, где до любой работы можно добраться пешком, нужен специалист с его дипломом одного из лучших вузов, а?..

Ответ прилетел через неделю. «Нас заинтересовало ваше резюме. Подскажите, вы еще рассматриваете вакансии с переездом?»

– Конечно, я не рванул сюда сразу. Походил, подумал; но они предлагали рабочую квартиру в двадцати минутах ходьбы – мне до метро столько! И никакого опенспейса, маленький кабинет на двух человек.

– Как перед таким устоять, – понимающе кивает Лиза, снова звеня колокольчиком.

А как у них в агентстве с личным пространством? За спиной у нее виден холодильник – это она дома сидит или заперлась на рабочей кухне, потому что больше негде уединиться?

– И вот ты приехал – и сразу влюбился, прямо с вокзала? Или какое-то время наблюдал, притирался?..

Почесав кончик носа, Артем улыбается:

– Пожалуй, сразу. Когда мы подъезжали к вокзалу, я увидел... как сказать-то... Этот город – он очень рельефный, тут постоянно лестницы и горки, даже к вокзалу надо подниматься. И вот с той стороны, где вокзал, была длинная земляная горка; наверху машины ездят, а на само́й горке зеленая трава и куча, куча иван-чая. Я никогда такого не видел.

Про город Артем прочитал все, до чего смог дотянуться. Посмеялся, что жить будет на Горе дураков; смирился, что ходить придется больше вверх и вниз, чем влево или вправо; пообещал себе – и родителям – с первой же зарплаты купить ботинки на меху и толстую куртку, чтобы не умереть зимой. Но реальность, как это часто случается, оказалась прекраснее любых фотографий.

Объемнее.

Выбравшись из поезда под дребезг пандуса, Артем замер на платформе. Солнце грело макушку. Пахло шпалами (на самом деле креозотом, но это разве романтично?), а со стороны залива тянуло прохладой и солью. Ветер заставил поежиться, но не застегнуть куртку – рюкзак на шестьдесят литров быстро согреет.

Другие пассажиры поднимались по лестнице к зданию вокзала, и Артем, побоявшись заблудиться, поспешил за ними. Но блуждать было негде – подземный переход оканчивался еще одной лестницей и выводил на площадь. Здесь пахло зеленью и летней, пропитанной солнцем пылью. Скребли по асфальту колесики чемоданов, светофоры писком отсчитывали время перехода; такси и междугородние автобусы, заглушив моторы, толпились у вокзала и дышали особым, автомобильным жаром.

Сердце екнуло – как не екало никогда.

Вместо девушки у Артема были блокноты и карандаши: рисовал он, сколько себя помнил. Ходил после уроков не на свидания, а на поиски цепляющего пейзажа; покупал не цветы и шоколад симпатичной одногруппнице, а краски, линеры, тушь и плотную бумагу. И дома сидел не в компьютере – на подоконнике, по десять раз зарисовывая один и тот же фонарь, бросающий свет на скамейку.

Наверное, он просто родился бракованным, не способным любить, не предназначенным ни для семьи, ни для детей. Но тогда, на площади, в сердце будто вошла стрела Эроса, истинного сына Хаоса.

Кому еще, как не Хаосу, могло показаться забавным влюбить человека в город?..

Добираться до рабочей квартиры посоветовали автобусом от центра. Сверившись с картой, Артем зашагал к остановке: не стоит заставлять людей ждать; и всю дорогу вертел головой, рассматривая дома и улицы пока еще не знакомого города.

Города, который тут же ответил ему взаимностью.

– Я не думал, что так вообще бывает, что может так везти. Квартиру ждал какую угодно, лишь бы было где спать, – а там однушка со свежим ремонтом. До работы – я уже говорил, нет? – двадцать минут пешком. Зарплата хорошая, можно даже за границу в отпуске съездить. И... город на прогулках будто шептал, подталкивал: сверни туда, пойди вон той дорогой, скатайся в тот район... И там всегда было что-то необычное: мозаика с рыбами во всю стену, маяк, памятник коту. Или просто красивый вид – далекий залив, крошечные дома под ногами; рисуй не хочу.

На полке лежит блокнот – весь посвященный городу. Последний рисунок, правда, сделан в середине сентября, потому что...

– До осени все было замечательно.

– А потом? – отпив чаю, подбадривает Лиза.

Надо было тоже заварить, а то в горле понемногу пересыхает: двести лет ни с кем так долго не болтал.

– А потом случились дожди, холод, быстрые заморозки. В начале октября выпал снег – сразу по колено; и не таял до мая. В декабре не было даже намека на солнце, сплошные сумерки; я читал про полярную ночь, но не думал, что будет так тяжело. И я... – Артем вздыхает. – Наверное, это сезонная депрессия, недостаток витаминов, что-нибудь такое. Я начал вянуть, сидеть дома, отмахивался от любых мыслей о прогулках. И город, наверное, почувствовал – или тоже впал в депрессию и охладел ко мне.

Закончились прогулки. Исчезли поднимающие настроение надписи на стенах. Не порадовали даже новогодние украшения – гирлянды на главном проспекте и огромная елка в центре.

– И вы до сих пор?..

– Нет, где-то в апреле–мае стало лучше, я снова начал гулять, хоть и не рисовал. Но я подумал – а мне точно стоит оставаться? Выдержу я еще одну такую зиму? И будет ли город дальше меня любить, если я снова не приму его мрак и холода?

То ли связь подводит и изображение зависает, то ли Лиза, задумавшись, сидит совершенно неподвижно. Не дожидаясь ее ответа, Артем неловко прибавляет:

– Я пытался... романтизировать. Или драматизировать? Думал, что я, как героические эльфы, пробираюсь сквозь вечные льды под чужими и страшными звездами; и это помогало держаться. Но оставаться такой ценой, наверное, нехорошо? Говорят же, что романтизация – это плохо; да и насколько жизнь за полярным кругом угробит мое здоровье... Но я хочу! Что слушать: разум или сердце?

Лиза, кивая в такт словам, поглаживает косу. Это помехи – или у нее на щеках действительно веснушки?

– По всем канонам я должна посоветовать тебе слушать сердце. Но ведь и сердце может ошибаться, поддаваясь эмоциям. Поэтому я скажу так: представь, что будет, если ты останешься, и что будет, если вернешься. Прочувствуй, проживи обе ситуации. Какие ощущения тебе больше понравятся – к тем и стремись.

– Почти квадрат Декарта, – хмыкает Артем. И задумывается.

Стоит представить шумный город, метро, долгую дорогу на работу, и аж перетряхивает: ни за что на свете!

Но малоснежная зима; но весна буквально по расписанию; но тепло...

А крик чаек за окном каждое утро? В родном городе он тоже есть, но будто приглушенный миром вокруг, сложно вспомнить, когда последний раз слышал. А здесь – прямо сегодня утром.

Кажется, этот выбор будет сложнее, чем он ожидал. Или ровно настолько сложным, как думал?

– И нет, – продолжает Лиза, – в романтизации и драматизации нет ничего ужасного, если они помогают тебе держаться и выживать. Хочешь, поделюсь кое-чем откровенным? – Артем кивает. – Раньше, когда я не то чтобы себя ненавидела, но многого себе не позволяла, я во время месячных представляла, что у меня распорот живот и я не хожу – ползаю, оставляя кровавый след. По ощущениям-то, конечно, так и было, но только драматизация помогала мне заткнуть мысленное брюзжание и дать себе отдохнуть.

Держаться и выживать... А ведь мысли о героических эльфах действительно не вредили – ободряли, придавали сил, помогали прожить еще один день. Всегда ли романтизация так плоха, как говорят?

– Спасибо, – бормочет Артем, – это интересный совет.

– Всегда пожалуйста, – улыбается Лиза. – Есть еще вопросы, что-то еще хочешь услышать или будем заканчивать?

Сколько они... Ничего себе, два часа! Явно пора сворачиваться – особенно если Лиза и правда засела на рабочей кухне.

Скинув Лизе деньги, Артем подходит к окну и, уткнувшись лбом в стекло, возвращается к ощущениям.

В этот двор хочется выходить. По этим улицам хочется гулять. Этому небу – то бесконечно светлому, то угнетающе темному – хочется безбоязненно показывать всего себя в надежде, что оно одарит веснушками, такими же, как у Лизы.

Кажется, этот маленький северный город, пейзажи которого почти от корки до корки заполнили блокнот, действительно тот самый город его сердца.

Во двор выбегает собака – когда-то бездомная, но пару месяцев назад поселившаяся у женщины из его подъезда, с третьего, кажется, этажа. А вот и сама женщина – отправляет в полет фрисби, и собака устремляется следом.

– Что ж... – выдыхает Артем. – Попробуем еще раз?

«Спят усталые игрушки»

^[2]

Спать. Как же хочется спать.

И все-таки какое счастье, что воспитывать ребенка, будучи хтонью, гораздо проще, чем будучи человеком! «Хотя могу ли я сравнивать, – думает Валерия, – если человеком никогда не была?»

Малышке почти одиннадцать месяцев, она пытается делать первые шаги, удивительно долго сама с собой играет в манеже и успокаивается от легкого прикосновения хтонической части. Иногда Валерия, не вылезая из постели, обнимает ее лапами, и малышка затихает. Смогла бы она так сделать, будучи человеком, а?

Правда, чтобы обнять, все равно приходится проснуться, и так не по одному разу за ночь: Валерия, как нервная мать, ловит каждый неровный вздох. Поэтому сейчас она, расслабившись, дремлет в кресле, а за малышкой присматривают Гор, Вик и Лия, засевшие в кабинете.

«За Алисой, – напоминает себе Валерия. – Малышку зовут Алиса». Но почему-то сложно даже мысленно – особенно мысленно – называть по имени ту, чья хтоническая часть больше напоминает сгусток темной материи, чем некое оформленное существо.

В этом плане хтонические дети не отличаются от человеческих: все взрослеют по-разному, так что и хтонические части у всех формируются в разное время, обычно – в районе года, но уж как пойдет. Говорят, бывает даже так, что ребенок рождается с максимально конкретным обликом, а потом вдруг тот расплывается и в следующий раз становится четким ближе к полутора годам. Непредсказуема и неизведанна хтоническая природа.

Впрочем, еще месяц назад сгусток темной материи был гораздо менее оформленным, а сейчас в нем проглядывает что-то похожее на паука – многолапое и многоглазое. Может, потому, что Алиса изо всех сил тянется исследовать мир и своих глаз и ног ей уже недостаточно?..

– Хтони, говорит, у вас ненастоящие! – чересчур громко возмущается Вик, и Валерия, вынырнув из дремы, прислушивается к разговору. – Лезешь в базу – а такой человек даже заказ не делал. И это третий раз за неделю!

– Бред какой-то, – фыркает Лия.

– Вот и я о чем! Как будто у нас хейтеры появились, но какие-то глупые. Ну представь: натыкается на такой отзыв некий случайный, нормальный человек – что он подумает? Да он поржет: «А какие еще хтони должны быть, настоящие, что ли?»

– Может, это сектанты? – усмехается Гор. – Они никогда не отличались умом и сообразительностью. Додумались вредить онлайн, чтобы поймать их стало сложнее, но внятную схему не придумали и пишут одно и то же.

Побарабанив пальцами по столу, Вик вздыхает:

– Меня вот что смущает. Профили у этих людей живые, там другие отзывы есть, причем не только отрицательные. Взломанные аккаунты? Тщательно продуманная подделка? Или... что?

Вопрос повисает в воздухе – и Валерия, протирая глаза, предлагает:

– Может, расспросить этих людей о заказах? Провести эдакое мини-расследование. Если в указанный день был похожий заказ – поговорить с тем, кто ездил. Если заказа не было – убедиться, что это вброс.

– А это идея! – воодушевляется Вик. – Напишу Санне и Крису, пусть свяжутся.

Малышка сидит в уголке между стеллажом с документами и столом и сосредоточенно катает машинку по линиям узора на ковре, издавая негромкое гудение. Пара ее длинных тонких лапок ощупывает кабинет – шершавые обои, шторы с кисточками, горшок с цветущим кактусом на окне, – и хтоническая часть Гора следит за каждым движением, щурясь сквозь круглые очки.

Валерия прикрывает глаза. Пожалуй, она еще немного подремлет.

«Надо было взять по пути огромный стакан капучино», – морщится Лия и растирает мочки ушей. Кто-то давным-давно сказал ей, что там специальные точки, и если их помассировать, то сонливость отступит. Это никогда не помогало, но Лия не перестает пробовать, потому что – а что еще делать?

Нет, можно вылезти из кресла-мешка и сходить за кофе до ближайшего киоска – или на кухню и сделать себе растворимый, чтобы не возиться с джезвой. Или все-таки повозиться. Или попросить Вика – он не откажет. Или добраться до кофейни, где работает Лена, а то давненько там не была; но не сейчас, конечно, не сейчас, странно вообще ставить этот вариант в один ряд с предыдущими: кофейня в центре, а она на окраине и слишком устала, чтобы даже после работы туда ехать.

Что за день сегодня сонный? Может, с погодой что-то не так? Хотя прогноз вроде ничего не обещал и спать она легла не сильно поздно, около полуночи, и ночью почти не просыпалась.

Не то что Валерия.

Валерия спит в кресле – кажется, уже не просто дремлет, а именно спит, устроив голову на одном подлокотнике, а ноги – на другом. Ребенку одиннадцать месяцев, а она до сих пор отключается при каждом удобном случае. Лия и не думала, что быть матерью просто, но чтобы настолько...

«Ну и чего же ты, маленькое зло, не даешь своей матери спать?»

Маленькое зло, наигравшись с машинкой, терзает пирамидку и на дружелюбную усмешку никак не реагирует – человеческой частью. Хтоническая хлопает кучей глаз, присматриваясь, и Лия оскаливает два ряда зубов – не напугать, покрасоваться.

Судя по волне, пробежавшей по неоформленному телу, ей нравится. Забавные реакции у маленьких хтоней. Интересно, как они играют в детском саду – только по-человечески или по-хтонически тоже? Лия, увы – или к счастью, – туда не ходила: за ней присматривали бабушка с дедушкой; а на детских площадках чаще встречались обычные дети.

Гор закрывает ноутбук, потягивается и предлагает:

– Хотите кофе?

Заметил неудачные попытки скрыть зевки? Или сам засыпает, просто виду не подает?

– Если тебе... – начинает Лия, но Вик перебивает:

– Конечно, хотим! Ты видел, что за окном творится?

А что за окном?.. А, надо же, дождь; прогноз, как обычно, соврал. Тогда неудивительно, что у них тут сонное царство.

– Понял, – усмехается Гор, – сделаю покрепче. Присмотрите за Алиской, ладно?

Когда он выходит, ребенок тянется следом и хтонической частью, и человеческой, готовится всхлипнуть, но Вик мгновенно оказывается рядом и уверенно подхватывает на руки.

– Папа ушел, да, а мы его подождем. Давай-ка посмотрим в окно, там капли бегут по стеклу, очень красиво!

Ребенок и правда засматривается, одной из лапок щупает стекло – наверное, холодное – и опять приходит в восторг. Все-таки у детей потрясающая психика: таких мелочей хватает для счастья.

– У тебя был кто-то младший? – пытается вспомнить Лия. – Ты так хорошо... не знаю, заботишься? Находишь контакт?..

– Просто это не первый раз, когда она к нам приходит, – негромко смеется Вик. И вдруг оборачивается: – Хочешь подержать?

Сложный вопрос: она никогда не держала детей. Младших братьев-сестер не было – ни родных, ни двоюродных, ни прочих. А знакомые либо не звали в то время, когда ребенок был достаточно маленьким, либо не предлагали, а она и не просила.

Справится ли?

– Хочу, – кивает Лия. – Только мне нужна инструкция.

– Одной рукой берешь под попу, второй обнимаешь за тело. – Видимо, уловив сомнения, Вик успокаивает: – Я подхвачу, если что.

Ребенок оказывается довольно тяжелым – интересно, сколько весит? Ерзает на руках, устраиваясь, обнимает за шею, обвивает лапками, и Лия не то что слышит – почти чувствует, как бьется его сердце.

Какой же он хрупкий. Неудивительно, что Валерия тревожно подскакивает на каждый звук.

– Али-иса, – ласково шепчет Лия.

– Аи! – широко улыбается ребенок.

– Ну все, – Вик пожимает плечами, – ты ей понравилась, теперь никуда от нее не денешься.

С учетом множества глаз и тонких лапок обещание звучит почти зловеще – но Лия не была бы хтонью, если бы испугалась.

Помимо обычных корицы и кардамона Гор добавил в кофе перец – наверное, чтобы все точно проснулись. Вик пьет маленькими глотками, наблюдает за Лией, которая лежит в кресле-мешке с Алисой на руках, и ловит себя на странной мысли: а что, если бы это был их ребенок?

Задумывалась ли когда-нибудь Лия о детях? Планировала их завести – или, наоборот, надеялась, что Вик тоже не горит желанием кого-то воспитывать? Или считала: ну не от него же детей заводить, он сам еще как ребенок?..

Странно, что они не говорили об этом раньше, например когда начинали отношения: кажется, настолько важные точки соприкосновения принято обговаривать на берегу.

Разговор слишком личный, и Вик откладывает его на конец рабочего дня, когда они вдвоем пойдут к метро. Но на всякий случай продумывает свои реплики – вернее, пытается продумать, потому что... А чего он сам-то хочет: заводить детей или не заводить?

«Я хочу сделать Лию счастливой. Как она скажет, так и будет».

«Перекладываешь ответственность на партнера под предлогом заботы о счастье? – ядовито шепчет внутренний голос. – Как мило!»

Да при чем тут... Или он правда перекладывает? Нет, ерунда: он даже бумаги сегодня не перекладывал, уж тем более ответственность! И вообще, дождется вечера – и все узнает.

Осталась-то всего пара часов.

Гор перехватывает эстафету заботливого родителя и развлекает Алису катанием пирамидки на машинке. Вскоре просыпается Валерия, разминает шею, обещая больше никогда не спать в кресле, и Гор начинает собираться домой.

– Вы за главных, так что минут через пять-десять можете тоже уходить.

Вик послушно кивает, а как только за ними всеми закрывается дверь, выпаливает:

– Ты хотела бы завести ребенка?

Лия сонно хмурится, словно пытаясь вспомнить, что такое дети и как она к ним относится, а потом усмехается:

– Если я скажу: «Боже упаси!» – это будет некрасиво, да? Но вообще... Я пока не знаю. Она, в смысле Алиса, забавная, но я смотрю на Валерию и думаю, что вряд ли осилю столько... забот. Может, когда-нибудь... но не сейчас. А что?

– Ничего, – пожимает плечами Вик. – Просто мы встречаемся, а я понял, что не знаю о твоих планах.

– К слову о планах: позволю себе ответный вопрос. Ты не хочешь съехаться?

Съехаться? И жить в одной квартире с другим человеком?..

«С любимым человеком! – оскорбленно напоминает внутренний голос. – Вернее, с любимой хтонью!»

Все, конечно, так, но... Черт, это сложный вопрос. С одной стороны, больше никаких мотаний по улицам туда-сюда и попыток состыковать графики, чтобы погулять: они будут буквально на расстоянии вытянутой руки. С другой – не сведет ли с ума почти постоянное чужое присутствие?

Разве чужое? Это же Лия, они вместе... сколько, пять лет? И как-то до сих пор остались в своем уме.

– Я думаю... – Вик барабанит пальцами по столу. – Думаю, можно попробовать. Хотя бы временно, на пару недель...

– Да, можно, – кивает Лия. Кажется, она сама не уверена, хочет ли съезжаться.

Что ж, вот и узнают, насколько они готовы к совместной жизни – сначала это, потом дети, верно?

А пока – домой и спать. Возможно, даже вдвоем.

В моей власти

«И все-таки мы с Виком удивительно разные, – думает Лия. – Не на работе – в жизни: он ведет себя так, будто личных границ не существует, а я – наоборот, будто малейшее посягательство на границы убьет их обладателя».

Вот и сейчас, зайдя наконец в кофейню и застав там Лену, она не решается завести самый пустяковый смол-ток. Можно подумать, они друг другу чужие, общих тем ни за что не найдут, даже несчастную погоду или странных заказчиков обсудить не смогут!

Между прочим, Лена однажды говорила, что лучший способ завязать разговор с кем-нибудь из бариста – рассказать о запомнившихся гостях; и у Лии как раз есть пара историй.

– Пожалуйста, раф с мятой и апельсином! – О, надо же, у нее на фартуке значок, который когда-то подарила Лия: в форме солнца, с надписью «Не бойся». Чем не одобрительный кивок от Вселенной?

Лия делает глоток и улыбается:

– Как всегда, прекрасно. Я, кстати, что-то давно не заходила, даже неловко; как твои дела вообще?

– Живу жизнь, работаю работу, – пожимает плечами Лена. Вздыхает: – Сегодня выслушивала от какой-то дамы, как много англицизмов у нас в названиях напитков: «Чем вам родной язык не угодил? Вы совсем свои корни забудете!» Посоветовала ей к руководству обратиться: не я же названия придумывала; а она сказала: «А вы запомните и руководству передайте, я зайду через пару недель и надеюсь, что меню к тому времени будет нормальным».

– Ох уж эти борцы за чистоту языка, – закатывает глаза Лия.

Борись они на государственном уровне – цены бы им не было, а вот за докапывание до тех, кто стоит внизу и едва ли способен на что-то повлиять, хочется голову откусить; не по-настоящему, конечно, а так, хтоническими зубами для профилактики щелкнуть, чтобы не зарвались.

«Ой, смотри, какая-нибудь хтонь тебе однажды так же щелкнет!»

«Если я зарвусь – да пожалуйста», – хмыкает Лия. Отпивает раф, пока не остыл, и делится:

– А у меня недавно заказ был: девушка попросила найти пропавшую кошку: вы же хтони, вы же, наверное, умеете с духами местности общаться, я про таких в книжке читала, но у меня ничего не получилось, а вот у вас!..

– И что ты? – живо спрашивает Лена; интересно, кошка ее взволновала или духи?

– Будь это простым любопытством, я бы ничего делать не стала. Но ради кошки... Пришлось прийти с дарами, расспросить и узнать, что она забилась в подвал дома в соседнем квартале, и идти вызволять, конечно, чтобы делом слова подтвердить. – Лия отпивает еще и качает головой: – Я заказчице наказала самой к духам не лезть, но сомневаюсь, что она прислушается.

Конечно же, именно сейчас звенит колокольчик и в кофейню заходят новые гости – а ведь разгар рабочего дня, не дают спокойно поговорить!

– Это уже не твоя ответственность, – бросает Лена, занимая место у кассы.

Лия, подхватив стаканчик, садится за столик.

Лена права: ее ответственность ограничивается временными рамками заказа, но от этого не легче.

– А как твои дела по части духов? – спрашивает Лия, когда гости получают напитки и уходят. – Ты говорила, Вик тебя учит...

– Учит, – подтверждает Лена, промывая холдеры. – Это, правда, уже не столько обретение навыков, сколько их оттачивание, ну и возможность поделиться ситуацией и получить совет. А кое до чего я и сама додумываюсь, – прибавляет она с гордостью. – Тут недалеко от кофейни, по пути к метро, есть мрачноватый двор, и мне все казалось, что там кто-то сидит и нарочно меня пугает. Ну я в ответ огрызалась, огрызалась, а потом подумала: чего я все дерусь, почему бы не попробовать договориться? Ну и договорились: я раз в пару недель сигареты приношу, а он меня не трогает.

Лия навостряет уши: мрачноватый двор по пути к метро, так-так, надо будет заглянуть. Не с целью Лену защитить: пусть сама справляется, это полезный навык, – а просто полюбопытствовать.

– И вообще, мне как-то спокойнее стало. Вик еще год назад сказал, что я заметно выросла, но мне кажется, я это только сейчас осознаю. Я не боюсь хтоней, я не боюсь духов – я вообще никого не боюсь, и это не... глупая бравада, а хладнокровное понимание: зачем бояться, если можно не бояться? – Она смеется, и мысль правда звучит очевидно, но сколько в них силы – в этих простых словах.

Лия вспоминает, как давным-давно, в детстве, на даче, поняла удивительную вещь: пусть ель колючая, на нее все равно можно забраться, если обуздать чувства и заставить себя закрыть глаза на боль. Кажется, так и не забралась – помешали неудобные ветки, – но знание пронесла через всю жизнь: я держу поводки своих чувств, и они, пусть не все и не всегда, в моей власти.

И сколько же в этом знании силы.

– Ты и правда выросла, – кивает Лия. – И мне так приятно, что я могу оценить этот рост, зная, какой ты сюда приехала.

– Спасибо, – улыбается Лена.

А раньше отвернулась бы, пряча красные щеки.

В мрачноватом дворе и правда живет дух – древний, почти как город, и не злой, просто природа у него такая: всех пугать. Удивительно, как Лена осмелилась с ним драться, прежде чем сигареты предложить! Или не почувствовала масштаб?

– Тсс, я не трону, мимо пройду, и ты меня не трогай, ладно?

Усмешка обжигает зимним – и это в августе! – холодом: «Проходишь – так проходи, а не стой с открытым ртом». И то верно.

«Мы с Виком удивительно разные, – думает Лия, спускаясь в метро, – но, когда речь заходит о том, чтобы съехаться, одинаково трясемся то ли за свои границы, то ли за чужие. Но тут ведь как: в теории можно сколько угодно готовиться, а не попробуешь на практике – не узнаешь».

Надо уговорить Вика – хотя бы на пару недель, и если не сложится, то обратно отыграть. Хочется перейти на следующую стадию отношений: сколько можно на месте топтаться?

(Не)нормальность

– Тише, все закончилось, – говорит Тори.

– Пожалуйста, успокойся, – говорит Тори.

– А вы, – говорит, нет, кричит Тори, – вы, мрази, навсегда отвалите от нее, а не то я!..

И это, конечно, не помогает: Катя продолжает сидеть на корточках, сжавшись в комок, обхватив голову руками и не издавая ни звука. А они смеются, хоть и отступают: «Пошли, ничего интересного больше не будет!»

А потом Тори выныривает из чужих воспоминаний – как из воротника колючего свитера, когда долго-долго натягиваешь его на голову, задыхаешься, не надеешься выбраться, и тут случается свет в конце тоннеля. И думает: как же Катя это пережила – без защитников, лицом к лицу с едкими смешками, жвачками в волосах и закинутой в лужу сумкой? А они – убить бы их всех!

На мгновение пугается себя, но тут же стряхивает испуг: если бы в свое время не рыкнула хорошенько, оказалась бы на месте Кати.

Никому такого не пожелаешь.

А начиналось все мирно: в агентство позвонили с просьбой сопроводить в гадальную кофейню, и Крис не нашел ничего лучше, чем отправить к одному воробушку-социофобушку другого. Что он задумал, Тори не поняла: посмотреть, кто кого пересоциофобит, понадеяться, что клин клином выбьется?.. Но доверилась: как-никак, полтора года вместе работают.

Тем более за эти полтора года она, вообще-то, перестала быть социофобушком: при мысли о сложных заказах все еще потряхивает, но больше не грызет страх, что с ней будет не о чем разговаривать. Но, конечно, когда в прошлом месяце парень попросил сыграть роль его девушки, чтобы родители отстали, трудно было не трястись!

С заказчицей Катей Тори встречается у метро – узнает по сиреневому каре и шоперу с приметным рисунком, маской из расплавленного золота.

– Привет, сегодня я твоя хтонь в пальто! Мы ведь идем в гадальную кофейню, я правильно помню? Можешь рассказать, что это вообще за место такое? Я о нем никогда не слышала!

Глаза у Кати загораются.

– О, это кофейня, где бонусом к напитку можно получить гадание: на одной карте, или целый расклад, или вообще на кофейной гуще! И разложить могут любой вопрос, там и про работу, и про отношения, и про поиск себя, и, в общем, все что пожелаешь. Они недавно открылись, я случайно о них узнала, ну и как же не сходить?

Энтузиазм в ней так и плещется, но... чудится за ним некий надлом, как – пусть будет тематическая ассоциация – щербинка на дне чашки, заполненной кофе. Это не беда, чашка не расколется, но любопытно: что маскирует Катя?

«Не буду трогать, – решает Тори, – глядишь, само прояснится, проступит сквозь плотный грим».

И они говорят о жизни – лучшая тема для разговора с тем, кого видишь впервые; и залитый нежарким солнцем город нет-нет да и вставляет слово.

Катя, оказывается, больше домоседка, чем путешественница, но хотя бы раз в год куда-то да выезжает, необязательно далеко, даже по области сгодится, но лучше, конечно, не меньше суток трястись в поезде...

...и мимо проезжает автобус с рекламой туров по достопримечательностям соседней области.

Катя обожает читать и покупает мерч по каждой книге, чтобы обвешаться им с головы до ног, «этот шопер тоже по книге, я потом покажу обложку – такая красота, из-за нее купила, и сюжет – восторг!»...

...и с двери случайного книжного подмигивает афиша встречи с незнакомой Тори писательницей.

Катя успела удачно войти в ИТ, пока там не было «засилья джунов», и теперь сидит на удаленке, общается преимущественно текстом и получает весьма неплохую зарплату; почти противоположность работы хтонью в пальто, даже смешно от этого контраста...

...и первый стенд, мимо которого они проходят, рекламирует ипотеку для ИТ-специалистов, а второй – сервис консультаций с психологом на случай социальной тревожности.

На пути к гадальной кофейне такие совпадения – вполне добрый знак.

Адрес Тори сообщили заранее, поэтому она примерно представляет, куда и сколько им еще идти. И когда остается минут пять, чувствует, как Катин энтузиазм испаряется, а под ним проглядывает тревога, и не просто проглядывает – нарастает с каждым шагом. Шире и шире трещина в чашке...

– Поскольку моя задачка на сегодня – составить тебе компанию, я могу взять общение с бариста на себя, – предлагает Тори. И по удивленному взгляду понимает: промахнулась, Катя вовсе не воробушек-социофобушек и звала ее не для роли живого щита в разговорах с незнакомцами.

А для чего же?

– Ты, наверное, подумала, что у меня эта, социальная тревожность, вот я и позвала хтонь, чтобы было не так страшно?.. – Катя, усмехнувшись, качает головой: – Дело совсем в другом. – Она замедляет шаг, словно этот разговор важно закончить до того, как они придут в кофейню. – Меня... Видишь ли, в школе меня травили за интерес к гаданиям.

Катя говорит про леди класса, начавшую травлю за «понижение IQ всей гимназии»; про учителей, отмахнувшихся: «Подумай, что с тобой не так, раз они пристают»; про вывернутую на голову мусорную корзину, туфли, выкинутые в окно раздевалки, разрисованную маркером блузку... И город пугливо замирает, не осмеливаясь вставить ни слова: рекламные стенды пусты, и ни люди, ни машины, попадающиеся на пути, ничем не выделяются. А может, именно так он вторит рассказу Кати?

Не выделяйся, притворись пустой – и тогда тебя не тронут... может быть, если не заденут других эта серость и пустота.

Тори протягивает лапу, касается осторожно, желая глубже прочувствовать, лучше понять, – и тонет.

...Стук туфель по школьному коридору, гогот и улюлюканье. В женский туалет нельзя: если в кабинке запрешься, перевернут сверху мусорную корзину, если не запрешься – выволокут обратно или головой в унитаз макнут. В учительский – тоже: они-то не полезут, но если кто из учителей поймает, то даже слушать не станет, отругает и записью в дневнике пригрозит. Надо рвануть в столовую: суровая тетя Люба угомонит! Если только не поймают раньше...

...Мама вчера купила юбку, заставила надеть: «Я что, вещи покупаю, чтобы они в шкафу лежали?» Сегодня физкультура, одежду с собой при всем желании не взять; и, конечно, на юбку приклеили жвачку. И смеются издевательски: давай, давай, надевай, ты ведь не будешь ходить по школе в спортивных штанах?..

...Дергают за косичку – за одну, за вторую, за одну, за вторую... «Брусницына! Прекращай вертеться!» А как не вертеться, если дергают – и смеются, сдавленно смеются за спиной? В парикмахерскую, обрезать волосы, а то и вовсе сбрить! Или нет, не поддаваться, дальше упрямо плести косички, пусть хоть издергают. Хватит ли сил?..

...Загоняют в угол, выдирают из рук сумку – разлетаются по коридору учебники, тетрадки и, конечно, карты Таро, деньги откладывала с обедов, а они порвут, придется копить заново или пытаться склеить, и если обрывки не раскидают, то, может быть, получится даже сносно... Вот бы кто-нибудь – да хоть те же темные силы, которые, по слухам, можно гаданиями призвать! – появился и ка-ак им всем!..

«Я не жертва, – опоминается Тори, – я наблюдатель, нечаянный свидетель». Но что она может сделать в уже свершившемся событии? Умей хтони менять воспоминания, можно было бы защитить: пусть Катя помнит, что хотя бы раз была не одинока. А так – остается смотреть.

И думать, что если бы могла, то крикнула бы: «А ну отошли!»

Опустилась бы рядом, погладила по спине: «Тише, все позади, успокойся».

Пригрозила бы: «Если вы еще раз...»

Тори выныривает из чужих воспоминаний – и выдыхает потрясенно:

– Не представляю, как ты с этим справилась.

– С травлей-то? У меня просто выбора не было. – Она улыбается, но в голосе слышна горечь. – Учителя не встали на мою сторону, мама не одобряла увлечение эзотерикой, так что тоже вряд ли встала бы; суицид, как известно, не выход... Пришлось выживать. Я молилась, чтобы после девятого они ушли в колледж или в другую гимназию, и, к счастью, так и случилось. Но... – Она поглаживает рисунок на шопере. – Знаешь, я ведь сама не понимаю, почему нервничаю из-за этой кофейни. Я не боюсь, что надо мной посмеются: глупо смеяться над тем, кто пришел в гадальную кофейню за гаданием. И вряд ли будут пытливо расспрашивать, насколько я верю в то, что мне нагадали; а я ведь не знаю, насколько я верю. И все же почему-то тревожно. Необъяснимо. Иррационально.

«Просто призраки детства ходят следом тенями, чтобы иногда выпрыгивать из-за угла, заставляя содрогнуться», – думает Тори.

Ей кажется: ответ ближе, чем Катя думает, припорошен то ли нарочитым спокойствием, то ли нежеланием вспоминать; и, если копнуть глубже, если кончиком когтя подцепить – не чтобы накрыло с головой, а чтобы проклюнулось в памяти, мигнуло, мол, вот, это я, причина твоей тревоги...

Этим, пожалуй, Тори в кофейне и займется – тем более как раз пришли.

Разноцветные обои с птицами и незнакомыми причудливыми бутонами, розовые скатерти на столиках, золотистые, словно отполированные чужими прикосновениями, джезвы на песке – выглядит кофейня ровно как на фотографиях, ярко и шумно, да и ощущается точно так же: будто оказался в гуще галдящей толпы, хотя в кофейне всего пара человек.

– Здравствуйте! – приветствует из-за стойки бариста в белой футболке и розовом фартуке в тон скатертям. – Впервые у нас?

Катя кивает, оглядываясь – напряженно, но тревога разжимает тиски с каждой секундой. Потому, что не рассмеялись в лицо? Или причина иная?

– Рассказать про наше заведение?

– Я читала, что у вас тут гадают, – живо отзывается Катя, – но вы можете рассказать подробнее.

– Давайте провожу вас за столик? – предлагает бариста и, взяв меню, обводит кофейню широким жестом: – Выбирайте любой, кроме тех, что с часами.

Катя уверенно ведет Тори в дальний угол, к диванчику – в той же гамме, что скатерти и фартук, но бледнее. А что за ча?.. А, вон за теми столиками, песочные, – наверное, для гадающих?

– Гадания все воспринимают по-разному: кто-то как четкое и однозначное предсказание будущего, кто-то как просмотр наиболее вероятных событий, которые могут воплотиться, а могут и нет, а кто-то и вовсе как психологическую практику. Мы не навязываем некую единственно верную точку зрения – просто раскладываем карты или смотрим кофейную гущу и делимся интерпретацией; прислушиваться или нет – на усмотрение гостя.

«Удобно устроились, – думает Тори, – никто не обвинит в колдовстве: всегда можно сказать, что это не магия, а психология, даже если сами работники считают гадания именно что магией».

А Катю после этих слов окончательно оставляет тревога, она улыбается:

– О, мне нравится ваш подход! И у вас, значит, можно заказать буквально любое гадание?

Кивнув, бариста кладет на столик два меню.

– Вот здесь напитки, а здесь гадания; если какого-то нет в списке, но вам очень хочется, – это обсуждаемо. – И подмигивает: – Воспринимать ли всерьез названия напитков – тоже на ваше усмотрение!

Как только она отходит, Катя выдыхает:

– Они нормальные, какое счастье!

Тори, взглянувшая было на меню напитков и заранее содрогнувшаяся от богатства выбора, уточняет:

– В каком смысле нормальные? – И приглядывается: а не это ли, случайно?..

– Не шизотерики, повернутые на атрибутике: чтобы везде руны, пентаграммы, зловещие статуэтки, колода окроплена кровью, гадать только на специальной скатерти, сидя лицом на запад... На мгновение задумавшись, она фыркает: – Хотя про последнее я, конечно, не спрашивала. Но выглядит-то все нормально?

Вот оно, в о т о н о. Тори подцепляет когтем надорвавшуюся маску, и корень тревоги разворачивается перед ней связанным чаем – Лютый однажды принес такой в офис, он выглядит как спрессованный травяной шарик, но под действием кипятка раскрывается цветком.

Так и Катина тревога обнажает суть, и вовсе не школьная травля тому причиной: этот эпизод она перешагнула, как досадную грязную лужу, не изменив себе и своим интересам, но дальше...

– Выглядит нормально, – подтверждает Тори. – А ты... сталкивалась с ненормальными, да?

– И даже общалась! – фыркает Катя. – Правда, недолго: начиналось в целом неплохо, мне рассказали, что «гадаем мы не умом, а сердцем», свою колоду никому нельзя давать, иначе собьется сонастройка, гадать нужно на специальной скатерти и после каждого гадания чистить ее пламенем свечи, лучше всего черной, потому что это символ начала всего, а значит, свеча будет от всего скатерть очищать... ну, ты поняла. Хотя я вот в школе пробовала гадать, и ничего, получалось без скатерти и свечи. В общем, это все ладно, но потом... Они узнали, что я гадаю, не пройдя Посвящение, – по тону, которым Катя это произносит, очевидно, что буква заглавная, – и сказали, что это надо срочно исправлять, так дела не делаются. Пообещали отвезти меня в лес и представить некой силе, покровительствующей всем гадающим, и я даже была согласна, пока... – Она кривится, словно готовясь рассказать нечто постыдное. – Короче, сила просто так ничего не делает, надо принести жертву, и они раздобудут петуха, а то и, может, кого побольше, но кровь проливать придется мне – это же я гадать хочу.

Тори морщится: уж на что она в гаданиях не смыслит, но это же полный бред! Сила, покровительствующая гадающим? Принести жертву? А оргии после жертвоприношения, случайно, не планировалось – и не это ли было целью?..

– Я после этого везде их заблокировала и еще, наверное, год вообще не желала слышать ни о гаданиях, ни о чем-либо эзотерическом, даже городское фэнтези читать не могла: там же часто есть ведьмы, и меня прямо воротило. Постепенно отпустило, я снова начала брать карты, но решила, что больше ни за что и никогда с гадающими не свяжусь. И тут эта кофейня, и мне, конечно же, стало любопытно; а на случай, если здесь работают такие же странные люди... – Она замирает на полуслове, хмурится и тут же смеется: – Так вот в чем причина тревоги! И как я не поняла, оно ведь лежало на поверхности!

Тори пожимает плечами:

– Возможно, ты настолько не хотела вспоминать об этом... невероятном опыте, что вычеркнула из головы воспоминания – ну то есть засунула их глубоко-глубоко. А теперь они всплыли.

– Всплыли – лучше и не скажешь. – хмыкает Катя. И придвигает меню напитков: – Так, что-то мы заболтались. Раскопать тревогу – это хорошо, но надо и заказ сделать.

Да, надо – и выбор обещает быть непростым, Тори в обычной-то кофейне теряется, а уж здесь, с названиями, которые словно припирают к стенке и требуют: выбирай не напиток, а то, что хочешь с ним получить!.. А чего она хочет-то? Раф «Повышение» или матчу «Удачное знакомство»? Капучино «Деньги» или американо «Деловой настрой»? А то и вовсе латте «Жаркая ночь», а?

Вздрогнув, Тори качает головой. Спасибо, не надо: еще окажется, что «жаркая ночь» – это, например, с потекшим холодильником или пришедшими от соседей клопами. Лучше она возьмет какао «Волшебство» – максимально размытая формулировка, под стать ее неопределенным желаниям.

Буклет с гаданиями Тори и вовсе не открывает: она тут не ради предсказаний или психологических практик, она все-таки группа поддержки, не больше. Да и жить в предвкушении, без единого представления о том, что ждет завтра, ей пока нравится больше.

– Может, немного о себе расскажешь? Ну, там, как у тебя сложилось со школой и почему ты решила работать именно хтонью?

Если какао должны принести быстро, то кофе на песке для Кати готовить будут минут десять, не меньше. Почему бы не скрасить ожидание разговором – снова о жизни: по пути в кофейню рассказывала в основном Катя, а теперь настал черед Тори.

А как у нее сложилось со школой? Так же, как и у всех, кто ходил в обычную общеобразовательную. Может, в миллионнике она была приличнее, чем в маленьких городах, но... люди-то везде люди. Даже вон в гимназиях с научным уклоном.

Поэтому Тори не избежала травли: попробуй с очками и лишним весом (любой вес лишний, если ты не похожа на ходячий скелет) ее избежать. Но однажды, устав от приветственного хрюканья и скомканных бумажек, прилетавших в спину на уроках, она лязгнула зубами – не человеческими, хтоническими. Носы, конечно, не откусила, но ужасом до костей продрала, судя по резко воцарившемуся молчанию.

Жаль, что Катя дать отпор не могла – либо вовсе, либо так, чтобы сухой из воды выйти. Будь Тори человеком, а не хтонью, тоже не смогла бы. Или сухой не вышла бы: иногда уж очень хотелось вскочить, сжав в кулаке ручку, и воткнуть... да куда получится, но лучше всего – в глаз, чтобы они, ехидные, расстались со своим хорошим зрением; а там будь что будет, плевать!

Поежившись, Тори отгоняет накатившие эмоции: столько лет не вспоминала, а тут, надо же, всплыло; и снова больно и обидно и перехватывает дыхание – не столько за себя, сколько за всех, кто дать отпор не смог. Но от мысли, что хотя бы кто-то из них смог, подобно Кате, перешагнуть через травму и спокойно жить дальше, теплеет на душе.

– А хтонью в пальто я пошла наперекор родителям. Они говорили, что я не смогу с людьми общаться; и я правда думала, что не смогу, но решила попробовать. И вот уже второй год работаю.

Всего второй, надо же. А ощущение, что уже вечность обменивается с Лютым значками и наклейками, в шутку пререкается с Крисом, отдыхает в кресле-мешке в углу комнаты... И конечно, носит темно-синее пальто.

Жаль, летние варианты хтонических пальто, о которых как-то упомянул Вик, пока закупать не спешат: хочется одеваться по форме даже в такую теплую погоду, как сегодня.

– Здорово, когда получается найти работу по душе, – часто кивает Катя. – У меня вот тоже получилось, но столько моих знакомых вообще понятия не имеют, кем хотят быть, что я невольно радуюсь: как же мне повезло!

Вспоминается Яна, обратившаяся в агентство ровно с такой проблемой: я не знаю, где хочу работать, помогите. Кажется, она так и осталась на складе, куда пришла «просто попробовать»; забавная штука – жизнь, никогда не знаешь, где тебя подстережет хорошая работа, или приятное знакомство, или все сразу.

Приносят напитки (надо же, решили подать одновременно), и Катя, охнув: «Какая красота!» – делает фото: кружка черная, с золотистыми узорами, и шапка кофейной пенки превращает ее в сосуд с зельем. Впрочем, какао оформлено не хуже: фиолетовой посыпкой выложен узор – дерево с ветвями-вихрями; ничего особенного, но ведь и для такой мелочи надо было постараться.

Тори осторожно делает глоток и кивает сама себе: и на вкус оно так же хорошо.

Для расклада – если Тори верно расслышала, что-то про потенциал – Катю отзывают за тот самый столик с песочными часами, и гадалка напротив нее садится эффектная, не чета бариста: повязанный на голову платок со звездами, крупные серьги и кольца, длинная юбка. Интересно, а скатерть она после гадания свечкой чистит? Или это просто образ в угоду гостям: люди ходят сюда не только ради гадания, но и ради зрелища, и надо соответствовать?

Заметно – с хтонической точки зрения – напрягшись, Катя что-то спрашивает у гадалки, та отвечает со спокойной улыбкой, и Катя, улыбнувшись тоже, расслабляется в кресле. Тори разглядывает ее, потягивая какао: впадает в спячку тревога, вновь разгорается энтузиазм, и чудится проклюнувшаяся мысль «Надо бы вспомнить, как гадать, а то совсем забросила».

А вот интересно было бы применять карты на заказах – как ту самую психологическую практику, о которой говорила бариста! «А кому-нибудь, – думает Тори, – наоборот, как магию подавать: смотря на что заказчик охотнее поведется».

Катя возвращается за столик, широко улыбаясь, – значит, гадание удалось? – и негромко делится выводами:

– Они и правда нормальные, а антураж у гадалки – просто для гостей. Я не думала об этом раньше: что с мистическими атрибутами можно играть, создавая нужное настроение, и не скатываться при этом в «никому не давай свою колоду», «чисти скатерть пламенем свечи» и так далее. Мне казалось: кто заморачивается с антуражем, тот явно ненормальный, а хорошие, нормальные гадалки просто вытаскивают колоду из сумки и раскладывают где получается. – Помолчав с пару секунд, она криво улыбается: – В школе я тоже была категоричная и заносчивая, только куда менее выносимая, чем сейчас. Меня, скорее всего, травили именно поэтому: гадания были просто поводом прицепиться к высокомерной девке, считающей себя выше всех остальных из-за увлечения... тонким миром, магией, связями с потусторонним – всеми этими штуками, делающими тебя «нитакойкакфсе», – показательно коверкает последнюю фразу она. – В подростковом возрасте так важно выпендриваться своими оригинальными интересами, и я, конечно, выпендривалась тоже и, наверное, на месте одноклассников сама бы такую себя травила. – Помолчав, Катя тихо, неуверенно предполагает: – Наверное, я еще и этого боялась: прийти сюда и столкнуться с той невыносимой девчонкой, которой была. И может быть, даже превратиться в нее.

О, какой интересный поворот! Невинная жертва на самом деле не такая уж невинная?

Тори хмурится – и строго отрезает:

– Какими бы заносчивыми ни были люди, травить их нельзя. Так что это не оправдывает твоих одноклассников.

– Не оправдывает, – эхом повторяет Катя. Тряхнув головой, улыбается: – Спасибо за помощь.

«Да я же просто в кофейню с тобой сходила!» – хочет возразить Тори, но останавливает себя: нет, погоди, вовсе не «просто» – выслушала, помогла раскопать истинную причину тревожности и привела в конце концов к важному осознанию, пусть и не напрямую, а тем, что сюда сопроводила. И кивает: всегда пожалуйста.

А на выходе из кофейни, решившись, спрашивает:

– А где ты купила такой шопер?

– О, я же обещала показать обложку! – Катя лезет за телефоном. – Это по мотивам одной книги, я покупала бокс, и там, помимо всякого, был шопер.

Обложка у книги шоперу под стать, тоже темная и с расплавленным золотом. Тори записывает название – купит с зарплаты; не одному же Лютому ей книги советовать. Может, в следующий раз посоветует как раз она?

Они с Катей расстаются у метро, и Тори кажется, что у той даже походка изменилась – стала легче, окрыленнее. Хочется надеяться, что призраки детства перестанут ее преследовать, а если и выскочат однажды – в облике одноклассников ли, ненормальных ли эзотериков, высокомерной ли Кати-из-прошлого, – она щелкнет на них зубами не хуже, чем хтонь.

Коллекционер детских сердец

«Подменыш», – ласково думает Алексей.

Все они – подменыши: странные, нелюдимые, смотрящие исподлобья или вовсе отводящие, поспешно прячущие взгляд. Сложные – не кубики Рубика, скорее шкатулки с секретом: одну откроешь сразу, для второй хватит пары несложных движений, с третьей придется повозиться, прежде чем в руки наконец упадет чужое сердце.

Алексею нравятся головоломки, и детские сердца ему нравятся тоже: каждое занимает свое место в большой, из нескольких десятков экземпляров, коллекции. Поэтому, пожалуй, он и работает тем, кем работает.

Не маньяком, нет, вовсе не маньяком; к тому же им не платят – как можно маньяком работать?

Детским психологом.

– Подменыш, – ласково говорит Алексей. Не словами – мелодией флейты.

Он, конечно, изучал музыкотерапию – в теории, никогда не собирался на практике применять; ну так что же, едва ли применяет, ведь это не музыкотерапия – обыкновенный диалог с тем, с кем словами договориться сложно. Среди приходящих на прием таких немало, потому их к Алексею и ведут: говорят, он, как никто другой, умеет раскрывать детские сердца.

«Тяжело тебе в этом мире, да? Ты сложный, но мир – мир гораздо сложнее, мир лезет к тебе, вытянув щупальца-иголки, мир изучает тебя, рассматривает, и это больно, больно, больно, но от боли никуда не деться. Мир есть боль, боль есть мир; с такой системой ты знаком, в такой системе привык жить, кутаясь в панцирь, как броненосец, и снять этот панцирь равносильно смерти».

«Нет, нет, что ты, я вовсе не предлагаю избавляться от панциря – но, может быть, заменим его на что-нибудь потоньше, что позволит ощущать мир не только высунутым наружу кончиком носа (ай-яй, как беззащитно!), но и всем телом? Будешь рассматривать мир в ответ, чувствуя его прикосновения, но – благодаря тонкому панцирю – не умирая от них. И толстый панцирь останется с тобой, сможешь прятаться, когда (если!) мир снова будет едва ли выносим».

«Конечно, не сразу, а шаг за шагом, и только когда ты будешь готов. Ну, попробуем?»

Это все говорит не Алексей – его флейта. Но – чудо – кажется, что среди музыки ясно, как в песне, звучат слова, ведь ребенок... Ребенок откликается: отстраняется ли, тянется ли – не так важно, главное, что контакт есть, какой именно – частности, скорректируем, не беда.

Отклик Алексей чувствует хтонической частью. В том числе поэтому в психологи пошел: когда в силу природы чуток к проявлениям эмоций и умеешь взаимодействовать с людьми не только через человеческое тело, почему бы это своей профессией не сделать?

«Не мужская это профессия!»

Разумеется, не мужская, ведь эмпатии у мужчин с гулькин нос, ни на сочувствие, ни даже на банальное внимание к чужим эмоциям и чувствам они не способны. А уж если ты, мужчина, проявляешь интерес не только к психологии, но и к работе с детьми, с тобой явно что-то не так, какой-то ты подозрительный, что за грязные мысли наводняют твою голову?

За годы и обучения, и работы Алексей слышал немало стереотипных мнений, но самыми частыми, самыми глупыми были связанные с полом. Сначала он злился и доказывал, потом – демонстративно закатывал глаза. Сейчас он безмятежен, как буддистский монах, достигший просветления: считайте как хотите, я не буду спорить, пока вы не настроены на диалог. А вот когда – если! – вам станет интересно мое мнение, я с радостью им поделюсь.

Профессия не мужская – зато вполне хтоническая; можно ли считать, что на работе он куда больше хтонь, нежели мужчина?.. Для родителей – вряд ли, а как насчет детей, что видят и чувствуют они?

Что бы ни видели, что бы ни чувствовали – открываются, снимают толстый, тяжелый панцирь хотя бы здесь, в кабинете, чтобы затем судорожно нацепить обратно, но... это ли не успех? Осторожно, шаг за шагом, – и вот уже ребенок переступает порог без толстого панциря и даже, случается, без него в следующий раз приходит.

Алексей сам не может сказать, правда ли видит приходящих на сеансы детей как маленьких пугливых броненосцев или цепляется за красивый образ, с которым удобнее работать. Может быть, все сразу.

Конечно, складывается не со всеми: не ко всем сердцам подбирается ключ, не все согласны откликаться на музыку флейты. «Ну что ж, – думает Алексей, – значит, эту шкатулку буду вскрывать не я». И советует родителям своих коллег, таких же профессионалов, но работающих иными методами: попробуйте, вдруг такой вариант в вашем случае подойдет больше?

Кто-то цокает языком: все ясно, работать не хотите. Кто-то фыркает: и какой же из вас психолог, если вы моему ребенку не смогли помочь?

Алексей улыбается безмятежно: считайте как хотите, я не буду спорить. Тем более что детей, которым он помог, гораздо больше.

– Подменыш, – говорит ребенок, девочка восьми лет.

«Эй, – шутливо возмущается Алексей, – это моя реплика!» Но смотрит заинтересованно, кивает: продолжай.

– Мама читала мне сказки про подменышей, где, ну... у женщины воровали ребенка, а взамен подкладывали бревно, или камень, или что-то еще, а потом... из этого вырастал человек, но такой, не совсем человеческий. И я... я то ли это бревно в мире людей, то ли ребенок, которого утащили те, кто бревно оставил: все какое-то непонятное, другие дети сложные, взрослые тоже сложные, вокруг есть какие-то правила, но почему-то никто не хочет их назвать, надо самой догадываться, а я... не могу. В общем, подменыш.

«Ох, дитя, – думает Алексей, – кто из нас порой не чувствовал себя подменышем в этом мире, больше ли, меньше ли? Но я понимаю, о чем ты; таких, как ты, ко мне и приводят – чтобы учились быть людьми в мире людей или чудовищами в мире чудовищ».

Хтоническая часть невесомо гладит девочку когтистой лапой, и девочка, словно почувствовав, подставляется под прикосновения, и панцирь ее раскрывается, как надкрылья у жука.

– Знаешь сказку про крысолова, который увел детей из Гамельна? Я тоже своего рода крысолов: могу вывести из зыбкого междумирья туда, где будет проще и понятнее. Правда, одной музыкой флейты тут не обойдешься, тебе тоже придется поработать, но ничего невозможного: шаг за шагом освоить правила, которые я подробно распишу. А пока... хочешь, я сыграю?

И подносит к губам флейту.

Синдром попутчика

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» на проводе.

– Здравствуйте! Я знаю, что у вас не телефон доверия, но я читала в отзывах, что ваши хтони оказывались не хуже психологов. Можно мне так же? Я не могу к психологу: там надо заранее, а я... Мне прямо сейчас.

– Что у вас случилось? Может, все-таки телефон?..

– Нет, только не телефон доверия, пожалуйста! Я... Вы знаете, наверное, так бывает, когда очень больно, но ты не можешь ни с кем знакомым поговорить, потому что тебе еще с ними жить, они не должны знать, что... Ну, в общем, не должны. И нужен кто-нибудь посторонний, кто выслушает, не осудит... Я читала в отзывах, что ваши хтони... ну, я говорила.

– Я вас понял. Сейчас узнаю, кто сможет приехать и побыть вашим... попутчиком.

Осень подкрадывается на цыпочках: маячит за окном короткими, но шумными дождями, пахнет вспышками холода, изрисовывает за ночь чистые летние стены своими граффити – изморозью на листьях, корочкой льда на лужах.

Намеки не то что на осень – на скорую зиму не радуют. Но радует, что закончилась жара, хотя в этом году она была не такой ужасной, как в прошлом.

Олег поправляет воротник любимой рубашки в красную клетку – ему даже пальто сшили из похожей ткани – и морщится из-за невольных воспоминаний. Год назад, в конце прошлого июля, агентство ездило на пляж, и он, новенький, опьяненный знакомствами, потерявший ощущение границ, – он полез к Лютому выспрашивать про сектантов. Получил заслуженный щелчок зубами, спасибо хоть метафорический, а не хтонический или реальный; даже извиниться не решился, чтобы не мозолить лишний раз глаза, только спустя пару дней осторожно написал: не со зла, мол, просто язык за зубами держать не умею, но обязательно научусь. «Извинения приняты», – сухо ответил Лютый, окончательно убедив, что больше им встречаться не стоит.

Гор потом успокоил: сказал, Лютый отходчивый, а что сообщение сухим показалось – ну не будет же он каждому со смайликами и лучащейся сквозь буквы радостью писать? Но на прошлый зимний корпоратив Олег все равно не поехал, хотя вовсе не из-за Лютого: простыл, а холодный воздух дерет больное горло, будто терка, тут даже из дома выходить не хочется, тем более ехать куда-то в снега.

В этом году они не выбирались на пляж – но на зиму, наверное, повторят? И если они пересекутся с Лютым, Олег наконец-то извинится нормально: лицом к лицу.

– У тебя новый заказ, – как всегда нейтрально сообщает Серый. – Надо побыть свободными ушами для девушки, в смысле безоценочно послушать то, о чем она будет говорить. Сейчас.

– Это я завсегда, – улыбается Олег.

Заодно от своих не слишком светлых мыслей отвлечется.

Назвать себя эмпатичным у Олега язык не поворачивается, но настраиваться на волну заказчика он все же умеет – и потому с порога чувствует, лампочки каких эмоций горят в гирлянде Евы. А может, дело в том, что эти эмоции ему близки – не прямо сейчас, но когда-то были и до сих пор нет-нет да и бывают.

И полоска бинта на плече, чуть выше локтя, вызывает глухую тревогу: угадал.

– Здравствуйте! – Олег берет инициативу на себя. – Я Олег, приехал побыть вашим попутчиком – тем случайным человеком, которому можно рассказать всю правду о себе, зная, что вы больше не встретитесь.

– Очень приятно, – нерешительно улыбается Ева. – А я Ева, хотя вы, наверное, знаете... Можете взять тапочки и... давайте перейдем на «ты»?

Ни от того ни от другого Олег не отказывается; следуя указаниям, моет руки и проходит на кухню – какой же разговор с попутчиком без чая или кофе? Жаль, правда, что не в стаканах с подстаканниками.

Впрочем, такие кру́жки, как у Евы, на стаканы менять грешно: на одной нарисован невероятно глупый тигр с косыми глазами и длинным красным языком, на другой – серый волк, дотянувшийся до луны, но, вопреки мифам, не спешащий ее съесть. Предложили бы выбор – ни за что не смог бы определиться, но Ева, залив кипятком пакетики, молча двигает к нему тигра.

От кружки пахнет цитрусами, хотя на вкус чай наверняка будет просто черным. Олег не против: запахи для него ценнее вкусов. Идеальный потребитель всевозможной ароматизированной продукции.

– Ты сказала, что тебе очень больно, – осторожно начинает он.

Ева кивает. Торопливо просит:

– Только, пожалуйста, не надо ничего советовать. Просто выслушай.

Олег разводит руками: желание заказчика – закон.

– Иногда мне кажется, что я из тех редких людей, которые любят свою работу. Нет, я верю, что на самом деле таких немало, но, когда смотрю на все эти картинки про невыносимые ежедневные страдания и «ура, наконец-то пятница!», а главное, на количество лайков под ними... В общем, мне повезло, я не чувствую себя живущей только на выходных, а все остальное время ждущей этих самых выходных со стиснутыми зубами, и зарплата у меня вполне хорошая, хоть и всегда можно больше; но... – Ева, вздохнув, опускает взгляд и гладит волчий бок на кружке.

Не стоит торопить, пусть соберется с мыслями, даст словам созреть.

Олег отпивает чай – на вкус действительно просто черный, – мельком оглядывает кухню. Кажется, такой стиль называют скандинавским лофтом: белое, серое, ужасающе строгое и минималистичное; спасибо, что цветы на подоконнике разбавляют холод. Зимой здесь, наверное, совсем тоскливо – хотя кто сказал, что Ева не любит зиму? Может, она из тех редких (или вовсе не редких) людей, кого радует сплошной белый мрак за окном. Грешно всех по себе судить.

– Мне часто кажется, что я могла бы достичь большего. Стать еще довольнее своей жизнью, еще счастливее. Например, уйти на другую работу, где больше платят; или стремиться к карьерному росту; или зарабатывать дополнительные деньги своим хобби. Я тексты пишу, – поясняет она, – вообще-то, художку, но все говорят, что могла бы копирайтерские заказы брать, и я тоже думаю: перестроить мышление, поменять стиль, это же интересный вызов и возможность для роста. Но... я, кажется, не хочу расти. То есть я не говорю, что вообще никогда не захочу изменений, но прямо сейчас мне нравится моя жизнь: наконец-то закончилась учеба – теперь никакой домашки, все свободное время исключительно мое; я съехала от родителей – могу то вещи по квартире разбрасывать, то драить все до блеска, смотря какое настроение. Я хочу насладиться вот этим спокойствием, а не бежать куда-то еще.

– И кто же говорит тебе бежать? – интересуется Олег. Звучит, кажется, ехиднее, чем должно бы, и он прибавляет: – Ты можешь не отвечать, просто... чем не повод задуматься?

Ева тяжело вздыхает – о, видимо, задумываться ей не надо, она давно знает.

– В основном родители. «Ты же умная, ты обязана быть отличницей!» «Ты же умная, надо поступить в лучший вуз!» «У тебя будет красный диплом, правда? Ну ты же умная, а еще усидчивая, разве это сложно?» Учеба не позволяла подрабатывать, а когда сидишь на чужой шее, лучше с обладателем этой шеи не спорить – ну я и не спорила, мне ведь и правда несложно постараться здесь, подсуетиться там, прыгать и прыгать, пока не окажусь выше головы. Нервы сдают, зато дома на них никто не действует. Конечно, можно сказать, что я должна быть благодарна: все, что я имею, я приобрела благодаря родительским пинкам, но... Нервные срывы и склонность к самоповреждению тоже в этом списке. Поэтому я хочу притормозить и наконец перестать делать вид, что этот багаж можно просто нести дальше.

И хтонью быть не надо, чтобы угадать повисшее в воздухе «но»: понимать, что так нельзя, еще не значит суметь остановиться. Иначе и разговор бы этот не случился, правда? И не было бы бинта на плече.

Зреют слова, мигает в гирлянде лампочка – прежде чем разгореться.

– Но вот засада: я впитала это «ты же умная», я отравилась им, и отголоски родительских голосов в моей голове твердят, что отдыхать нельзя, надо стать быстрее, выше, сильнее, нужно сделать себе имя – хотя бы в профессиональных кругах, нужно заработать больше денег, отдыхать будешь потом. Эдакое «сделал дело – гуляй смело». И я не понимаю: может, я неправильная? И могу ли я, такая неправильная, желающая довольствоваться тем, что есть, вообще существовать? Достаточно ли мне просто хорошо делать свою работу, не сместит ли меня однажды более целеустремленный человек, более... соответствующий требованиям современного мира? Как там было в сказке про Алису: мол, надо бежать, чтобы просто остаться на месте. А если я не бегу – вдруг я стремительно оказываюсь позади, будто меня уносит беговая дорожка?

Олег скрывает кривую усмешку, делая глоток чая. В том числе поэтому он не стал выбирать профессию, где надо все время бежать в два раза быстрее. Нет, безусловно, если ты хочешь быть хорошим специалистом, самообразованием придется заниматься, но хотя бы не на таких скоростях.

– Я смотрела на других и думала: ну они ведь живут без суеты и беготни, и вроде все у них хорошо, значит, и у меня может так быть? А сегодня впечаталась с размаху в доказательство, что нет, не может, надо суетиться, иначе... Родители всегда говорили: знакомься с людьми, дружи с одноклассниками и одногруппниками, социальные связи – это важно, это поможет в карьере. Я переела этого за время учебы и решила отойти в сторону, подышать: общаться только онлайн, никаких корпоративов и прочих рабочих мероприятий, тишина и долгожданное одиночество. Ну и... Есть одна дочь маминой подруги, в прямом смысле, хотя и в переносном тоже; вот она в сторону не отходила, заобщалась со всякими полезными людьми и получила работу за границей. Я узнала, и меня накрыло завистью и... жгучей, отравляющей злостью на саму себя. Я ведь хотела как-нибудь пожить за границей, и это был бы такой удобный шанс – сразу с работой, еще и помощь с переездом... Но нет, я решила отдохнуть, дура такая!

Олег присматривается к гирлянде ее эмоций и едва уловимо качает головой: это не было жгучим желанием – так, отдаленными планами, но как будто... Как будто всем полагается мечтать о жизни за границей, вот зависть и вцепилась в горло, когда у кого-то из знакомых все получилось.

О, это ему знакомо. Может быть, даже слишком.

– И я ведь даже не хочу за границу «вотпрямщас», не уверена, что согласилась бы, если бы предложили, но меня гложет изнутри, душит, и я ничего сделать не могу. И кажется: если она такой шанс получила, то больше его никто никогда не получит, он был единственным в целом мире; и за границу я теперь никогда не перееду, а если перееду, то через жуткий геморрой, потому что шанс на легкий переезд упустила. Это глупо, абсурдно, мир не так работает, но... я проигрываю этот спор с воображаемыми родителями и все, что могу сделать, – сорваться и причинить себе боль, хотя этим только добавляю к внутренним ранам внешние.

А они, случайно, не потерянные брат и сестра?..

Потому что близко, слишком близко: и зависть, когда другой получает то, что ты должен хотеть (но хочешь ли?), и невозможность соответствовать требованиям общества (быстрее, выше, сильнее, ну же!). Тем проще будет помочь, не так ли? Он-то почти договорился с этим навязчивым голосом, вечно диктующим, каким следует быть.

Да только Ева не просила помогать, она просила выслушать; и первый порыв – отправить к психологу – Олег заглушает, прикусив язык. Делает глоток чая, медлит пару секунд, присматриваясь к внутренней гирлянде, и решается:

– Если захочешь, чтобы тебя обняли, я здесь.

Ева тут же кивает: хочу.

Встать ей навстречу, распахнуть объятия, а вместе с ними – совиные крылья, укрыть, словно шалашом. «Ты строила в детстве шалаш, а, Ева? Мне кажется, все строили, все прятались в нем от мира вокруг – порой слишком шумного и яркого. Вот и теперь – спрячься в шалаш, посиди в нем, зная: никто тебя не побеспокоит. Можно выдохнуть, слышишь? И не нужно причинять себе боль, чтобы заслужить это право».

– Спасибо, что выслушал. Мне, понимаешь, не к кому было с этим пойти: родители скажут – ну а мы тебе что говорили? Друзья... Одних грузить неловко, а другие решат еще, что я с жиру бешусь: у них с работой и деньгами гораздо сложнее, а тут моя истерика из-за того, что не получилось поменять очень хорошую работу на работу еще лучше. Ну и не хочется, чтобы они помнили об этом, чтобы спрашивали потом: как там твой переезд за границу? Или: научилась позволять себе отдыхать? Даже если не будут спрашивать, я не хочу общаться с ними и все время помнить: я перед ними наизнанку вывернулась, они все знают, какой позор.

«Ну да, какой позор – быть нормальным живым человеком!» – мысленно ехидничает Олег.

– А уж если они узнают, что я режу руки... Это же как клеймо: ты псих, тебе надо к врачу. Вероятно, мне и правда надо, но я разберусь сама, а то... когда что-то советуют, у меня прямо жгучее желание сделать наоборот, как будто устала от времен, когда родители все решали. Я поэтому и попросила выслушать: не сомневаюсь, что твои советы были бы дельными, но смогла бы я им последовать?..

Ха, дельными! Нет, конечно, Олег был бы рад поделиться своим опытом, но насколько он помог бы Еве – с ее внутренними сколами и надломами, которые у всех, как ни крути, индивидуальны? Так что все, что он может, – продолжать слушать. Вот и будет играть роль внимательного слушателя.

– Если не секрет, как давно ты начала?..

– В школе: тревога уже тогда жрала по поводу и без, а боль выдергивала из бури эмоций, заземляла в каком-то смысле. Хотя сейчас понимаю, что это был кратковременный эффект, и вся моя дальнейшая плаксивость и эмоциональная разболтанность выросли как раз из этой опасной привычки. Но это меня не остановило и, как видишь, до сих пор не останавливает. Я думала, это единственный способ вывезти учебу, но... на самом деле просто не видела других. И самое страшное: кажется, до сих пор не всегда вижу. Ты же хтонь, ты умный, ты знаешь больше людей. Скажи... О, я помню, что просила не давать советов, но как справиться с селфхармом?

– Не скажу, – фыркает Олег. – Потому что я не справился. И неплохо знаю, как он отравляет жизнь.

Можно было бы невыносимо театральным жестом задрать рукав и показать тонкую сеть шрамов, но хтоническая природа позволяет не оставлять следов. Оно и к лучшему: в шрамах нет ни красоты, ни тайного братства, ни доказательства силы. Только память о боли, с которой человек когда-то остался один на один.

Ева смотрит с недоверием и надеждой: как, ты тоже? И ты меня не осуждаешь? И у нас есть опыт, который можно разделить?..

Олег улыбается, не дожидаясь просьбы рассказать и зная, что улыбка тут неуместна:

– Мне-то проще, когти всегда со мной; паршивое преимущество, конечно... Следы остаются страшные, но я же хтонь, у меня все быстро заживает. Но причина, по которой снова тянет себя ранить, от этого, увы, никуда не девается.

– А как ты?.. Когда?..

– Примерно так же, как ты. Когда эмоций слишком много, когда внутри словно что-то надорвалось, когда сам себе противен и никакие умные слова не помогают охладить голову... Но... мы же оба знаем, что это не спасает по-настоящему. Остаешься с тем же адом внутри – и с новым повреждением снаружи. Но, кстати, иногда я проживаю такие срывы без потерь; чем дальше, тем на самом деле чаще получается держать себя в руках, и, хотя я не могу сказать, что прям полноценно справляюсь...

Ева ничего не спрашивает – вслух: вскидывает голову, и Олег читает немой вопрос в ее глазах, в лампочках ее гирлянды. И пожав плечами, делится своими секретами.

Иногда можно просто подышать – медленно, глубоко, сосредоточиваясь на каждом вдохе и выдохе. Заварить чаю – внимательно и вдумчиво, обдумывая каждое свое движение. Походить по квартире, вжимаясь босыми ногами в пушистый ковер или холодные половицы.

Заземляет это все куда лучше порезов – потому что возвращает в тело, а не истязает его.

Ева, торопливо записывающая советы в телефон, нервно фыркает и кивает:

– Разгоряченный, это точно. Мне иногда кажется, что в голове кипяток, и, если немедленно не выпущу его, сварюсь заживо.

– Мои способы, – улыбается Олег, – помогают не выпустить его, но остудить, и это, пожалуй, лучше, чем все время его выливать: может быть, в остывшем виде он еще пригодится.

Четыре месяца. Олег не трогал лезвия четыре месяца, как бы ни было временами страшно и тяжело. Может быть, эти месяцы превратятся в годы, может быть, закончатся через пару дней, когда от срыва ничего не спасет; он не пытается загадывать, просто мысленно отмечает в календаре еще один удачный день.

Хочется верить, что однажды и у Евы случится длинная череда удачных дней, и причиной будут не внешние обстоятельства, а ее собственное решение удержаться и не переступить грань.

Прохладный воздух щекочет затылок. Олег, в общем-то, любит осень, как положено романтику и поэту. И пусть стихи он писал лишь в школе, романтик – это необязательно творческий человек, это состояние души, подкрепляемое поведением.

Он подходит к светофору. Над перекрестком зажигаются фонари.

Быть хтонью – это...

«И хтони у них ненастоящие, аниматоры с кукольными головами!»

Санна перечитывает комментарий раз, другой, третий. Проверяет – точно им отзыв написали? Хотя кому бы еще стали писать про хтоней?..

Ответить от имени представителя организации, запросить имя, телефон и дату заказа. Глупо – ну кто из сотрудников поехал бы на заказ в костюме? Разве что с целью посмешить... Но – она уверена – отработал бы в итоге на все сто, а значит, не было бы претензий, не было бы комментария; и ладно одного, но какой это уже по счету абсурдный отзыв от человека, никогда не делавшего заказ?..

Интуиция подсказывает: наверняка и теперь выяснится, что такой человек в агентство никогда не обращался.

На почту падает письмо с данными. Бинго: ни одного заказа.

Санна прикусывает губу, накручивает на палец прядку волос (запишись уже в парикмахерскую, сколько можно волосы трепать!) – и пишет ответное письмо. «Здравствуйте! Пожалуйста, опишите ситуацию как можно подробнее: где Вы узнали о нашем агентстве, по какому номеру телефона сделали заказ, как происходило взаимодействие с прибывшим сотрудником».

Если все это ложь, желание их подставить, то где-нибудь на подробностях мнимая заказчица наверняка проколется.

Ответ приходит через пятнадцать минут – добросовестно написанное полотнище со всеми подробностями вплоть до одежды и обуви сотрудника. Санна пробегает глазами текст, не сразу осознавая, что ее зацепило, возвращается наверх и приподнимает брови. Заказ был сделан через сайт?..

Адрес – похожий, но чужой; внешне – точь-в-точь, даже фотографии сотрудников совпадают, но... Может, какие-то нововведения, о которых пока не сообщили? Но зачем тогда делать сайт общедоступным и – пара секунд на проверку – попадающим в выдачу поисковиков?

«Привет! Скажи, пожалуйста, у нас не менялся сайт агентства? Потому что если нет, то у меня очень интересные новости».

«Спасибо за информацию, – сухо отвечает Вик. – Будем думать, кто тут напрашивается на откручивание головы».

Санна задумчиво макает чайный пакетик в кружку с кипятком. Кому вообще нужно их подставлять, какому человеку – или скорее даже людям, в одиночку вряд ли такое провернешь – насолило агентство? Очевидный вариант – сектантам, но Гор, помнится, сделал все, чтобы их главаря закрыли, и неужели на этом они не успокоились?

Может, как раз поэтому не успокоились, создали фейковое агентство, организовали рекламу так, чтобы люди в первую очередь попадали на них – или не в первую, чтобы не вышло слишком подозрительно, но хоть кто-нибудь на них да попадает, а потом пишет негативные отзывы про аниматоров с кукольными головами...

Бред же. Или не бред?

Но поломать над этим мозги Санна не успевает: поступает звонок.

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» слушает.

– Здравствуйте! Пожалуйста, научите меня быть хтонью.

Час от часу не легче!

«Спасибо, – думает Пьер, – за то, что этот заказ передали на нашу точку и он достался мне. Спасибо Господу, Вселенной, Мирозданию, кому бы то ни было – спасибо». Думает без религиозного трепета и определенно пережил бы, если бы заказ ушел другой хтони, но возможность на практике узнать, насколько ты годишься работать с людьми и уж тем более обучать хтоней, всегда бесценна.

Поэтому спасибо.

Пьер хочет стать наставником для хтоней-полукровок и по шажкам двигается к цели. Вот сейчас, например, работает в агентстве «Хтонь в пальто», набираясь опыта и проверяя себя на профпригодность; а то, может, это лишь в кругу друзей он умело разруливает конфликты, не единожды объясняет даже самые простые моменты, которые никак в чужой голове не улягутся, и вдохновляет теплым, сердечным подходом не отчаиваться, а столкнувшись с посторонним, откусит ему лицо, едва он выведет из себя.

Это не мечта всей жизни, Пьер определенно переживет, если окажется, что на долгий, близкий, полный терпения контакт с кем попало он не способен. Но пока все идет хорошо: исключительно целые лица и довольные заказчики.

И прямо сейчас – шанс примерить роль наставника.

Ах, знать бы еще, как научить другого быть хтонью! Пьер читал про чужой опыт, говорил с теми, кто обучил уже не одну хтонь, и они давали советы – умные, дельные хотя бы в теории, – но основной мыслью было «все индивидуально, ты обычно чувствуешь, как будить хтоническую часть и как сводить ее с человеческой». А хтони-полукровки, которых вот так обучали, ему не встречались; ну не требовать же их контакты у наставников?

Говорят, во главе агентства сейчас стоит как раз такая хтонь. Откусит ли он лицо, если Пьер попросит его об откровенном разговоре?

Или, может, после сегодняшнего заказа разговор и не понадобится?

«Научите меня быть хтонью». А что это вообще такое – быть хтонью?

У скольких хтоней спроси, столько ответов и получишь, за редким, должно быть, исключением, когда взгляд на мир и на хтоническую природу совпадает.

Ярче чувствовать чужие эмоции, видеть их спутанными ли нитями, разноцветными ли гирляндами, облаками ли запахов? Под странными углами воспринимать реальность – как вспышки тепла и света, как пересыпающиеся стекла калейдоскопа, как сходящиеся и разбегающиеся дороги (вот сейчас тебе путь открыт, но пара неверных выборов, и ты с него безвозвратно свернешь)? Признавать свои темные стороны, специфические интересы и не стыдиться их: ни жесткости, ни агрессии, ни погруженности по самые кончики ушей в тему страха, крови и смерти?

А может, все сразу?

Узнать бы для начала, что в эту фразу вкладывает заказчица; почти как определить цель терапии, когда к психологу приходишь. От этого проще будет танцевать.

...А хтоническая часть, между прочим, у нее проявленная! Ну хотя бы с этим разбираться не придется; наверное, в основном с тем, как эту часть с человеческой свести.

– Доброго дня, я Пьер.

– Здравствуйте! Я Иванна, проходите, пожалуйста.

Жители других комнат, идущие кто на кухню, кто в ванную, скользят по Пьеру равнодушным взглядом: еще бы на каждого гостя в коммуналке внимание обращать. Только какой-то мальчишка застывает удивленно, пока его не пихают: «Не пялься!» Вряд ли он видит, скорее чувствует общий вайб чего-то не совсем человеческого; многие чувствуют, да не все настораживаются, слишком привыкнув интуиции не доверять.

Пьер улыбается вслед мальчишке, разувается и переступает порог комнаты.

Интересно, а Иванна хтонический облик увидит? Пьер научился скрывать его, чтобы не вызывать вопросов и не пугать слишком чутких людей, да и хтоней, пусть их-то, наверное, ничем не напугаешь. К чему бы тогда выпендриваться обликом? Ну так для себя, чтобы в витрины коситься, и для тех, кто, всмотревшись, все-таки различит и крылья, и множество глаз.

Людям, даже чутким, такое редко удается, почти никогда, хтони справляются лучше, всего лишь взгляд подольше задержав. Насколько ты, Иванна, человек, а насколько хтонь?..

«Глядите-ка, вот уже и система тестов, чтобы выяснить, на какой стадии контакт между частями!»

Иванна, поглаживая рыжую косичку, отводит взгляд – учили небось, что невежливо на других таращиться; тут же снова смотрит, нет, всматривается, распахивает глаза, и хтоническая часть, маячащая за ее плечом, любопытно тянет длинную тонкую морду. Видит, точно видит; а значит, и контакт какой-никакой, а есть. Дело будет проще, чем могло бы быть.

Впрочем, радоваться рано: не говори гоп.

Комната у Иванны небольшая и двухэтажная: внизу холодильник, кухонные шкафчики, диван и пара книжных стеллажей; что наверху, Пьеру не видно, и гадать он не возьмется, но, судя по столу, может быть, некое рабочее пространство? Место для ноутбука, альбома и красок, блокнота – чем она вообще увлекается? А может, работает из дома, и потому пространство рабочее в самом прямом смысле?

Пьер думает об этом всего пару секунд и качает головой: дал порезвиться фантазии – и ладно, не его дело; захочет Иванна – сама расскажет.

– Может, выпьем чаю? – Люди обычно оттягивают начало разговора, да и потом прячутся за кружкой, занимают ей руки, рот и вообще все внимание, даря себе и собеседнику необходимую передышку. Только поэтому он и предлагает: сам не большой любитель ходить вокруг да около.

Но Иванна пожимает плечами:

– Я не люблю чай. Заварила бы вам, но у меня его и нет, и кофе тоже...

– Тогда, – улыбается Пьер, – давайте сразу к делу. Останемся на «вы» или на «ты» перейдем?

– Я думаю, можно на «ты».

Хтоническая часть поводит длинными ушами. Пьер подмигивает одним из десятка глаз: готова учиться быть человеком? А хозяйка твоя готова учиться быть хтонью?

– Расскажи, пожалуйста, о себе и о том, почему ты вообще хочешь научиться быть хтонью.

Иванна бросает странный, почти раздраженный взгляд, будто ответ настолько очевиден, что просить проговорить его стыдно. Но дальше она хмурится, замирает удивленно, вглядывается внутрь себя, проворачивает сережку в ухе – гвоздик с украшением-шипом...

– Я... Я как-то не думала об этом; то есть... очевидно же, что если ты можешь быть хтонью, то ты должна быть хтонью. Какие еще нужны причины? Но сейчас... мне кажется, что, пока я не хтонь, я чувствую себя недостаточно целой. Существую только наполовину: пользуюсь одной рукой, прыгаю на одной ноге. Я не хочу каких-то сверхъестественных хтонических умений, мне бы просто... подружиться с этой частью, общий язык с ней найти. У меня мама хтонь, но отношения у нас были так себе, прохладные; она базовым вещам научила: ну, там, как от чужих эмоций закрываться, как не сорваться в превращение на психе, – но этого мало, оно не помогает стать целой. А папа, он в силу природы помочь не может, но посоветовал обратиться к какой-нибудь хтони. И я позвонила в агентство.

Пьер кивает и задает самый, наверное, важный вопрос:

– А что для тебя значит быть хтонью?

– Принимать себя целиком, – подумав, осторожно отвечает Иванна, – какими бы странными и неприятными ни казались отдельные стороны. Я понимаю, что люди тоже так делают, в смысле хтонью для этого быть необязательно; но для меня все упирается в принятие.

Ну что ж, Иванна, давай подумаем, как вы с хтонической частью могли бы друг друга принять.

Пьер слышал о разных подходах: кто-то вынуждает хтонь вставать на защиту человеческой части, кто-то мирит их, будто поссорившихся детей, кто-то едва ли не пляски с бубном устраивает и обе части в эти пляски втягивает. Он, вообще-то, еще ни разу никого не сближал, даже теоретически с подходом не совсем определился. Впрочем, форма и вид тени диктуют свои правила, а дальше, значит, в процессе поймет.

Все в процессе, все по наитию; так и живем.

Пьер усаживает Иванну на диван, сам опускается на пол, встает на колени – жест молитвы ли, поклонения ли. Кажется, что проще будет снизу вверх, когда видишь глаза; почему – кто бы сказал. Так ощущается – вот и весь аргумент.

– Расслабься, – шепчет Пьер, берет Иванну за руки, легонько гладит пальцы. – Закрой глаза. Слушай мой голос. Не сопротивляйся, пожалуйста, как бы страшно ни было.

Иванна, конечно, волнуется, это и человеку любому видно, а уж хтони – тем более. Счастье – это стресс, любые изменения – стресс, так уж устроен мозг (и человеческий, и хтонический): цепляется за привычное и орет от ужаса, когда его привычного лишают. Ничего-ничего, мы понемногу, по шажочку, будто заходя в холодную воду...

– Ты ведь смотришь на меня хтоническими глазами, ты видишь мою хтоническую часть, а значит, некоторые ниточки между вами уже натянуты. Только вы бегаете друг от друга, как несчастные влюбленные, не решаясь заговорить, чтобы в идеализированных версиях друг друга не разочароваться и не столкнуться с необходимостью выстраивать отношения, а не просто из-за угла наблюдать, завороженно вздыхая.

Сам удивляется: что я несу, с чего я так решил, какие несчастные влюбленные?.. Впрочем, для погружения в транс сойдет, главное – говорить монотонно, усыпляюще, чтобы Иванна выдохнула, расслабилась, напряженные ее пальцы обмякли... И вот тогда, усыпив, будто удав – кролика, Пьер затягивает ее в то, что принято называть хтонической тенью. У людей – он читал – нечто похожее называют шаманским пространством.

Пьер – любопытный – расспрашивал других, как выглядит у них хтоническая тень; мог бы, приглядевшись, и сам понять, но не хотелось влезать так бесцеремонно. У большей части было нечто природное: лес, болото, поле, пустыня, берег реки; у кого-то (ах, помнить бы у кого!) – городские руины, поросшие мхом и плющом. Встречались и более закрытые и мудреные локации: пустая, чтобы ничего не отвлекало, комната, танцевальный класс, зал в абстрактном замке, даже однажды попалась пыточная.

У него же... Что ж, у него это пустой каменный собор, гулким эхом любой твой шаг, любой вздох, даже любую мысль разносящий, и потому, как ни пытайся, от себя здесь не спрячешься.

Вовсе не прятаться сюда приходят.

Иванна замирает, оглядываясь, словно желая зацепиться за какую-нибудь деталь и все свое внимание ей посвятить, чтобы оттянуть момент общения – ведь хтоническая часть маячит всего в паре шагов, испуганно ли, нетерпеливо ли бьет хвостом по лапам. Но здесь ни икон, ни витражей, ни узоров, лишь свечи у алтаря; и Пьер, висящий над алтарем неопознанным созданием из мешанины крыльев и глаз, чувствует себя так, будто собрался проводить таинство венчания.

Если взглянуть под определенным углом, не такая уж большая разница. Ох и богохульно, наверное, эта мысль звучит!

И вот забавно: его, едва ли выглядящего хоть сколько-нибудь дружелюбно или просто нейтрально, Иванна не сторонится, а вот этой милой, пушистой, длинноухой...

– Ну же, подойдите друг к другу, хватит шарахаться. Здесь, в хтонической тени, никто из вас не сможет другому навредить, даже если захочет.

– Да я не боюсь, – мотает головой Иванна, почти прижимаясь к стене: хтонь неуверенно крадется навстречу из другого конца собора, – пусть вредит сколько влезет! Я... я не понимаю – а что дальше-то делать?

Пьер смеется – и смех, отражаясь от каменных стен, на мгновение заполняет весь небольшой зал.

– Скажи, Иванна, ты умеешь следовать инструкциям? Первый пункт – подойдите друг к другу. А дальше будет дальше.

Они сходятся у алтаря, таращатся испуганно, будто не живут... сколько ей лет на вид, двадцать – двадцать пять?.. Будто не живут все эти годы в одном теле, будто не взаимодействуют так или иначе, будто сегодня впервые встретились – и в полном ужасе от того, что теперь придется вместе жить. «Брак по расчету, – думает Пьер, – вот что мне это напоминает».

Впрочем, по расчету ли? Скорее вслепую, наугад, как... лотерейный билет купить. Вся жизнь, если подумать, своего рода лотерея: никто не спрашивает, хочешь ли ты родиться в таком-то виде в такой-то семье, живущей в таком-то городе такой-то страны, тебе остается лишь принять условия и плясать от них, насколько хватит сил, упрямства и ума.

«Все начинают из разных точек, кому-то легче, кому-то сложнее. Тебе, Иванна, досталась наполовину хтоническая природа и едва ли та семья, которая могла бы как следует всему научить. Но что же, теперь ты здесь».

– Второй пункт инструкции: возьмитесь за руки. Да-да, звучит по-детски, но я прошу, требую, чтобы вы это сделали: возьмитесь за руки и постойте, почувствуйте друг друга. Не пытайтесь прыгнуть выше головы и сразу как-нибудь соединиться – или что там еще может в голову прийти; сосредоточьтесь на прикосновении – на текстуре, температуре, чужом пульсе под кожей.

«Что я делаю?..» – думает Пьер, наблюдая, как Иванна и ее хтонь, взявшись за руки (за лапы? Как вообще сказать одним словом?), настороженно прислушиваются к себе и невольно друг к другу.

Ему, впрочем, не страшно – скорее весело.

– Третий пункт... – Ну же, что, что ты им скажешь? – Любые отношения что-то дают обоим участникам: заботу, безопасность, ощущение нужности. Вы, желающие вступить в отношения, подумайте – а что они могут вам дать, чего вы от них хотите? Принятие – это хорошо, но слишком общо; как насчет деталей? Озвучивать необязательно, можете оставить между друг другом или вовсе никому не доверить. Главное – подумайте.

И Пьер думает тоже: за что он любит свою хтоническую природу? На чем сошелся бы с ней, если бы был полукровкой?

Может быть, на возможностях?..

На возможности выглядеть как душе твоей угодно и лишь в узком кругу избранных это демонстрировать, для остальных оставаясь человеческим человеком. На возможности влиять исподтишка на людей – да и на других хтоней, – не словами, не открытыми действиями, но легкими прикосновениями крыльев, а порой даже просто мысленным усилием. На возможности прийти в этот собор, и взлететь над алтарем, и висеть, будучи опьяненным чувством полета; не в реальности, конечно, ведь там Пьер не смеет перекинуться в хтоническую форму (хоть и говорили: это же не оборотничество, не стоит размышлять, как подействует на нового тебя физика реального мира, просто сделай это!), но и здесь, в мысленном путешествии, ему достаточно.

За это Пьер любит свою хтоническую часть, плотно, неотделимо сплетенную с человеческой.

А за что могла бы ты свою любить, Иванна?

Они и правда ничего не говорят, только бросают на Пьера смущенные взгляды, словно проверяя, не может ли он здесь, в пространстве своей тени, читать мысли. Пьер мог бы – но сейчас, когда это вопрос не жизни и смерти, а доверия и комфорта, не станет. Только смотрит, как они подступают все ближе друг к другу, как спадает напряжение, расслабляются их мышцы...

...как смешиваются на полу их тени, превращаясь в единое целое.

Не завершение процесса, конечно, – но красивое его начало.

– Мне дальше самой придется, да?

– Ну не буду же я приходить каждый день, чтобы вы под моим чутким руководством сближались, – фыркает Пьер. – Так что придется самим; но не тебе – вам. Ты ведь не одна, вас двое: ты и твоя хтоническая часть; где одна не сообразит, там другая поможет.

Иванна недоверчиво поводит плечами. «Не волнуйся, – думает Пьер, – ты просто не осознала еще, что самый важный шаг навстречу сделан, остальное – медленная, нудная, но интересная работа по сближению с собой же, по принятию себя, как ты и желала. Оно уже оказалось тебе по силам, нечего бояться».

Прощаясь, он на мгновение касается плеча Иванны, крылом – длинного уха ее хтонической части и шепчет:

– Все получится. Рано или поздно...

– ...так или иначе^[3], – хмыкает Иванна и кивает.

Все тот же любопытный мальчишка провожает Пьера внимательным взглядом. Пьер подмигивает ему одним из множества глаз – и он, едва ли по-настоящему чуткий, вздрагивает и отступает за угол, но не прячется.

Пьер не думает, к чему это, о чем это, зачем. Пьеру просто весело и хорошо.

Что же, первая хтонь-полукровка, которой он смог помочь?

Вик пишет спустя час, словно отчитываясь о результатах работы: «Пока понятия не имею, кто это сделал, но кто-то действительно открыл фейковое агентство, рекламирует свой сайт, перехватывает таким образом наши заказы – не все, конечно, но часть, – а люди потом отзывы пишут нам, а не ему. Есть идея заказать в случайную квартиру, отловить исполнителя и... очень вежливо поговорить. Может быть, как-нибудь так на организаторов беспредела выйдем».

«Вот людям делать нечего», – отвечает Санна и потирает лоб. Фейковое агентство? С целью исключительно репутацию подпортить, уж вряд ли нажиться: услуг-то они толковых, судя по всему, не предоставляют.

И... что с того? Заказов в среднем столько же, сколько обычно, доходы вроде бы не просели, на сарафанном радио, благодаря которому большая часть людей и приходит, это вообще не сказывается – то есть эти вредители ни на что глобально не влияют, просто гадят по мелочам, жужжат мерзкими комарами над ухом.

Вот наконец-то и у них появились хейтеры?

Хтонь ли в пальто?

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» слушает.

– Здравствуйте! Я же правильно понимаю, что у вас можно хтонь заказать? Самую настоящую, да?

– Конечно, у нас самые настоящие хтони! А вы по какому вопросу?

– Да мне бы просто... просто посмотреть! Живую хтонь никогда не видел!

– Без проблем, организуем. Подскажите удобные дату и время – подберем для вас лучшую хтонь!

– Думаешь, клюнули?

– А почему бы не клюнуть? Заказчик – восторженный дурачок, телефон не подозрительный, адрес – тоже... ну, если они не побегут проверять, не сдается ли по этому адресу квартира. Но с чего бы? Да и вдруг заказчик живет не один, а хтонь – дело, знаете ли, индивидуальное!

Крис дергает плечами – видимо, не дает покоя тот заказ, когда Лютого и Тори в заброшку заманили. Да только ведь сейчас именно они – злодеи-обманщики, решившие заманить ни в чем не повинного человека на подставной адрес и расспросить, а чтобы сговорчивее был – припугнуть, ну так, совсем чуть-чуть.

Зубы у хтонической стороны чешутся в предвкушении, да и у Вика чешутся тоже, но не зубы – кулаки. Будь его воля – от души навалял бы наглецам, решившим их подставить, хотя всегда был интеллигентом, предпочитавшим холодные, отточенные слова. Или вон подговорить Криса стащить с фехтования один из мечей и...

Ну и кого ты собрался этим мечом избивать, несчастного исполнителя? А до организаторов пока доберешься – давным-давно остынешь. Тем не менее Вик для того и подговаривает Криса с ними пойти: вид у него внушительный, вряд ли решатся кулаки распускать. Перестраховаться не помешает: вдруг исполнитель, осознав, что раскрыт, предпримет все что угодно, лишь бы убежать?

Договорились они на завтра – и как бы теперь дожить!

– Давайте я буду? – предлагает Лютый. – Мне кажется, я один из самых безобидно выглядящих; ну и Тори еще, но сегодня ее с нами нет, так что...

Никто не спорит: прятаться и подглядывать, чтобы затем ошарашить появлением, гораздо интереснее, чем мило улыбаться, усыпляя бдительность. «Или, – думает Вик, – проще; вот я бы точно с успокаиванием не справился, терпения не хватило бы».

Лукавит, конечно: терпения у него достаточно, просто конкретно сейчас на конкретно этого человека тратить не хочется.

Лютый раскладывает в прихожей мелочи из карманов рюкзака: щетку для обуви, рекламные флаеры, которые налево и направо раздают на улицах, солнечные очки, – в кухне расставляет по столу кружки, достает полупустую пачку чая; объясняет, хотя никто и не спрашивал:

– Делаю вид, что квартира обжитая. Вряд ли он заподозрит неладное: может, у меня бзик на чистоте, – но лучше перестраховаться.

В домофон звонят, и Вик с Крисом прячутся в комнате, прикрывая дверь. Подсмотреть не выйдет – не нашлось квартиры с нужной планировкой, – но хотя бы подслушать.

Лютый, махнув им: все, мол, хорошо, – идет открывать.

– Здравствуйте! Это вы хотели хтонь видеть?

– Здравствуйте! Ой, вы и правда хтонь, надо же! Я, правда, думал, что они более... реальные и устрашающие, но это ничего страшного. Вы же не откажетесь выпить чаю? Я настаиваю, не обижайте меня отказом!

– Ну, я... Хорошо, да, я выпью: у меня больше нет заказов...

Вик переглядывается с Крисом, и тот изображает высшую степень недоумения. Кто это там с порога выглядит как хтонь, особенно не очень реальная и не очень устрашающая? Что он, в карнавальном костюме пришел? Эх, до чего неудачная планировка у квартиры, надо было еще поискать!

Но разве хватило бы терпения на вдумчивые поиски?

Лютый явно старается говорить погромче, но слышно с кухни все равно так себе; расспрашивает, чем этот парень занимается в свободное время (пока подрабатывает везде, где может, а вообще учится в колледже на библиотекаря), какие у него хобби (вовсе не книжки, как можно было подумать, а трюки на скейте), родился он здесь или, может быть, переехал (и правда переехал – с другого конца страны, сбежал от гиперопекающих родителей). Вероятно, нарочно ни слова не говорит про агентство и хтоническую природу – чтобы раньше времени не взволновать.

«Значит, в колледже, – прикидывает Вик, чтобы хоть чем-то себя занять. – Судя по всему, не первый курс; если после девятого класса, то это лет семнадцать минимум, после одиннадцатого – девятнадцать и до... кажется, до двадцати?.. Какой крошечный».

Ой, а сам-то был сильно старше, когда в агентство пришел? Тоже мне старик нашелся.

Лютый смеется – наверное, над шуткой, которую Вик, задумавшись, пропустил, – и выдыхает:

– Можно еще один вопрос? Я, видишь ли, работаю в официальном, – он выделяет это слово, – агентстве «Хтонь в пальто», потому что я самая настоящая хтонь. Скажи, пожалуйста, как ты устроился в фейковое агентство? Нам очень хочется с ними побеседовать.

«Нам» – это условный сигнал. Вик распахивает дверь, выходит – медленно, ни в коем случае не вылетает – из комнаты и встает на пороге, отрезая путь к отступлению; Крис – рядом, плечом к плечу.

Пацан. В нелепом, потрепанном, явно с рук купленном костюме волка – надо же, ровно как предполагал. Смешной – и уже достаточно испуганный, можно не добавлять.

Но Вик, облизнувшись, добавляет: щелкает зубами у самого его уха. Ничего он, конечно же, не услышит, даже не почувствует человеческим-то сознанием – а нервы зазвенят, и нет музыки приятнее.

– Ну давай, рассказывай: зачем людей обманываешь?

Он бледнеет.

– Я просто... Я работаю!

– Значит, твоя работа – обманывать людей?

– Разыгрывать! Мне... мне сказали, это розыгрыши такие, все нормально, так и надо, даже если люди будут недовольны. Берешь костюм, приезжаешь, говоришь, что ты хтонь... ну и это вся работа. Платят немного, но это лучше, чем курьером или листовки раздавать.

– И ни про какое другое агентство ты не слышал?

– Я видел на картах, но думал, это другие... отделения. Может, услуги очень востребованны, так что они открыли целую сеть... – Он сглатывает и шепчет торопливо: – Слушайте, мне просто хотелось денег и не хотелось задумываться, а тут обещали, что все официально. Давайте я... я не буду забирать деньги за заказ и вы меня просто отпустите?

Лютый улыбается – снисходительно и ласково, как ребенку, которого за плохое поведение пообещали отдать случайному дяденьке на улице, но, конечно, просто неудачно пошутили.

– Не волнуйся, мы отпустим, бить не будем, пытать тоже. Просто зададим еще немного вопросов, ладно? Мы, наверное, тебя напугали, так что ты не ответил: как ты устроился на эту работу? Где нашел вакансию, как откликнулся, что спрашивали на собеседовании?..

Пацан оглядывает их нервно, затравленно, и тогда Лютый бережно приобнимает лапами: т-ш-ш, все хорошо, мы страшные, но не причиним вреда. Выдохнув, он начинает говорить – сначала нерешительно, будто опасаясь каждого слова, но затем спокойнее и увереннее:

– Я... я подработку искал; на сайте, ну... кажется, где обычно вакансии смотрят, точно не помню, это надо проверить... Сначала название увидел, потом – что надо людей разыгрывать, и написано, что ничего сложного. Ну я... я подумал и откликнулся, мне написали – это было приятно, я не очень люблю созваниваться; договорились о дате, пригласили в офис. Они арендовали в каком-то... то ли бизнес-центре, то ли это был коворкинг, я не очень понял; показалось, что недавно: офис был не очень обжитой, – но звучало неподозрительно, а еще они приятно выглядели...

– А о чем спрашивали? – подсказывает Вик.

Пацан дергает плечами:

– Да просто в целом: какой опыт работы, чем сейчас занимаюсь, почему откликнулся. Заплатить за костюм или что-то еще не просили, поэтому я решил, что на развод не похоже. Договорились, в какой день первый раз выйду, спросили у меня размер, чтобы костюм подготовить; ну и вот так я начал... работать.

– Ты, получается, просто ездил по квартирам и показывался людям в костюме? – влезает молчавший до этого Крис.

– Д-да... – неуверенно бормочет пацан. – Сейчас вот думаю, что это, конечно, очень странная работа, но мне сказали, что все ок. Ну и... иногда просили чаю выпить или какую-нибудь еще ерунду типа поболтать по душам, и я пил и болтал. – Неожиданно скривившись, он прибавляет: – Однажды какому-то мужику нужен был собутыльник, и он решил, что будет забавно заказать хтонь. Мне кажется, такие заказы принимать вообще не следует, но меня отправили, и... Мы просто говорили, я почти не пил, и все равно было гадко.

Интересно, всех по этой вакансии на собеседование приглашают? Или перестраховываются: интуицию слушают, спрашивают что-нибудь особенное, на возраст смотрят, в конце концов? Получится ли на такое собеседование попасть кому-нибудь из них? И если писать и звонить может кто угодно, то идти, наверное, опять придется Лютому, или Тори, или еще кому-нибудь неподозрительному и в меру обаятельному.

Просмотреть, что ли, личные дела всех сотрудников, а затем кинуть клич: кто, мол, согласен вписаться в детективную историю? Что-то подсказывает: согласившихся будет тьма.

– Если найдешь вакансию, на которую откликался, скинь, пожалуйста, – просит Лютый, записывая на салфетке свой номер.

– И мой тебе совет, – влезает Крис, – увольняйся оттуда. Нет, если совесть тебя не гложет, можешь продолжать, но, чтобы ты знал, эти люди подставляют реальное агентство: такие, как ты, приезжают на заказы, а нам потом прилетают негативные отзывы за человека в костюме вместо настоящей хтони.

– Ага, – фыркает Вик, – мы долго понять не могли, в чем дело, откуда эти отзывы берутся, а оно вон что.

Пацан мотает головой:

– Нет-нет, я сегодня же уволюсь, я не думал, что... Спасибо, что сказали, лучше курьером или листовки. И... я могу идти?

– Иди, иди, – с улыбкой кивает Лютый. – Спасибо за помощь, больше у нас вопросов нет.

Собирается он молниеносно, на прощание чуть ли не кланяется, по лестнице буквально несется, судя по стуку шагов. Вик, не сдержавшись, смеется, да и Лютому явно весело. Только Крис качает головой и ворчит что-то про непутевую молодежь. Еще один старик нашелся, вы поглядите.

– Что ж, значит, они действуют открыто, – задумчиво подытоживает Вик. – Возможно, делают ставку на неопытность и наивность. Надо поискать вакансии и попробовать пооткликаться с разных профилей да с разными резюме.

Лютый, хмыкнув, показывает телефон:

– Можно ничего не искать, он скинул ссылку. Вакансия, между прочим, все еще открыта.

И правда, как пацан и говорил, прямым текстом пишут: «Работник агентства „Хтонь в пальто“», а среди обязанностей – разыгрывать клиентов. И судя по количеству отправленных откликов, участвовать в этих невинных розыгрышах готова целая куча людей; ну либо отправляют они машинально, не особенно вчитываясь в условия, лишь бы график и зарплата устраивали.

– В ближайшие дни займусь составлением резюме, – вслух рассуждает Вик. – Возможно, привлеку вас всех для откликов, но не так, чтобы волной, а более... неподозрительно. Будем смотреть, кого пригласят, потом решать, кого на собеседование отправить. И так пока желаемого не добьемся. Главное, чтобы доверенные люди в конце концов не закончились!

Но ведь, если что, можно будет и знакомых привлечь, ту же Лену например? Выглядит достаточно наивно и по возрасту вполне тянет на вчерашнего студента, ищущего подработку.

– Надеемся на лучшее, но готовимся к худшему? – хмыкает Крис. – Я в деле: на собеседование вряд ли пойду, но рассылать и списываться, а то и созваниваться, это я завсегда.

Лютый кивает, мол, и на меня, само собой, можно рассчитывать.

Посмеется ли Вик в конце концов, когда выяснит, что за обиженные жизнью люди это все устроили?..

Спасение утопающих

«Я не могу писать!» – жалуется Габриэль. И стирает, не отправляя: не хватало Дане слушать ее нытье.

Творческий кризис – дело обычное, каждый творец однажды с ним сталкивается и выбираться, конечно, должен сам. Ни друзья, ни редактор не нанимались вытирать сопли и снимать с потолка, по которому Габриэль с извращенным, мазохистским практически удовольствием наворачивает круги.

Конечно, мысленно: она не хтонь с обликом насекомого, чтобы в реальности круги наворачивать. А так хочется, так хочется!

«Выйди да погуляй, – ворчит на себя Габриэль, – понаворачивай круги по городу».

Идея отличная: долгая прогулка под музыку неплохо чистит голову и успокаивает нервы. Да только проклятая тревожность, постоянная спутница творческого кризиса, орет как сирена – автомобильная, не мифологическая – при попытке встать за чаем или даже в туалет. Какие тут прогулки.

«Ты же помнишь: писателям надо писать регулярно, желательно каждый день, желательно определенную норму. Сколько ты уже не пишешь, а? Может, кризис – верный признак того, что ты все-таки разучилась?.. А помнишь теорию, что каждому писателю дается на жизнь определенное количество слов? Вдруг ты все свои вытратила, и на что – на тонну глупых фанфиков!»

«Они были не глупые, – огрызается Габриэль, – они поднимали мне настроение!» Но, тяжело вздохнув, утыкается лбом в стол.

Может быть, тревожность права? Может, она и впрямь исписалась и уже никогда – никогда – ничего сто́ящего не напишет? Так и будет безуспешно пытаться сложить слова, к концу предложения ненавидеть решение стать писательницей, к концу абзаца чувствовать лишь пустоту внутри и себя, и текста...

«Я вам запрещаю депрессию!» – грозно хмурится котик со стикера, наклеенного на ноутбук, чтобы всегда был перед глазами. Его подарила Даня полгода назад, когда Габриэль пожаловалась, что тревожность и кризис регулярно загоняют ее в дальний верхний угол комнаты, откуда дорога одна – в депрессивный эпизод, и хорошо, если он в полноценное расстройство не выльется.

«Считай, что этот котик – я, и я запрещаю тебе спускаться даже в депрессивный эпизод, поняла?»

С тех пор Габриэль старается не спускаться – и сейчас, оторвав голову от стола, решительно закрывает ноутбук. Она идет гулять, и точка. Все равно от нее никакого толку, а так вдруг появится?

У какого там писателя в книжках часто встречались персонажи, выходящие из дома по делам и ненадолго, а потом не возвращавшиеся пару-тройку часов, потому что дома ждет, о ужас, коварная работа?.. Габриэль чувствует себя таким персонажем, сбежавшим... ну, не от работы в прямом смысле, конечно, но от обязанности упорно, усердно писать, ведь если хочешь называться писательницей...

Кто это вообще придумал? Кто решил, что если хочешь называться писательницей, то надо писать ежедневно, выжимая себя до капли? И ладно придумал – кто в ее голову эту дурную мысль вложил и хорошенько там утрамбовал?

О, Габриэль знает ответ: то и дело в зеркале этого человека видит.

«А забавно было бы видеть в зеркале кого-нибудь другого. Вот, допустим, есть мир, где каждому персонажу предназначен зазеркальный двойник, который иногда появляется на месте отражения – либо с какой-нибудь целью, либо просто так, попугать...»

Тревожность сковывает – не вдохнуть: зачем ты думаешь про новый сюжет, не смей думать про новый сюжет, у тебя старый не дописан, надо быть последовательной, надо вначале один закончить, а иначе ты не закончишь ничего, и будут они, как и многие, висеть невыносимо тяжелым грузом, и ты задохнешься, захлебнешься, погибнешь, так и останешься писательницей, издавшей всего четыре книги, начавшей при этом еще штук десять, но ни одной не дописавшей.

«Я могу не воплощать все придуманные сюжеты, – упрямо возражает Габриэль. – Я не обязана воплощать вообще все, что приходит в голову. Они пришли, чтобы чему-то меня научить, я много думала, сделала несколько зарисовок, чему-то да научилась и могу попрощаться с ними и пойти дальше».

«И даже тот, который ты Дане пообещала, можешь не воплощать?» – ехидничает тревожность.

Крыть нечем: пусть договор они не заключали, подвести Даню страшнее всего на свете. И кто только дернул за язык рассказать о придуманной завязке?..

Ну, опять же, именно тот, кого Габриэль то и дело видит в зеркале.

«А ну хватит загоняться, ты не для этого из дома вышла!»

Габриэль сидит на качелях и листает плейлист, щелкая песню за песней: слишком весело, слишком громко, слишком живо, слишком мрачно, слишком медленно – не то, все не то! Музыка, конечно, любимая, но сейчас, когда ничего не имеет смысла, когда тревожность затягивает удавку на горле, радости от нее никакой. Более того – вдруг песня на что-нибудь вдохновит, а записать это, конечно же, не получится – и...

Что будет тогда, Габриэль старается не думать: очевидно, локальный конец света, где она понимает, что больше не может считаться писательницей. Расстаться с этим статусом будет смерти подобно, по крайней мере сейчас, когда она горит текстами, готова вкладывать силы, днями и ночами напролет сидеть – то печатая, то редактируя, то разбирая присланную Даней корректуру.

...Ну, конечно, не в моменты, когда накрывает жесткий кризис и с трудом получается хоть в одно слово буквы сложить.

Через сколько уже кризисов, дорогая, ты прошла?.. Но каждый из них, как водится, сопровождается мыслью «Но вот уж теперь точно все, я больше никогда, никогда, никогда...»

Хва-тит.

Если одолеть кризис активным киванием на прошлый опыт не получается, можно зайти с другого конца и поискать причину, которая убедит тревожность отойти в сторонку, позволить выдохнуть на этом эмоциональном дне и, оттолкнувшись, всплыть. Например – вот сколько она сегодня спала? Когда последний раз пила и ела? А календарь что говорит?..

Каждый ответ заколачивает гвоздь в крышку гроба, в котором, по мнению тревожности, Габриэль стоит себя похоронить. Потому что спала она аж девять часов, поела дома, причем полноценную еду, а не сладкий батончик или булочку, чаю выпила кружки четыре, а на прогулке взяла кофе, вот едва треть стаканчика отпита. И календарь, последняя надежда, говорит: середина цикла, лучший день, который только может быть.

Хорошо, хорошо, хорошо, предположим, что это действительно кризис, у которого никаких причин, кроме пропавшего смысла, нет. Ожидание, что смысл как-нибудь сам вернется, только вымотает сильнее, а значит...

«Давай-ка вспоминай, – велит себе Габриэль, – что возвращало смысл раньше!» Снимает наушники, делает глоток кофе, чтобы разогнать мозг; мимолетно сожалеет, что не вела писательский дневник или хотя бы в блоге каком-нибудь не спамила обо всем на свете, в том числе о кризисах: не пришлось бы память напрягать, залезла бы и посмотрела.

Ну ничего, сейчас подействует кофеин – и все вспомнится как миленькое.

Во-первых, конечно, отзывы – особенно те, где читатели не просто восхищаются, а делятся, как повлияла на них книга: «Я открывала неохотно: это же сборник все-таки, не роман. А в итоге всю ночь не спала, пока не дочитала», «Садилась читать в тоскливом, муторном состоянии, но, закончив, поняла, что от тоски и следа не осталось, будто саму из тумана вывели», «Глава про пляски на крыше – о, я знаю, чем хочу заняться следующей весной!». Словно Габриэль, когда-то вытащенная из апатии чужими прекрасными книгами и песнями, делает ответное добро, и бросает его в воду, и смотрит, до кого дотянутся разбегающиеся круги.

Еще читатели показывают ответное творчество – коллажи и рисунки с героями книг или с оригинальными персонажами, вписанными в один из ее миров; пока не косплей, но Габриэль надеется, что однажды... В конце концов, большая часть ее персонажей носит самую обычную одежду, такая в любом гардеробе найдется!

Хотя, может, в этом как раз и минус: какой интерес собирать самый обычный костюм?..

«Никогда ты не дождешься косплея по своим книгам, – охотно откликается самоуничижение, – и активных фандомов у тебя не будет. Сними уже розовые очки: это глупые мечты, свойственные начинающим писателям. Пора бы с ними расстаться, а? Вдруг это они лишают тебя смысла и тянут на дно?»

Поможет ли сейчас пересмотреть сохраненные коллажи и перечитать старые отзывы? Они ведь старые, старые, старые, а новых нет, потому что ты никому не нужна, творчество твое никому не нужно...

Нет, можно проверить: хештег вбить или на сайт книжного магазина зайти. Но тревожность наверняка толкнет к первому же негативному отзыву – и все: прощайте, остатки спокойствия, здравствуй, горящая пятая точка.

И ладно когда она горит – но когда огонь стихает за мгновение и остаются пепел и болезненное, едва ли выносимое разочарование во всем своем творчестве...

Габриэль ловит себя за шкирку над депрессивной пропастью и, допив кофе, встает с качелей. «Я вам запрещаю депрессию!», помнишь? Давай-ка вспоминать дальше.

Тем более на ходу думается гораздо лучше.

«Борьба с тревожностью и кризисом, – думает Габриэль, – похожа на борьбу с неизлечимой болезнью. Ты можешь выйти в ремиссию, но ты не победишь навсегда».

«Вообще, многие вещи, – думает Габриэль, – похожи на неизлечимую болезнь, в которой есть ремиссия, но не выздоровление. Та же депрессия – далеко не всем удается от нее избавиться, часто она незримой тенью сопровождает до конца жизни, вылезая в подходящие – для нее – моменты».

Вот и кризис с тревожностью так же: стоит допустить внутрь себя хотя бы крошечное сомнение, одарить его своим вниманием, поверить на несколько долгих секунд – и оно оплетет тебя удушающей лозой, а затем лоза обернется змеей и проглотит целиком. А стоит выбраться, вырваться, отвоевать себе возможность спокойно творить в удобном темпе, как через какое-то время все повторится.

С этой карусели легко можно слезть, отказавшись от писательства, но Габриэль слезать не хочет, а значит, остается страдать, раз за разом ныряя в тревожность и кризис. И опускаются руки, когда подумаешь, сколько впереди таких же упаднических периодов, и стоит ли оно того, и нужно ли оно, зачем вообще это все?..

На глаза попадается сетевой книжный, и губы растягиваются в улыбке. Сомнения побеждает уверенность, причем весомая, материальная, – а что может быть весомее и материальнее книг, стоящих на полке известного магазина?

А если они там не стоят?..

«Тогда, – решает Габриэль, – я выберу думать, что их раскупили, а новые просто не успели завезти». Тем более, судя по актам, продажи медленно, но идут, а значит, эта мысль гораздо ближе к правде, чем «ты никому не нужна».

И никакая тревожность не может с этим поспорить.

Магазин не особенно большой – несложно оглядеть все хоть сколько-нибудь подходящие стеллажи: «Фэнтези», «Фантастику», «Прозу». У входа стоит терминал для поиска, но это на крайний случай. Пока же Габриэль ведут азарт и любопытство.

Одна из книг обнаруживается среди фэнтези, еще две – в фантастике. Четвертую, новую, Габриэль не видит нигде, и терминал подтверждает: в магазине ее нет. Ну еще бы: только-только вышла, непременно всем нужна, вот и разобрали!

Собственная уверенность пугает, но Габриэль вцепляется в нее руками, ногами и заодно зубами: мои книги нужны людям. И кивает на факты, целый список фактов, против которых не попрешь.

«Стали бы брать мою рукопись, будь она никому не нужна? Стали бы тратиться на художников? Носили бы мне эскизы на согласование, присылали бы корректорские правки, предлагали бы улучшения – если бы все это было никому не нужно?»

И разве дополнительный тираж не доказательство, что книга оказалась нужна? Даже если в итоге она никому из купивших не понравилась (ты же знаешь, что это неправда: те, кому книга не нравится, по ней не творят) – как минимум сначала она была нужна достаточно сильно, чтобы ее купить.

Габриэль поглаживает корешки своих книг, пальцами обводит названия. «Вот для чего все это было: чтобы книги стояли здесь на случай, если они кому-нибудь понадобятся. Чтобы круги от добра, которое я бросаю в воду, расходились и расходились».

Не достаточно ли этого смысла, чтобы оттолкнуться наконец от дна? Но хватит ли его, чтобы на поверхность выплыть?

Минутное облегчение вовсе не победа, не стоит обманываться и расслабляться. Впрочем, если это победой не считать, ничего тогда победой не будет.

«Я одолела кризис, – проговаривает мысленно Габриэль, заставляя саму себя поверить. – Пускай временно, но вся наша жизнь – это временно. На очереди, значит, тревожность; ну-ка, поглядим...»

В арсенале столько проверенного оружия, главное – подходящее к случаю подобрать.

Вот, например, сублимация – или как это назвать? – в творчество. Не самый действенный метод, но иногда помогает: придумать персонажа, озабоченного той же проблемой, и писать, как персонаж от этой проблемы страдает; а там, глядишь, отпустит, а то и решение найдется.

А если начать потихоньку набирать этот текст в заметках на телефоне... Это же ничего серьезного, ну правда, всего лишь заметки – не новый текстовый документ, пугающий чистым листом, а так, ерунда, куда люди записывают все, что в голову приходит, чтобы оно валялось там годами, не мозоля глаза и не требуя дописать или удалить.

Габриэль едва ли может внятно объяснить, как это работает, но, о чудо, работает: на черном фоне (чистый лист не будет пугать, если не будет чистым?) появляются белые слова, сначала осторожно, нерешительно, но вот они уже складываются в предложение, вот заканчивается абзац, и так, может быть, дойдет до конца небольшого отрывка, а отрывок можно будет вписать в книгу, которую она мучает сейчас...

«Что ты делаешь?» – вскидывается тревожность, и Габриэль пугливо замирает, и несший ее поток иссыхает, и это будто вынырнуть, жадно схватить воздух и снова уйти под воду.

Ну и зачем, зачем было выныривать?!

Но... в заметках есть несколько торопливо записанных предложений, и это победа над тревожностью, не правда ли? Пусть и она, и кризис легко берут верх, пусть волна отчаяния снова и снова накрывает с головой, пусть опускаются руки и кончается дыхание...

Разве тот факт, что ты никогда не излечишься полностью, не повод стремиться к ремиссиям? Сколько бы ты ни выныривала, ты опустишься на дно; но и обратное верно: сколько бы ты ни опускалась на дно – ты вынырнешь.

Что ж, кажется, прогулка и правда помогла?

В родных стенах, почувствовав силу, тревожность и кризис вновь подступают, но и у Габриэль, проветрившей голову, есть запал дать им отпор. Габриэль сидит возле ноутбука с открытым текстовым редактором и, послушно делая вид, что опасается дописать туда хоть слово, потихоньку пишет в заметках.

С негромким «дзинь!» приходит уведомление – новое сообщение от Дани. Ой, неужели какой-то утренний кусок нытья ей все-таки улетел?

«Привет! Мы тут планируем совместную авторскую встречу, не хочешь поучаствовать?»

Вот и не верь после этого в поддержку Вселенной: стоило самой себе худо-бедную опору создать, как мир спешит ее укрепить.

«Я как раз весь день страдала, что ничего не пишется, я потеряна для общества как автор и все такое. Когда встреча, где, какой формат?»

«Паблик-ток, ориентировочно в начале октября, что-нибудь про городское фэнтези, но, конечно, и не только. Кроме тебя будет еще пара авторов; книгу одного из них ты читаешь прямо сейчас:)».

Да ладно? Не может быть! Это же она сможет...

Ой, а вдруг... Нет, так точно не будет: всякие прекрасные авторы вряд ли даже слышали о ее существовании, пусть они и издаются в одном издательстве. Но если бы кто-нибудь из них принес на подпись одну из ее книг!..

Но пришедшие с книгами читатели порадуют ничуть не меньше, это всегда воодушевляет – подписывать то ли совсем новенькие экземпляры, то ли явно зачитанные, с хорошо раскрывающимся корешком, а уж если еще и с цветными закладками, отмечающими особенно понравившиеся моменты!..

Пусть ее не читают те, кого читает она, – не в этом смысл и счастье.

«Звучит отлично, я в деле! Тогда жду конкретику?»

«Да, как будет, я тут же примчусь:)».

...Что ж, вот еще один день, когда ужасный, непреодолимый кризис оказался все-таки преодолимым, а тревожность не задушила окончательно. Не единожды Габриэль подумает, что уж теперь-то все кончено, но это будет потом. Сегодня она победила.

Объясняет, но не оправдывает

– Здрасьте, «Хтонь в пальто» слушает!

– Здравствуйте. Я... хотел бы извиниться. Однажды я заманил двух ваших сотрудников в заброшку и...

– Извиниться?! Ты... вы в курсе вообще, что за такое извинений недостаточно?!

– Я в курсе, и с точки зрения закона я за все отплатил. Просто хотел бы поговорить, облегчить душу; но если ваши сотрудники не хотят, то я, конечно, не посмею навязываться.

– Душу облегчить, ха! Но знаете... я уточню у пострадавших сотрудников, угодно ли им принять ваши извинения. Не вешайте, пожалуйста, трубку.

– Только сектантов сейчас не хватало: и так жить непросто, на собеседование это чертово никак не попасть, еще и они лезут! Прощения просить собрался, вот ведь эгоист! А ты-то – зачем ты!..

– Мне интересно, – как можно спокойнее перебивает Лютый. – Я не говорю, что собираюсь его прощать, но почему бы сейчас, в безопасной обстановке, не узнать, что подтолкнуло его к такому... зверству?

Правда, Крис, возмущающийся уже второй день, подтачивает уверенность в принятом решении: может быть, не стоит потакать чужим желания? Вычеркнул человека из жизни – так пускай он среди вычеркнутых и остается, какое тебе до него дело? Хочешь проверить, насколько крепки твои нервы? А если окажется, что не крепки, если начнет трясти при одном только виде Федора?..

Ну тогда Федору придется на деле доказывать, что он действительно сожалеет и готов играть по их правилам: выметаться прочь, не получив шанса и слово сказать.

Тори, покосившись на них, неуверенно кивает: мне, мол, тоже интересно. «Ты-то зачем пришла? – сочувственно думает Лютый. – Осталась бы дома, мы бы потом все пересказали; если там будет что пересказывать». Но, может быть, ей это тоже нужно: взглянуть в глаза страху ли, врагу ли, запутавшемуся ли человеку – смотря кем она считает Федора. Тем более коллеги в обиду не дадут, особенно Крис, готовый с порога «набить этой твари морду». Возмущением и гневом фонит от него, конечно, не за километр, но Лютый готов поклясться, что, подходя к офису, почувствовал: Крис уже на месте.

А в сердце этого буйства эмоций – страх: за них с Тори, за остальных ребят из агентства (а вдруг это подстава и провокация?), за отлаженную, размеренную жизнь, которую так легко может разрушить напоминание о детстве, по иронии судьбы связанном с Федором.

«Ты крепче, чем думаешь, – хочет сказать Лютый, – столкновение с воспоминаниями не оставит на тебе даже трещины, детство уже давно не имеет над тобой власти, можешь не трястись и не огрызаться каждый раз, когда кажешься себе уязвимым».

Но Крис не услышит, не согласится, не примет эти слова. Так что Лютый обнимает его когтистыми лапами, опускает морду на макушку, будто заключает в кокон, и чувствует, как медленно расслабляются его мышцы и выравнивается дыхание.

Подожди, не стрессуй раньше времени; вот явится Федор... Сколько, кстати, осталось?

Полчаса. Еще бесконечных полчаса.

Вик приходит за десять минут до оговоренного времени – со стаканом кофе, пахнущий сигаретным дымом, серые тени художественно небрежно размазаны по векам. Больше они никого не ждут: Крис – на смене, Вик – представитель правящей верхушки агентства, Лютый и Тори – пострадавшие, все. Ни к чему превращать разговор в публичное покаяние случайным зрителям на радость: остальные довольствуются пересказом – если присутствующие вообще решат пересказать.

– Волнуетесь? – Вик садится на подоконник рядом с Тори. Та пожимает плечами, а Лютый, оседлавший стул, качает головой.

Он действительно спокоен, хотя вчера думал, что накрутит себя до звенящих от напряжения нервов. Но сегодня, придя в офис, обнаружил, что от волнения остался бледный след, вместо него – любопытство, сам Лютый – сплошное любопытство; и спокойствие, безмятежное спокойствие.

И когда в дверь офиса звонят, он даже не вздрагивает.

– Если этот человек брякнет что-нибудь не то, я ему голову откушу, – обещает Вик. И идет открывать.

Слышно, как он сухо, официально здоровается, говорит, что будет присутствовать при разговоре в качестве заместителя генерального директора (хотя Федор, кажется, ничего не спрашивает), зовет пройти в комнату... Шаги приближаются, и сердце подпрыгивает: вот уже, вот сейчас!..

...Надо же, Федор выглядит одновременно хуже и лучше в сравнении с тем, каким Лютый его запомнил. Заострились скулы, поседели волосы, но, если сощурить хтонические глаза, видно, что от него исходит робкий свет. Обычно так выглядят те, кто счастлив, но то ли стесняется своего счастья, то ли его не осознает.

Что же случилось с ним за два года?

Федор замирает на пороге, оглядывается, улыбается нервно:

– Думал, вас будет больше. Стоя рассказывать, как стишок Деду Морозу, или можно куда-нибудь сесть?

– Можно, конечно, – хмыкает Вик. – Вот стул, вот кресло, смотря куда больше хочется.

Довольно предсказуемо он садится на стул (развернув, правда, спинкой к себе): кресло, особенно мешок, это чтобы расслабиться, а он не расслабляться сюда пришел. Снова оглядывает собравшихся, вздыхает:

– С чего бы начать-то... Я, само собой, приношу вам свои извинения, но не ожидаю, что вы их примете: имеете полное право в лицо мне их швырнуть. У меня были свои причины поступить так, как я поступил; они копились долго, переполняли чашу... ну, наверное, не совсем терпения, скорее адекватности. Так что, когда все случилось, я был сильно не в себе.

– Это вас не оправдывает, – влезает Крис. Напряжен он настолько, что, кажется, кинется в драку, стоит Федору дать хоть малейший повод.

Федор повода не дает – спокойно отвечает:

– А я не оправдываюсь, я объясняю.

И то, с каким достоинством он это говорит, подкупает Лютого: опасался, что он примется в ногах ползать, прощение вымаливая, но он, похоже, считает это скорее вежливым жестом. Разговор на равных всегда приятнее разговора, где кто-то считает себя выше или ниже других участников.

– Как часто бывает, все идет из детства. Мне, видите ли, не повезло с отцом: это был второй мамин муж, и он оказался чудовищем... в прямом и переносном смыслах. Я имею в виду, он был хтонью и, уж конечно, вовсе не поэтому вел себя как совершенно ужасный человек, но в детстве связь казалась мне очевидной. Да и... кто выглядит как чудовище, тот и ведет себя как чудовище, правда? Это только в сказках чудовище – заколдованный принц, которого надо полюбить; здесь любовь не помогла, а я уверен, что мама действительно его любила.

Крис закатывает глаза – не демонстративно, без тяжелого вздоха, но Федор все равно осекается, качает головой: мол, зачем я в такие подробности вас посвящаю? И помолчав, продолжает:

– В общем, я боялся сам, смотрел, как боится брат, и не ждал от хтоней ничего хорошего. Потом они, то есть вы, начали раздражать: могли бы сдерживать все свои... чудовищные порывы и не демонстрировать настолько открыто хтонический облик, чтобы не пугать тех, кто его видит. Потом я узнал, что есть целое хтоническое агентство, и это, конечно, выбесило меня еще больше, – мол, да как вы смеете! – но вместе с тем... – Он посмеивается: – Я все мечтал в школьные годы, что мог бы найти эдакий ген хтоничности, а затем придумать, как его безопасно убрать и таким образом помочь всем чудовищам стать нормальными людьми; даже поступил на... а, неважно. Сейчас я, конечно, понимаю, как это было... глупо? Самонадеянно? Высокомерно?.. В общем, стоило сразу отказаться от этой идеи, ведь в итоге она привела к попытке поймать и исследовать хтонь; а дальше вы и без меня знаете. Благими намерениями, как говорится...

– А благими делами, – негромко произносит Тори, – в рай. – Поймав удивленный взгляд, поясняет: – Продолжение фразы, о котором не все знают; я не уверена, насколько оно правдивое, но... мне кажется, это имеет смысл, разве нет? Мало ли что ты думал – важнее, что ты делал.

– Да, пожалуй, – хмыкает Федор. – Среди моих дел, конечно, не было ни одного благого, и мне жаль, что... пережитое в детстве насилие вылилось в такую зверскую озлобленность на хтоней. Что, как я уже сказал, вовсе меня не оправдывает.

«Да он же лукавит», – неожиданно понимает Лютый. Вот что не давало покоя во всем рассказе, вот что рябило, привлекая внимание: не ложь, но недоговаривание, тщательно отобранные, в чем-то подтасованные факты. Будто причина глубже, чем Федор говорит; будто связи между событиями сложнее, чем он подает.

Но зачем тогда он пришел извиняться, если не хочет быть откровенным? Что-то задумал? Или...

Нет, не со зла он так говорит – из... стеснения?.. Не то ли это застенчивое счастье, которое заставляет Федора светиться?

Лютый щурится хтоническими глазами – и прикусывает губу: ну конечно, разумеется, как сразу-то не понял? Разглядел ведь еще тогда, при первой встрече, затащив в хтоническую тень; решил – показалось, но ни секунды искренне в это не верил.

Вот, значит, в чем истинная причина глубокой и долгой ненависти и всех поступков, продиктованных ей? Лютый мог бы удивиться, но достаточно неплохо знает, на какие выкрутасы способна психика и насколько логичными ей могут казаться не слишком-то логичные вещи. Поэтому – нет, он вовсе не удивлен.

Вик касается его хтонической лапой и поднимает брови: ты, мол, тоже это видишь?

Федор ежится, наверняка чувствуя их взгляды – как не почувствовать? Тень под его ногами, тень за его спиной пугливо отползает в угол, и почти незаметно, что на ее макушке...

– Интересно, что бы сказал этот... нелюбитель детского насилия, если бы узнал, как меня родители били?

Федор не стал пытливо заглядывать в глаза, ожидая вердикта, – поблагодарил за уделенное время, попрощался и ушел. Крис, ощутимо нервничавший весь разговор, кажется, успокаивается – что не мешает ему то ли огрызнуться вслед Федору, то ли искренне этим вопросом задаться: Лютый не до конца уверен в оттенках его чувств.

– Может, он бы вызверился на твоих родителей, в опеку обратился, что-нибудь такое, – пожимает плечами Тори. Вот она была удивительно спокойна и правда могла бы остаться дома – потому что ее случившееся больше не волнует ни капли и ни прощение, ни признание, ни расплата не были ей нужны.

Эй, а сам-то что чувствуешь, мастер анализировать чужие эмоции?

Любопытство вовсе не унялось – разгорелось сильнее, хоть и стало... конкретнее, что ли? Не «почему он так сделал?», а «в какой момент случился надлом?», «неужели никто не заметил?», «как он справлялся?», «а почему сейчас все изменилось?». Но... искренний это интерес или так, желание о постороннем человеке сплетни послушать? И хорошо бы с безопасного расстояния: разве сумел бы подойти к Федору один на один, помня, что он сделал, и не зная, можно ли сейчас ему доверять?

А что, интересно, об этом всем думает...

– Слушайте, а где Вик?

«Божия любовь жестока и чиста»

^[4]

– Ты хтонь, да?

Федор замирает, будто застигнутый на месте преступления, хотя ведь чувствовал, что за ним пошли, не мог не почувствовать: чтобы хтонь – и чужое присутствие не ощутила? Оглядывается не разозленно – смущенно, и пульсирует в нем недоверчивый страх.

– Правда заметно?

Но как бы он ни прятался, хтоническая сторона навостряет уши, обрадованная вниманием. Ну же, не притворяйся, будто тебе неприятно быть проявленным, будто не вздрогнуло ничего внутри, когда понял: это видно, наконец-то видно, что я хтонь! Хвост у тебя виляет как у собаки – думал, я не замечу?

– Правда, – кивает Вик. Его хтоническая сторона, подкравшись, обнюхивает рога, похожие на бычьи. Кто это вообще, что за зверь? Судя по морде и ушам, некто гиеноподобный, если знания зоологии не подводят; только альбинос и вдобавок рогатый. Сам выдумывал или из книги какой-нибудь подцепил, а то и с артов, которых в Сети полно?..

Федор бросает на него благодарный взгляд и, дернув плечами, спрашивает:

– Ну, я пойду?

– Никуда ты не пойдешь, – во все зубы скалится Вик. – Давай-ка посидим вон в том кафе, и ты наконец нормально обнажишь душу, а не как в агентстве. – И прибавляет мягче, натягивая маску дружелюбия на излишне любопытную морду: – Если хочешь, конечно.

Федор колеблется – еще бы не колебаться, не ждать, что вот-вот настигнет месть за чуть не убитых работников агентства! Но должен чувствовать, что подвоха здесь нет, и пускай Вик не такой специалист по чувствам, как Лютый, но и ему очевидно, как бьется в горле, сжатом усилием воли, желание высказываться, вывернуться наизнанку. О мальчик, ты что же, пока вовсе никому не открывался?..

– Хочу, – выдыхает Федор. И кивает, словно не уверенный, был ли услышан.

Белая рогатая гиена кусает шестилапого шакала за кончик уха, вовлекая в щенячью, глубоко звериную игру. Вик снисходительно хмыкает: играй, играй, в детстве-то, наверное, не с кем было. Да и как играть, когда ты заперт, под страхом и сомнениями погребен?

– Все за мой счет, – сразу предупреждает Федор. – На разговор, конечно, позвал ты, но мне кажется, так будет честно.

– Да пожалуйста, – ухмыляется Вик. Сейчас бы отказываться от предложения за тебя заплатить!

Садятся они в дальний угол, скрытый от лишних глаз горшками с высоченными, в человеческий рост, растениями. У одного из них, приглядевшись, Вик замечает кофейные зерна – о, больше не нужно заказывать кофе из других стран, можно выращивать прямо на месте?

Будь здесь Лена – объяснила бы в подробностях, почему нельзя, но Вик и сам догадывается, что не просто же так кофе везут из Бразилии, Эфиопии... и откуда там еще, он неграмотный потребитель, ему можно ничегошеньки не знать: ни про климат, ни про особые условия произрастания, благодаря которым кофе имеет тот вкус, что имеет, ни про сложные технологии сборки и обработки. Почитать хоть, что ли, как это все происходит, а то пить пьет, а о тонкостях никогда не задумывался; даже неловко.

И надо будет к Лене заглянуть – нервы потрепать, а то расслабилась, наверное, без постоянного присутствия наглого шестилапого шакала.

Федор мельком проглядывает меню и заказывает самый простой флэт. Вик, напротив, листает долго, читает составы, выбирает в конце концов латте с карамелью и попкорном – а когда официантка уходит, устраивает подбородок на сплетенных пальцах и смотрит на Федора. Ничего не говорит – тот и без слов понимает.

– Я не соврал, сказав, что все случилось из-за отца: я ведь из-за него получился хтонью, мама у меня человек. И он действительно был чудовищем; Вовку, моего старшего брата, не трогал, но нам с сестрой доставалось. Точнее, в основном мне, я специально подставлялся: ему нравилось, как... – Федор кривится в нервной, злой улыбке, – как мои глаза наполняются слезами.

Хтоническая сторона недобро щурится: ох и попадись мне этот тип... Вик с ней солидарен:

– Знаешь, я услышал про твоего отца где-то час назад, но уже хочу оторвать ему голову.

– Я тоже, – пугающе спокойно кивает Федор. – И не только голову: ему, знаешь ли, еще немало всего... нравилось. Я не хочу вдаваться в подробности, но там вполне есть за что убить – и уж тем более за что называть чудовищем.

«И бояться, что однажды и ты окажешься таким чудовищем, раз тоже хтонь?..»

Федор едва ли умеет читать мысли, но, возможно, улавливает что-то – во взгляде ли, в мерцании ли эмоций – и усмехается, недобро и горько. И рассказывает – как отец зверел чем дальше, тем сильнее («Ладно лупил, но Маша однажды разбила... я уже не помню что, я взял вину на себя, и он заставил босыми ногами по осколкам, мразь, да как мы терпели, почему мама вообще с ним!..»), как Вовка в конце концов заявил, что они переезжают, и взял билеты в этот город («Мы же не отсюда – с Севера, а здесь дядя Паша живет, мамин первый муж, Вовкин отец, они общались, ну и...»), как сначала жили у знакомых дяди Паши («Мама работала где получится, Вовка репетитором был, а я дома сидел; никакой школы, конечно: до того ли нам было?»), а потом перебрались в отдельную квартиру, и жизнь понемногу встала на правильные рельсы: дети пошли в школу, взрослые – на постоянную работу.

Как в двенадцать лет он увидел в отражении смутную тень хтонического облика – и обмер, и долго, до слез, щипал запястье в надежде проснуться.

Гнев клокочет в нем пополам с болью.

– Мама говорила – не мне, конечно, я подслушивал, – что отец слабый человек. И я подумал: значит, если я буду сильным, я не стану таким чудовищем, как он.

– Эта мысль не лишена смысла, – фыркает Вик.

– О, безусловно! – Голос Федора полон яда. – В этом весь ужас: она логична и убедительна, нет ни одной причины, чтобы к ней не прислушаться. И... быть сильным неплохо, главный вопрос – зачем тебе быть сильным? Мне было нужно, чтобы бороться с собственной природой, и это ожидаемо не привело ни к чему хорошему.

Они прерываются на принесенный кофе, и Вик, прикрыв глаза, старается почувствовать все оттенки вкуса. Надо же, и не думал, что попкорн в сочетании с кофейной пенкой может быть настолько вкусным!

– И ты, значит, решил качать мышцы?

– И не только, – кивает Федор, удивительным образом не возбужденный крепким кофе, а, наоборот, успокоенный. – Еще занялся дисциплиной: налег на учебу, записался на секции, составил жесткий режим дня, чтобы ни минуты свободной не оставалось, – в общем, всячески держал себя в тонусе, не позволяя расслабиться. Психика, как понимаешь, в какой-то момент поехала, но я только сильнее в себя вцепился, вгрызся даже, можно сказать. К концу школы, разумеется, был измотан настолько, что уже ничего не хотел; зато хтоническая часть стала почти неразличима, даже я ее чувствовал через раз.

Вик невольно содрогается – не внешне, лишь мысленно, – вспомнив, как проходил через похожее. Ему, конечно, не хватило бы силы воли заставить хтоническую сторону заткнуться и не отсвечивать, но желание запереть ее в воображаемом шкафу нападало: очевидно же, что все беды из-за этой дурацкой природы, человеческой лишь наполовину!

А Федор, отпив кофе, продолжает – все так же спокойно, но за каждым его словом скрывается ли, чудится ли боль:

– Как следствие, меня ужасно раздражали хтони, позволяющие себе проявляться, я прямо-таки бесился, когда их видел. И генетику пошел изучать, желая не столько другим помочь, сколько себя от этих страданий избавить: не притворяться человеком, а превратиться по-настоящему. Знаешь, сказка такая есть – о мальчике, который родился с рогами и хвостом, ушел из дома, чтобы отец его не убил, жил свою жизнь, совершал добрые поступки и в конце концов стал человеком. Я не гуманитарий и едва ли могу сказать, в чем мораль этой сказки, но раньше часто думал, что мы с ее героем очень похожи; только я едва ли смогу стать человеком, сколько бы добрых поступков ни совершил.

«И тогда решил совершать злые?» – вертится на языке. Вик не задает этот вопрос: глупое, неуместное желание вывести на эмоции, но мысль, кажется, достаточно очевидная, чтобы Федор рассмеялся:

– Ты, наверное, думаешь, что тогда я пошел совершать злые поступки? Ну, с моей точки зрения они вовсе не были злыми, они были своеобразным проявлением заботы об обществе... говорил я себе, оправдываясь. На самом деле, конечно, меня жутко бесили хтони, и я пытался их заткнуть – всеми доступными способами. Бездарный способ продолбать жизнь.

«Твой отец, – думает Вик, – выбрал способ ничуть не лучше».

– Еще одним оправданием была религия. Вернее, не столько даже оправданием, сколько предлогом: гораздо больше людей встанет на твою сторону, если ты будешь говорить красивые и пафосные слова о богоугодности, дьявольских происках, новом крестном ходе... ну и так далее. Люди, знаешь, вообще-то очень любят ненавидеть, и, если направить их ненависть в нужное русло, можно получить фанатичных единомышленников. Я так и действовал: после богослужений находил кого-нибудь в толпе, заговаривал как бы невзначай про хтоней, смотрел, как человек реагирует, и, если он раздражался, старался внушить мысль, что хтоням надо противостоять как можно активнее. И когда нас собралось какое-то количество, мы начали действовать: устраивали митинги, писали петиции, привлекали внимание всеми законными – и не всегда – способами. – Федор пожимает плечами: – Я был лицемерным гадом, потому что на войне все средства хороши, а это была именно что война. И я, честно говоря, рад, что проиграл.

Он снова отвлекается на кофе, и его сжатое горло постепенно расслабляется. Но гложет что-то еще, некая зудящая пустота в груди, несмотря на обретенную наконец-то целостность. Детская рана не затянулась? Или дело в чем-то другом?

Вик не расспрашивает, не тревожит – наблюдает с легкой улыбкой, как рогатая гиена устраивает голову у Федора на плече и зуд как минимум временно затихает.

– Когда я напал на ваших, я был... наверное, это можно назвать помешательством. Меня непреодолимо тянуло к хтоням, и, когда я узнал, что в вашем агентстве можно вот так просто пригласить хтонь в любую локацию, я, конечно, не мог не воспользоваться – и решил посмотреть, как устроены хтони, насколько они отличаются от людей в физическом смысле. Звучит дико, но мне тогда казалось, что я с ума сойду, если не посмотрю, – вот и полез. А когда твой друг провел меня через хтоническую тень, это сорвало воображаемые доски, которыми я заколотил не менее воображаемую дверь в подвал, где сидела хтоническая часть; меня накрыло, я понял, что удерживать ее больше не могу, едва не шагнул за грань...

Замолкает Федор не от боли, причиненной озвученными воспоминаниями, – от стыда за то, что собирается сказать дальше. И рогатая гиена оскаливает пасть, словно защищая.

– А дальше были колония и неожиданно хороший психолог, который – ты не поверишь, – сам будучи хтонью, разглядел, кто я на самом деле. Куда ни пойди, везде сплошные хтони; что за жизнь такая... Ну и... в общем, мне помогли наладить контакт с собой. – Он пожимает плечами, пряча за равнодушием, местами даже за иголками, уязвимое сердце. – Это, конечно, только начало длинного пути, и идти я буду до конца жизни, но... Лучше умереть в гармонии с собой, чем в жуткой ненависти.

Вик, ухмыльнувшись, поднимает чашку:

– Звучит как тост!

Федор напряженно, но все-таки смеется, и они торжественно чокаются.

Когда они выходят из кафе, Федор, поколебавшись, тихо говорит:

– Вообще-то, был период, когда я искренне верил. Религия учит стойко переносить тяготы существования в этом мире, подсказывает, как наказывать себя за недостаточную дисциплинированность, а еще... дает надежду: либо Бог услышит тебя и вознаградит за верное служение при жизни, либо одарит благами после смерти. Так что я молился, постился, пытался быть праведником – не забывая, конечно, о Крестовых походах и сжигании еретиков. Но... взамен не получал ни-че-го. – Он тяжело вздыхает и переходит на едва различимый шепот, и снова за каждым словом чудится боль: – Я думал в отчаянии: за что мне это, Господи, неужели не в силах Твоих исправить мою дурную, нечеловеческую природу? За что же Ты так не любишь меня? Но ответа, конечно, не было, и я, заперший свою хтоническую часть в подвале, сам чувствовал себя сидящим в таком же подземелье.

Вот она, зудящая пустота в груди?

– Годы без света, Дева Мария, годы во мраке, святой Себастьян...^[5] – бормочет Вик. И потерев лоб, спрашивает: – А тебе не приходило в голову, что в этом и заключается любовь Господа к детям своим? Ты уже был достаточно хорош, твоя природа не делала тебя неправильным, а значит, и нечего было исправлять.

Рогатая гиена вновь оскаливается – а Федор скептически поджимает губы, сдерживая раздражение.

– Кто ты такой, чтобы рассуждать об истинном проявлении Его любви?

– А ты кто такой? – фыркает Вик. – Теологического образования у тебя вроде бы нет, Библию я, допустим, тоже читал, так что мы более-менее равны, пусть ты и верил жарче. Почему бы мне не порассуждать о проявлении Божьей любви – и почему именно твоя трактовка единственно правильная? Хоть сейчас-то рассмотри вариант, что хтони – такая же часть замысла Господа, как люди, а значит, и они, рогатые, хвостатые и зубастые, достойны любви и жизни в том виде, в каком родились. И тогда, может быть, тебе прошлому полегчает.

Федор хмурится – хочет ли спросить, каким образом ему должно полегчать в прошлом, пытается ли найти аргументы, подтверждающие, что Господь его все-таки не любит, или укладывает эту невероятную мысль в голове? Вик пожимает плечами: зачем усложнять, когда можно не усложнять? И прибавляет с насмешливой улыбкой:

– И вот еще о чем подумай: если бы Господь тебя не любил, разве случилось бы с тобой такое чудо, как тот хороший психолог? Да-да, можно сказать, что это совпадение, но раз уж мы всерьез рассуждаем о влиянии некой сверхъестественной сущности на мир и живущих в нем существ...

– Может быть, ты прав, – неохотно признает Федор.

Просто хочет закончить неприятный разговор? Или?..

Если приглядеться, видно, что семена посеянных Виком слов дают тонкие, робкие ростки – на благодатную, значит, почву упали. У Федора еще будет время выбрать, хочет он вырвать их с корнем или позволить им окрепнуть.

Рогатая гиена, не позволяя тонуть в мыслях, бодает его лбом в плечо. Федор, хмыкнув, достает из кармана вейп, бросает извиняющийся взгляд:

– Знаю, что вредно, но ей... ей нравится. – Его хтоническая сторона и правда восторженно клацает зубами, пытаясь поймать клубы сладкого дыма.

Вик пижонски достает сигарету из черного портсигара и щелкает зажигалкой: перекур так перекур.

– Куришь сигареты, как нормальный человек традиционной ориентации? – усмехается Федор. Вик демонстративно закатывает глаза.

– Ой, только давай не будем эти дурацкие шутки шутить?

Так они доходят до метро, и Вик перекрещивает Федора сигаретой – на прощание. Тот фыркает, машет рукой, мол, прекращай богохульничать, и улыбается:

– Спасибо за разговор. Мне и правда нужно было обнажить душу.

– Ну так я же хтонь в пальто, – ухмыляется Вик, – всегда знаю, что нужно клиенту.

И уже по пути в офис (надо ведь свое исчезновение объяснить!) присылает Федору ссылку на плейлист, под который проживал непростое налаживание контакта с хтонической стороной.

Что-то подсказывает: это ему тоже нужно – или как минимум не повредит.

«Потрогай мою голову, там рога»

^[6]

«Привет, это Вова. Я помню, что ты не хочешь общаться, но сегодня умерла мама; подумал, тебе стоит знать. Если будет желание помочь, приезжай завтра к 12 в ее квартиру. Если нет – мы все поймем».

Они действительно не общаются – говорят только по делу, никаких торопливых расспросов, никакой лишней болтовни. Разбираются с документами, с покупкой гроба, с заказом катафалка, с уведомлением друзей и знакомых, которые наверняка захотят присутствовать, с автобусами и поминками; и висящее между ними молчание оказывается хуже самых неуместных расспросов – потому что Федор помнит, как дружны они были раньше и как череда его неправильных, ужасных выборов встала между ними стеной.

Можно ли разрушить эту стену? Хочется ли ее разрушать?

Федор чувствует: и Вовка, и Маша тянутся к нему мыслями ли, эмоциями ли. Ни в чем не обвиняют – волнуются, но волнение их подтачивает нервы, грызет изнутри, точно жук-короед.

Не в силах справиться с ощущением выросшей стены, которая, несмотря на всю заботу, едва ли рухнет, Федор уходит на кухню – перебирать продукты: в ближайшее время никто из них не планирует жить в этой квартире, а когда наконец доберутся до разбора вещей (что отдать, что продать, что выкинуть, что оставить), все наверняка испортится. Нужны им прокисший, раздувшийся кефир и заплесневевший хлеб?

Они, чуткие, не идут следом – но где же была их чуткость, когда он сходил с ума из-за двойственности природы и то и дело думал о самоубийстве?

А разве желал он говорить, а не переживать все молча и в себе, ровно как сейчас? Вот и тогда чуткие брат с сестрой молча наблюдали, волнуясь наверняка не меньше, но поскольку на лице у него пылало грозное «нет!»...

Домолчались – они все.

Федор смотрит на маму, лежащую в гробу, и то ли время и смерть настолько меняют людей, то ли он в попытке отдалиться выжег все родственные чувства, но к этой худой, словно усохшей женщине в белом платке он не испытывает ничего и едва ли ее узнает: глазами – да, но не сердцем.

Может, и к лучшему: мама останется в памяти живым образом из прошлого.

Федор касается губами холодного, воскового лба и отходит в толпу, стараясь пробраться в последний ряд, хоть и не к лицу сыну прятаться так далеко. А к лицу ли сыну пропадать на несколько лет, и вовсе не из-за колонии, а из-за дурного желания никого не видеть?..

«Святый Боже, помилуй нас».

Свеча дрожит в руке.

На поминках все речи и тосты, которые положено произносить ближайшим родственникам, берут на себя Вовка и Маша. Федор шепчет: «Спасибо», и по вставшей между ними стене пробегает робкая трещина. Правда, волнение, натянутое струной, не исчезает – наоборот, зудит сильнее, и он догадывается почему: похороны подарили весомый повод собраться, но будут ли такие поводы теперь, не скроется ли непутевый средний брат снова – подальше от мира, подальше от семьи?

Забившись в дальний угол зала, почти не слушая, что говорят вокруг, кивая машинально в ответ на соболезнования, Федор решается – стиснув зубы, едва дыша, заходя по шагу в эту до смерти ледяную воду.

И пока струна волнения не лопнула болезненно, рвет ее сам – после поминок, когда все расходятся:

– Давайте поедем к кому-нибудь из вас и напьемся. Мне... нужно кое-что рассказать.

– Можно ко мне, – тут же предлагает Маша, – я одна живу. – И смотрит тревожно, словно не уверена, радоваться этому шагу навстречу или ждать, что шаг этот сделан, чтобы оттолкнуть.

«Я постараюсь больше не убегать. Это будет невообразимо сложно, но я постараюсь».

На подоконнике у Маши стоит блюдце с конфетами – это, говорит, для домового. Хтоническая часть поводит мордой, оглядываясь, и обрадованно подскакивает к шкафчику с посудой. И правда – там, наверху, кто-то сидит... и, кажется, не очень любит, когда его замечают, поэтому Федор мысленно щелкает гиену по носу: не приставай.

За алкоголем заезжать не пришлось: остался с поминок, как и салаты, и закуски, и все что душе угодно. Вовка и Маша, впрочем, не пьют, только смотрят во все глаза, явно сдерживаясь, чтобы не начать расспрашивать. А Федор цедит вино, каждый глоток – новый шаг в ледяную воду.

Хватает бокала, чтобы наконец оттолкнуться от дна и поплыть – обвести брата и сестру взглядом, улыбнуться криво, прошептать:

– Знаете, я вас всю жизнь обманывал. Я на самом деле хтонь, – и тут же заплакать от облегчения.

Не стыдно ли: сорокалетний мужик, а плачешь?

Нет, не стыдно.

Успокоившись, Федор рассказывает то же, о чем пару недель назад говорил Вику: как не хотел быть похожим на чудовище-отца, как боялся, что, узнав правду, непременно оттолкнут, как был уверен, что дело в природе, и ненавидел всех хтоней без разбора, и вот, поглядите, куда это привело... Но – откровеннее, подробнее: что делал отец, когда звал в комнату якобы серьезно поговорить; сколько раз накатывали дурные мысли и как однажды он почти утопился в ванне: тогда казалось, что другого выхода нет, и он едва не совершил непоправимую ошибку; как в колонии отпускали к психотерапевту и они то говорили, то зарисовывали эмоции, то составляли список, что́ Федор хотел бы сделать с отцом.

В глазах у Маши – ужас. Вовка недобро щурится; Федор никогда его таким не видел и готов поклясться, что, знай он, где отец, – притащил бы прямо сюда для воплощения всех пунктов из упомянутого списка.

«Но я не хочу мстить. Раньше, может быть, хотел и уж точно никогда его не прощу, но тратить силы, тратить жизнь на месть – нет, спасибо, я и так слишком долго не жил, а существовал».

Когда Федор, закончив говорить, выдыхает и утыкается лицом в ладони, в кухне повисает такая тишина, что слышно, как где-то под потолком, в углу, скребется домовой.

– Федь, ты дурак? – спрашивает Вовка.

В его голосе – укоризненная ласка старшего брата, которому младший, обмирая от ужаса, рассказал, что разбил окно в школе, теперь узнают родители, ему точно конец, так что он сложил вещи и собирается бежать из дома, «пожалуйста, никому меня не выдавай!..».

– Я дурак, – соглашается Федор, то ли плача, то ли смеясь, сам понять не может.

Слезы текут по щекам – не только у него.

Неужели не все потеряно? Неужели когда-то оборвавшиеся нити можно подхватить и продолжить сплетать? Неужели они – несмотря ни на что – все еще семья?

...А ты боялся.

Я бы в «Хтонь в пальто» пошел, пусть меня научат

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» слушает!

– Здравствуйте, а я... э-э... по поводу собеседования. Я отклик оставлял, меня попросили позвонить, дали адрес и вот этот номер...

– Да-да, конечно! К нам можно подойти в любой будний день с девяти до восемнадцати. Когда вам будет удобно?

– В любой будний... Хм, давайте завтра? Могу часам к двенадцати, могу позже.

– Двенадцать – отличное время, будем вас ждать!

Кто бы мог подумать, что попасть на собеседование в фейковое агентство окажется так сложно!

То ли интуиция у тамошнего псевдоэйчара прокачана, то ли он на Таро гадает и отметает все, что вызывает хоть малейшие сомнения, – выдуманные резюме они отклоняли раз за разом. Хотя казалось бы: ничего подозрительного, студенты, поступившие в большой город, понимают, что стипендии на красивую жизнь не хватит, и начинают активно листать вакансии с частичной занятостью. А здесь еще и ничего заумного не требуется: катайся по адресам в звериных костюмах, болтай с людьми, если они хотят поболтать, и деньги за это получай.

Юных и наивных студентов из других городов следовало с руками отрывать, но этих загадочных людей из фейкового агентства все время что-то не устраивало. Но вот наконец по совершенно неясной причине в ответ на одно из резюме (стандартнее некуда: второкурсник, переехал с юга, подрабатывал курьером) прилетело приглашение на очное собеседование. Значит, теперь нужен обаятельный и достаточно юно выглядящий парень, чтобы прийти, записать все на диктофон и как можно лучше рассмотреть тех, кто будет встречать и собеседовать.

Лютого Вик отправлять не хочет: хватит с него походов по подозрительным местам, тем более вдруг это и правда сектанты никак не успокоятся? Крис слишком суровый для наивного мальчика с первого-второго курса, могут что-нибудь заподозрить, и опять же вдруг это сектанты?

А что там по другим точкам?..

О, есть же новенький – Пьер, с которым они на днях пили кофе и обсуждали тонкости обучения хтоней-полукровок. Хотя, если по-честному, не столько обсуждали, сколько Вик рассказывал излюбленные байки про своего эксцентричного учителя, отрезание руки и курение на разобранном балконе, а Пьер кивал, делал пометки в телефоне и задавал вопросы: какие методы использовались в работе, какие ощущения возникали в процессе, как Вик оценивает результат и насколько быстро он к нему пришел.

Парень, судя по всему, старательный и ответственный, а главное – выглядит достаточно юно и наивно, чтобы сойти за второкурсника-дурачка. Может, предложить ему эту авантюру?

«Привет! Хочешь вписаться в одну интересную задачку? Нужно завтра скататься кое-куда на собеседование, записать разговор и запомнить как можно больше деталей. По оплате – думаю, как за стандартный заказ с чаепитием».

«Я в деле. Подъехать в головной офис для получения подробных указаний?»

«Схватываешь на лету;)».

С каждым рабочим днем, с каждым новым заказом Пьер все больше убеждается, что не зря устроился в «Хтонь в пальто»: где бы еще представился шанс раскрыть дело о мошенниках, портящих репутацию агентства? И пускай раскрывать он будет не единолично, записанное на диктофон собеседование – важная часть расследования.

Почувствуй себя героем подростковых детективов, которые так любил читать в детстве.

Вик выдал подробную инструкцию: адрес, номер телефона, отправленное резюме, чтобы Пьер знал, какой легенды придерживаться. «Заснять на видео вряд ли получится, поэтому запиши разговор на диктофон, а внешность постарайся запомнить, особенно – отличительные черты вроде шрамов, родинок, своеобразных привычек; но и просто рост, цвет волос и прическа вполне подойдут».

Пьер прячет телефон в карман толстовки: достаточно близко, чтобы на записи было хорошо слышно, но не настолько, чтобы нечаянно выронить и оказаться рассекреченным; и включает диктофон, прежде чем переступить порог бизнес-центра. Пусть лучше запишет лишнее, чем не уловит важное.

«Расспроси как можно подробнее: чем занимаются, как давно открылись, почему решили предоставлять такие услуги, как об услугах отзываются люди – в общем, максимум информации, чтобы понимать, что они собой представляют и чего хотят. Понятия не имею, что из этого пригодится, но чем больше, тем, наверное, лучше».

– Здравствуйте, я Игорь, на собеседование!

– Здравствуйте, Игорь, проходите, пожалуйста! Садитесь за стол, сейчас подойдет моя коллега, и мы начнем.

– Спасибо! Слушайте, мне так нравится ваше агентство! Странно, конечно, это говорить, когда ни дня тут не работал, но меня прямо зацепила идея, такая классная!

– Да, идея и правда интересная: кому же не хочется посмотреть на хтонь? Она, конечно, ненастоящая...

– ...но все любят безобидные розыгрыши!

Пусть его считают восторженным дурачком – зато ни в чем не заподозрят. Лишь бы на заготовленные вопросы ответили.

Собеседование длится всего двадцать минут, но Пьеру кажется, что прошло не меньше часа. Все-таки волновался – стараясь держать лицо, играть роль, ничего из вопросов не упустить и все детали внешности подметить. В какой-то момент начал смотреть глазами хтонической части: вон их сколько, небось лучше выйдет разглядеть, чем человеческими; хотя количество глаз, конечно, ни на что не влияет, это просто самовнушение для успокоения нервов.

Потенциальные работодатели (то ли брат с сестрой, то ли супружеская пара) обещают, что позвонят, Пьер заверяет, что будет с нетерпением ждать, прощается и бежит к выходу из бизнес-центра – пока детали из головы не выветрились.

«На вид лет пятьдесят, наверное, примерно как моя мать. Оба светлокожие, светлые волосы: у женщины – до плеч, у мужчины – стандартная короткая стрижка. Сережек нет, у него – тонкий шрам на подбородке, как будто порезали то ли лезвием, то ли осколком. Обручальные кольца серебряные, без камней, вроде без надписей. Показалось, что у нее шрам на указательном пальце, как будто от мелкого ожога. Она была в белой рубашке и черной юбке, такой офисный стиль, он – в синей рубашке и джинсах. Шерсти на одежде не видел – или домашних животных нет, или хорошо чистятся. Представились Мариной и Вадимом, супругами, которые решили открыть агентство; ну да это на записи слышно».

Пьер проглядывает заметку, морщится: вычитать бы, оформить аккуратнее; но чем быстрее, тем лучше, в агентстве небось умирают от любопытства. Поэтому он отправляет в специально созданный чат описание внешности, следом – диктофонную запись.

«Отлично сработано! – пишет Вик. – Ну-ка, заценим, о чем эти интересные люди на собеседованиях говорят».

За обсуждением хочется понаблюдать в режиме реального времени, ничего не упуская из-за плохой связи или толпы на станции. Поэтому спускаться в метро Пьер не спешит – садится в кофейню недалеко от бизнес-центра, заказывает латте и читает чат.

«„Давно хотели открыть подобное агентство“, ну вы поглядите, как нагло врут!»

«„Безобидные розыгрыши все любят“ – угу, мы по отзывам видели, как их любят».

«Эх, надо было спросить, допустимо ли вызывать полицию, если кому-то слишком не понравится розыгрыш!»

«Не вяжется с образом восторженного дурачка, – влезает Пьер. – Такому в голову не придет, что кому-то может не понравиться: они же сладко в уши льют, что все замечательно».

Крис, до этого молчавший, присылает фотографию: «Похожи на тех, кто собеседовал?» Люди на фото выглядят моложе, им лет, наверное, тридцать, но в остальном сходство поразительное: тот же шрам у мужчины, та же прическа у женщины.

«Очень», – отвечает Пьер. И хмурится: так он что же...

«Никакие они не Марина и Вадим. Это Светлана и Степан. Мои родители».

Взросление

– Ты прикинь, что они устроили! Фейковое агентство! Мои родители – и фейковое агентство!

– Полный беспредел, – кивает Слава, отпив из банки грейпфрутовое пиво, безалкогольное конечно: завтра на работу, и скоро пора ложиться, но пока они забрались на диван с ногами и обсуждают последние новости, связанные с фейковым агентством.

Широкому кругу работников ничего не рассказывали, но со Славой Крис делился всеми подробностями – и как они узнали про агентство, и как вызвали на разговор псевдохтонь, и как сочиняли резюме и вот в конце концов попали по одному из них на собеседование, туда поехал новенький, Пьер, и, когда он описал работодателей...

А ведь раньше, пожалуй, Крис бесился бы ярче, чувства взрывались бы в нем фейерверками – недовольство, острое ощущение несправедливости, желание брезгливо откреститься от родителей: «Я всегда знал, что они ненормальные, они же сектанты; да когда они угомонятся и оставят меня в покое!» Сейчас он, конечно, возмущается, но скорее удивленно: мол, надо же, погляди, какую глупость устроили!

Успокаивается, сепарируется, взрослеет.

«Любишь ты, Слава, с подростками работать, одного даже домой к себе притащила». В каждой шутке лишь доля шутки: Крис, сбежавший из дома, поначалу и правда напоминал подростка, озлобленного и склонного к максимализму, удивительно похожего на мать, которая горячо сражалась с возмущающей ее несправедливостью. Но со временем он оттаял, разжал вечно стиснутые зубы, перестал выпускать колючки в ответ на каждый кривой взгляд и теперь гораздо больше похож на парня двадцати семи лет; иногда заносит, конечно, но кто идеален?

Может быть, именно из-за того, что Крис повзрослел, они и съехались в июне и начали все чаще шутить про заключение брака. В конце концов, они знают друг друга почти всю жизнь, до сих пор не рассорились и не против быть вместе как минимум еще несколько лет – чем не повод брак заключить?

– Хорошо, что меня на собеседование отправлять не стали: Вик сказал, я недостаточно наивно выгляжу; а то был бы номер.

Слава в красках воображает возможный сценарий семейного воссоединения (самый вероятный вариант: пока родители шокированно хлопают глазами, Крис сбегает) и смеется:

– Да, номер был бы тот еще, особенно когда они попытались бы понять, с чего их сын подал резюме от имени некоего второкурсника Игоря.

– Мама, наверное, сразу бы заподозрила, что их раскрыли, и велела срочно убираться из офиса, – предполагает Крис. – Мне кажется, она всегда была... настороженнее и проницательнее. И я почти уверен, что идея с фейковым агентством – ее: отец вряд ли потянул бы всю эту возню с документами, арендой, собеседованиями и устройством на работу, а вот у нее был опыт какого-то мелкого бизнеса, пока она не решила, что должна быть в первую очередь правильной женой. Она подробности не рассказывала: говорила, что это позорные страницы ее жизни; но деньгами, оставшимися с тех пор, охотно пользовалась.

О, такая сложная месть вполне в духе этой женщины: как бы она ни пыталась спрятаться под маской послушной жены и ласковой матери, Слава видела ее хладнокровную жестокость, инеем проступающую на лице, прямо поверх натянутой улыбки. И хтоней она всегда недолюбливала, если не сказать ненавидела; почему – кто бы знал, Крис помнил ее только такой, а на все вопросы она отвечала, что подобные существа не угодны Господу.

Пожалуй, Славе было бы интересно докопаться до корня этой ненависти. Но помогать тому, кто о помощи не просит, – напрасная трата времени и сил, а матери Криса, кажется, и так неплохо живется.

Хорошо, что Крис сбежал и теперь втянут в происходящее опосредованно, лишь как один из работников.

– Давай поженимся? – предлагает Крис, улыбаясь аж до ушей, когда они ложатся спать.

Все бы ему шуточки шутить? Или смелости никак не наберется, чтобы заговорить всерьез? Ну что же, Слава может быть смелой и за двоих.

– Давай поженимся. Прямо с утра заявление подадим?

Крис теряется всего на секунду – вглядывается в ее лицо и, не заметив ни намека на улыбку, хмыкает:

– Чем скорее, тем лучше, так что почему бы и не с утра?

Слава берет его за руку, переплетает их пальцы и закрывает глаза. Так, значит, и заключают браки взрослые люди?

«А под землей ночь не знает края»

^[7]

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто», слушаю.

– Здравствуйте. Подскажите, а ваша хтонь может... устроить разговор с умершим? Или мне с этим лучше к экстрасенсу?

– Расскажите подробнее, пожалуйста: с кем вам нужен разговор?

– А сейчас это важно? Ну... у меня дочь покончила с собой; полгода назад, но как будто вчера. Я ведь, конечно, не попрощалась, я столько не сказала, и, если бы я могла...

– К сожалению, хтони не способны пригласить мертвого на разговор, но я осмелюсь предложить вам... Давайте я проконсультируюсь с хтонью, узнаю, чем она может помочь в вашей ситуации, и, если вам подойдет...

– Х-хорошо. Да. Давайте.

«До смерти люблю тему смерти», – подмигнул Гор Даше. Догадывался, как побагровела бы заказчица: у меня горе, а вы, вы!.. – но сочувствовать и всем собой обнимать он будет на работе, иначе сердце разорвется еще и по дороге об этом думать.

Казалось бы, ветеринаром проработал всего ничего, но врачебным черным юмором заразиться успел – а может, всегда носил в себе этот вирус.

Хорошо хоть пришел сегодня не в футболке «Нам с вами нужно больше трупов!»^[8], а то пришлось бы заезжать домой переодеваться или в пальто в квартире сидеть: цинично, слишком цинично, вряд ли заказчица оценит. Впрочем, люди бывают разные, кто-то как раз юмором всех сортов и спасается. Может быть, она из таких?

Вот в разговоре и узнает. Пока ясно одно: это человек, доведенный до края и готовый обратиться к кому попало, лишь бы от прыжка в пропасть удержали.

Значит, надо все силы приложить, чтобы удержать.

– Это было так... импульсивно. Нет, конечно, я не знаю, я могу только догадываться, предполагать... Но если бы иначе – я бы поняла раньше, правда?

Екатерина («Можно и Катя, мне не принципиально»), сгорбившись, обнимает кружку с чаем, а Гор обнимает ее – конечно, хтоническими лапами, не человеческими руками: слишком фамильярно.

С порога стало ясно: ни шутки, ни ободрительные улыбки здесь не уместны. «Я к вашим услугам, – мягко сказал Гор. – Могу говорить о чем угодно и слушать умею ничуть не хуже». Екатерина проводила на кухню, предложила чай (как же без чая!) и медленно, по слову, по предложению, начала вытягивать из себя историю, случившуюся полгода назад: дочка покончила с собой из-за плохо написанной контрольной, которую – как пригрозила учительница, наверняка желая образумить двоечников, но вместо этого напугав отличников, – нельзя будет переписать. Нет, причиной (или, может быть, поводом?) была не только контрольная: ссора с подругой, пойманный на компьютер вирус; то есть это неточно, можно лишь предполагать, ведь записки она не оставила...

Конечно, еще ничего не отболело; конечно, события перебираются, как бусины на четках, и каждое тщательно рассматривается в попытке рассудить: можно было предугадать или нельзя? Виновата я или не виновата?

Нет, даже не так: я, безусловно, виновата, но насколько велика степень моей вины?..

Гору хочется кивнуть: все так, случись оно не импульсивно, вы бы обязательно заметили и остановили. Но – он был подростком, и Екатерина была подростком, и они помнят этот опыт, пусть и с поправкой на время. Но – что родители могут знать о бурях в душе своего ребенка, если ребенок натягивает маску с обманчиво правдоподобной улыбкой, если ребенок отстраняется – «он подросток, он выстраивает границы, позвольте ему отстраниться, не давите, это важная часть взросления»?..

Хтоням должно быть проще: эмоции для них как на ладони. Не превращает ли это хтоней в гораздо более умелых мастеров маскировки – чтобы даже свои не прочитали?.. И что делать, если ты все-таки прочитал; как нащупать тонкую, тоньше бритвенного лезвия, грань между ловлей за руку на краю обрыва – и невольным подталкиванием к этому краю?

Это страшно. О, конечно, это страшно; думая о рождении ребенка, перекатываешь эти страхи и сомнения в руках, как шары Баодин, и они поют – каждый о своем. Что, если ты, пытаясь остаться в первую очередь родителем, выше стоящим по иерархии, не станешь ребенку тем, кому можно довериться? Что, если, пытаясь навязаться в друзья, ты добьешься ровно того же: ребенок закроется, отвоевывая право на внутренние, не облаченные в слова переживания? Что, если, потакая желаниям, вырастишь безвольную личность, а не потакая – личность, привыкшую слушаться других, без капли понимания, чего ей на самом деле хочется?

Есть ли она вообще, эта грань тоньше бритвенного лезвия? Ведь можно лезть из кожи вон, но твой ребенок все равно найдет с чем пойти к психотерапевту.

– У нас были хорошие отношения, никаких секретов, я всегда ее понимала и поддерживала... или мне просто так казалось, я теперь не знаю, что думать. – Екатерина жалобно сводит брови, и во взгляде ее читается: пожалуйста, скажите, что я была хорошей матерью, что все случилось не из-за моего недосмотра!

– Вы старались как могли, – мягко говорит Гор, осторожно поддевая когтями узелки вины, выцветшей за долгие месяцы, но все еще сжимающей лоб, и затылок, и виски; как, должно быть, болит у нее голова... Ну ничего, распутаем. – Сейчас вам наверняка кажется, что можно было лучше, но я уверен: на тот момент вы делали все возможное.

Сколько раз она уже слышала эти слова? Сколько раз еще хочет услышать – в надежде, что вот теперь наконец-то поможет, вода доточит камень, нужная, правильная, спасительная мысль осядет в голове?..

Гор расплетает узелки вины – и, подумав, завязывает другие. «Вы ни в чем не виноваты. Вы сделали все что могли. Отгорюйте, дайте себе время прожить беду и идите дальше: ни к чему в болоте вины и отчаяния топиться».

За руку в лучшую жизнь не потащишь, да и тебе ли за всех решать, какая жизнь – лучшая? Но можно создать опору здесь и сейчас, чтобы человеку было проще набраться сил для шага вперед.

– Вы сказали при звонке, что хотели многое сказать дочери. Я, к сожалению или счастью, не экстрасенс и не могу вызвать для разговора ее душу, но... Если вы хотите, вы можете высказать все это вслух. Не абстрактно, в воздух, а мне – слушателю, который ничего не знает о вашей жизни, не будет вас судить и унесет с собой вашу страшную тайну.

«Мне кажется, невысказанные слова гниют внутри, отравляют вас. Хватит держаться за них в надежде, что однажды представится случай высказать; хватит цепляться за прошлую жизнь, оправдывая этой болью нежелание двигаться вперед, тогда как истинный его корень – страх».

Екатерина потерянно, отстраненно качает головой, тут же, встрепенувшись, кивает – торопливо, испуганно. Делает глоток чаю и начинает говорить, будто и сама понимает: после этого станет легче.

О том, что всегда любила дочь и оценки не имели никакого значения, даже если могло показаться, что они – залог любви. О том, что сожалеет обо всех словах, бывших грубыми или показавшихся такими, поселивших мысль, что из отношений уходят тепло и доверие. О том, что хотела бы оказаться рядом в самый темный час ее жизни и сердце рвется от мысли, что рассвет уже не наступит.

Не плачет, хотя и трет глаза; но не со слезами – со словами выходит перебродившая мука. И даже плечи наконец расслабляются и поднимается голова.

– Может, еще чаю? – предлагает Гор. Екатерина, осоловевшая от облегчения, кивает.

– Как вы думаете, она будет гореть в аду?

Выдержка, к счастью, помогает Гору не подавиться чаем: вот это вопрос! Но за ним стоит не жестокая уверенность, проистекающая из суровых религиозных убеждений, не праздное любопытство и даже не дикий ужас (не хочу своей дочери такой судьбы, но ведь все говорят!..) – холодный интерес, практически опрос общественности, сбор мнений. Отхлынуло отчаяние, излилась мука – можно и о других вещах, помимо страданий, поговорить.

– В моем мировоззрении, – пожимает плечами Гор, – нет ни ада, ни рая, а души умерших получают воплощения в новых телах; может быть, в этом мире, может быть, в ином. Так что никто нигде гореть не будет, а уж аукнется это в следующей жизни или нет – кто знает.

– Мне тоже близка такая точка зрения, – отпив чаю, кивает Екатерина. – Жаль, конечно, не узнаешь наверняка, пока сам не умрешь. Или вы, хтони?..

– Нет, нет, мы в этом плане ничуть не отличаемся от людей: нам так же любопытно, но мы так же ничего не знаем. И конечно, в меру сил стремимся узнать.

И рассказывает, как в шальном подростковом возрасте выдумывал способы заглянуть в смерть – не окончательно, одним глазком, и тут же назад. Не будь хтонью – умер бы от потери крови, а так регенерация уберегала, тем более за грань он все-таки нырял с расчетом, чтобы хватило сил вернуться и себя в порядок привести. Но все равно – придурок придурком, вспоминает сейчас и за голову хватается: то-то родителям весело было!

Екатерина смотрит на него не с ужасом, который должен возникать у всех нормальных людей, особенно у родителей, а с легким, чуть болезненным любопытством.

– Значит, будь моя дочь хтонью...

– Нет, – качает головой Гор, догадавшись, о чем она думает, – это не уберегло бы ее от самоубийства. Регенерация завязана на силе воли и на хотя бы базовых знаниях анатомии, потому что затянуть рану нужно осознанно, буквально приказав организму срастить ткани. Если хтонь находится в недостаточно ясном состоянии сознания или ей попросту не хватает сил...

– Я вас поняла, – криво улыбается Екатерина. Отпивает еще чаю и дергает плечами: – Почти пережила, почти отпустила, но все еще думаю: а если бы я... а если бы она... Когда это уже закончится, когда меня оставят эти мысли?

Гор разводит руками: если бы я знал ответ на все подобные вопросы, жизнь была бы куда проще!

– Вы же знаете притчу о кольце царя Соломона? – Екатерина смеется, и он кивает: – Да, именно: это пройдет, все пройдет, все закончится – однажды. Не раньше и не позже. Другого ответа у меня для вас нет, но этот, по-моему, вполне утешительный: ни одно страдание не будет длиться вечно.

Человек сидит над океаном горя. Можно ли помочь ему это горе испить – или каждый сам должен исчерпать отведенную ему судьбой ли, Господом ли, Вселенной или иным высшим разумом чашу?

Но как, как испить ее, как исчерпать, если ее – столько?

Но что есть любой океан, как не множество капель^[9]; и так, по капле, день за днем...

Гор говорит об этом не словами – прикосновениями лап и когтей; не озвучивает мысли – подталкивает к их осознанию. Добытое собственным трудом, вытащенное изнутри обычно ценится выше и запоминается лучше.

И думает: а ведь она вовсе не по уши в отчаянии. Была, когда звонила в агентство, но это накрыло сиюминутным приступом; а так – держится, несмотря на вину, сдавившую голову, несмотря на карусель раздирающих душу вопросов, которая, пусть и замедляется со временем, не спешит останавливаться.

– Знаете, когда я звонила, думала, что с ума сойду от горя: настолько накатило, хоть тоже... Но вот мы поговорили, попили чай, просто посидели рядом – и меня отпустило. Наверное, всему действительно нужно время, и здесь отмеренный срок еще не прошел.

– Не прошел, – подтверждает Гор. – Полгода – это очень, очень мало, чтобы отгоревать такую беду; я готов лично загрызть каждого, кто уверенно говорит, что этого срока достаточно.

Встретила на пороге бледная, вымотанная женщина на грани истерики – а провожает спокойная, уверенная если не в будущем, то хотя бы в сегодняшнем дне. За такими изменениями всегда приятно наблюдать.

Может быть, ради них и ездит на заказы, ведь в данном случае справилась бы любая хтонь.

На улице – сентябрьская хмарь, а значит, самое время надеть желтые очки.

Под землей ночь не знает края^[10]. Но как же хорошо, что мы – на земле.

Хтонь, знай свое место!

«Я в нерабочее время стараюсь в метро не спускаться: и так по долгу службы полжизни под землей провожу, хочется на солнечный свет посмотреть! Тем более здесь солнце-то – у-у, далеко не каждый день!»

Филипп не раз спрашивал у коллег, какой транспорт они предпочитают, когда меняют роль машиниста на пассажира, и получал в ответ примерно одно и то же. Не мог, конечно, их осуждать: поработает столько же лет – наверняка еще громче взвоет от тоски по солнцу, свежему ветру и мелькающим за окном городским пейзажам! Но пока он молод, он в самом начале пути, и подземные коридоры метро кажутся ему домом, в котором можно пребывать вечно – как в роли машиниста-хозяина, так и в роли пассажира-гостя.

И хтоническая сторона чувствует себя как никогда свободной, летя вместе с поездом – вместо поезда – по тоннелям.

Поэтому и в выходные, если нужно выбраться куда-нибудь далеко, например в центр, Филипп машинально прикидывает, насколько удобно будет добираться именно подземкой. И затаивает дыхание, проходя через турникеты и вставая на эскалатор, – как в первый раз.

...Насколько же повезло выбрать профессию действительно по душе!

Сегодня Филипп возвращается домой последним поездом: засиделся со знакомыми в пабе, чудом опомнился, а то пришлось бы такси заказывать на другой конец города, недешевое удовольствие! Платформа практически пустая, кроме него, поезда ждут пожилая женщина, папа с дочкой, спящей у него на руках, и подростки класса, наверное, девятого-десятого: две девушки и два парня, все в разноцветных шарфах – вряд ли для тепла, скорее чтобы внимание привлекать.

И они привлекают: их тихая компания цепляет не взгляд даже, а интуицию, хтоническую чуйку, натянутые в пространстве струны, хотя разве драконы плетут паутину?.. Филипп следит за ними, столпившимися у дальнего конца платформы, – внимательно, цепко, с нарастающим ощущением: сейчас что-то произойдет. И когда подростки жадно переглядываются при виде последнего поезда, но и не думают в него садиться, подходит решительным шагом и спрашивает как можно дружелюбнее:

– Вы, случайно, не собираетесь лезть в тоннель?

И судя по испуганным глазам, угадывает; и не нужно читать мысли, чтобы догадаться, какие картины разворачиваются в их воображении: как он сдает их дежурной по станции, та вызывает полицию, и все это заканчивается долгими разговорами с родителями и обещаниями не менее красочными, чем их шарфы.

Но, впрочем, как только они замечают драконью часть (длинные усы, горящие глаза), страх уступает место любопытству – потому что они и сами хтони.

– Вы должны нас понять!

– Раз мы хтонические существа, нам самое место под землей, ведь «хтонический» – это «подземный»!

– И мы решили уйти от скучной человеческой жизни, затеряться в тоннелях и жить там в хтонических формах!

– Родители сказали, что это все ерунда, но мы бы им доказали, вот они бы побегали в поисках!

«Нет, – с улыбкой думает Филипп, – это не девятый-десятый класс, гораздо младше. Какая наивность, когда-то и я был таким: уникальным и сложным, никем не понятым и очень, очень упрямым...» И качает головой:

– У вас ничего не получится. Во-первых, по камерам сразу засекут, во-вторых, даже если сможете скрытно уйти, в тоннелях быстро поймают: там же датчики везде, а еще путейцы – думаете, много мест, где можно такой компанией незаметно спрятаться? А в-третьих... Я не говорил бы так уверенно, что хтонические формы идеально приспособлены для жизни в метро: все-таки от подземного в них только название.

Они смотрят скептически – ну конечно, с чего бы верить случайному скучному взрослому, который вряд ли пробовал пожить в тоннелях, хотя, между прочим, хтонь! А они наверняка читали статьи про ловких диггеров, проникающих во всевозможные подземные сооружения, жадно заучивали все, что может пригодиться, и воображали себя не менее ловкими и отчаянными, и к этой вылазке непременно подготовились – набили рюкзаки едой, водой, теплыми вещами, веревками, фонариками и батарейками на случай, если хтонические глаза не справятся...

О, кстати!

Филипп всматривается в их облики и наигранно озабоченно цокает языком. Подростки хмуро косятся друг на друга: что, что не так?

– Вы ведь знаете, какие твари созданы для жизни под землей? Кроты, черви, землеройки... И разве хоть кто-нибудь из них есть среди ваших хтонических обликов? – Они насупленно фыркают, мол, ерунда какая, землеройкой или кротом еще становиться, и Филипп советует, понизив голос: – Вы бы сначала соответствующие облики отрастили, а потом уже пытались под землю уйти. Вот у меня, например, дракон появился после того, как я метро увлекся: так удобнее по тоннелям летать. А раньше я тигром был, но разве тигру место в метро?

От скепсиса и настороженности следа не остается:

– Вы машинист? Правда?

– А расскажите, как это! В тоннелях совсем ничего не видно? Как вы понимаете, что скоро станция?

– А гигантских крыс вы видели? А мутантов?

– А секретные станции?

Филипп кивает в сторону эскалатора:

– Последний поезд мы пропустили, станция скоро закроется, так что пойдемте наверх, и по пути я все расскажу.

...Что же, значит, все-таки такси.

Хорошо, что наземный транспорт заканчивает ходить позже метро!

Ребята оказываются из другого района, и Филипп сначала думает им тоже такси заказать, но вспоминает, какие маршруты ходят в ту сторону, не без труда переключает воображаемую стрелку на жизненном пути – и, заглянув в карты, с удовольствием обнаруживает, что через пятнадцать минут к остановке рядом со станцией подойдет очень удобный трамвай.

Всю дорогу, как и обещал, они говорят о метро:

– Нет, в тоннелях не кромешная тьма, там везде фонари, да и фары свет дают.

– Ориентироваться помогают знаки – примерно как дорожные для автомобилей; конечно, я их знаю, кто бы меня работать пустил, если бы я ничего не знал! А еще с опытом начинаешь просто чувствовать путь от станции до станции; да, я уже так умею и почти не ошибаюсь.

– Гигантских крыс я не видел, это надо у путейцев спрашивать: они по ночам в тоннелях ходят, а всякая жуть ведь как раз по ночам выползает. Про мутантов – тоже к ним: на той скорости, с которой поезд проходит тоннель, успеешь максимум силуэт разглядеть, а уж мутант это или обычный работник – кто ж знает!

– А секретные станции на то и секретные, чтобы никто о них не знал, а кто знает – помалкивал: соглашение о неразглашении, слышали о таком? Но вот закрытые случалось видеть: и на ремонте, и строящиеся. Ощущения жутковатые: платформа, тусклое освещение, закрытые двери, – но это когда пассажиром едешь, а машинисту по сторонам смотреть некогда, он скоростной режим соблюдает.

После этого двое из ребят – парень и девушка – подробно расспрашивают о процессе устройства на работу: нужно ли специальное образование? а что проверяют на медосмотре? а чему и как долго обучают? а можно экзамены пересдать, если с первого раза не вышло? а на смену сразу в одиночку выпускают? а когда в одиночку? а страшно одному работать? а когда уже не страшно? Неуемное любопытство или задумались о карьере машиниста? Не то чтобы Филипп планировал вербовать подрастающее поколение: с этим прекрасно справляется реклама, особенно указанная в ней зарплата, – но греет мысль, что именно его истории могли подтолкнуть к такому решению.

На остановке ребята, переглянувшись, спрашивают:

– А вы знаете про агентство «Хтонь в пальто»?

– Первый раз слышу, – признается Филипп. Хотя ведь оригинальное название, легко запоминается, должно навязчиво звучать из каждого утюга и распространяться по сарафанному радио. Или они к рекламе не прибегают, а среди знакомых нет того, кто к услугам бы прибегал? Да и что там за услуги?..

Глаза у ребят загораются так же, как после его слов о работе машинистом.

– Это агентство, где работают настоящие хтони...

– ...но мы думаем, что это фигня, потому что они там чай пьют и по душам болтают. Это разве хтонично?

– Нет, они, конечно, еще могут напугать, но чаще ездят на разговоры; как так можно?

– Это дискредитирует образ хтони как чудовища!

– Опошляет смысл слова «хтонь»!

– И ведь при этом и людям, и хтоням все нравится, фу!

Филипп кивает, стараясь не улыбаться: да-да, подростковый максимализм, желание быть самым жутким на свете чудовищем и страшная обида на всех, кто смеет в твоей чудовищности усомниться; ах, где его подростковые годы...

– Согласен с вами, это возмутительно. Постараюсь держаться от этого агентства подальше и никогда к его услугам не прибегать.

«А вы, – договаривает он мысленно, уже видя приближающийся трамвай, – держитесь подальше от тоннелей метро, по крайней мере пока не станете машинистами». Но хорошо, что они все-таки полезли туда, а не в какой-нибудь коллектор на окраине города: даже думать не хочется, чем могло бы закончиться такое сумасбродное приключение, особенно сейчас, в сезон дождей.

– Когда я выучусь на машиниста, – говорит на прощание девушка с красным шарфом, – я обязательно попрошу вас себе в наставники. Только вы дождитесь меня, хорошо?

– Я дождусь, – с улыбкой обещает Филипп и, когда они садятся в трамвай, машет вслед.

В конце концов, увольняться он не планирует, а пять-шесть лет пролетят незаметно – как уже пролетели с момента устройства на работу; и, если эта девушка сохранит серьезный настрой, их пути могут и правда пересечься. Но здесь он, пожалуй, не будет переключать стрелки: пускай все случится само.

...Почитать, что ли, про загадочное агентство «Хтонь в пальто»?

Красавица и Чудовище

– Здрасьте, «Хтонь в пальто» слушает!

– О, а вы сразу пытаетесь быть на короткой ноге с клиентами?

– Да, знаете ли, стараемся создать неформальную атмосферу. Какой у вас вопрос?

– Вопрос у меня, полагаю, самый банальный: хочется поговорить с кем-нибудь из ваших хтоней. Я тоже хтонь, но, так сказать, с особенностями; в человеческом обществе меня, наверное, считали бы инвалидом... хотя и по хтоническим меркам я, может быть, инвалид. К чему это я? Чтобы ваша хтонь была в курсе и не удивлялась. Но как-то специально со мной общаться не нужно – вся этичность вот эта, обхождение острых углов... Просто поговорить.

– Поняли, приняли, хтонь проинструктируем. Когда вам будет удобно?

– Давайте на выходных. Допустим, в субботу днем, часа в три?..

Забавную вещь придумали хтони – или на самом деле люди, а хтоней просто втянули в это дело?.. Возможность пообщаться с единокровным братом или сестрой, причем не просто найдя их в Сети, а заказав через агентство; а значит, они будут слушать все, что ты скажешь, и не посмеют перечить: как-никак им обещаны деньги. Хотя любопытно было бы кого-нибудь из них до того довести, что они откажутся от оплаты и сбегут.

Специально доводить Джем, конечно, не собирается, но, может быть, пощупать границы, поскрести их когтями, всегда торчащими из пальцев вместо ногтей, даже попробовать на зуб: такими крупными, выступающими клыками сам бог велел все на зуб пробовать. Причастен ли к произошедшему хоть один из богов, или это все нелепая случайность? Ну а выпади шанс узнать, что бы ты с этой информацией делала: на богов пеняла или из-за несправедливости плакала?

«Нет, – пожимает плечами Джем, – просто было бы любопытно».

Но ответов, конечно, ни у кого нет. Есть только когти, клыки и густая шерсть на руках; и можно прикрыть одеждой, медицинской маской, перчатками, спрятать от общества свою истинную природу, но разве это что-нибудь изменит, разве исчезнет оно, тщательно скрытое?

Никаких сожалений, лишь холодное, отрешенное понимание: как раньше уже не будет; ну, только если однажды, при удачном стечении обстоятельств, психика оправится от перенесенного стресса... Но в это Джем не верит – или, может быть, запрещает себе верить.

Пригласить на разговор здоровую, полноценную хтонь – как сыпануть соли на рану. А может быть, в этот раз не проснется зависть, не польется яд?

Суббота, три часа. Вот и узнает.

– Хеллоуин – единственный день, когда я могу выйти в люди без боязни, что кто-то меня испугается всерьез. Шучу, конечно, всего лишь мрачно шучу. Я вообще шучу немало мрачных шуток, они как броня, которую не пробьет ни одна пущенная извне стрела.

Тори улыбается уголками губ – то ли шутку не оценила, то ли просто скупа на эмоции. Зато кофе ей, кажется, по душе, и глупо считать это своей заслугой, ведь варила его кофеварка, но все-таки зерно и молоко к нему выбирала Джем, а значит, может гордиться выбором.

В домофон Тори позвонила ровно в три, принесла к кофе набор пирожных (а казалось бы, это обязанность хозяйки – угощать гостью), ничуть не удивилась внешнему виду, а еще неожиданно оказалась такого же роста, как Джем, и этим окончательно завоевала симпатию. Впрочем, кажется, Тори в принципе из тех людей, кто легко завоевывает чужие сердца: все любят низеньких миловидных девушек, выглядящих как скромные отличницы; и круглые очки – непременный атрибут такого образа.

Джем сама не понимает до конца, все-таки понравилась ей Тори или начала раздражать с первой секунды.

«Джамиля, лучше Джем». – «Виктория, лучше Тори». Что ж, раз она сразу подстроилась под манеру речи, может быть, с ней будет легко.

...И с ней действительно оказывается легко.

– Я думаю, люди пугаются меня не потому, что действительно страшно, а потому, что непонятно. Даже самое жуткое убийство не покажет тебе того, чего ты не ждешь: это будет обычный человеческий человек, пусть и... несколько видоизмененный в рамках человеческой природы. А мое лицо не укладывается в рамки представлений о человеческой природе, и, если я не буду делать вид, что это всего лишь хеллоуинский грим, чужая картина мира с большой вероятностью пойдет трещинами. Людям... да и не только им – всем не нравится, когда такое происходит, это не самое комфортное состояние. Вот поэтому люди пугаются. Хтони, я думаю, могут пугаться тоже: вдруг узнать, что твоя чудовищная сущность может смешаться с человеческой и остаться навсегда в таком виде, – это не то открытие, которого жаждешь. Таким образом, – усмехается Джем, – я доставляю дискомфорт вообще всем.

Тори отпивает кофе и пожимает плечами:

– Мне не доставляешь. Может, потому, что ты предупредила, а может, потому, что я больше других готова к слому картины мира.

Джем смотрит на нее с любопытством: правда чувствует себя спокойной или слишком вежливая, чтобы признаться в охватившем страхе? Нет, кажется, она не врет. А если, например, когтями по столу демонстративно поскрести? Надо же, и тогда остается равнодушной.

– Спасибо современным технологиям: я работаю из дома, еду заказываю домой, одежду и бытовые мелочи – тоже. На улицу выхожу только прогуляться и обычно поздно вечером, когда встреченное чудовище никого особо не удивит: может, с праздника человек идет, может, просто любит публику эпатировать.

– А ты любишь эпатировать, да? В тебе... прям видно желание сделать что-нибудь эдакое, да хотя бы выйти в люди без маскировки, – и посмотреть на реакцию.

– В точку, – улыбается Джем, зная: любая ее улыбка выглядит оскалом.

Хтоническая сущность Тори по-собачьи задумчиво склоняет голову набок, хотя кисточки на ее ушах намекают на кошачью природу. Раньше у Джем был жутковатый облик: череп неопознанного хищника вместо головы, густая черная шерсть по всему телу, небольшие крепкие когти. Теперь же обе сущности настолько сплелись, буквально спаялись вместе, что облика как такового больше не существует: как бы Джем ни присматривалась, видит она только нынешнюю себя.

Можно было бы рискнуть и попытаться превратиться, но... Даже если кажется, что хуже некуда, всегда есть куда, особенно в ее случае.

– Ты при звонке сказала, что не нужно никакой... этичности и прочего. Тогда можно задать ужасно неэтичный вопрос: как с тобой случилось вот это все?

Джем ухмыляется:

– Задать можно любой вопрос, но вот получить на него ответ... Нет, нет, я расскажу, это по-своему любопытная и поучительная история. Не ходите, дети, работать в книжные магазины: они доводят до потери человеческого облика.

Хтоническая сущность Тори навостряет уши. И Джем, сделав глоток кофе, начинает рассказывать:

– Я сюда переехала из-за учебы, как, знаешь, все романтичные школьники и студенты сбегаются в этот город. Мы с родителями договорились: если поступлю, они будут давать деньги, но только на базовые вещи – общежитие, еда, проезд, одежда взамен порвавшейся, карандаши, тетрадки, методички, вот такое все. Мне, конечно, хотелось позволять себе больше, так что я почти сразу начала подрабатывать: где рерайтером, где курьером, потом – по специальности. Но учеба закончилась, родители поставили условие: до сентября еще присылаем деньги, а дальше сама, ну либо возвращайся. Я давай искать работу, но, оказывается, это подработку по специальности найти было несложно, а если хочешь полный день и нормальную зарплату, то будь добра иметь более внятный опыт. И тогда мне пришла в голову гениальная идея: я ведь люблю читать, почему бы не пойти работать в книжный? Хотя бы на первое время, чтобы были деньги, пока приличнее вариант ищу! – Джем смеется: какой же наивной дурочкой она была всего два года назад. – Ну, во-первых, нормальных денег там не было, хотя, если работать почти без выходных, хватало на комнату в коммуналке, еду и даже иногда на проезд, благо жила я не так чтобы далеко, в целом можно было и пешком. А во-вторых, оказалось, что на этой работе ценится вовсе не любовь к чтению, а железные нервы, хорошая память и быстрая реакция. На память я не жаловалась, но вот остальное...

Тори сочувственно поджимает губы: может быть, ей тоже недостает железных нервов, быстрой реакции, а то и всего сразу.

– Но я была упертая и загнала себя в потрясающий замкнутый круг: чтобы расслабиться и заняться поиском другой работы, нужно нормально отдохнуть, но, чтобы нормально отдохнуть, нужно больше денег, а текущая работа давала их только в бешеном графике. Конечно, я могла бы написать родителям, объяснить ситуацию, попросить хотя бы в долг, но проклятая гордость не позволяла: нет уж, справлюсь сама! И... – Джем переводит дыхание и разжимает машинально сжавшиеся кулаки. – У меня случился нервный срыв: начался как паническая атака, перетек в спонтанное превращение, а потом... я просто не смогла нормально выйти в человеческий облик, застряла вот так. Тут, конечно, не до работы, я даже на люди выйти не могла; в итоге уволилась по переписке, спасибо им, что пошли навстречу. Собрала все накопления, стала искать психологов и психиатров в надежде, что подскажут, что делать, или хотя бы успокоительное пропишут. Они прописывали, но легче не становилось, то есть нервам – да, но облик... А по поводу облика они ничего сказать не могли: разводили руками, бормотали, что, должно быть, психосоматика; и это ведь были не исключительно человеческие специалисты – я искала тех, кто разбирается в хтонях, а таких мало, и я ходила... – Джем, встряхнув головой, кривится: – Фу, что за сопли? Что было, то было, проехали; сейчас я уже смирилась, хотя и надеюсь, конечно, на какое-нибудь чудо, но это по привычке. В общем, – она разводит руками, – вот так я и дошла до жизни такой.

«Только не сочувствуй мне. Ни за что не сочувствуй».

Тори и не сочувствует – но ее хтоническая сущность, подкравшись, гладит Джем по плечу мягкой лапой, и это ценнее и проникновеннее всех возможных слов.

Они говорят долго – о нынешней жизни, о книжном магазине, об агентстве «Хтонь в пальто»; вспоминают, как сдавали экзамены в последнем классе, как носили в школе форму или пытались соблюдать лишь деловой стиль, с какими учителями отношения категорически не складывались, а с какими все было замечательно, и вовсе не всегда это было связано с предметами, которые они преподавали! Доедают пирожные, выпивают еще по чашке кофе, и, хотя Джем завидует ужасно – например, тому, что эти самые пирожные Тори может выбрать на месте, в кондитерской, а не заказывать через сайт, – кажется, эта встреча все же – не горсть соли, которую швырнули на рану, а действительно простой разговор с единокровной сестрой.

Сколько еще в мире хтоней, которые могут так же свободно ходить по городу, потому что их облик абсолютно им послушен? Ты не смирилась, Джем, не ври хотя бы себе: может, большую часть времени ты спокойна, но стоит подумать о чужой легкой жизни, и на душе словно кошки скребут или собственная хтоническая сущность царапает когтями.

– Знаешь, – задумчиво делится Тори, обуваясь, – я раньше никогда не думала, что с хтонью может случиться... что-нибудь вот такое, особенно когда ничего не предвещало: то есть это был не плохой изначально контакт с хтонической частью и не какая-то травма, именно с ней связанная, а обычный стресс. А теперь думаю: сколько еще в мире хтоней, точно так же застрявших между обликами? И... про них ничего не известно? Нет исследований? Им никто не может помочь?..

И правда, Джем: сколько еще в мире таких, как ты, у кого тоже случилась беда, и нет специалиста, способного помочь? Может быть, им-то еще хуже, они-то даже удаленно работать не в состоянии и на улицу только из окна смотрят?..

От этой мысли не становится легче и зависть не унимается, но... Что ж, пожалуй, приятно думать, что ты, настолько поломанная, в этом мире не одна; пусть отклонение от нормы, но в пределах допустимого числа отклонений.

Может быть, однажды проведут толковые исследования хтонической природы и придумают, как все эти отклонения спасти. Пока же... Нет, Джем не собирается искать таких же хтоней, делиться с ними опытом или просто сочувствовать, она продолжит заботиться о себе. И возможно, когда жизнь станет более выносимой, зависть наконец утихнет.

«Что вам померещится между строк»

^[11]

С залива дует промозглый, сразу видно – октябрьский, ветер. Тина, умница такая, не зря замотала шею платком, иначе завтра наверняка бы слегла. Хорошо хоть авторская встреча проходит не на чересчур свежем воздухе, и здесь, в огромном зале, похожем на ангар с окнами от пола до потолка, можно даже расстегнуть куртку.

Или дело не столько в помещении, сколько в количестве людей?

Насколько Тина поняла, изначально встреча планировалась камерная, вроде бы в книжном, как стандартная презентация, но потом издательство договорилось с одним из крупных творческих маркетов – и вот ангар наполнен художниками, мастерами керамики и, конечно, читателями и писателями: кто закупается книгами, кто болтает, сбившись в группки, а кто нервно ждет приглашения на сцену.

О, что это там, в дальнем углу, – стойка кофейни? Ничего себе!

– Здравствуйте! – окликает Тина девушку за стойкой. – Скажите, а карамельный фраппучино у вас есть?

Догадывается: такие, как она, ужасно раздражают бариста – нет бы сначала с меню ознакомиться, а потом уже вопросы задавать! Но Лена – имя написано на бейджике – охотно отвечает:

– К сожалению, у нас нет мелкого льда для фраппе. Могу предложить вам айс-латте или холодный раф с карамельным сиропом.

Карамельный фраппучино – это не столько напиток, сколько традиция: холодного в такую погоду вовсе не хочется. Так что Тина, покачав головой, вчитывается в меню и просит:

– Можно, пожалуйста, горячий бамбл?

Стаканчик приятно греет руки. Тина обходит маркет – рассматривает блюдца и чашки с забавными рисунками (неведомые длиннохвостые звери, помесь лисы и акулы; волк, тянущийся к серебристому месяцу; мохнатые лесные тролли с грибами в лапках), почти не задерживается у открыток и стикеров (вся квартира увешана и обклеена, эй, пора притормозить!), невольно оглядывается на посетителей и прислушивается к их голосам: не пришел ли кто-нибудь еще из любителей аморальной литературы? Хотя до встречи целых полчаса, кто бы стал приходить настолько заранее?

Значит, подождет; в крайнем случае встретятся возле импровизированной сцены, на зрительских стульях, – или попросту спишутся.

– Я выступаю за смерть автора, – говорит Томме, и в голосе ее чудятся хищные нотки, недаром хтонь! – Не в прямом, конечно, смысле, просто... зачем вам моя личность? Знакомьтесь лучше с творчеством: оно-то поприятнее будет; любите мои истории и моих персонажей, меня любить не надо – велик риск разочароваться.

Тема паблик-тока – «Чудесное в обыденном: магический реализм и городское фэнтези», но говорят они не исключительно о чудесном: о личном писательском опыте, об отношении к отзывам в целом и критике в частности, о псевдонимах – ведь двое из трех авторов издаются не под реальными именем и фамилией, а почему вы решили, а почему именно такой?..

Лютый, сам предпочитающий прозвище – по сути тот же псевдоним, – навостряет уши: интересно, из чего исходят другие люди, когда выбирают называться не по паспорту? И было ли такое, чтобы автор выбирал псевдоним, издавался под ним довольно долгое время, а потом вдруг решал вернуться к настоящему имени?

«К настоящему». Можно подумать, прозвища и псевдонимы недостаточно реальные, чтобы настоящими считаться! Но все-таки это другое, и сейчас Лютому кажется, что он в свое время выбрал...

– ...спрятаться, чтобы никто из одногруппников, коллег и друзей даже не заподозрил, что это я. Вроде как несолидно молодому человеку из обеспеченной семьи заниматься такими глупостями, как написание книг. Хотя, если вспомнить о стандартных авторских гонорарах, только людям из обеспеченных семей и стоит книгами заниматься. – Писатель смеется, и аудитория подхватывает его смех, а Лютый, пораженный совпадением мыслей, даже не сразу вспоминает, как его зовут.

Жан Середа, единственный на сегодняшней встрече, чьи книги они в Клубе еще не читали, а конкретно Лютый даже о них не слышал. Стоит хотя бы в аннотации заглянуть: может, раз неожиданно совпали с автором, с книгами тоже совпадут? Хотя что там говорила Томме о восприятии произведений в отрыве от автора?..

– Сейчас я уже не скрываюсь, потому что понял: это странные и глупые стереотипы, я могу писать вообще о чем угодно, и ни пол, ни происхождение на это мое право не влияют. Но цикл нужно доиздать под псевдонимом, а вот дальше – посмотрим.

А ты от кого прячешься, а, Лютый? Может быть, от прежнего себя, который был тихим и прилежным отличником и за годы школы – да и университета! – ужасно от этого статуса устал? Но иных способов, кроме как отказаться от имени, к которому прилагается статус, в голову не пришло, и ты стал Лютым, отказавшись от всех букв своего паспортного имени.

Томме на вопрос о псевдониме улыбается:

– Это анаграмма, своеобразная игра с читателями. Мне кажется, очевидно, что в ней зашифровано, поэтому никаких подсказок я давать не буду: кто догадается, тот молодец.

А Габриэлла рассказывает, что почти все считают ее имя псевдонимом и даже после заверения, что так написано в паспорте, смеются: да ладно, не придумывайте, вы, наверное, специально имя сменили!

– Хоть действительно меняй на что-нибудь попроще, а предыдущее оставляй псевдонимом. Но оно мне слишком нравится, чтобы из-за чьих-то вопросов от него отказываться.

«Неужели она не боится, что новое имя сделает ее новым человеком? Или не воспринимает имя как набор образов, скорее как просто буквы, обозначающие другим, как к тебе обращаться? И та же Габриэлла может быть и тихой отличницей, и писательницей, чьими книгами зачитывается наш Клуб, и, например, просто уставшей девушкой с сережками-перьями...»

Совершенно ошеломляющая мысль: вовсе не обязательно твое имя определяет твой образ и твое поведение. А значит, необязательно менять имя, чтобы снять с себя шкуру старого статуса. Начни меняться сам, а там, глядишь, и ассоциации отвалятся, что твои, что чужие.

Тем более ты уже начал, ты – во многом благодаря прозвищу – уже не тихий отличник, и неужели Вик, Тори и прочие друзья и коллеги вдруг начнут воспринимать тебя иначе, если ты объявишь, что с этого дня называешься по паспорту?

Может, и правда попробовать? Как эксперимент.

Каким еще ты можешь быть, а, Макс?

Соня не большой фанат встреч с авторами: разочаруешься еще в поступках, во взгляде на мир, да даже в манере речи – и все, как дальше любить произведение, отравленное теперь отпечатком личности писателя? Разумеется, ее чувствительность – ее проблема, и остальные могут как угодно разделять и смешивать автора и книгу, получая на выходе хитрый алхимический раствор; ну так она претензий и не предъявляет – просто избегает узнавать что-либо об авторах.

Но сегодняшний день – исключение: решила то ли от коллектива не отрываться, то ли дать-таки шанс авторам, чье творчество любит больше двух лет, Соня сама не до конца понимает причины, но главное – она здесь, сидит на последнем ряду и слушает разговоры о жизни и писательстве.

Спасибо издательству, что объединилось с маркетом: сначала Соня рассматривала тарелки, кружки, украшения, значки и открытки, делая вид, что пришла вовсе не ради паблик-тока, но то и дело косясь в сторону сцены – приглядываясь и прислушиваясь. А когда осознала, что вот уже пару минут вертит в руках открытку, абсолютно не понимая, что на ней изображено, – настолько захватило обсуждение, оставила в покое несчастных художников и села на самый дальний стул.

Весь Клуб, конечно же, здесь: Лютый и Тина сидят в центре второго ряда, Марк – на краю третьего; он оглядывается, словно ищет кого-то, и, встретившись взглядом с Соней, улыбается и машет исподтишка. Соня машет в ответ и подносит палец к губам: не шуми, не привлекай внимания, к остальным я сама подойду.

– Ваши следующие произведения тоже будут в жанре городского фэнтези или магического реализма? Какие у вас вообще творческие планы?

– В первую очередь, конечно, закончить цикл, я на нем сосредоточен, а дальше возьмусь за какую-нибудь из старых идей. Думаю, это снова будет городское фэнтези, но вряд ли детектив.

Не детектив – это хорошо, надо будет почитать: Соне нравится стиль Жана, нравится, как ему удается атмосфера, но вот детективные линии слабые, мотивации у злодеев толковой нет, а решается все роялями в кустах. Может быть, книга в другом жанре обойдется вовсе без слабых сторон.

– Я пока не знаю, – признается Томме. – Это комфортные для меня жанры – или, скорее, даже декорации, но для меня первичен сюжет, который обычно приходит в голову вместе с жанром. Так что посмотрим, какой сюжет будет следующим и какой жанр он с собой прихватит.

«Интересно, – думает Соня, – какой сюжет мне было бы интересно почитать именно в ее исполнении: максимально похожий на уже написанное или, наоборот, совершенно иной?»

– У меня целая куча начатых, но так и не законченных циклов, – делится Габриэлла, – и их, конечно, стоило бы дописать и опубликовать... Но я тут осознала удивительную вещь: не все, что я начала, обязательно нужно заканчивать и издавать, иногда оно может просто существовать так, как существует, потому что свою задачу выполнило – помогло мне что-то понять или попробовать. Так что сейчас я дописываю книгу, которую уже пообещала издательству, а насчет остального будет видно.

Соня хмурится: какой удивительно... нет, не раздолбайский – антиперфекционистский подход. Начал что-то – и пусть оно существует, когда закончишь, тогда и закончишь, а может быть, что и вовсе никогда не. Ошеломляющая мысль для человека, которого учили заканчивать все и всегда.

И мир не рухнет, если ты не закончишь сейчас же, немедленно, правда?

– Знаете, мы сняли короткометражку по одному из ваших рассказов. Если вам интересно, можем скинуть ссылку.

Они долго обсуждали – и перед встречей, и после, стоя в очереди за автографами, – нужно ли в лоб говорить Томме о короткометражке и заодно фотосессии. Все выложено в Сети, она наверняка видела, а если никак не отреагировала – ну так имеет право.

Но о чем ты будешь сожалеть перед смертью, Марк: что сунулся и получил по наглым щам или что даже не попробовал сунуться?

Поэтому, когда очередь доходит до него, Марк сдает их с потрохами.

– Короткометражку? – переспрашивает Томме. – По моему рассказу? Конечно, я хочу ссылку! Боже мой, – она широко улыбается, – вот и меня настигла известность: по моим текстам снимают короткометражки!

– Мы, кстати, собираемся где-нибудь посидеть, как только закончим с автографами, – негромко, будто по секрету, говорит Габриэлла, подписывая Марку книгу. – Если хотите, можете присоединиться.

Клуб коротко переглядывается – тут даже обсуждать ничего не нужно: разумеется, они хотят!

– Надо будет по книге Габриэллы тоже фотосессию устроить, – предлагает Соня, пока они, отойдя в сторону, ждут писателей. – Там, к счастью, почти везде простые костюмы, буквально повседневная одежда, можно достать в любом магазине или на маркетплейсе заказать.

Лютый кивает:

– И локации, я так понимаю, можно взять городские, необязательно студию арендовать.

Марк не фанат ее книг, но всегда за любой движ, особенно в кругу друзей. Так что, действительно, почему бы и не фотосессия? Им – практика, а Габриэлле, наверное, будет приятно.

«А Жан, – коварно думает Марк, – без нашего контента обойдется: у него фанатского творчества и без того достаточно».

Надо же, какие они меценаты, поддерживающие малоизвестных авторов. С ума сойти.

Мотивация

Забавно, насколько совместный поход в кофейню размывает иерархические границы. На паблик-токе вы были писателями и читателями, и пусть говорят, что писателя не существует без читателей, все мы представляем, как выглядит эта иерархия. А в кофейне вы сидите рядом, пьете одни и те же напитки, болтаете о всякой ерунде, в том числе, конечно, творческой...

И Томме, оказывается, по паспорту Ирина, хотя с таким сокращением логичнее была бы Тамара. Впрочем, она же говорила, что псевдоним – анаграмма, вряд ли здесь реальные имя и фамилия спрятаны.

«Забавно складывается жизнь, – думает Габриэль, отпивая грушевый латте. – Вот ты читаешь чьи-то книги, не надеясь даже автограф однажды получить, а вот раз – и ты сидишь с этим автором на паблик-токе, и не в кругу читателей, а в кругу писателей, равных, приближенных к божествам благодаря способности творить и, конечно же, тому факту, что они смогли издаться».

Какие глупые мысли, кто их в ее голову вложил? Писатели – такие же люди, как читатели; но до чего сложно не обожествлять их, не думать, что вот у них-то, конечно, все всерьез, а она так, дурью мается!

Думает ли так хоть кто-нибудь из других писателей? В определенный момент жизни – наверняка.

Разумеется, Габриэль сравнивала себя с Томме: какие у нее тиражи, насколько часто о ней говорят, сколько книг в год она выпускает, как много рисунков и фанфиков по ее книгам и так далее и тому подобное. Дурная привычка – все время на других смотреть и дергаться, когда родное издательство выкладывает посты не о тебе и не о твоих книгах, как будто с каждым таким постом ты проигрываешь в вечной писательской борьбе за читательское внимание, даже если прямо сейчас пишешь новый текст.

И ведь понимаешь, что ни капли разумного в этих мыслях нет, что это тревожность нервы мотает, что иногда не нужно сравнивать себя даже с прошлой собой, о других и говорить нечего...

...но, когда Марк сказал Томме, что они сняли короткометражку по ее рассказу, Габриэль почти захлебнулась жгучей, как хорошая порция острого соуса, завистью: «А с тобой такого не будет никогда, никогда, никогда!»

И тут же, взяв себя в руки, спокойно спросила: «Да, не будет. И что дальше?»

Да, хотелось бы – до слез. Да, это один из поводов писать. Но разве это главная причина, главная мотивация? Тревожность может так говорить, но ты-то знаешь, как все на самом деле. И разве читатели, согласившиеся на твое, между прочим, предложение пойти куда-нибудь посидеть, – недостаточно высокая оценка тебя и твоего творчества? А ты тут сидишь и загоняешься, вместо того чтобы разговаривать с ними о всяких осмысленных и не очень вещах. И ведь паблик-ток прошел отлично; все-то тебе надо испортить!

Габриэль вылавливает из стаканчика кусочек сублимированной груши и прислушивается к разговорам – в которых, кажется, нет ничего от писательско-читательской иерархии.

Томме и Лютый обсуждают какую-то книгу – как читатели, обмениваясь впечатлениями. Жан и Соня говорят вообще не о творчестве, а о содержании в домашних условиях змей и игуан: какой террариум выбрать и куда поставить, какой температурный режим и как поддерживать, нужно ли заваливать несчастную одомашненную рептилию разнообразными камешками, домиками и ветками – или чем меньше всякого, тем лучше. Тина пишет что-то в блокноте, словно конспектируя то ли паблик-ток, то ли вот эти посиделки в кофейне, а Марк, кажется, погружен в свои мысли, как и Габриэль.

Хотя нет – Тина показывает ему записи, он всматривается, шепчет что-то Тине, и она, кивнув, вносит исправления. Может, они текст совместный сочиняют?..

– Позвольте понаглеть, – не удерживается Габриэль, – а чем вы таким интересным заняты?

Тина тут же прикрывает блокнот – не раздраженно, а с хитрецой во взгляде, будто не желая раньше времени открывать некую тайну. А Марк улыбается:

– Это будет сюрприз, и, если все сложится хорошо, ты очень скоро его увидишь.

«Ты», не «вы» – как будто сюрприз касается именно ее! Может быть, может быть... Нет, на это она даже понадеяться не посмеет; но думать, конечно, не перестанет.

Не главная мотивация – но, в конце концов, одна из причин творить.

Оказывается, если не тонуть в загонах, можно очень даже неплохо провести время!

Они болтают о всевозможных домашних животных (Томме показывает фото своей кошки, Марк – родительской собаки), о том, кто как предпочитает читать (Тина в электронном виде, Лютый обычно с бумаги, Соня либо в электронном, либо – чаще – в аудио) и писать (Жан где угодно и как угодно, Томме по старинке, ручкой в блокноте или тетради), о том, в конце концов, кто какие напитки себе взял сейчас и предпочитает пить в целом по жизни.

– После заседаний нашего книжного клуба лично я всегда беру карамельный фраппучино, – делится Тина.

И светясь от радости, рассказывает, что они называются Клубом любителей аморальной литературы, потому что однажды кто-то где-то назвал «Знакомые с детства слова» ужасно аморальной книгой, а значит, они, фанаты этой книги, любят исключительно аморальную литературу, остается только признать это и с гордостью нести аморальное знамя.

– «Людоед из тридцать второй квартиры», кстати, тоже ужасно аморальный, – с улыбкой замечает Марк, и Габриэль чувствует, как теплеют щеки.

Ее книгу, значит, тоже обсуждали в Клубе? А может, даже и не одну?..

Судя по тому, какое количество ее книг подписал сегодня каждый из них, вполне вероятно.

Это, конечно же, не избавит от кризисов, не утихомирит навсегда тревожность, не одарит дикой, сумасшедшей, сносящей все на своем пути уверенностью в себе – но, может быть, в темные времена воспоминания об этом вечере и обо всех сказанных словах станут фонарем, который поможет не заблудиться, а когда вновь накроет ледяной волной сомнений – спасательным кругом, за который удастся зацепиться и выплыть.

– Спасибо, что пришли, – благодарит всех Габриэль, когда они прощаются у кофейни. И думает, что еще никогда не произносила этих слов настолько искренне.

Как же хорошо, что Даня позвала на этот паблик-ток.

«Те, кто надел плащ дипломата»

^[12]

«Дорогая Варвара, скажи: тебе никогда не хотелось побыть эдаким дипломатом-миротворцем-медиатором и не дать конфликтующим сторонам друг друга загрызть?»

«Вообще-то, не хотелось, но ты ведь не просто так спрашиваешь?»

«Верно! Хочу предложить тебе роль посредника в решении одного ма-аленького вопроса между нами и сектантами; если, конечно, тебе интересно попробовать побыть тем, кто предотвращает массовое убийство».

«Когда еще такая возможность выпадет? Я в деле».

«Даже не сомневался;)».

О ситуации с фейковым агентством знают, кажется, все – или круг доверенных лиц настолько широк, что у Вари складывается такое впечатление. Она, разумеется, тоже в курсе: видела отзывы, слышала запись собеседования и на своем месте вряд ли пошла бы к сектантам выяснять, почему они поступили так, как поступили. Люди бывают странные, люди совершают странные поступки, и порой проще либо забить, либо обойтись с ними по всей строгости закона – не встречаясь при этом лицом к лицу и не пытаясь выяснить причины поступка.

Либо порчу навести, если знакомая ведьма имеется.

Зря, наверное, Вик ее выбрал – ну какой из нее, не особенно миролюбивой, медиатор? Впрочем, Вик утверждает, что медиатору вовсе не нужно быть умиротворенным: лишь бы голову берег от бушующих внутри эмоций и внешне спокойным оставался. А это Варя умеет весьма и весьма неплохо.

В офис фейкового агентства они едут небольшой компанией: Гор как глава всех глав, Вик как его заместитель, устроивший мини-расследование, Варя как голос холодного разума и Пьер – мальчик, которого по итогам собеседования пригласили на работу псевдохтонью; удачный повод, не правда ли?

Варя, присмотревшись, хищно прищуривается: а Пьер-то, оказывается, сущий ангел! Было бы любопытно потанцевать с ним в темном лесу; может, предложить, как вся эта история закончится?..

Пьер чувствует ее взгляд, но смотрит в ответ не как человек – множеством ангельских глаз. Зрелище не для слабонервных; впрочем, если подумать, полумертвая птица – тоже.

– Здравствуйте! – улыбается Пьер, с виду действительно сущий ангел: блондин со светлыми глазами. – Вы меня на работу позвали, и я вот пришел, чтобы на смену выйти. Только, знаете, я не один...

Ох как завидует Варя самой себе – что оказалась здесь и сейчас и может в прямом эфире наблюдать за ошарашенными и разгневанными лицами сектантов! И – страх, им страшно, они понимали, что однажды придется ответить, но не думали, что это случится вот так, лицом к лицу. Варя облизывается длинным птичьим языком: до чего вкусный коктейль!

Спасибо Вику, что пригласил.

– Здесь частная территория, и вас сюда не приглашали, – первым приходит в себя Степан. – Покиньте помещение, иначе я вызову охрану.

– Кто это заговорил о правах, – недобро ухмыляется Вик, – неужели люди, которые уже несколько месяцев подставляют наше агентство?

Страх опутывает их руки и ноги, пробирается в самое сердце. Светлана, с трудом сохранив лицо, отрезает:

– Если не уберетесь, я вызову охрану: мы с вами говорить не собираемся!

– Можем не разговаривать, – пожимает плечами Гор. – Ознакомьтесь с нашей досудебной претензией, и разойдемся; встретимся ли затем в суде – зависит от вас.

Варя видела мельком требования в претензии: ликвидация юридического лица, публичные извинения на сайте, возмещение морального и материального ущерба – сколько денег агентство могло бы получить с заказов, ушедших сектантам! И на все это – от двух недель до трех месяцев; интересно, реалистичный срок или нарочно издевательский? И на что расчет – заставить сектантов вступить в спор, а затем втянуть в обсуждение и склонить к нужному решению? Или подтолкнуть их к отказу, чтобы с чистой совестью обратиться в суд? Или просто кольнуть, уязвить: крутитесь как хотите, если не желаете оказаться в суде?

Иск о защите деловой репутации у Гора тоже готов, осталось подать – если господа сектанты не соизволят решить вопрос мирно.

Но кому нужна возня с исками и судами? Поговорить же гораздо приятнее, вы не думали об этом, господа сектанты?..

Варя выходит вперед и ловит на себе недоуменные взгляды Светланы и Степана.

– Может, вы поговорите не с ними, а со мной? Я не участвовала в конфликте ни с одной из сторон, а значит, могу выступить как почти нейтральное лицо; ну, немного заинтересованное, потому что работаю в агентстве, но тем не менее. Я уверена, что у обеих сторон есть взаимные претензии, и именно они привели нас всех в эту точку: где одних подставляют через фейковое агентство, а другие встречаются с теми, кого боятся, лицом к лицу. Может быть, спокойно разберемся?

Она не психолог и не гипнотизер – всего лишь хтонь, способная пробудить в окружающих нужные чувства и устремления. Вот сейчас, например, ей нужна готовность к диалогу – необязательно продуктивному, но хотя бы услышать друг друга они должны. Ну же, давайте!

– Хтонь собирается урегулировать конфликт между людьми и хтонями? – холодно спрашивает Светлана. – А почему не человек? У вас же в агентстве не только хтони работают.

– Потому что это конфликт не хтоней и людей, а двух организаций, – возражает Варя. – А если вам покажется сомнительной моя беспристрастность, мы прервемся и пригласим человека.

Светлана явно собирается продолжить спор, но Степан обрывает:

– Ладно, пусть будет хтонь. – И поколебавшись, неохотно соглашается: – Я готов высказать претензии здесь и сейчас и... так и быть, выслушать другую сторону. Если другая сторона будет вести себя корректно!

Вик изображает святую невинность:

– Безусловно!

Светлана прожигает мужа холодным взглядом, но не спорит, прикусывает губу. Крис говорил, родители не вписывались в традиционные рамки «суровый отец – глава семьи и строгая, но ласковая мама, которая ни в чем ему не перечит», расклад был скорее обратным, хотя на людях они делали вид, что все «как положено». Интересно, можно ли на этом сыграть?

Они садятся за стол, за которым, вероятно, собеседовали будущих псевдохтоней: с одной стороны – сектанты, с другой – хтони, Варя – во главе, а Пьер – напротив нее, потому что некуда его больше посадить, не на подоконник же, в самом деле?

И конечно, разговор, несмотря на озвученную готовность общаться, все равно складывается не сразу и с трудом; и если Гор и Вик – в чем Варя не сомневалась – стараются вести себя максимально тактично, то Степан не сдерживает ни пассивную агрессию, ни чересчур резкие слова. А еще звучит как стереотипный дед, которому «все не те да всё не так»: хтони обнаглели, чудовищность свою во всей красе демонстрируют, вот ваше агентство – это что вообще такое, вам стыдно должно быть, что вы свои чудовищные стороны людям показываете, еще и за деньги! И Господь, конечно же, учил не тому, и, если ты родился чудовищем, молчи, скрывай и превозмогай...

Сам, интересно, так думает или Федор в свое время ему мозги промыл? А то и жена, например, раз глава семьи на самом деле она. И идея с фейковым агентством, может, была как раз ее?..

Варя посвящает Степану все свое внимание: ей необходимо понять суть претензии, чтобы придумать, как все разрулить, да и просто любопытно – а что-нибудь более конкретное тут есть? Или на активную деятельность их вдохновляют горящие сердца (и, может быть, кое-какие другие органы)?

– А еще у нас есть все основания полагать, что вы подкупили суд: иначе с чего бы за невинную поножовщину дали сразу два года?

– Почему ж вы тогда об этом не заявили? – ехидно интересуется Вик. – Не донесли свои мысли до Федора, не уговорили его подать апелляцию... Или у вас нет никаких доказательств?

Гор молчит и улыбается – слишком многозначительно, чтобы Варя поверила, что он тут ни при чем. Впрочем, после стольких лет вражды у кого угодно нервы сдадут – и сделаешь все на свете, лишь бы избавиться от того, из-за кого нервы и сдали.

Оправдывает ли это Гора? Едва ли.

– Мы не в зале суда, но призываю вас к порядку: сейчас высказываются Степан и Светлана, позвольте им закончить.

Вик, ухмыльнувшись, кивает и галантным жестом предлагает Степану продолжать. Его жена за весь обвинительный монолог не сказала ни слова, только кивала, соглашаясь со словами мужа (или показывая: ты все говоришь правильно, молодец, так и нужно?), – ну что ж, значит, иных претензий не будет.

– А я закончил. Вот список причин, по которым я оказался в этой точке своей жизни. И какое же, интересно, решение вы предложите, чтобы всех нас удовлетворить?..

– Немного терпения, – улыбается Варя, – давайте выслушаем вторую сторону.

И кивает Гору и Вику: ваша очередь.

Эту историю она уже знает – интересно, а насколько в курсе Пьер?

Когда обе стороны высказываются, они прерываются на перекур: сил не хватает и дальше сидеть и смотреть друг другу в глаза. Вик действительно выходит покурить, Гор и Пьер обсуждают что-то полушепотом, Степан и Светлана отходят, кажется, за чаем.

Варя напряженно размышляет – потому что ситуация кажется безвыходной. Судя по претензиям, первая сторона хочет, чтобы замолчала, скрылась, исчезла вторая; вторая желает того же в отношении первой. Какой компромисс придумать, на чем предложить сойтись? Пусть сектанты заканчивают аферу с фейковым агентством, а хтони тогда... что? Дают меньше рекламы?

Эй, погоди, с чего это ситуация безвыходная? Сектанты заведомо в проигрыше, особенно если дело до суда дойдет, а со стороны хтоней попытка договориться – благородный жест, но вовсе не обязанность к каждому требованию прислушаться и во всем навстречу пойти. Так что если в первом акте речь шла о причинах, приведших в эту точку, и об устных претензиях, то во втором настало время для претензий письменных – от которых и будем танцевать.

К тому же, будучи хтонью, всегда можно подтолкнуть сектантов к желаемому варианту, убедить, что это ровно то, что нужно...

– Итак. – Варя оглядывает собравшихся. – Претензии все высказали, а теперь, может быть, обе стороны озвучат, что хотят получить по разрешении конфликта? Я предложила бы начать с... официального агентства, раз у него подготовлена досудебная претензия.

Какое-то время сектанты молча изучают распечатки: претензию Гор подготовил в нескольких экземплярах, чтобы удобнее было читать. Даже Варе один достался; она пробегает по нему взглядом, воскрешая в памяти требования, с ее непрофессиональной точки зрения выглядящие вполне адекватно, но вот что скажут...

– Бред, – заявляет Светлана, отодвигая распечатку. Выглядит она хладнокровной, ровно как Крис и описывал; Варя не решилась бы ее прочитать: не из-за сложности задачи, но будто из-за... брезгливости?.. – Мы не собираемся выполнять эти глупые, ни на чем не основанные требования. Пусть решает суд.

– Суд так суд, – пожимает плечами Гор. – Только вы же понимаете, что, с учетом всех обстоятельств, к вашим требованиям в суде тем более не прислушаются? А здесь и сейчас мы могли бы подумать о... компромиссе.

– А мы подадим встречный иск: о подрыве моральных ценностей, негативном влиянии на молодежь и... мракобесии, ведь все знают, что никаких хтоней не существует, а вы тем не менее продолжаете оказывать услуги, якобы с ними связанные. – Она усмехается: – Вот наши требования: перестаньте смущать юные умы. Прекратите демонстрировать, что быть хтонью нормально и даже правильно. Закройте агентство. Можете молиться об избавлении от чудовищной природы, но на этом я не настаиваю.

«Об избавлении от какой природы надо молиться, если хтоней не существует? – ядовито думает Варя. – И в перечне услуг агентства нет ничего связанного с хтонями, формулировки нарочно такие, что не подкопаешься!»

Кажется, Светлана добивается своего: она начинает беситься. Вдох, выдох, успокоиться...

– Я тоже могу говорить на этом языке, – щурится Вик. – Нас такими создал Господь; неужели вам виднее, каким Он задумывал мир?

– С чего вы взяли, что вы создания, задуманные Богом, а не ошибка, появившаяся из-за искажения изначального замысла? Вот последствия первородного греха: вместо людей стали рождаться чудовища!

«Встряхнуть бы тебя хорошенько, чтобы мозги на место встали! – раздражается Варя. – Зачем пытаться исправить мир в соответствии со своим видением, загнать его в выдуманные кем-то рамки? Почему бы не позволить миру просто существовать?»

Впрочем, разве цивилизация со всеми ее городами, таблетками, техникой не такое же исправление? Где она, эта грань между мягким изменением мира к лучшему, более комфортному для его обитателей состоянию и попыткой в жесткие рамки загнать? Есть ли она вообще?..

Степан неловко косится на жену и едва уловимо пытается отодвинуться. Так-так, кажется, его взгляды не настолько радикальны, как бы он ни распинался, пока претензии высказывал. Ну-ка, а если подцепить когтями маску сурового бойца с аморальными хтонями, сколько сомнений под ней окажется?

Вовсе не крепок фундамент у этой башни ненависти, которую Степан строил полжизни: болото болотом. И Варя совсем не против на зыбком болоте потанцевать.

«Эй, взгляни на меня, видящую твои истинные устремления, смотри, какой узор рисуют мои крылья, прислушайся к вопросам, которые я буду задавать. Правда ли тебе все это близко, правда ли ты считаешь так же, правда ли хочешь того, о чем говорит жена? Сколько лет ты борешься с хтонями? По своей ли воле – или круг твоего общения решил, что они не имеют права высовываться, надо заставить их замолчать? Доволен ли ты тем, как много сил потратил на эту – не ври себе – бесплодную борьбу? Хочешь до самой смерти придумывать, как еще им нос утереть?»

«И пусть у вас не получается такой семьи, как положено, пусть ты – не глава, а лишь голова, которая поворачивается, куда угодно шее, но ведь сейчас решается и твоя судьба. Неужели позволишь жене и дальше своей жизнью крутить?»

– Вообще-то, – влезает Степан, не глядя на жену, только на Вика и Гора, – меня ваши требования устраивают. Попросил бы для возмещения ущерба срок подольше: не три месяца, а, например, полгода; но если в расходах ужаться, то все выполнимо. – Помолчав, он прибавляет: – Я... знаю, что сын в вашем агентстве работает, это не так сложно выяснить; еще и поэтому злился: предпочел родной семье чудовищ! Но сейчас думаю: это же глупо, как будто я не сбежал из дома примерно в его возрасте, когда родители сказали, что не благословят наш, – он кивает в сторону Светланы, – брак.

– Сын не только сбежал из дома, но и подставил наших единомышленников вместе с этими... хтонями, – роняет Светлана, не меняясь в лице. – Федор, напомню, из-за него в колонии оказался.

– Федор, напомню, – в тон ей отвечает Степан, – сам виноват: никто не просил его ни заказ этот безумный делать, ни с ножом на хтонь лезть. Да, приговор был несправедливым, но защищать его и тем более за него мстить я не собираюсь. Я ввязался в эту затею с агентством от злости на сына и из желания утереть нос хтоням, но мы уже столько лет за ними бегаем, не пора ли остановиться?

– Испугался? – пугающе ласково спрашивает Светлана, глядя ему в глаза. – Думаешь, в суде выдвинут такие требования, которые мы не сможем выполнить? Или со встречным иском не получится?

– Я не боюсь, – пожимает плечами Степан, – я просто хочу закончить эту историю здесь и сейчас. – И встает из-за стола.

Вик недоверчиво поднимает брови: что, прямо так легко?

Гор разводит руками:

– Срок не проблема, можно договориться на полгода – при условии, конечно, что на эти требования все согласны.

Варя облизывается тонким птичьим языком: значит, осталось уговорить Светлану. Заглядывать в ее внутренний мир все еще не хочется, но, если, например, самым краем когтя... О, а она-то, в отличие от мужа, твердо уверена во всем, что делает, и готова жизнь положить на борьбу за праведное дело! Интересный получился бы персонаж для какого-нибудь фэнтези: паладин без страха, упрека и намека на человечность, если злости не считать.

Но скучный.

«Послушай, – шепчет Варя Светлане, касаясь клювом уха, – это был, несомненно, интересный опыт, теперь ты знаешь, сколь многое способна сделать. Но сейчас, когда твой муж сказал свое слово, не к лицу с ним спорить и против него идти; лучше согласиться – как делают хорошие, правильные жены, – а потом, наедине, вновь потянуть за ниточки и уговорить на новую попытку заставить хтоней замолчать. Или заняться этим в одиночку, без него, слабого и полного сомнений; стать хитрее, изворотливее, обставить все так, чтобы уже не попасться... И на этом пути тебе, несомненно, пригодятся время и деньги – так не лучше ли их сэкономить, на досудебную претензию согласившись?»

Даже крыльями ее обнимает, как бы ни было противно касаться человека с такими взглядами, – лишь бы нужную мысль внушить.

Светлана поджимает губы. Злость ее обращается пламенной яростью, тут же затухает под ледяной волной понимания: не стоит спорить на глазах у хтоней и уж тем более не стоит поддаваться эмоциям, разумнее отступить, оглядеть все случившееся, осознать, где прокололась, и больше таких оплошностей не допускать. Тлеют угли праведного гнева; не составит труда снова их раздуть, как время придет.

Смирив гордость – как положено хорошей жене, – она выдыхает:

– Мой муж прав: не стоит доводить дело до суда, поставим точку здесь и сейчас.

Варя, напустив на себя равнодушный вид, подытоживает:

– Вот, значит, и конфликт исчерпан.

Когда они садятся в машину, Вик долго рассматривает Гора, прежде чем спросить:

– Ты правда дал взятку, чтобы Федора закрыли?

– Тридцать монет, – нараспев мурлычет Гор, – для дипломатии священного нет...^[13] Вообще-то, не совсем: скорее воспользовался полезными связями, хотя и без денег не обошлось.

Вик поднимает брови, но больше в лице никак не меняется, и ни раздражения, ни негодования, ни обиды Варя в нем не чувствует. Догадывался, что здесь не все чисто? Или настолько верит Гору, что готов любые его методы принять? А то и, может, сам устал от сектантов и малодушно порадовался, когда одной проблемой стало меньше – как оказалось, ненадолго?

Вот бы сейчас они затихли окончательно! Но если Степан, уставший от бессмысленной борьбы, похож на того, кто с удовольствием уйдет на покой, то Светлана вряд ли сдастся. Надо бы приглядывать за ней: мало ли что еще в голову взбредет...

– Интересные у вас методы решения проблем, – задумчиво бормочет Пьер, ероша волосы на затылке.

– Что, больше не хочешь у нас работать? – ухмыляется Вик.

– Я этого не говорил: всего лишь отметил интересность и, возможно, даже оригинальность методов. Не более.

Варя оглядывает его с ног до головы – милый невинный мальчик, внешне не выделяющийся из толпы, а какой впечатляющий хтонический кусок! – и, облизнувшись птичьим языком, предлагает:

– Пьер, а давай как-нибудь потанцуем? Не как человек с человеком – как птица с ангелом.

Пьер одаривает ее в ответ оценивающим взглядом и улыбается:

– Почему бы не потанцевать?

Снятие порчи в домашних условиях

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто», чем могу помочь?

– Здравствуйте! Знаете, я думаю, меня прокляли. Точнее, порчу навели. Ваши хтони умеют снимать порчи?

– Зависит от специфики наведенной порчи, так что им бы сначала с вами побеседовать – лично, не по телефону. Не волнуйтесь, заплатить придется только за разговор: снятие порчи будет... чем-то вроде бонуса.

– А давайте, пусть приезжают и беседуют. На какой ближайший день можно договориться?

– Да вы знаете, хоть на сегодня. Но если это слишком неожиданно...

– Нет-нет, отлично, меня устроит. Давайте сегодня.

Сколько уже лет Лина работает в агентстве, а порчи снимать ей еще не доводилось! Хотя ведь, наверное, порчи и привороты – самые популярные запросы, с которыми люди обращаются к ведьмам. Или дело в том, что в большинстве своем они как раз к ведьмам и ходят, просто данный конкретный экземпляр решил к хтоням обратиться?..

«Экземпляр» – какое странное бездушное слово, будто и не про человека речь.

– Здравствуйте! – встречает Лину заказчик, довольно приятный молодой человек немногим младше, только глаза блестят возбужденно, с ноткой безуминки. – Это вы, значит, будете с меня порчу снимать?

– Для начала я буду с вами говорить, – поправляет его Лина, вешая пальто на крючок и расстегивая сапоги: по октябрьской погоде, несмотря на такси, в кедах уже замерзаешь, да и не хватало утонуть в одной из прекрасных луж, разлитых у подъезда. У сапог как-никак платформа выше. – После этого и посмотрим, могу я порчу снять или придется вам отправляться к другому специалисту.

Заказчик не спорит – только тяжело вздыхает.

На кухне ждет свежезаваренный чай с апельсином, вон он, дольками плавает в чайнике. Лина не отказывается: в октябре всегда хочется греться; садится вполоборота, чтобы не касаться лопатками спинки стула (зудят уже пару дней, по ощущениям – как крылья режутся), и просит:

– Представьтесь, пожалуйста, и расскажите, что же такое случилось, что вы полагаете себя проклятым. И если желаете, можем перейти на «ты».

Заказчик желает, представляется Богданом и рассказывает – о том, что уж если он начал дело, то обязан довести его до конца во что бы то ни стало: отвратительную книгу – дочитать, невкусный кофе – допить, и из бессмысленного спора в комментариях он должен выйти либо победителем, либо забаненным.

– Мне кажется, я даже заплесневевшую еду доем до конца, прекрасно зная, что отравлюсь; не дай боже́, конечно, до такого дойти!

Безусловно, есть у этой особенности и плюсы: если уж садится за проект, то не отрываясь доведет до конца, будь то курсовая или рабочая задача. Вот только все мелочи, которые нужно заканчивать, так растаскивают силы, что на действительно достойные дела с трудом хватает; и происходит это все в ущерб сну, а вот привычки досыпать нужное количество часов у него нет, что и хорошо, конечно, иначе опаздывал бы на работу, но иногда кажется – да лучше бы опоздать, зато быть бодрым.

– Мне кажется, раньше все было нормально, а потом в какой-то момент у меня резко включился вот этот режим ненужного заканчивания. Если бы это был баг психики, он бы развивался постепенно, поэтому я думаю, что это порча.

– А почему ты решил обратиться к нам, а не, например, к ведьме? Насколько я знаю, по поводу порч обычно ходят к ним.

– Ну так ведьму нормальную попробуй найди, а у вас даже официальное агентство есть.

«Ах, конечно, как я могла забыть: хтонь и ведьма – это ведь одно и то же!»

Лина делает глоток чаю и кивает:

– Что ж, хорошо. Можешь рассказать, когда примерно случился первый раз вот этого... вынужденного завершения некоего процесса из-под палки?

Богдан, тяжело вздохнув, принимается вспоминать. А Лина, потянувшись, выпускает когти на хтонических лапах – чтобы удобнее было вместе с ним память ворошить.

Или, может быть, перекроить воспоминания в сказку. Посмотрим, что даст лучший эффект.

Родители, конечно, всегда говорили, что дела нужно заканчивать. «Пока не доешь, из-за стола не выйдешь». «Сначала доделай домашнюю работу, потом гуляй. Ничего-ничего, не разбегутся друзья: чем раньше закончишь, тем быстрее пойдешь». «Куда новую книгу берешь? Еще старую не дочитал!»

Родители желали добра и стремились облегчить жизнь, и это были верные, правильные, разумные советы, чтобы он не погряз в обилии начатых, но так и не доведенных до ума проектов, чтобы не приходилось сгибаться под их тяжестью, чтобы они не являлись в кошмарных снах, умоляя их закончить. Чтобы, в конце концов, он не ходил голодным, не получал двойки за несделанную домашку и учился читать книги, которые нужно распробовать, и только после нескольких десятков страниц они затянут в историю.

И это приносило плоды: он считался ответственным человеком, с которым приятно иметь дело, ведь он заканчивает все в срок, а то и, случается, раньше срока. Его любили учителя, преподаватели, начальники, друзья и знакомые; его ставили в пример одноклассникам, одногруппникам, коллегам и нерадивым мужьям, которые никак не соберутся повесить полку или смазать дверь.

А он думал: начать проект – это ведь не только сделать первый шаг, это пообещать, что его начнешь; и тогда уже не отвертишься, придется заканчивать.

Будь на его месте кто другой, перестал бы давать обещания, отвечал бы уклончиво, мол, посмотрим. Но он продолжал брать проект за проектом, чтобы ловко – или, случалось, не очень – с ними расправляться и оставаться в глазах других все тем же ответственным человеком, с которым приятно иметь дело и которому хочется помочь взамен на его помощь, а то и выделить, например, финансово.

Однажды он подписался на муторное и мутное дело, которое не следовало даже начинать, но понял он это слишком поздно: слово было сказано и услышано, обещание – дано, первые шаги – сделаны; из этой сети уже не выпутаешься.

Ничего хорошего это дело ему не принесло: ни денег, ни чужого уважения, ни сил. Или можно считать хорошим отравляющее понимание: хоть он и сделал вывод, он едва ли удержится в следующий раз и едва ли сумеет не закончить то, что начал, каким бы мутным, муторным и ненужным оно ни было?..

Родители ли наложили на него проклятье? Кто-то ли извне? Или он сделал это сам, накладывал проклятье год за годом, и вовсе не было момента, когда он по-настоящему не смог остановиться, – лишь момент, когда он это осознал?..

Богдан рассказывает обыкновенные, совершенно житейские вещи, но в восприятии Лины они мгновенно начинают звучать... пусть не сказкой, но напевно изложенной историей – рассеянное ли состояние тому причина, привычка ли работать с детьми. Что ж, главное, что передана суть, а детали для работы не так уж важны.

Наверное. По крайней мере, Лина на это надеется.

«Тебе бы сходить к психологу, – думает Лина, – научиться не только понимать, но и слушать свои желания, говорить „нет“, не страдать перфекционизмом. Но уж если ты к ведьме не пошел, какой тут психолог? Психологи порчи не снимают».

А хтони, значит, снимают?

«Любой каприз за ваши деньги – и в угоду вашему желанию».

– Ну что, это порча, да?

Лина отпивает чай, поглаживает пальцем ободок кружки (отмытый добела; кружка новая, специальная гостевая или Богдан всегда отмывает ее до полной чистоты, сколько бы тереть ни приходилось?) и говорит:

– Я думаю, это проклятье, которое было наложено на тебя в детстве и медленно действовало всю жизнь, но обычно было тебе на пользу. А когда оно перестало помогать, ты его и обнаружил.

– Ты его снимешь? Как его снять?

– По щелчку пальцев такие вещи не снимаются, но... Я подскажу, с чего начать, а дальше ты сам. Снять проклятье можно только самому.

Богдан не спорит и не выглядит разочарованным, скорее испуганным: чтобы я – и проклятье снимал? Да как же, да я же...

«Но ведь ты, начав это дело, уже не сможешь остановиться, правда?» – улыбается Лина. И обещает:

– Ничего страшного, но поработать придется.

Представь мир, в котором ты бросаешь проекты, как только пропадает желание ими заниматься. Любые. Абсолютно.

Не доедаешь еду, когда нет желания ее доедать. Удаляешь, продаешь или просто убираешь на полку начатую книгу. Заканчиваешь разговор, пусть даже на полуслове. Перестаешь заниматься рабочим проектом. Не выполняешь данные знакомым и друзьям обещания. И уж тем более не вписываешься в мутные и муторные дела, если интуиция воет: не ходи, оно тебе не нужно!

Представил? Страшно стало, тревожно? А теперь всмотрись в каждый пункт и подумай: что ты потеряешь, вот если по максимуму?..

Испортится еда – деньги выброшены на ветер. Не сможешь обсудить книгу – прослывешь невеждой. Перестанешь общаться – разорвешь социальные связи, разучишься с людьми говорить, умрешь в одиночестве. Не будешь обещания выполнять – тот же исход, еще и станешь везде известен как ненадежный человек. А если на рабочие обязанности наплевать, то, конечно же, уволят по статье, и все будущие работодатели будут знать, чего от тебя ждать, и не единожды подумают, прежде чем брать на работу.

А сейчас скажи: что из этого по-настоящему невыносимо и терпеть никак нельзя, а что – вполне приемлемый исход, на избегание которого не нужно спускать все силы и нервы? Только по-честному, без оглядки на мнение родителей и собственные убеждения в том, что заканчивать надо все и всегда.

Вот и первый шаг к снятию проклятья.

– На руке себе напиши, – советует Лина, грея ладони о кружку с новой порцией чая, – или перед глазами повесь: «Я всегда могу остановиться». И останавливайся, когда поймешь, что не можешь или не хочешь продолжать. В конце концов, есть промежуточный вариант: не бросай насовсем, возьми паузу; у него, конечно, тоже множество нюансов, но ты ведь неглупый, разберешься.

Богдан выглядит несколько разочарованным – возможно, не так представлял процесс снятия порчи. «Извини, дорогой: хотел спецэффектов – надо было к ведьме идти». Да и то, хорошая ведьма ставит целью не спецэффекты, а результат.

Ничего-ничего, вот поживет какое-то время, следуя советам, и поймет, насколько действенной была эта работа без малейшего спецэффекта – если не считать легких прикосновений когтей, будто акупунктурный массаж делаешь, чтобы прогнать вечную, бесконечную тревогу.

По крайней мере, Лина на это надеется – что и поживет, и поймет. Сейчас, на границе октября и ноября, ни в чем нельзя быть уверенной.

Выйдя из квартиры, Лина пишет Санне: «Привет! Увидимся на днях?»

И поводя плечами, чувствует: лопатки уже не зудят. Крылья, что ли, прорезались?

Продуктивность

Напрасно Лена надеялась, что со временем, когда жгучее желание работать в кофейне угаснет, отступит и трудоголическое проклятие – нет, куда там, она все так же готова отпахать неделю с одним-единственным выходным, а то и вовсе в графике семь на ноль. Впрочем, у нее есть оправдание: желание работать в кофейне едва ли угасло, и стажеры, которых ей, как наставнице, приходится обучать, его только подпитывают.

А когда-то, подумать только, она тряслась от мысли, что сейчас придет незнакомый человек и надо будет делиться с ним своими ценными (действительно ли ценными?) знаниями.

Но трудоголизм трудоголизмом, а сегодня и завтра у Лены выходной: управляющая, посмотрев на график последних дней, заявила, что обязана воспрепятствовать смерти на рабочем месте, и отобрала смены.

...Что, конечно, не означает, будто Лена не может зайти в кофейню просто как гость. Тем более сегодня на смене Костя и Толик, она так давно их не видела (попробуйте увидеться, когда вы все страшные трудоголики), что ради этого стоит выбраться из дома не в каком попало направлении, лишь бы проветриться, а в достаточно конкретном.

Так что Лена выгуливает таксу Корицу, строго говорит на прощание:

– Ты остаешься за главную, – и, поцеловав ее в темное пятнышко на лбу, запирает дверь.

Яна, такой же страшный трудоголик, сегодня на подработке – собирает заказы в гипермаркете, так что Корица остается единственной и потому действительно главной.

– Это я тебя втянул, а значит, ответственность полностью моя!

– Я умеренно взрослый дееспособный человек и во все влез по своей воле!

– Но ты же не будешь отрицать, что я имею на тебя определенное влияние?

– И тем не менее окончательное решение я принял сам.

– Фигню не неси, а? «Сам», ну конечно!

Ругаются Костя и Толик негромко, но их все равно прекрасно слышно. И даже звякнувший над дверью колокольчик не заставляет прекратить – только немного понизить голоса.

– И кто же кого во что втянул? – интересуется Лена, пользуясь тем, что кофейня пустует. Костя, вздрогнув, оборачивается, улыбается искренне:

– О, привет! Да мы так, о прошлом... А ты пришла посмотреть, не разносим ли мы твою точку?

– Конечно, сплю и вижу, как вы тут невероятный бардак устраиваете, так что приходится на ремонт закрываться! – Она кивает махнувшему Толику и просит: – Сделаете маленький капучино на банановом?

Пока Толик пробивает напиток, Костя достает холдер (короткий пролив, стряхнуть случайные капли, оттарить) и смалывает кофе. Лена наблюдает за ним с невольной гордостью: пусть она была лишь одной из многих наставниц, пусть Костя вовсе не ей обязан нынешними умениями, а только себе, но приятно так или иначе поспособствовать чужому росту, прикоснуться к этому процессу, побыть немного рядом.

А когда он ставит на стойку готовый кофе, отмечает машинально: кисти у него тоже потрескавшиеся. Холод, постоянная работа с водой: помыть питчеры, помыть холдеры, помыть руки после перерыва, и, даже если наличку принимать в перчатках или обрабатываться антисептиком, а не лезть опять под воду, все равно кожа сохнет, и не помогает буквально никакой крем, как часто ни мажь. Впрочем, Лена слышала, крем для коровьего вымени неплох; пахнет, правда, специфически, так что это для дома, но надо будет попробовать: вдруг больше не придется целыми тюбиками изводить питающие, увлажняющие и что только коже не обещающие?

– Как тебе? – любопытствует Костя, когда она отпивает кофе.

– Вкусно. Но, – Лена пожимает плечами, – мне кажется, капучино на банановом сложно испортить. Особенно маленький, где эспрессо толком не чувствуется.

Толик фыркает – и поясняет:

– К нам сегодня зашел мужик, взял эспрессо, а потом потребовал вернуть деньги, потому что – цитирую – «он горький!». «Я, – говорит, – раньше всегда с молоком брал, вот решил черный попробовать, жена всегда хвалит; но у вас он неправильный, он не должен быть таким невкусным!»

Они смеются, и Лена вспоминает, как давным-давно, когда в их городе только появился кофе с собой и она еще совершенно не разбиралась в видах, путая раф и флэт, она почти купила себе эспрессо, привлеченная ценой. Спасибо бариста, что предупредила, терпеливо рассказала о разнице между капучино, латте, рафом и флэтом и вдобавок посоветовала сироп – «чтобы сладко, но не очень, но чтобы чувствовался».

А вообще, конечно, кофе – дело очень специфическое, индивидуальное, и, пока кто-то с удовольствием пьет двойной эспрессо или американо «и воды поменьше!», кто-то будет кривиться от сезонного рафа, мол, недостаточно молочный. Хорошо, что сейчас в каждой кофейне есть кофе на любой вкус и куча альтернативного молока – экспериментируй, пока все не перепробуешь.

Надолго Лена не задерживается: допивает кофе, обсуждает раздражающих, забавных и просто странных гостей, заходивших к ним на точки в последние дни («Тут утром приходила какая-то женщина, ворчала, что у нас меню нерусское...» – «Ой, я ее знаю: она просила руководству передать, чтобы сделали „нормальное“ меню, обещала прийти и проверить!»), бросает вскользь, что было бы интересно встретиться в нерабочей обстановке, а то они только в кофейнях и видятся, но не настаивает на том, чтобы немедленно договориться о дате и времени.

И перед самым уходом спрашивает у Кости:

– Как там твои сложные отношения с хтонями?

А тот пожимает плечами:

– Знаешь, очень даже хорошо. Я думал, работа в кофейне меня добьет: это ж я каждый день буду хтоней видеть! А оказалось ровно наоборот: чем больше я их вижу, тем больше мне пофиг, даже вздрагивать перестал при виде когтей, рогов и прочих прелестей. Тут на днях на мою точку заходила эта твоя, со стрелками... («Лия», – понимает Лена.) Она же офигеть какая страшная: два ряда зубов! Раньше у меня бы руки похолодели, а теперь я так спокойно ее обслужил, сам себе удивился. – Помолчав, он прибавляет тише: – Из-за этого, конечно, еще стыднее вспоминать, как я тогда повелся; но хотя бы вовремя опомнился.

Лена кивает – и думает, что некоторые, случается, не опоминаются вовсе, так и творят незнамо что до конца жизни, уверенные в своей правоте. Ей повезло с такими не сталкиваться.

– Хорошей смены! – желает она на прощание.

– Спасибо! – машут Костя и Толик.

И выходя из кофейни, она успевает услышать:

– Ладно, ладно, давай сойдемся на том, что ответственность мы несем поровну. Не позволяешь мне снова скатиться в самопожирание?

– Я же говорил, это непродуктивно; так что, конечно, не позволяю.

Вот всегда бы так – чтобы если пожирание, то исключительно продуктивное! «А за этим, – думает Лена, – вам в агентство „Хтонь в пальто“».

Страшно подумать, что было бы, если бы это агентство не случилось в ее жизни.

«Пойдем, приятель, в лес»

^[14]

от поцелуев мерзнут губы

и тьма вливается в глаза

а ты все лезешь обниматься

отставив в сторону косу

Dey

– Пойдем потанцуем, – говорит Лия.

Вик расслабленно сползает с подоконника, на котором пригрелся (еще бы не пригреться, под ним батарея!), и улыбается:

– Как в тот раз?

– Можно не вальс, а... что ты, например, еще умеешь?

– Я даже вальс не умел, – смеется Вик, – вывез на чистейшей импровизации! Так что попробовать могу все.

В домике, привычно назначенном гостиной, пусто: сразу после прибытия все, как обычно, разбрелись оставить вещи, отдохнуть или погулять по окрестностям (Варя наверняка в числе последних, чтобы она – и в хтонический лес не сунулась?). Потом будут и еда, и глинтвейн, но пока каждый предоставлен сам себе. Лучший, пожалуй, способ познакомиться с местной хтонью.

«Привычно», «как обычно» – греющие душу фразы. Что бы ни происходило, как бы ни рушился мир, Вик знает: в конце декабря, под Йоль, они уедут в лес – и гори все синим пламенем.

– Тогда, – решает Лия, – давай просто потанцуем как получится. – Тянет в центр комнаты, включает на телефоне тягучую, плавную музыку и кладет руки Вика себе на талию.

Можно ли назвать танцем нелепое покачивание, неумелое кружение, шаг, шаг, еще, только бы на ногу не наступить?.. Конечно, можно, ведь кто им запретит?

Вик вслушивается в песню – в нежную, хрупкую сказку о душах, что встречают друг друга из жизни в жизнь, снова и снова, пока крутится колесо сансары. «И в назначенный час я узнаю тебя...»^[15] Ему нравится эта песня – как песня, не как то, во что стоит верить и уж тем более на основе чего строить отношения.

На одном предназначении далеко не уедешь: даже понимай вы друг друга с полуслова, идеально отражай и дополняй, все равно в чем-то да не сойдетесь. Люди с самими собой умудряются конфликтовать, где ж тут ждать взаимопонимания с другим человеком двадцать четыре на семь?

А хотелось бы, чтобы было именно так, правда? Чтобы встретить того самого человека, сложиться с ним, как с кусочком пазла, и никаких усилий для притирки не прикладывать. А если не сошлись – ну так, значит, он был не тем самым, просто показалось.

Песня тут, конечно, вовсе ни при чем: люди безо всяких песен в такое верят.

«О чем ты вообще думаешь? – обрывает себя Вик. – Ты же танцуешь, так и думай о танце».

А он, может быть, и думает. Может быть, отношения так же прекрасно, как с работой, сравниваются с танцем – где ты слушаешь дыхание партнера, стараешься предугадать его движения, сам двигаешься в такт, бережешь и ноги (не оттоптать бы!), и руки (не вывихнуть бы!), и остальные части тела; и, когда оказываешь поддержку, изо всех сил стараешься не уронить.

Профессиональные танцоры оспорили бы его сравнение или, наоборот, добавили детали из собственной практики. Он же, дилетант, говорит как умеет, танцует точно так же и отношения строит едва ли лучше.

Но ведь они с Лией все-таки съехались, и о чем-то да говорит эта точка, спустя несколько лет поставленная в главе отношений, чтобы следующую главу начать?..

«Ты и я» превратилось в «мы», и от этого сладко кружится голова, будто стоишь на краю обрыва. Так прыгай же – и лети.

– Решила все-таки выбраться? Я имею в виду на корпоратив, но и сюда тоже.

Лина – тонкая, прозрачная – в темном лесу кажется не то Снегурочкой, не то воплощенной зимой – недоброй, морозной, обещающей смерть. Они мало виделись, еще меньше говорили, и сейчас, углубившись в лес и обнаружив ее, Лия думает: это знак.

– В Йоль у меня почти всегда ужасно болит голова, – улыбается Лина. – Мир ломается, я тоже ломаюсь вместе с миром, ничего особенного. В этот раз повезло, хотя я все равно готовлюсь валяться на кровати тряпочкой: накрыть может в любой момент. Но пока не накрыло, я здесь, в лесу и с лесом, под звездами и вместе с ними.

«Надо же, – всматривается Лия, – ее душа, ее мировосприятие так похоже на мировосприятие того парня, Вадима. Хаотично крутящийся калейдоскоп, под непредсказуемыми углами ломающийся мир...»

Хочется запустить когти, дотянуться до переливающихся осколков; не то чтобы она хорошо помнила и могла сравнить с Вадимом, но не для сравнения – просто из любопытства. Это ведь так естественно: когда тебе нравится человек, хотеть пощупать его не только снаружи, но и внутри.

– Звезды – шляпки булавок, которыми небо пришпилено к небосводу, – шепчет Лина. Тут же пожимает плечами, словно говоря: я в это не верю, но тот, кто создает сказки, постепенно и свою жизнь превращает в сказку, хочет он того или нет.

Лия запрокидывает голову, всматривается в черное-черное небо с белыми крупинками. Вон Большая Медведица, вон, кажется, Малая...

– Вон там Вега, часть Лиры, – показывает Лина. – Рядом Лебедь и – видишь подкову? Это Северная Корона. Вон там Кассиопея – буква W, ниже Андромеда, а слева Персей. А если бы деревья не мешали, вон там был бы Орион – пояс из трех звезд...

Лия послушно следит за ее пальцем, переводит взгляд со звезды на звезду, и позабытые названия и образы всплывают в памяти.

В детстве звезды казались ей связанными со смертью и потому пугали и влекли невыносимо. Она рассматривала атласы; жалела, что летом, в единственное время года, когда можно не спать и достаточно тепло, чтобы сидеть на улице, небо слишком светлое для звезд, и надеялась, что в средней школе будет астрономия, где им расскажут все-все-все, дадут посмотреть в телескоп и, может, даже отпросят у родителей, чтобы ночью выехать за город и смотреть на звезды там. Увы, с астрономией им не повезло, но она, впрочем, к тому времени переболела звездами и не особенно расстроилась: в средней школе найдется куча других поводов для переживаний.

Хотя минувшей детской любви все-таки нашлось место и во взрослой жизни – в виде тату с тонкой цепочкой звезд под ключицей. А чтобы вышло совсем символично, Лия набила ее после того, как они с Виком съехались – в его квартире, потому что двухкомнатная, недорогая (как удобно снимать по знакомству!), «в шаговой доступности», как любят писать в объявлениях, от центральной точки агентства. Сначала думала, что с ума сойдет делить с кем-то квартиру, и первые пару недель, пока они притирались друг к другу, смиряясь с чужими привычками и меняя свои, боялась вот-вот пожалеть о принятом решении. Но – нет, совместный быт оказался не таким уж страшным зверем (да и хтони ли зверей бояться?), шума и беспокойства от Вика было не больше, чем от соседей за стеной, а если и случались пререкания по мелочам: то из-за немытой посуды, то из-за брызг зубной пасты на раковине, то из-за грязных следов в прихожей, – они меркли в те моменты, когда Лия переступала порог с мыслью, что не пришла переночевать или провести вместе пару дней, а вернулась домой.

И пусть она давно изучила район, где живет Вик, ходить по нему не гостьей, а хозяйкой – совсем иной опыт. Как и собираться на йольский корпоратив в одной квартире; вроде бы мелочь, пустяк, но из таких мелочей и складывается новая жизнь.

...Жизнь, где они с Линой, переглянувшись, углубляются в лес и, хоть могли бы говорить, знакомиться, сближаться, молчат. И лес молчит, только снег изредка осыпается с веток да шуршит ткань их курток.

Гладь замерзшего озера – как перевернутое небо без единой звезды, как жадная черная дыра.

– Здесь и сейчас, в йольскую ночь, ты хочешь сдерживаться? – одними губами спрашивает Лина. Вместо волос у нее, чудится, огонь, вместо глаз угли, синяя куртка идет волнами, словно под ней раскрываются крылья. – Я ведь совсем не против.

И Лия запускает когти ей под ребра.

Дракон, свернувшийся между Медведицами, смотрит на них с высоты немигающими глазами.

«Взгляни на наше дитя, матерь всех хтоней. Взгляни, чему ты помогла воплотиться».

Алиска играет возле деревьев – возит по сугробу маленький трактор, негодуя, когда колеса застревают в снегу, но, как только из леса показывается местная хтонь, забывает про все и тянется к ней человеческой и паучьей частью. Хтонь обнюхивает ее – если можно так сказать про смутное, бестелесное существо, – и Алиска обнюхивает хтонь в ответ.

Гор наблюдает чуть в стороне, не вмешиваясь и не отвлекая: пусть знакомятся. Вероятно, там, в шумном городе, хтонь хтони и может навредить, но только не здесь.

Первое время после рождения Алиски он был в ужасе – не в безысходном и всепоглощающем, нет, скорее в азартном, который охватывает в начале нового проекта, когда навыков у тебя примерно ноль, зато жгучего желания хоть отбавляй, и ты мысленно орешь от страха, но бодро гребешь вперед. Так они открывали агентство – так же воспитывают дочку: всему обучаясь в процессе.

Нет, конечно, они читали статьи, учебники и рекомендации. Но как это часто бывает, на практике все оказывается куда сложнее – и интереснее – теории.

К году Алиска решила, что пока хочет выглядеть многоглазым пауком, очевидно, чтобы всеми доступными хтоническими способами исследовать мир. Гор наблюдает с любопытством, гадая, как изменятся ее предпочтения с возрастом. Сам он, конечно, ничего не помнит, но родители рассказывали: он за детство успел облик раз пять поменять.

Хтонь, чудится, кидает на него взгляд: «Твое, значит, дитя? Береги ее».

«Это, – дружелюбно усмехается Гор, – я и без тебя знаю».

– Надо в следующий раз шашлык приготовить. Он, конечно, традиционно майский, но вы представьте: ночь, лес, камин, глинтвейн и жареное мясо...

– И на чем ты будешь его готовить? – интересуется Диана, делая бутерброды с колбасой, творожным сыром и огурцами. – Я что-то не вижу здесь ни плитки, ни сковороды.

– Всегда можно привезти мангал и сделать костер, – пожимает плечами Крис.

И добавляет в будущий глинтвейн палочки корицы, гвоздику, бадьян – в целом стандартный набор, дело всегда в пропорциях, они-то вкус и меняют.

Слава дремлет в кресле у камина: последние дни работала без выходных, Крис почти силой сюда уволок, благо они уже полгода вместе живут, куда бы она делась? А еще думал когда-то, что хтони по всем фронтам людей лучше: и эмпатичнее, и осознаннее, и себя всегда слушают и понимают. Глупости это, хтони бывают такими же трудоголиками и тоже порой считают, что язык у них отвалится, если попробуют о чем-нибудь словами через рот поговорить.

Последнее – не про Славу, конечно: если бы она прямо не спросила, сколько бы еще Крис решался позвать ее замуж? А так уже месяц женаты.

Непонятно, в общем, в чем разница между хтонями и людьми – только в наличии чудовищной части, что ли?

Не то чтобы Криса всерьез волновал этот вопрос. Не то чтобы его вообще хоть что-то всерьез волновало – и сегодня, и последние пару недель; он как будто наконец выбесился, обрел дзен и смотрит с невольной улыбкой на чужое судорожное мельтешение, особенно сейчас, под конец года.

«Долго ж беситься пришлось, почти десять лет. Впрочем, будто раньше мне беситься давали; так что это, получается, за всю жизнь».

Нет, ладно, кое-что волнует, но не всерьез, а так, слегка: каким получится глинтвейн.

Диана все еще не любит Новый год, но йольский корпоратив – это, конечно, другое. В нем меньше наигранности и, как следствие, фальши, меньше следования не собственным, а чужим традициям: дом украшай вот так, еду готовь вот такую, смотри вот такие фильмы, вот так проводи праздники. И никакого обмена подарками: от души подарить, конечно, никто не запрещает, но и не принуждает к чему-нибудь в духе Тайного Санты.

А еще можно быть насколько угодно мрачным и не слышать при этом: «Эй, улыбнись, Новый год же!»

Скорее бы он наступил, этот новый, а то старый все нервы истрепал: сначала родители попали в ДТП (отделались травмами, но будто в этом много радости), потом ее лишили подработки (сказали, штат переукомплектовали, в работниках на неполный день больше не нуждаются), потом пришлось искать новую квартиру (эту хозяева решили продавать, и пусть предупредили за два месяца – Диана предпочла бы вообще ни в какой срок не съезжать). И как горькая, гнилая вишенка на торте – на днях она чуть не потеряла игрушечную собачку, обретенную два года назад, и успела настолько себя за это возненавидеть, что потом просто села и бессильно разрыдалась.

Примерно в таком растрепанном состоянии она и приехала на корпоратив – в надежде, что полегчает. Ну что ж, мгновенно печали не пропадают, но дышать и правда становится легче: здесь, за городом, весь мир будто встает на паузу – отдыхай, сколько нужно.

Она и отдыхает, не как Слава, конечно, спящая в кресле, и не как Лия, коротко показавшая окрестности и ушедшая куда-то в лес. Но спокойное, монотонное приготовление бутербродов – почти своего рода медитация.

И тогда внутри просыпается никуда не исчезнувшая уверенность, что все будет хорошо. Все беды ей нипочем.

Сколько всего изменилось за два года: Тори больше не стажер, больше не живет с родителями, вовсе не такой воробушек-социофобушек, как о себе думала, – а здесь, кажется, не изменилось ничего. Все те же домики, все тот же лес, и звезды над головой по-прежнему простираются во все стороны, не зная края; и фонари возле домиков ничуть не мешают их рассматривать.

– Где-то в глубине леса, говорят, есть замерзшее озеро, – шепчет Макс, потирая руки (замерзли, что ли, несмотря на рукавицы?). – Никогда там не был, давай дойдем?

Здесь так тихо, что не хочется ронять ненужные слова, и потому Тори лишь кивает.

Они неслышно входят в лес и крадутся по сугробам, отводя с пути тяжелые еловые лапы; и даже шорох штанин друг о друга не нарушает тишину – словно бы тонет в ней. Тори человеческой спиной и всей хтонической частью чувствует чужое присутствие, но в этот раз на нее смотрит не хтонь – как будто весь лес, со всех сторон, множеством внимательных глаз. Макс, судя по тому, как оглядывается, чувствует тоже.

Смотрит – и ладно, главное, что идти не мешает и путать в лесу не собирается: значит, озеро не запретная территория, им туда можно.

Время, как и звезды, простирается во все стороны, и даже ощущения не подсказывают, сколько они бредут в темноте и пустоте. Но вот расступаются деревья, открывая приозерный пляж, укрытый нетронутым снегом, и...

Они прячутся за еловыми лапами; переглянувшись, синхронным жестом подносят палец к губам, синхронно же смеются – совершенно беззвучно – и смотрят не отрываясь.

На черном-черном льду танцуют Пьер и Варя, и крылья за их спинами видны так ясно, что даже человек бы разглядел.

Бенгальские огни

«Это какая-то насмешка судьбы», – думает Диана, получив заказ. Хочется тяжело вздыхать, цокать языком, закатывать глаза и задавать вопросы в первую очередь, конечно, оператору, на заказ назначившему: это специально было, ты все про меня знаешь, да?

Заказ невиннее некуда: отпраздновать с человеком Новый год. Помогать с уборкой не нужно, готовить – тоже, никакие ритуалы прохождения границы между годом старым и годом новым проводить не требуется, обмена подарками не будет. Просто приехать к полуночи, составить компанию за столом, поболтать о пустяках, выйти на улицу, чтобы посмотреть на фейерверк и зажечь бенгальские огни... ну и дальше по обстоятельствам, надолго задерживаться не придется.

Обычно заказы хоть сколько-нибудь в радость, а тут испытание какое-то. «Лишь бы не последнее», – мрачно шутит Диана. И встряхнувшись, тянет себя за волосы из начавшего пожирать болота: эй, ты же любишь болтать на заказах, вот и здесь поболтаешь, просто в новогоднем антураже, а изобразить вежливую улыбку и скромную радость не так сложно, как тебе кажется!

Не была бы выжата досуха этим годом – не начала бы, наверное, драматизировать, а еще применила бы к себе самой умение вытаскивать, перенося на бумагу, эмоции. Спасибо йольскому корпоративу, что хоть немного восстановил; но интересно, когда же она восстановится полностью.

Что ж, ладно, работа есть работа. Новый год так Новый год.

– Здравствуйте! Я хтонь в пальто, приехала встречать с вами Новый год. – Диана, на мгновение замерев на пороге, проходит в квартиру, стараясь ничем не выдать удивления.

Была уверена, что Лидия – ее ровесница или, может, немного младше, ведь в агентство обычно обращается молодежь. Но встречает женщина, навскидку годящаяся в матери; выйдет ли найти с ней общий язык?.. А впрочем, мало она, что ли, с людьми беседовала, чтобы и здесь не выкрутиться?

Тем более что общий язык находить не просили – просили всего лишь отпраздновать Новый год.

– Здравствуйте! – улыбается Лидия. – Пальто можете вот сюда повесить, вот здесь ванная, а праздновать будем в комнате, это по коридору и направо.

В ванной одна зубная щетка и пара полотенец – для лица и рук; курток и обуви в прихожей – на одного человека. «Может быть, – фантазирует Диана, – она всю себя посвятила семье, но в этот раз дети не смогли приехать на Новый год, внуки слишком несамостоятельны, чтобы одних к бабушке отпускать, муж давно умер, и вот так оказалось, что праздновать не с кем, и тогда...»

Но реальность совпадает с этой фантазией лишь по одному пункту: муж действительно давно умер.

– У нас не было детей, – рассказывает Лидия, – не сложилось: сначала деньги зарабатывали, потом быт обустраивали, а потом уже возраст, поздновато первого рожать. Да и, честно говоря, я никогда о детях не мечтала. Сейчас думаю, что, может, и зря: даже если бы по разным городам разъехались, уж уговорила бы мать навестить, праздновали бы вместе; и не пришлось бы в агентство обращаться.

– А подруги? – уточняет Диана. – Или знакомые, коллеги например?

Лидия машет рукой:

– Подруги тоже уехали, кто в другой город, кто за границу; еще год назад с Людой праздновали, а весной она тоже укатила. Они, конечно, зовут: давай, мол, приезжай в гости; но это же деньги, все в них упирается, а еще нужен тот, кто за попугаем присмотрит. – Она кивает в угол, и Диана только теперь замечает накрытую тканью клетку. – А со знакомыми и коллегами праздновать не хочется: на то они и знакомые, а не друзья, не тот, понимаете, уровень близости.

«Зато со мной уровень близости что надо», – мысленно фыркает Диана.

Лидия, кажется, угадывает мысли по выражению ее лица и объясняет с улыбкой:

– Вы – это другое: вы попутчица и совершенно мне не близки, именно поэтому я и могу доверить вам больше, чем знакомым и коллегам. Именно поэтому я и праздную с вами.

Интересные у нее коллеги, раз лучше с незнакомой хтонью, чем с ними.

– А почему вы обратились в агентство, а не, например, к какому-нибудь другу на час? Мне кажется, я видела такие объявления.

– Друг по объявлению может и обворовать, и убить, а агентство – это все-таки официально.

Диана кивает: разумный подход.

«Смотри-ка, вы общаетесь уже минут пятнадцать, и тебе все еще не пришлось изображать бурную радость!» Да и комната украшена скромно: на тумбочке маленькая елка с миниатюрными старыми игрушками, на телевизоре мигает гирлянда, да еще зеркало в прихожей, помнится, разрисовано зимними узорами. Не шумное сердце праздника, где вечно будут дергать: «Чего сидишь с постным лицом, давай веселиться!» – а уютный домашний уголок.

И стол накрыт по-домашнему, не на большую компанию и не чтобы есть всю ночь напролет: два салата, мясная нарезка, мандарины, сок, безалкогольное игристое вино. Что ж, кажется, Новый год может быть не таким уж раздражающим, когда это не праздник, а просто приятное времяпрепровождение в хорошей компании.

Как, например, йольский корпоратив.

Под бой курантов они с Лидией звонко чокаются бокалами с вином – а потом, когда за окнами начинают взрываться фейерверки, выходят жечь бенгальские огни. И раз уж Лидия живет недалеко от центра города, куда стекаются празднующие, они тоже идут туда.

Диана никогда не праздновала Новый год в толпе: казалось, что это еще хуже, чем в тесном кругу людей, настроенных соблюдать новогодние традиции, личные или нет – неважно. Но сейчас она думает: как глупо, ведь в такой разношерстной толпе, плывущей по улицам, нет места традициям. И пусть они веселятся и, кажется, требуют этого от всех вокруг – никто и слова не скажет, если ты улыбаться не будешь.

Но она как раз улыбается, и Лидия, идущая рядом и зажигающая один за другим бенгальские огни (кажется или она раздает их случайным парням и девушкам?), улыбается тоже.

На площади оказывается слишком шумно: к огромной елке и ледяным горкам стеклась вся округа, и они уходят к набережной. Там, конечно, людей не сильно меньше, но все же спокойнее, а уж если свернуть на узкую улицу и пойти куда-нибудь от центра...

Весь город сегодня как никогда бодр и жив, и кажется: куда ни пойди, везде тебе будут рады.

Они гуляют два часа, сжигают всю упаковку бенгальских огней, оказываются в конце концов в нескольких районах от дома Лидии, но это нестрашно: метро сегодня круглосуточное, а в крайнем случае можно и такси взять. Едут в итоге и вовсе на трамвае, полном осоловевших от веселья людей, кивают всем подряд: «Спасибо, и вас!»

Диана чувствует себя пьяной – свободной, бесстрашной, с легкой головой – и надеется, что это ощущение не пройдет так же, как проходит опьянение. Может быть, старый год, уходя, забрал все тяжести и печали? А может быть, нет в этом никакой мистики: стоило просто хорошенько проветрить голову, погулять без музыки и без постоянного залипания в телефон? Но она, погруженная в тревогу, об этом даже не подумала.

Хоть напоминание на стикере пиши и клей на монитор.

– Как хорошо мы с вами погуляли! – благодарит Лидия, когда они поднимаются в квартиру. – Несколько лет такого удовольствия от Нового года не получала! – Сняв шапку, она задумчиво поглаживает мех, припорошенный капельками воды (остались от мимолетного снега), и говорит: – Но стоит все-таки накопить денег и съездить в гости к подругам, правда? Если вечно откладывать на потом, как делал мой муж, можно вовсе не успеть. А с попугаем что-нибудь придумаю, в крайнем случае вообще возьму с собой!

О, надо же, и Лидия проветрилась и сделала какие-то выводы, вовсе не связанные с темой их разговоров. Может, чужое желание жить и радоваться на эти мысли натолкнуло?

– Определенно стоит, – кивает Диана. – Когда еще смотреть мир, как не сейчас, когда вы свободны и от семейных, и от дружеских связей? – Тут же прикусывает язык, опасаясь, что сказала лишнее, но Лидия смотрит на нее с интересом и повторяет:

– Свободна от связей... Никогда не думала о своей жизни с такой точки зрения, а вы ведь правы.

И воодушевление разгорается в ней бенгальским огнем.

К себе Диана едет на такси и, сонно прикрыв глаза, думает: зря она тогда поторопилась с выводами.

Пожалуй, Новый год вполне можно полюбить.

Время подвести итоги

– Потолок ледяной, дверь скрипучая, – орет мрачно-веселый кавер на ноутбуке Вика, – за шершавой стеной тьма колючая...^[16]

– Какой год, такое и новогоднее настроение? – усмехается Гор, вернувшийся в кабинет с кухни, и ставит перед Виком кружку с кофе. – Сегодня с ванилью и красным перцем.

Неплохо начинается утро, а?

Вик кивает, одновременно благодаря и отвечая на вопрос, и поясняет, скалясь:

– Год отличный, вот и настроение тоже. – Побарабанив пальцами по столу, делится задумчиво: – Я знаешь что подумал? У меня же в детстве были шутливо-жуткие переделки этой песни; ну, там, «за шершавой стеной труп валяется», «а из окон скелет лезет в гости»... А ведь оригинальный текст куда более жуткий. Труп за стеной – это нечто определенное, конкретное и вызывающее не столько ужас, сколько отвращение, а вот тьма – воплощенная неизвестность. Говорят же, что мы боимся не темноты, а того, что в ней; и вот ты заглядываешь за эту шершавую стену, а там тьма, и в ней прячется что угодно – от трупа и до кого-нибудь похуже.

Гор наигранно беззаботно смеется:

– Как это в твоем духе: в Новый год думать о смерти!

– Когда же еще о смерти думать, как не в день, когда этот год заканчивается. – Последнее слово Вик произносит как можно более зловещим тоном. И смотрит на Гора: оценил уровень моего пафоса и драматизма?

Но Гор, конечно, только прикидывается веселым человеческим человеком, который под конец года чувствует исключительно вонь горящих дедлайнов, а никак не холодные пальцы смерти, гладящие по затылку. В этом ощущении нет ничего мрачного и уж тем более ничего сверхъестественного: поворачивается колесо, умирает год, чтобы завтра же возродиться в новом облике, – заложенный природой порядок вещей.

А вот где есть мрачное и сверхъестественное, так это в блокноте Гора, который он показал на днях. На каждой странице – портрет умирающего или умершего, и, даже не знай Вик историю блокнота, угадал бы, содрогнувшись от продравшего холода. Не думал, что на рисунках, тем более скетчах, оно может ощущаться – а вот гляди ж ты.

Он спросил тогда: «Зачем ты все время носишь блокнот? От него же фонит; даже я, влюбленный в смерть, не хочу постоянно чувствовать ее присутствие». «Со временем привыкаешь, – пожал плечами Гор, – и оно не окутывает, скорее скребет когтем затылок. И именно это прикосновение напоминает, что в каждый момент нужно жить, не откладывая на потом, когда ты будешь не таким уставшим, не таким глупым, не таким занятым... да просто не таким, как будто жить можно только с определенными характеристиками, а до этого упорно их вкачивать. В общем, банальное memento mori».

Вик такого не понимает – это ж будто кладбищенский крест на себе таскать, – но не осуждает. Все они тут по-своему повернуты; ему ли, такому же повернутому, осуждать?

В агентстве Новый год они никогда не праздновали: семейный же праздник, ну или дружеский, или индивидуальный – в общем, не то, что обычно празднуют с коллегами, какие бы хорошие отношения вас ни связывали. «А вообще-то, – думает Вик, – можно было бы предложить в следующем году: опросить заранее, выяснить, есть ли среди сотрудников те, кто хотел бы отпраздновать именно агентством, заказать пиццы... Не захочет никто – ну и ладно, меньше возни; а вдруг будут те, кому понравится идея?»

Он делится мыслями с Гором, и тот кивает:

– Идея хорошая. В конце концов, мы вон на йольский корпоратив катаемся и на пляж выезжали, почему бы Новый год не отметить? Вдруг кто-нибудь всегда праздновал один, а узнав о такой возможности, захочет в нашей компании?

Об этом Вик не подумал – что кто-нибудь предпочтет коллег одиночеству; он, честно говоря, вообще не задумывался, как остальные празднуют Новый год.

Сам Вик, когда съехал от родителей, в первый раз праздновал один – шатался бесцельно по улицам, наблюдал за веселящимися людьми, пытался понять, чего хочется именно ему: тихого, спокойного, домашнего праздника или веселья в шумных, людных локациях. Остановился в итоге на первом и вот уже несколько лет празднует с Лией, то вдвоем, то наведываясь к кому-нибудь из родителей.

Было бы интересно нарушить традицию и совершенно спонтанно убежать сегодня... да хоть на другой конец города, хоть куда-нибудь в область, и чем безлюднее, тем лучше. Согласится ли, интересно, Лия?

Под кофе с ванилью и перцем – вкусный и живой, как всегда у Гора, – они подводят итоги года. Главное событие в череде увольнений, собеседований и обучений – это, конечно, фейковое агентство, организованное сектантами; и как же приятно вступать в новый год с осознанием, что эта загадка разгадана!

Ну и мелочи всякие, конечно, тоже радуют: например, насколько спокойнее и увереннее стал Вик, уже не бросается бегать по стенам и потолку при малейшем намеке на сложное и ответственное задание.

Гор тоже замечает – усмехается:

– Что, освоился в роли зама? Может, тебя теперь можно отправлять в другой город – филиал агентства открывать?

– Отправляй, – пожимает плечами Вик. – Только ты же знаешь, что так дела не делаются: нужно прощупать спрос, найти офис или хотя бы квартиру на первое время...

– Какой деловой, вы поглядите! – Гор, рассмеявшись, обнимает его и шепчет: – Как я рад, что ты вырос; смотрю на тебя будто родитель на ребенка, вспоминаю, каким ты пришел, и восхищаюсь тем, какой ты сейчас.

Его хтоническая сторона, волк с круглыми очками на длинной морде, гладит по ушам шестилапого шакала. Вик чувствует себя так, будто по ушам погладили его.

Он и правда молодец. Еще один славно отработанный год.

День сегодня, конечно, едва ли рабочий: и людей, и хтоней охватило предновогоднее настроение, и, пока кто-то в спешке докупает салаты, мандарины и шампанское, кто-то украдкой от начальства смотрит новогодние мемы и предвкушает, как отоспится на грядущих праздниках. Агентство в этом плане ничем не отличается от офисов, где до полудня все худо-бедно притворяются, что работают, а дальше начинаются разброд и шатание.

Впрочем, у них-то всегда разброд и шатание, когда заказов нет, а в Новый год их не будет тем более; хотя вот Диана, кажется, сегодня поедет с кем-то праздновать... Но этот заказ все-таки был сделан заранее, а сегодня – ти-ши-на.

Гор уходит после обеда; говорит, что Вик может сбежать в любой момент, но он качает головой: нет, спасибо, я останусь до вечера и закрою офис. И насколько эта идея была хороша, Вик понимает, когда ближе к четырем ему пишет Макс: «Ты же в офисе? Могу зайти?»

«Я здесь до шести, заходи в любой момент», – отвечает Вик и чувствует, как губы расползаются в улыбке. Интересно, чего хочет Макс: просто увидеться или о чем-то серьезном поговорить?

Три года назад он был зеленым новичком, они праздновали Новый год на центральной точке, и тогда у них случился неожиданно откровенный разговор, после которого Макс (тогда еще Лютый) почти год шарахался от Вика, напуганный то ли степенью собственной откровенности, то ли тем, что просто поговорить мало – дальше нужно переступить через себя и свои страхи.

Два года назад они снова встретились для откровенного разговора – и оказалось, что все проще, чем можно было надумать-накрутить, и страхи не так уж непреодолимы.

Вик наблюдал, как Макс отращивает колючки, становится острее на язык, сходится с Тори, все чаще рассказывает об очередном вечере в Клубе любителей аморальной литературы, и – думает он теперь – невольно подражал Гору, который точно так же наблюдал за ним, растущим и смелеющим.

Год назад не было ничего – зато вот теперь, здесь и сейчас, все повторяется; и, когда в дверь кабинета стучат, Вик отзывается в предвкушении:

– Дерни за веревочку, дитя мое...^[17]

Макс, переступивший порог, смеется:

– Вот только жрать меня не надо!

А разве он не за этим пришел?

Кофе, пожалуй, на сегодня хватит, так что они пьют чай – в лучших традициях хтонических разговоров по душам. Тем более что у Гора здесь есть невероятно красивый заварочный чайник, и, если бы Вик умел устраивать чайные церемонии, он бы устраивал непременно.

– Сегодня же положено подводить итоги года, – начинает Макс, – а я шел и думал, что про год мне, конечно, тоже есть что сказать, но вот если взять отрезок в три года...

Вик ухмыляется: надо же, как угадал.

А Макс говорит – что вообще-то до работы в агентстве никто не называл его Лютым, а выбирая прозвище, он отталкивался исключительно от фамилии («Мне кажется, это у всех была первая мысль: Люткевич так хорошо сокращается до Лютого»), но истории происхождения выдумывал каждый раз разные, чтобы было интереснее; а прозвищем захотел назваться, потому что устал от имени и связанного с ним образа, и устал настолько, что ни одну из букв в прозвище с собой не взял, но это на самом деле вышло случайно.

– А потом оказалось, что, куда бы ты ни шел, ты берешь с собой себя, и с прозвищем вместо имени я, может быть, и был для окружающих другим, но для себя я оставался собой: нерешительным, вечно сомневающимся, умеющим неплохо подбадривать и людей, и заказчиков, но только не себя. А ведь какое солнечное слово – Лютый; у такого, казалось бы, все должно быть хорошо.

– «Макс» ничуть не хуже, – замечает Вик. – Не солнечный, но для меня – приятного синего оттенка, насыщенного такого, близкого к ультрамарину.

Макс, благодарно улыбнувшись, делает глоток чая, и Вик вдруг осознает: он ведь не поддержки просит, не опоры – он просто рассказывает; а поддержкой и опорой давно стал для себя сам. Тем самым чудовищем с крокодильей пастью, которая может и улыбнуться, и голову откусить.

И вот уже никакого диссонанса между милым солнечным мальчиком и его страшной хтонической стороной.

– Я задумался об этом на литературном паблик-токе, куда ходил в октябре; решил, что хочу попробовать вернуться к паспортному имени, и знаешь, это оказалось своеобразной точкой в поиске себя, в обретении... уверенности? Внутреннего стержня?.. Три года назад я пришел в агентство, ничего не знал, всего боялся, жутко нервничал – хотя внешне это вряд ли было заметно. Сейчас я, пожалуй, почти на любой заказ еду с удивительно спокойным знанием, что как-нибудь да выкручусь; мог ли я такое три года назад представить?..

Помолчав, он снова отпивает чай – и шепчет:

– Три года назад я боготворил тебя, два года назад восхищался, год назад думал, что мы наконец-то общаемся на равных, как положено друзьям. Но мне кажется, по-настоящему равным я себя чувствую только теперь.

«Мне, знаешь ли, кажется точно так же, но не потому, что я всегда ставил тебя ниже, а потому, что ты смотрел на меня снизу вверх».

Вслух Вик не говорит – к чему озвучивать то, что очевидно обоим? Вместо этого бормочет:

– О какими потерями, мальчик, ты шел к обретенью...^[18]

– Это цитата из какой-то песни, да? – хмурится Макс. – Включишь?

И Вик включает.

В шесть часов они выходят из офиса – последними; запирают дверь, вдыхают запах холодной новогодней ночи.

– Хочешь, пойдем праздновать со мной и Лией?

– Спасибо, – качает головой Макс, – но в этот Новый год я хочу наконец-то побыть с собой.

Вик смотрит ему вслед и улыбается, и в голове крутится лишь одна мысль: было бы красиво, если бы сейчас пошел снег. Но небо чистое-чистое, даже редкие звезды видно, так что снегу попросту неоткуда падать.

Ну и ладно. Все равно красиво.

В книге использованы цитаты из следующих источников:

Цикл «Лабиринты Ехо» Макса Фрая, 1996–2000 гг.

Книга «Андрюха, у нас...» Мелалики Невинной, 2025 г.

Книга «Облачный атлас» Дэвида Митчелла, 2004 г.

Сказка «Красная Шапочка» Шарля Перро, 1697 г.

Мюзикл «Нокс»: автор либретто – Егор Павлов, композитор – Маруся Бережная, композитор-аранжировщик – Кирилл Лазарев, 2022 г.

Песня «Спят усталые игрушки»: слова – Зоя Петрова, музыка – Аркадий Островский, 1964 г.

Песня «Зима»: слова – Сергей Островой, музыка – Эдуард Ханок, 1971 г.

Песня «Автор» Ростислава Чебыкина, 2014 г.

Песня «Луна над Кармелем» Сергея Калугина, 1994 г.

Песня «Сицилийский виноград» группы «Оргия Праведников», 2007 г.

Песня «От Бога до Земли» группы «Оргия Праведников», 2020 г.

Песня «Бесы» группы «Дайте танк (!)», 2017 г.

Песня «Лесник» группы «Король и Шут», 1997 г.

Песня «Память» группы Flёur, 2006 г.

Песни «Церковь на Рождество», «Маленькое предательство» из рок-оперы «Жанна д’Арк»: авторы музыки и либретто: Лина Воробьева, Лора Бочарова, Антонина Каковиди, Евгений Сусоров, 2004 г.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Феликсова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке Уэйди

Оформление блока Tusya_art

Корректоры Дарья Ращупкина, Наталья Воробьева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru