Глава 106. С чего же начать поиски учителя?

‒ Погиб, потому что впал в безумие? – медленно повторил стражник и хмыкнул. – Совершенствующийся, что ли?

– Угу.

– Такой юный, а уже сюда загремел. Какая несправедливость.

Солдат притворно улыбнулся. Многие люди рождаются на свет без особых способностей, не обладают достаточной мудростью и не могут совершать великих дел; и когда подобные личности принимаются насмехаться над даосскими совершенствующимися, они уподобляются той самой лисе из басни про виноград – самим не дано, вот и высмеивают.

– Но душа-то твоя, как я погляжу, какая-то неправильная. Нечистая.

Великий мастер Хуайцзуй наложил на Мо Жаня заклинание, которое скрывало его духовную силу и позволяло общаться с другими душами, поэтому стражник не мог его раскусить. И все же что-то настораживало солдата. Он неспешно опустился обратно на стул и закинул ногу на ногу, а затем извлек из выдвижного ящика мерную линейку иссиня-черного цвета.

– Линейка обмера злодеяний, – пояснил он торжествующим тоном, хотя причин для радости у него, в общем-то, не было: линейка ему даже не принадлежала. Впрочем, как известно, чем ниже чин, тем больше хочется поважничать.

Стражник шлепнул линейкой об стол, поднял на Мо Жаня глаза и сказал:

– Протяни-ка руку и дай мне измерить твои, так сказать, прижизненные заслуги.

Озадаченный Мо Жань промолчал.

Прижизненные заслуги? Да после этих измерений стражник арестует его и отправит прямиком к владыке Яньло, который мигом сотрет его в порошок!

Впрочем, деваться Мо Жаню было некуда, все взгляды были направлены на него. Оставалось лишь со вздохом высвободить одну руку и, придерживая фонарь другой, протянуть ее солдату.

Стоило стражнику приложить линейку к запястью Мо Жаня, как из нее тотчас послышались ужасающие, пронзительные вопли. Под звуки горестных стенаний тысяч и тысяч голосов на черном дереве линейки, бурля, проступила свежая кровь. Голоса кричали:

– Даже после смерти не успокоюсь...

– Мо Вэйюй, чтоб тебе вечно не видать перерождения!!!

– Отец! Матушка! Сукин ты сын, да за что? За что?!

– Не надо... Умоляю, не надо...

Мо Жань побледнел как полотно и резко отдернул руку.

Стражник же впился ему в лицо свирепым взглядом и какое-то время не отводил глаз, но потом все-таки опустил голову и посмотрел на линейку.

Она уже перестала светиться алым, и кровь тоже куда-то исчезла, словно и не была настоящей. На чистой, гладкой поверхности медленно проявилась строка из нескольких иероглифов: «Злодеяния непростительны. Препроводить на...»

На какой уровень? Мо Жань отдернул руку раньше, чем линейка успела закончить измерения, поэтому надпись осталась неполной.

Стражник яростно вцепился в руку Мо Жаня и со злорадством вперился ему в лицо. Он напоминал заскучавшего охотника, которому наконец удалось поймать в сети редкую птицу. Его ноздри алчно раздувались, глаза азартно блестели, побрякушки на стрелах раскачивались и звенели.

– Не шевелись! Я измерю еще раз.

Сгорая от нетерпения, стражник с жадностью вцепился в руку юноши, и на его лице отразилось радостное предвкушение грядущего повышения.

Глубоко вонзив ногти в кожу на запястье Мо Жаня, он подтащил его ближе и с остервенением помешанного снова прижал к его руке линейку обмера злодеяний.

Если ему удастся распознать душу, достойную самого нижнего, восемнадцатого уровня преисподней, это будет его огромной заслугой. Он сразу получит повышение, его переведут на другую должность, и больше не придется целыми днями торчать у этих ворот, ведя учет нескончаемым новоселам царства мертвых.

– Давай-ка, измеряй, хорошенько измеряй!

Линейка обмера злодеяний вновь вспыхнула алым. С нее опять закапала кровь, и воздух огласили душераздирающие крики. Сила ненависти тысяч невинно убиенных была столь велика, что линейка едва не сломалась пополам.

– Ненавижу...

– Как же я ненавижу тебя, Мо Вэйюй...

Лицо Мо Жаня все сильнее мрачнело. Он сжал губы в тонкую линию и опустил глаза. В тот момент никто бы не смог понять, что скрывалось в глубине его глаз.

– У тебя ни стыда ни совести!

– Сукин ты сын!!!

– А-а-а-а-а!..

Плач, вопли, проклятия и крики ненависти лились нескончаемым потоком. Вдруг в какой-то момент Мо Жань расслышал посреди хаоса голосов чей-то тихий, едва уловимый вздох.

– Прости меня, Мо Жань. Твой учитель виноват...

Глаза Мо Жаня резко распахнулись, и их наполнила горечь.

Он вновь услышал те самые слова из прошлой жизни, что Чу Ваньнин произнес перед смертью. Нежный, грустный голос вонзился в него острым кинжалом и стал безжалостно вкручиваться все глубже, будто намереваясь расколоть его душу на части.

Вскоре все звуки стихли, и линейка обмера злодеяний вернулась в спокойное состояние.

На ее поверхности снова проступил ряд мелких иероглифов: «Злодеяния непростительны. Препроводить на...»

На этот раз Мо Жань не отдернул руку, а строчка все равно осталась неполной!

Опешивший стражник провел по линейке ладонью.

– Испортилась, что ли?

Однако в тот самый миг, когда он хлопнул по ней, линейка внезапно мелко задрожала. Строка сама собой стерлась, и из черного дерева пробилось ослепительно яркое божественное сияние.

Вместо криков и стенаний изнутри послышались мелодичные звуки, подобные пению голосистых фениксов. Казалось, сами Небеса явили свою милость и даровали обитателям мира мертвых возможность услышать торжественную музыку, что раздавалась лишь под сводами Девяти небесных дворцов. Все души у врат мигом очутились в плену опьяняющих звуков; даже стражник, заслушавшись, невольно впал в задумчивость.

Лишь когда чудесная мелодия наконец затихла, солдат резко пришел в себя и вновь бросил взгляд на линейку. Новая надпись на ней гласила: «Обычная душа. Пропустить».

– Невероятно! – воскликнул стражник.

Только что ведь было написано, что «злодеяния непростительны»! Как эта душа может быть «обычной»?

Не желая сдаваться, стражник схватил линейку обмера злодеяний и принялся снова и снова прикладывать ее к руке юноши, но результат всякий раз был неизменен: сперва воздух сотрясали душераздирающие вопли, затем звучала божественно красивая музыка, и на черной поверхности линейки появлялись слова: «Обычная душа. Пропустить».

Сказать, что стражник был разочарован, – ничего не сказать. Не имея никаких оснований задерживать «обычную душу», он яростно прозвенел своими висюльками на стрелах и пробурчал:

– Видимо, ты и впрямь сюда из-за безумия попал.

Мо Жань был не меньше удивлен благосклонностью линейки. Поразмыслив над произошедшим, он предположил, что на нее повлияло заклятие мастера Хуайцзуя, и выдохнул с облегчением.

– Забирай свою бирку и катись! И так уже отнял у меня, уважаемого человека, кучу времени! Давай-давай, убирайся с глаз долой! – прикрикнул стражник.

Приказ не пришлось повторять дважды. Обхватив руками фонарь с частицами души учителя, Мо Жань уже шагнул к вратам, как вдруг глаза стражника недобро блеснули и он рявкнул:

– А ну, стой!

Сердце Мо Жаня пустилось вскачь, но на лице он старался сохранить самое невозмутимое выражение.

– Что на этот раз? – с притворной усталостью в голосе поинтересовался юноша.

Стражник дернул подбородком:

– Что у тебя в руках?

– А, это... – В голове Мо Жаня мелькнула блестящая мысль. Он погладил фонарь ладонью и с улыбкой ответил: – Это мой ритуальный сосуд, его захоронили вместе со мной.

– Ритуальный сосуд?

– Ага, он самый.

– Хм, как интересно... – Солдат с блестящими глазами указал пальцем на стол. – Положи-ка свой ритуальный сосуд сюда, и мы снова измерим твои злодеяния. Вполне может быть, что этот твой ритуальный сосуд сбил с толку линейку обмера злодеяний.

Про себя Мо Жань уже давно поносил этого тупицу последними словами, но делать было нечего. Он поставил фонарь призыва души на стол и снова с волнением протянул руку.

Предвкушая успех, стражник плотно прижал к его запястью линейку. И что же? Ряд крупных иероглифов совершенно ясно гласил: «Обычная душа. Пропустить».

Даже сам Мо Жань ничего не понимал, а уж о стражнике и говорить нечего. Пусть и с неохотой, но он махнул рукой, пропуская Мо Жаня.

Подхватив фонарь, юноша двинулся вперед по длинной мощеной дорожке меж толстых стен, туда, где мерцал луч света. За вратами взору Мо Жаня предстало призрачное царство во всей его красе.

Это был первый уровень преисподней, занимавший столь необъятное пространство, что охватить его взглядом не представлялось никакой возможности. Небо было окрашено в алый, словно на нем застыли кипучие всполохи огненной зари. Тут и там из-под земли поднимались диковинные гибкие лианы и стволы причудливых деревьев; по обеим сторонам улиц высились простые каменные дома с черепичной кровлей, а участки подальше были густо застроены более богатыми поместьями, похожими на дворцы. У самого входа в преисподнюю стояла гигантская каменная глыба с надписью: «Тела ваши вернутся в землю, а души – в царство Нанькэ». Рядом с камнем над дорогой возвышалась величественная красная арка, на которой золотыми иероглифами размером со взрослого мужчину было выведено: «Царство Нанькэ».

Так выглядел самый верхний, первый уровень, который именовался царством Нанькэ. Попав в загробный мир, души временно поселялись здесь, а спустя восемь-десять лет, получив вызов к судье, спускались на второй уровень и получали свой приговор. Мо Жань с фонарем в руках продолжал идти вперед, глазея по сторонам.

Надо признать, внешне загробное царство почти ничем не отличалось от мира живых – все те же улицы, дома и увеселительные заведения. В этом городе насчитывалось восемнадцать улиц: девять прорезали его вдоль, и девять – поперек. Куда бы Мо Жань ни посмотрел, его взгляд повсюду натыкался на призрачных жителей, которые вели себя совсем как при жизни: радостно смеялись, грустили или даже плакали от горя. Мо Жань ощущал себя так, словно очутился посреди ночного демонического шествия^[1].

До него донеслись всхлипы какой-то женщины:

– Что же делать? Что же мне делать? Все говорят, будто женщину, вышедшую замуж дважды, не ждет ничего хорошего!^[2] Это правда? Кто-нибудь, ответьте, неужели это правда?

Рядом с ней сидела и утирала слезы молодая полуобнаженная девушка с всклокоченными волосами.

– Я вовсе не хотела ни с кем спать за деньги, жизнь заставила... – говорила она. – Пошла в местный храм, хотела пожертвовать на доску для порога, чтобы тысячи прихожан топтали ее как бы вместо моего тела и помогали мне искупать вину за мои злодеяния. А деревенский староста взял и сказал, что я должна заплатить четыреста лянов золотом и только тогда мне позволят заменить доски у порога. Мне нужны были эти деньги! Иначе разве стала бы я торговать своим телом?..

В другой стороне какой-то мужчина вслух считал:

– Четыреста один, четыреста два, четыреста три... Мы договорились, что, когда я уйду, она уйдет вслед за мной. Но я провел здесь уже четыреста четыре дня, а ее почему-то все нет! Где же она? Ох, она такая нежная и хрупкая! Неужто она заблудилась где-то по пути? А если так, то что же мне делать?

Новоприбывшие души, пока неготовые принять свою судьбу, толпились у входа в город и не ступали за арку. Зато чем дальше шел Мо Жань, тем более зрелые души попадались ему на пути – «старички», которые уже давно смирились со своим положением.

Эти вели себя намного спокойнее и уравновешеннее. Многие даже нашли себе занятие, чтобы скоротать оставшийся до вызова к судье срок.

Уже на третьей по счету улице Мо Жаня встретил большой и шумный рынок, ничуть не отличавшийся от рынков мира смертных.

В конце концов, все эти души пока не порвали со своими старыми привычками из земной жизни. Те, кто прежде смерти зарабатывал на хлеб уличными выступлениями, продолжали давать их и здесь; портнихи и в загробном мире шили одежду, а мясники, хоть и не осмеливались больше убивать животных, охотно занимались заточкой ножей и ножниц.

На рынке царило большое оживление, отовсюду доносились крики зазывал и восторженные возгласы.

Мо Жань подошел к одному из духов, который продавал пейзажи и свитки с каллиграфией. Скорее всего, при жизни ему не удалось продать ни одного свитка, поэтому он выглядел болезненным и истощенным от голода: обтянутые кожей выступающие скулы, едва не прилипающий к позвоночнику впалый живот.

Заметив присевшего перед лотком посетителя, худой и низкорослый живописец поднял на него мутный взгляд. Голос его, однако, звучал довольно живо:

– Желаете пробрести картину, господин?

– Я бы хотел, чтобы вы нарисовали для меня портрет.

– Изображениям людей, в отличие от пейзажей, всегда недостает глубины замысла, – ответил мастер с некоторой досадой. – Вот, взгляните на эту картину. Она называется «Облака над горой Тайшань»...

– Я не люблю пейзажи, – перебил Мо Жань. – Хочу, чтобы вы изобразили одного человека.

– Не любите пейзажи? – Мастер воззрился на юношу с видимым неудовольствием. – Вы очень юны, господин, а воспитывать в себе художественный вкус важно именно смолоду. Для этого вам следует почаще смотреть на прекрасные картины. Я вовсе не собирался продавать «Облака над горой Тайшань», но раз уж вы изволили подойти и заинтересоваться товаром, думается мне, вы все же кое-что понимаете в искусстве, так что готов отдать этот пейзаж деше...

– Мне нужен портрет.

Живописец молча уставился ему прямо в глаза, но переиграть Мо Жаня в гляделки ему было явно не под силу – вскоре он сдался и опустил взгляд, кипя от злости. От гневного румянца его лицо нездорового желтого оттенка даже как будто посвежело.

– Я таким не занимаюсь. Нужен портрет – цена будет в десять раз выше обычной.

– В загробном мире тоже есть деньги? – удивился Мо Жань.

– Конечно, недаром ведь члены семьи и друзья сжигают на могиле ритуальные деньги, – равнодушно ответил мастер. – Мошна туга – всяк ей слуга. Я, конечно, не из тех, кто пойдет на все ради денег, но и благородному мужу приходится зарабатывать на жизнь честным трудом. Ты мне не родственник и не приятель, возвышенной дружбы, вроде той, что связывала некогда Боя и Цзыци^[3], между нами нет. С какой стати я должен трудиться для тебя бесплатно?

Дух болтал без умолку и сыпал умными цитатами, которые на плохо образованного Мо Жаня не производили никакого впечатления. Он нахмурился и произнес:

– Я только прибыл, и мне еще никто не успел нажечь ритуальных денег.

– Нет денег – нет портрета, – отрезал мастер.

Мо Жань ненадолго задумался, и ему в голову пришла одна идея. Он указал пальцем на «Облака над горой Тайшань» и сказал:

– Ладно, не хотите – не надо. Но раз мне все равно нечем заняться, может, расскажете побольше об этой картине?

Опешивший мастер тотчас сменил гнев на милость:

– Вам правда интересно?

Мо Жань кивнул и уточнил:

– Мне ведь не нужно будет платить за то, что вы поделились со мной знаниями, да?

– Не нужно, – высокомерно отозвался дух. Его лицо едва не светилось от осознания собственной важности, отчего он выглядел жалким и смешным. – Обучая, не говорят о деньгах – разговоры о них лишь оскверняют таинство передачи драгоценного знания. Человек образованный никогда не станет касаться столь низменных тем.

Мо Жань вновь закивал, отметив про себя, что, похоже, теперь догадывается, почему этот книжный червь пал так низко, что умер с голоду. Однако, хоть призрак и казался ему смешным, в душе он ему сочувствовал. Будь у Мо Жаня деньги, он бы непременно отсыпал живописцу парочку лянов.

Воодушевленный мастер тем временем снял картину с подставки и повернул ее лицевой стороной к Мо Жаню. Прочистив горло, которое совершенно в этом не нуждалось, он робким и в то же время надменным тоном заговорил:

– В таком случае я начну.

Видя, что книжный червь попался на его удочку, Мо Жань с улыбкой ответил:

– Готов внимать со всем почтением.

Глава 107. Потрет учителя

Рассказ мастера каллиграфии продлился не меньше двух страж. У Мо Жаня уже голова шла кругом от высокопарных цитат и постоянных упоминаний Конфуция с Мэн-цзы, Чжу Си и Ван Шоужэня. Он едва не уснул, пока слушал. Ему приходилось изо всех сил изображать неугасающий интерес, что оказалось весьма непросто.

Что-что, а изображать прилежного слушателя Мо Жань умел мастерски. Сперва нужно было нахмуриться и с некоторым сомнением в голосе произнести «о?», чтобы создать впечатление, будто ты пока ничего не понимаешь, но жаждешь разобраться. Через некоторое время, когда собеседник углубится в объяснения, следовало многозначительно протянуть «о-о-о...» и слегка расслабить лоб, показывая, что вот теперь мало-помалу начинаешь вникать; а в самом конце нужно было непременно вытаращить глаза и с горящими глазами выпалить «о!», дабы рассказчик понял, что лишь его мудрые наставления помогли тебе наконец постичь суть предмета.

Мо Жань нередко пытался использовать прием трех «о» на занятиях Чу Ваньнина. Жаль, что с наставником это никогда не срабатывало – всякий раз он лишь одаривал ледяным взглядом и советовал заткнуться. Зато книжный червь, которого в жизни никто не слушал с таким вниманием, под конец своей лекции едва не скакал от радости. От его высокомерия не осталось и следа, глаза искрились счастьем, и он уже начал искренне жалеть о том, что они с этим юношей не были знакомы раньше.

– Теперь я все понял, – с улыбкой произнес Мо Жань. – Взглянув на это полотно после ваших объяснений, я наконец смог осознать всю ее ценность. Поистине, этой картине нет цены.

Мастер не знал, куда себя деть от восторга. Он улыбался, счастливый, как ребенок, и казалось, будто его осунувшееся лицо и впрямь сияет.

Мо Жань впервые видел в этом городе настолько счастливого жителя. Подумав о том, что пора бы и честь знать, он поднялся на ноги и поклонился живописцу со словами:

– Время уже позднее. Пойду поброжу по округе и попробую найти себе пристанище. Наставник, если завтра вы не заняты, я приду к вам снова.

Мастер, которого вдруг назвали наставником, просиял еще ярче. Купаясь в волнах блаженства, он смущенно забубнил:

– Нет-нет-нет, разве я заслуживаю зваться наставником? Я столько раз держал экзамен, но не получил даже степени сюцая^[4], так что... Эх...

– Твердость нравственных устоев и степень учености определяется не высотой положения, а чистотой души, – улыбаясь, заметил Мо Жань.

– Ты... Ты и на такие речи способен? – произнес изумленный живописец.

– Так говорил мой учитель, я лишь выражаю.

– Подражаю, – поправил живописец.

– Да? Ха-ха-ха... – Мо Жань со смехом поскреб в затылке. – Опять все напутал.

Поняв, что день клонится к вечеру и уже вряд ли кто-то придет купить картины, мастер принялся собирать свой скарб в корзину и вещевой мешок со словами:

– Годами прозябаю здесь среди недалеких, нет ни одного, с кем можно было бы вести приличную беседу. Конечно, говорят, что это только у темного люда дружба корыстна и приторна, будто сладкое вино, а у благородных мужей – легка, как вода, но ведь еще сказано, что при встрече с родственной душой и тысячи чарок будет мало, и я думаю...

Поняв, что книжный червь сейчас опять напустит на себя ученый вид и примется сыпать цитатами, Мо Жань с улыбкой перебил:

– Наверное, вы думаете вот что: «Время уже позднее, не лучше ли нам найти какое-нибудь местечко, где можно пропустить по чарке?»

– А, точно-точно, не угодно ли выпить для поднятия настроения?

– Угодно, – кивнул Мо Жань. – Вы угощаете, наставник.

Живописец лишь красноречиво промолчал.

На засаленном столике стояло блюдце с десятком рассыпанных в крошку орешков арахиса и две чаши, наполовину наполненные неважным слабым вином. Кабачок освещала всего одна убогая свеча. Безобразный лицом хозяин вытирал за стойкой треснутую миску.

– Местечко, конечно, несколько захудалое, – виноватым тоном отметил живописец, – но для меня никто не сжигает ритуальных денег, поэтому мне по карману всего парочка здешних заведений. Это еще не самое плохое...

– Здесь очень славно. – Мо Жань взял свою чашу и внимательно ее оглядел. – Неужели души тоже могут есть и пить?

– Все это – просто иллюзия, как подношения мертвым.

Мастер положил в рот орешек, но с тарелки орешек не исчез.

– Видите? – сказал он. – Как-то так. Позволяет ощутить вкус.

Мо Жань хладнокровно опустил чашу с вином обратно на стол. Он не был настоящим духом, и, если бы притронулся к здешней еде, обман бы тут же раскрылся.

После пары чарок душевное состояние живописца заметно улучшилось. Поболтав с Мо Жанем еще немного, он вдруг спросил:

– Скажите-ка, молодой господин Мо, а чей портрет вы хотели? Возлюбленной?

– Нет-нет, – замахал руками Мо Жань. – Своего учителя.

– Ах! – воскликнул изумленный мастер. – Сколько лет торгую в этом городе, еще ни разу никто не просил изобразить своего учителя – всем подавай только красавиц да красавцев. Ваш учитель что, так хорошо к вам относился?

Чувствуя, как сердце вновь начал жечь стыд, Мо Жань ответил:

– Хорошо, очень хорошо.

– Тогда все ясно, – кивнул мастер. – А для чего вам его портрет?

– Чтобы найти моего учителя.

Живописец снова ахнул и с изумлением спросил:

– Он тоже здесь?

– Угу, – ответил Мо Жань. – Я слышал, что умершим приходится провести в царстве Нанькэ восемь-десять лет. Я очень беспокоюсь за учителя и хочу найти его, чтобы мы держались рядом.

Мастер даже не подумал поставить его слова под сомнение и несколько растрогался. Какое-то время он молча раздумывал над чем-то, а потом со вздохом произнес:

– В наши дни редко встречается столь крепкая привязанность между учеником и учителем. Так и быть! Помогу вам, молодой господин Мо!

С этими словами он поднялся и пошел к своей корзине. Порывшись, извлек оттуда коробочку с кистями и тушью.

Обрадованный Мо Жань без конца благодарил живописца и даже спросил его имя, про себя решив после возвращения в мир живых сжечь для этого нищего духа побольше денег, одежды и прочих ценных вещей.

Оживленно беседуя, растроганный мастер и воодушевленный юноша расстелили на столе лист бумаги и растерли тушь, однако, когда настало время приступать к работе и описать своего учителя, Мо Жань понял, что не может подобрать слов.

– Мой учитель... Ну, он... – Мо Жань сжал кулаки и постучал ими по коленям, но не выстучал ни одной дельной мысли.

Прошло немало времени, прежде чем растерявший все красноречие юноша наконец выдавил:

– В общем, он очень красивый. Так и нарисуйте.

Живописец уставился на него в упор.

– Рисуйте, чего вы? – поторопил Мо Жань.

– Как именно он красив?..

– Чего тут непонятного? Красивый, и все. Нужно так и нарисовать, чтобы было красиво.

– Я знаю, что нужно красиво, но... Ладно-ладно, просто скажите, какое у него лицо?

– Лицо? – растерянно повторил Мо Жань. – Да лицо как лицо.

Живописец начал злиться.

– Ну какое оно по форме? Овальное, как тыквенное семечко? С заостренным подбородком, как орех миндаля? Может, узкое и вытянутое? Или почти круглое, как гусиное яйцо? Скажите хоть что-нибудь!

– Я в этом во всем не разбираюсь. Оно просто очень изящное.

Мастер продолжал молча взглядом прожигать в нем дыру.

– Ладно, можете взять за образец мое лицо, по форме они у нас не сильно отличаются, – сдался Мо Жань.

Живописец только промолчал в ответ.

Потом спросил:

– Какие у него глаза?

Однако прежде чем Мо Жань успел открыть рот, мастер поторопился добавить:

– Только не надо говорить, что «глаза как глаза».

– Да понял я, понял, – отмахнулся Мо Жань. – Его глаза, они... Э-э-э, как бы их описать? Смотрят грозно, но и... по-доброму. Взгляд холодный, равнодушный – и в то же время мягкий и теплый.

Живописец швырнул кисть на пол и яростно воскликнул:

– Не могу я так рисовать! Идите и ищите кого-нибудь другого!

– Не надо так! – Мо Жань поспешно удержал его за руку. – Никто не сможет написать портрет учителя лучше вас.

Мастер, стиснув зубы, с сомнением взглянул на Мо Жаня, но лицо юноши светилось такой искренностью, что он решил поддаться на уговоры.

– Тогда отвечайте на мои вопросы как следует, – твердо потребовал он. – И хорошенько описывайте все, что я попрошу.

«А я разве отвечал не как следует? – обиженно подумал Мо Жань. – И описывал все, что он просил!» Однако поскольку сейчас он выступал в роли просителя, пришлось послушно кивнуть, с жалобным видом прижав к груди фонарь.

– Итак, глаза, – продолжал живописец. – Они у него миндалевидные? Навыкате? Круглые? Раскосые? А может...

Мо Жань, которому уже стало дурно от такого обилия слов, замотал головой и ответил:

– Какие еще косы? Глаза по форме как косы – это же изогнутые щелки! Нет, у его глаз уголки приподняты кверху. Не знаю, как такие называются, но, в общем... Э-э-э, они так красиво вытянуты вверх, как будто крылья...

– А коли так, то глаза его раскосы!

Мо Жань хотел было возразить, но заметил, как скривилось лицо мастера, и сердито воскликнул:

– Ладно! Раз косы – пусть будут косы.

Живописец продолжил уточнять:

– Переносица высокая или низкая?

– Высокая.

– Губы тонкие, толстые?

– Тонкие.

– А брови? Густые или редкие?

– Густые.

– Широкие, узкие?

– Средние... Брови знаю, как описать: они у него вразлет.

– Прекрасно.

Мастер добавил пару штрихов и задал новый вопрос:

– У него на лице есть родинки?

Мо Жань склонил голову набок и глубоко задумался. Он промямлил:

– Есть...

– Где?

– У левого уха, – медленно проговорил Мо Жань. – Крохотная такая, очень бледная, а еще...

Он будто бы вспомнил о чем-то, но все же предпочел промолчать.

– Что «еще»? – приподнял брови живописец.

– Нет, ничего. – Мо Жань затряс головой, как погремушкой. – Никакого «еще».

Мастер с удивлением взглянул на юношу, но, к счастью, в полумраке зала не разглядел, каким красным было его лицо. Опустив кончик кисти в тушь, мастер уточнил:

– Во что он обычно был одет?

– Ему нравилось носить белые одежды. Волосы он закалывал нефритовой заколкой либо собирал в высокий хвост. – Подумав, Мо Жань добавил: – А иногда ходил с распущенными и тогда...

– Только не надо опять говорить, что он был «очень красив»! – перебил мастер, который уже еле сдерживал раздражение.

– Хм, ну ладно, тогда «был неотразим».

Живописец заставил себя промолчать.

В результате мучительных усилий и правок портрет наконец был закончен. Мо Жань взял лист в руки и принялся внимательно разглядывать рисунок, дуя на тушь, чтобы быстрее подсохла. Изображенный на портрете человек, разумеется, значительно уступал его учителю по изяществу облика, да и вообще не то чтобы сильно был на него похож, но для начала поисков было достаточно и такого образа.

– Премного вам благодарен, наставник, – с улыбкой сказал Мо Жань. – Портрет вышел превосходный.

– Да я, можно сказать, всего лишь соединил в одном портрете черты Пань Аня^[5] с Фань Ли^[6] и добавил немного от Си Ши^[7] и Дяо Чань^[8].

– Ха-ха-ха... – весело рассмеялся Мо Жань. – Как только найду своего учителя, обязательно щедро вас отблагодарю.

Мо Жань еще немного посидел с живописцем, пока тот выпивал, поболтал с ним, а когда на улице совсем стемнело, они оба покинули кабачок и, распрощавшись у дверей, двинулись в разные стороны. По совету мастера Мо Жань с портретом Чу Ваньнина за пазухой направился на Пятую улицу, к терему Шуньфэн^[9], где можно было раздобыть всевозможные сведения.

Именно оттуда Мо Жань решил начать свои поиски.

У входа в терем Шуньфэн на ветру колыхался прямоугольный отрез алой ткани с выведенным на нем названием и изображением черной змеи. Толкнув дверь, Мо Жань прошел внутрь и оказался в просторном зале, разделенном на две половины длинной деревянной стойкой. За ней сидело около десятка призраков-служащих в красных одеяниях, чьи лица были закрыты изображавшими гневные гримасы лакированными деревянными масками. Перед каждым из служащих змеилась длинная очередь из духов самого разного вида и с самыми разными просьбами. В воздухе под самым потолком парило несколько сотен белых свечей, и их мерцающий свет отбрасывал на лица просителей причудливые подвижные блики, отчего казалось, будто в зале царила еще большая суета, чем на самом деле.

– Уважаемый, вы не могли бы помочь мне с поисками моего младшего брата? Его зовут Чжан Баи, он родом из Гусу^[10], скончался в возрасте двадцатиодного года...

– Есть ли у вас его изображение?

– Н-нет.

– Можно будет найти и без изображения, но такая услуга обойдется в десять раз дороже.

– Слушай, братец...

Призрак в маске по-девичьи звонко кашлянул.

– Ой, виноват. Так вот, сестрица, какое дело... Когда я отходил в мир иной, моя супруга поклялась, что ни за что не выйдет замуж снова, но я-то много раз видел, как она строила глазки моему младшему брату. С таким унижением я смириться не смогу! Можно ли как-то узнать, соблюдает ли там моя жена свою клятву? Или уже спуталась с моим младшим братом?

– Прошу вас сперва ознакомиться со списком цен на услуги, связанные с миром живых.

– Простите за беспокойство, у меня вот какое дело... При жизни мне нравилась одна девица, но она происходила из очень богатой семьи, и ей не было дела до бедного студента вроде меня, который, как ни старался, не смог сдать экзамен и получить высокую должность. Я же из робости так и не открыл ей своего сердца. Затем она вышла замуж, и я даже искренне порадовался за нее. Кто же знал, что она окажется связана брачными узами с настоящим мерзавцем... Эх, а потом вдобавок произошло несчастье, и она... Она скончалась раньше меня. В связи с этим у меня к вам два вопроса. Первый: где сейчас находится эта барышня? А второй... Что ждет меня в следующем перерождении?..

– Вы можете узнать свое будущее, однако за эту услугу вам придется заплатить не деньгами, а годами вашей следующей жизни. Чтобы мы отыскали интересующую вас девушку, пожалуйста, назовите ее полное имя, а также предоставьте ее портрет.

– О, разумеется, разумеется. Вот ее портрет, пожалуйста. Ее фамилия – Яо, а имя состоит из одного иероглифа Лань, «орхидея»...

У стойки напротив каждого служащего торчал какой-нибудь дух и заискивающе бубнил, жаждая удовлетворения своей просьбы.

Мо Жань с прижатым к груди фонарем призыва души обошел зал по кругу, глядя по сторонам и прислушиваясь к чужим разговорам. Он понял, что здесь выполняют любые просьбы, но только за плату. А у Мо Жаня не было ни монетки. В какой-то момент, охваченный тревогой, он про себя даже принялся ругать мастера Хуайцзуя на чем свет стоит за то, что «безмозглый монах» не удосужился дать ему с собой немного денег. Однако чуть позже, взглянув на список цен, Мо Жань выяснил, что услуга по поиску чьей-нибудь души стоила не так уж и дорого. Набравшись храбрости, юноша помчался обратно к кабачку, кое-как нагнал на соседней улице живописца и засыпал его мольбами одолжить ему немного денег. После долгих уговоров тот все же согласился, и Мо Жань, получив желаемое, вернулся в терем Шуньфэн.

Там он долго-долго стоял в очереди, а когда наконец подошел его черед, торопливо выпалил:

– Мне нужно найти кое-кого. Вот его портрет.

С этими словами он передал призраку-служащему изображение Чу Ваньнина и уже хотел было продолжить, но служащий, взглянув на портрет, вдруг усмехнулся, скатал свиток и спросил:

– А зачем вы его ищете?

– А? – обомлел Мо Жань. – Вам что, достаточно было просто взглянуть на портрет, чтобы понять, где находится человек?

– Именно так. Но сперва ответьте на мой вопрос: зачем вы его ищете?

– Он мой старый друг.

Служащий коротко покосился на Мо Жаня и сказал:

– Подождите немного.

После этого он наклонился к уху сослуживца и шепотом что-то сказал ему. Когда же он вновь вернулся к разговору с Мо Жанем, его тон звучал намного дружелюбнее, чем раньше:

– Поскольку вы старый друг господина Чу, мы не возьмем с вас платы.

Поднявшись со своего места, служащий махнул Мо Жаню рукой, приглашая:

– Прошу вас проследовать за мной на верхний этаж.

Глава 108. Дихунь учителя

Мо Жань вслед за призраком брел вверх по скрипящим ступеням давно не чиненной деревянной лестницы, и в голове у него стало совсем пусто от волнения. В какой-то миг он все же не удержался от вопроса:

– Вы зовете его господином Чу?

– Да. Владыка Яньло лично направил его в наш терем и сделал над нами начальником.

Мо Жань промолчал в ответ, хотя слова служащего изумили его в высшей степени.

Когда они поднялись на второй этаж и остановились у ярко-красной полукруглой двери, призрак произнес:

– Мы на месте.

Затем он легонько постучал по приоткрытой резной створке.

– Господин Чу, к вам пришел ваш старый друг.

Поначалу внутри было совсем тихо, но мгновение спустя из-за двери послышался чей-то голос, теплый и приятный, как подогретое на жаровне вино, мягкий, как рассыпавшиеся по подушкам волосы.

– Старый друг? Опять он? Я же говорил, что больше не желаю его видеть. Выпроводи его.

Служащий смущенно кашлянул:

– Нет, господин Чу, на этот раз пришел не он.

– А кто еще это может быть?

Внутри немного помолчали.

– Ладно, пусть войдет.

Покои господина Чу были обставлены достаточно скромно, но в то же время с большим изяществом. Мебели было так мало, что комната казалась пустоватой, зато пол устилал роскошный ковер, такой мягкий, что ноги перешагнувшего порог Мо Жаня тут же утонули в нем почти по щиколотку. От ворса исходил едкий запах шкуры какого-то дикого зверя, совершенно не гармонировавший с видом хозяина комнаты, который стоял возле окна и подрезал ветки у растения в горшке.

Это был мужчина в белоснежных одеждах с широкими рукавами. Его длинные волосы чернее самой густой туши были распущены и свободно рассыпались по плечам, а в тонких белых пальцах с тихим шелестом подрагивал срезанный ярко-алый бутон. Его лицо, как, видимо, предписывалось правилами терема Шуньфэн, было скрыто под темно-синей маской с нарисованными выпученными глазами и свирепо торчащими клыками. Однако даже с такой злобной маской на лице он все равно каким-то образом производил впечатление мягкого и доброго человека.

Закончив обрезать засохшие ветви, он собрал их в пучок и бросил в корзину и лишь после этого обернулся к двери.

У Мо Жаня от волнения пересохло во рту. Недавний разговор служащего с Чу Ваньнином сбил его с толку, в сердце засвербело от смутной тревоги. Чего же лишилась эта частица души учителя? А что, если Чу Ваньнин не вспомнит его?..

Пока он обо всем этом думал, мужчина положил ножницы и подошел к нему. Мо Жань, который обычно не испытывал страха ни перед кем и ни перед чем, ощутил, как его спина покрылась холодным потом, а сердце бешено заколотилось.

– Учитель.

Мужчина остановился совсем рядом, и Мо Жань услышал его тихий смешок.

– Какой учитель? Вы, должно быть, обознались.

Правду говорят, чего больше всего боишься, то и случается.

Сердце Мо Жаня пропустило удар. На душу навалилась такая тяжесть, словно ему на грудь с грохотом рухнула огромная каменная плита и увлекла его в бездонную пучину. Он растерянно глядел на человека перед собой, не зная, что сказать.

Видя, что его гость в замешательстве, мужчина взялся за край ярко раскрашенной маски тонкими белыми пальцами и осторожным движением снял ее, открыв красивое благородное лицо.

В тот миг тяжеленная каменная плита, давившая Мо Жаню на грудь, как будто отвалилась в сторону, и стало легко.

Он в изумлении глядел на лицо мужчины, безусловно, очень хорошо ему знакомое.

– Чу Сюнь? – вырвалось у Мо Жаня.

Неудивительно, что призрак-служащий ошибся: Чу Сюнь с Чу Ваньнином внешне были похожи как две капли воды. Они отличались только тем, что от облика Чу Сюня веяло теплом, в то время как от Чу Ваньнина – леденящим холодом, однако почувствовать эту разницу мог лишь тот, кто был знаком хотя бы с одним из них достаточно хорошо. К примеру, такой человек, как Мо Жань.

Перед ним стоял тот самый молодой господин Чу Сюнь, которого он встретил во время испытания в иллюзорном мире Линьаня двухсотлетней давности. Мо Жань был совершенно в этом уверен, а потому, не раздумывая, тотчас назвал вслух его имя.

Впрочем, настоящий Чу Сюнь никогда с ним не встречался. На его лице отразилось удивление, и он с улыбкой спросил:

– Вы правда мой старый друг?

Мо Жань торопливо замахал руками:

– Нет-нет, я искал совсем другого человека. Но я вас знаю...

Мо Жань стал разглядывать Чу Сюня с большим любопытством. Уже пара веков, как этот человек умер, но он до сих пор не воплотился на земле в новом облике. Очевидно, владыка Яньло возложил на него важные обязанности и тем самым временно отстранил от участия в круге перерождений.

Мо Жань даже не надеялся когда-либо вновь встретить предка Чу Ваньнина. Все это выглядело как-то чересчур таинственно.

– Вот как, – с улыбкой кивнул Чу Сюнь. – А кого вы ищете? Раз уж судьбе было угодно свести нас в тереме Шуньфэн, я могу помочь вам с поисками. Иначе сложно сказать, сколько времени у вас уйдет на то, чтобы разыскать вашего друга, ведь царство Нанькэ огромно и в нем обитают десятки тысяч душ.

Мо Жань думал быстренько извиниться за ошибку, спуститься вниз и снова обратиться к кому-то из служащих, но раз Чу Сюнь был так добр, что даже предложил помощь, обрадованный юноша тотчас изменил свои планы.

– Это было бы замечательно. Благодарю вас, господин Чу! – сказал он и передал Чу Сюню портрет.

Тот развернул его и, взглянув на рисунок, улыбнулся.

– Неудивительно, что они внизу ошиблись: этот человек и впрямь очень похож на меня. Как его зовут?

– Чу Ваньнин, – поспешил ответить Мо Жань. – Его имя – Чу Ваньнин.

– И фамилия тоже Чу? Вот так совпадение.

Повинуясь порыву, Мо Жань выпалил:

– Возможно ли, что он приходится вам родственником?

– Сложно сказать. Чтобы узнать наверняка, нужно проверять множественные связи в мире живых, а для этого пришлось бы идти к Девятому Демоническому Владыке. А мы с ним... смертельные враги, поэтому мне не хотелось бы обращаться к нему ни с какими просьбами. Да и вновь влезать в дела живых у меня тоже нет желания.

Разумеется, он говорил о том самом Демоническом Владыке, который двести лет назад уничтожил защитную завесу в Линьане и погубил всю его семью. Чу Сюнь заметно помрачнел. Тычок в незаживающую рану был чересчур болезненным даже для такого спокойного человека, как он.

Поначалу Мо Жань надеялся, что на этот раз ему удастся узнать, существовала ли какая-нибудь связь между Чу Сюнем и Чу Ваньнином, но, заметив перемену в настроении собеседника, он лишь кивнул и произнес:

– Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

Чу Сюнь лишь молча улыбнулся в ответ и направился к большому шкафу у стены. Взяв с полки позолоченный компас лопань^[11] с изображением символа инь-ян в центре, он повернулся к Мо Жаню и жестом попросил его присесть.

– С помощью этой штуки можно узнать, где находится душа?

– В восьми-девяти случаях из десяти.

– А что происходит в остальных одном-двух?

– Души некоторых людей обладают весьма странными свойствами, и такие порой никак не отыскать, – пояснил Чу Сюнь. – Подобное, впрочем, случается достаточно редко. Не думаю, что вы окажетесь настолько невезучим.

Маленькая золотистая стрелка внутри компаса совершила пару оборотов и, подрагивая, остановилась, указывая на север. Однако не прошло и пары мгновений, как она вдруг резко развернулась сперва к югу, затем – к востоку, потом стала указывать на запад, а в конце концов и вовсе принялась вращаться без остановки.

Чу Сюнь озадаченно молчал.

– И что он показывает? – осторожно поинтересовался Мо Жань.

– Кхм, – от неловкости кашлянул Чу Сюнь, – похоже, вы... и впрямь несколько невезучи.

Мо Жань не нашелся что ответить.

По правде говоря, ему постоянно не везло, поэтому он и не надеялся, что поиски пройдут без сучка, без задоринки. С тяжелым вздохом юноша поблагодарил Чу Сюня и уже развернулся, чтобы отправиться обратно в кишащий призраками зал, где он намеревался еще раз попытать удачу.

Однако именно в тот миг бешено вращающаяся стрелка компаса вдруг вновь застыла. Сперва она, дрожа, указала в одном направлении, а затем, будто сомневаясь, переместилась на несколько делений.

– Постойте, молодой господин! – торопливо окликнул Чу Сюнь.

Мо Жань тотчас застыл как вкопанный и, затаив дыхание, бросил внимательный взгляд на лопань, лежавший на краю стола. Стрелка продолжала метаться между двумя направлениями, впрочем, все-таки больше склоняясь к одному из них.

– В чем же дело?.. – хмуро произнес Чу Сюнь.

– Происходит что-то странное, да?

– Не столько странное, сколько очень необычное и редкое. – Чу Сюнь продолжал наблюдать за стрелкой компаса, хмурясь все сильнее. – Судя по всему, его душа находится сразу в двух местах.

Мо Жань перепугался. Как такое возможно?

Сейчас шихунь, «сознание» Чу Ваньнина, находилась внутри его мертвого тела, «телесная душа» жэньхунь – внутри фонаря призыва души, а значит, в загробном мире должна была быть только одна частица его души – «земная» дихунь, и все. Как одна дихунь Чу Ваньнина может быть в двух местах одновременно?

– Итак, лопань указал два направления: юго-восток и северо-восток. Советую вам пойти по обоим направлениям и попробовать поискать своего друга там. На компас влияет какое-то волшебство, поэтому трудно сказать, точно он указывает или нет.

Огорченный Мо Жань вновь поблагодарил Чу Сюня и, спешно покинув терем Шуньфэн, помчался на восток.

Он бежал очень долго, пока в конце концов не добежал до развилки, где в нерешительности остановился.

Так все же юго-восток или северо-восток? Сгорая от волнения, Мо Жань поднял повыше фонарь призыва души с заключенной внутри жэньхунь. Стоило ему взглянуть на него, как пару мгновений спустя у него в душе вдруг родилось какое-то необычное чувство.

Повинуясь этому смутному ощущению, Мо Жань пошел вперед по глухим переулкам и переплетающимся улочкам. Чем дальше он шел, тем сильнее становилось это странное чувство; юноше даже начало казаться, будто сама дихунь Чу Ваньнина неслышно призывает к себе жэньхунь из фонаря у него в руках, вместе с этим указывая ему, Мо Жаню, путь.

В конце концов он остановился возле ветхого деревянного здания высотой в два этажа. Поднял голову и скользнул взглядом по массивной вывеске над входом: «Прибежище больных душ».

Черный лак давно облупился на старой доске, день и ночь открытой всем ветрам и непогоде, красная надпись выцвела, и из-под краски проглядывала гнилая древесина с пестрыми пятнами плесени.

Слова на вывеске наводили на тревожные мысли. Мо Жань нахмурился, его сердце сжалось от беспокойства. «Больные души»... Что это значит? Может, компас Чу Сюня просто сломан?

Однако когда Мо Жань распахнул дверь и перешагнул высокий порог, все ответы пришли сами собой.

Пространство внутри «Прибежища больных душ» занимали несколько сотен кроватей, на которых неподвижно лежали изнемогшие души. Между кроватями сновало чуть больше десятка духов в белых масках, которые передавали «больным» духовную силу.

Так называемое «Прибежище больных душ» оказалось больницей призрачного царства.

Разыскав в самом дальнем углу главного лекаря этого заведения, Мо Жань почтительно поприветствовал его и заговорил:

– Господин лекарь, я бы хотел...

Но тот был слишком занят своими делами, а потому почти сразу нетерпеливо перебил:

– Снадобья на втором этаже. Если на осмотр – налево, в очередь.

– А если мне нужно найти кое-кого?

– Для этого вам... Что? Найти?

Мо Жань протянул ему портрет.

– Господин, может, вы видели этого совершенствующегося?

Лекарь сперва взглянул на свиток, затем перевел взгляд обратно на Мо Жаня. Юноше показалось, что глаза в темных отверстиях маски взглянули на него с некоторым сочувствием.

– Родственник ваш?

– Угу, родственник.

– Его дихунь сильно повреждена. – Лекарь указал пальцем в сторону лестницы. – Он наверху, на постели у дальней стены. Нам не под силу излечить подобный недуг души, остается лишь поддерживать ее существование. Впрочем, посмотрите на вашего родственника, и сами все поймете.

– Дихунь повреждена? – с ужасом переспросил Мо Жань. – Как же это произошло?

– Кто же знает. Участие в круговороте сансары само по себе весьма травматично – возможно, его душа повредилась еще в какой-то из предыдущих жизней. А может, занимаясь совершенствованием в последнем воплощении, он впал в безумие, и к повреждению его души привело именно это. Вы спрашиваете меня, но мне-то у кого спросить?

– Но тогда... – продолжил взволнованный Мо Жань, – если его дихунь повреждена, это как-то отразится на его будущем перерождении?

– Отразится ли? – Лекарь ненадолго задумался. – Полагаю, не особенно. Все же из трех частиц его души повреждена только одна, и это вряд ли помешает ему переродиться. Что же касается остального... Вероятно, из-за поврежденной дихунь его следующая жизнь будет несколько короче либо судьба сложится не слишком удачно. А может, ему просто достанется немощное тело.

Мо Жаню эти рассуждения не слишком понравились, но в то же время он понимал, что с духовными законами не поспоришь. Ему оставалось лишь поблагодарить лекаря и подняться на второй этаж.

Наверху было не так тесно, как внизу. Кровати здесь не стояли вплотную, и не было суматохи, в которой, казалось, было трудно дышать.

В зале на плетеном стуле дремал всего один призрачный лекарь. Возможно, потому, что здесь лежали лишь неизлечимо больные души и в большем числе лекарей не было необходимости.

Мо Жань не стал его будить и пошел прямиком к дальней стене.

В этом огромном помещении изголовьями к окнам стояло всего лишь около двадцати пяти кроватей, отделенных друг от друга простыми ширмами без рисунков.

Вокруг царила мертвая тишина.

Ступая по скрипучим доскам, Мо Жань глядел прямо перед собой, в сторону ширмы, которая закрывала ту самую кровать у дальней стены, возле полукруглого проема, ведущего на просторный балкон. Лунный свет лился сквозь тонкую газовую занавеску, колышущуюся от легкого ветерка.

В зале лежало больше двух десятков больных душ, но Мо Жань почему-то точно знал, куда именно следует идти.

Возможно, это фонарь призыва души незримо вел его вперед, подсказывая верный путь. Не глядя по сторонам, Мо Жань прошел к самой дальней ширме, туда, к пятну яркого серебристого света.

Откинув в сторону занавесь, юноша и впрямь увидел на постели последнюю частицу души Чу Ваньнина. Глаза призрачного учителя были плотно закрыты, а лицо светилось мертвенной белизной; он выглядел точь-в-точь так же, как и его тело, что осталось в мире наверху, в павильоне Шуантянь.

Мо Жаню следовало обрадоваться, ведь он наконец нашел недостающую часть души Чу Ваньнина, а значит, его учитель скоро должен был вернуться к жизни. Однако стоило ему вновь увидеть эту холодную, безжизненную фигуру в окровавленных одеждах, как его сердце невольно сжалось от горя, а в носу защипало от подступающих слез.

Подойдя ближе, Мо Жань поставил фонарь у изголовья, присел на край постели рядом с дихунь своего учителя и попытался легонько сжать его холодную руку в своей ладони.

Однако дихунь Чу Ваньнина разительно отличалась от жэньхунь, которую Мо Жань повстречал ранее в зале Мэн-по. Возможно, «земная душа» была так сильно повреждена, что почти утратила всю свою духовную силу и стала бесплотной. Как ни пытался Мо Жань коснуться его, у него ничего не получалось: пальцы попросту проходили сквозь руку Чу Ваньнина и утыкались в белоснежную простыню.

Горечь утраты с новой силой захлестнула Мо Жаня.

А что, если произойдет еще что-нибудь непредвиденное? Если мастер Хуайцзуй куда-то пропадет, или у души учителя окажется больше частиц, или он откажется возвращаться, то... они больше никогда не встретятся...

Прекрасно понимая, что у него все равно не получится коснуться лба Чу Ваньнина, Мо Жань, не выдержав, склонился над ним, а затем закрыл глаза и прилег на кровать, будто пытаясь обнять эту размытую бесплотную фигуру.

– Учитель...

Силуэты юноши и «земной души» его учителя наложились друг на друга, и в лунном свете казалось, будто они и вовсе слились в единое целое.

Мо Жань глубоко вздохнул, чувствуя, как невыносимая горечь разъедает ему душу.

Он уже видел и окоченевший труп Чу Ваньнина, и его «телесную душу» жэньхунь, а теперь у него перед глазами была и его больная «земная душа». Всякий раз, видя своего умершего учителя в новом облике, Мо Жань испытывал разные чувства. Когда он стоял на коленях возле мертвого тела, его сердце разрывали на части жгучий стыд и вина за совершенное им зло. Встретившись с жэньхунь учителя, он испытал глубокое раскаяние, схватил его за руки и на коленях умолял пойти с ним.

Сейчас Мо Жань лежал рядом с дихунь Чу Ваньнина и пытался обнять ее, но, что бы он ни делал, не мог даже ее коснуться. Его душу внезапно заполнил безграничный панический ужас. А вдруг это и есть тот самый конец, которого он, Мо Жань, заслуживает?

Его руки по локоть в крови, и ничто не сбросит с души тяжесть его злодеяний. Разве он достоин вновь видеть своего учителя живым и здоровым, разве достоин вновь находиться рядом с ним и быть его учеником?

Мо Жань закрыл глаза. Его ресницы оставили на тонкой подушке влажный горячий след.

Прежде он часто думал о том, что Небо к нему несправедливо. Теперь же он сам себе казался смешным и нелепым болваном. С самого начала все было совсем не так, и Небо как раз таки обходилось с ним весьма великодушно, но собственное бессердечие мешало ему оценить всю благость небесных даров.

Он сам был во всем виноват. Мо Жань в ужасе осознал, что некогда ступил на путь, ведущий в никуда, и ему тотчас захотелось свернуть с него, прожить остаток жизни, пытаясь исправить свои ошибки, пытаясь вернуться назад, туда, откуда все началось. Но успеет ли он вернуться к началу, если сейчас повернет? Этого Мо Жань не знал.

Тасянь-цзюнь? Владыка мира смертных? Нет, быть им он не желал. Все, о чем он мечтал, – это вернуться обратно и стать таким, каким Чу Ваньнин всегда хотел его видеть, – честным и порядочным человеком.

Говорят, одна из прекраснейших вещей на свете – готовность человека признать, а затем и искупить свою вину. Однако вина Мо Жаня была чересчур велика.

Он понятия не имел, сколько бы времени ему потребовалось, чтобы искупить ее. Возможно, даже на смертном одре его все еще будут мучить бесконечные угрызения совести. Если ударить клинком по воде, волны вскоре стихнут, но удар по стволу дерева навечно оставляет на коре незаживающий след.

– Учитель, – спустя долгое время наконец произнес Мо Жань. Он по-прежнему лежал, слившись с силуэтом полупрозрачной души Чу Ваньнина, омываемый потоком серебристого света луны. Помолчав немного, он заговорил снова, таким тоном, будто уговаривал ребенка: – Идем, нам пора возвращаться.

Поднявшись с постели, Мо Жань взял в руку фонарь призыва души и прочел про себя заклинание. Дихунь тут же втянуло внутрь, и ее бледная тень быстро растворилась без следа.

Мо Жань долго-долго ждал, когда дихунь наконец сольется с жэньхунь, но время шло, а ничего не происходило.

Юноша внезапно побледнел.

В чем дело? Монах же сказал, что, как только две частицы соединятся, они с Чу Ваньнином тут же вернутся обратно в мир живых! Неужели заклятие мастера Хуайцзуя утратило свою силу?!

Глава 109. Вторая дихунь учителя

В мыслях у Мо Жаня все смешалось, а голова гудела, как пчелиный улей. Сжимая фонарь с частицами души Чу Ваньнина похолодевшими ладонями, растерянный юноша сбежал по лестнице вниз.

– Господин лекарь...

– Это опять вы? В чем дело?

– А вы уверены, что там, наверху... дихунь моего учителя? Это точно она?

– Ну разумеется, – с легким раздражением отозвался лекарь. – Разве я мог ошибиться?

Но Мо Жань не желал сдаваться:

– Может, это шихунь или...

– Или что? – Лекарь с досадой прищелкнул языком. – У души каждого человека всего три части: «земная душа», «телесная» и «сознание». Я исцеляю души в этом заведении уже сто пятьдесят лет. Да если бы я не умел различать эти три части, владыка Яньло давно бы вышвырнул меня обратно в круг перерождения!

Мо Жань уже расстроенно сжал губы, но тут ему в голову вдруг пришла неожиданная мысль.

– Господин, раз вы здесь уже сто пятьдесят лет, может, вы встречали кого-то... с двумя «земными душами»?

– Да вы с ума сошли! – в ярости вскричал лекарь. – Похоже, у вас с головой не все в порядке! Может, мне стоит осмотреть вас и послушать пульс?

Разумеется, Мо Жань не мог ему этого позволить. Пусть заклятие мастера Хуайцзуя и действовало, любая неосторожность – и его истинная личность будет раскрыта. Так что Мо Жань поспешно извинился и с фонарем в руках бегом покинул «Прибежище больных душ».

Небо загробного царства всегда темное, но, если поднять голову и приглядеться, все же можно отличить день от ночи. Если из-за пелены густых красноватых туч выглядывает диск почти не греющего солнца, значит, стоит день; если же в вышине висит холодная луна, это означает, что наступила ночь.

К тому времени, как Мо Жань вышел на улицу, уже окончательно стемнело, и на дороге почти не осталось прохожих.

Прижимая к груди фонарь, Мо Жань с опущенной головой одиноко брел по пустынной улице. С каждым шагом он ощущал себя все более растерянным, беспомощным и одиноким.

От этой беспомощности и растерянности, которые в детстве были его закадычными друзьями, Мо Жань чувствовал себя ужасно. В какой-то момент он даже вспомнил людей, с кем вместе влачил унылое существование под крышей публичного дома, где прошло его детство. В том пожаре терем Цзуйюй сгорел дотла, и выжил лишь он один...

Если подсчитать годы, выходило, что никто, кроме его матери, еще не должен был переродиться. Возможно, если он продолжит вот так шататься по царству мертвых, то наткнется на кого-нибудь из старых знакомых.

Вслед за этим Мо Жань подумал о Сюэ Мэне.

Он вдруг вспомнил, как тот осыпал его злобной бранью, пытаясь отобрать фонарь призыва души.

«Дух несчастий!» – кричал он.

«Да как у тебя хватает наглости заявлять такое? Считаешь, ты достоин?»

Мо Жань все замедлял и замедлял шаг, пока в конце концов не остановился, привалившись к стене. Его глаза невольно наполнились слезами. Опустив голову, Мо Жань взглянул на фонарь, сиявший мягким золотистым светом, и прошептал:

– Учитель, может, вы... Может, вы и правда не хотите со мной возвращаться?

Огонек, конечно, не ответил ему, лишь продолжил беззвучно гореть.

Мо Жань еще долго простоял у стены, прежде чем наконец смог немного успокоиться.

Он понятия не имел, где в этом бескрайнем призрачном царстве найти хоть одно знакомое лицо. Внезапно Мо Жань вспомнил о Чу Сюне и, ухватившись за эту мысль, как за спасительную соломинку, торопливо помчался обратно к терему Шуньфэн.

Когда он добежал до дверей, выяснилось, что терем уже закрылся и посетителей больше не принимали. Призрак в маске как раз собрался запереть двери, но Мо Жань остановил его, затараторив:

– Извините, подождите, пожалуйста!

– А, это вы!

Призраком оказался тот самый служащий, что ранее проводил Мо Жаня наверх к Чу Сюню.

– Зачем же вы снова пришли? – изумленно спросил он.

– У меня очень срочное дело, не могли бы вы... – Мо Жань так запыхался от быстрого бега, что не сразу смог продолжить, лишь стоял, тяжело дыша, и глядел на служащего отчаянными горящими глазами.

Отдышавшись, он сглотнул и хрипло продолжил:

– Я бы хотел снова увидеться с господином Чу Сюнем.

Чу Сюнь все еще был в своем кабинете. Он стоял у окна и в задумчивости разглядывал веточки красной яблони в вазе из тончайшего белоснежного фарфора. Вновь увидев перед собой Мо Жаня, он несказанно удивился.

– Почему вы вернулись? Не смогли найти его?

– Найти-то нашел, но я... Я...

Заметив растерянность юноши, который будто бы не решался прямо заговорить о том, что его волновало, Чу Сюнь пригласил его войти. Затем закрыл дверь кабинета и сказал:

– Присядьте и расскажите, что произошло.

Фонарь призыва души Мо Жань еще за порогом спрятал в свой мешочек цянькунь, опасаясь, что, если продолжит держать его в руках, Чу Сюнь им заинтересуется и заподозрит неладное.

Не то чтобы Мо Жань опасался этого господина, просто появление живого человека в загробном мире было событием исключительным, и лучше, если ни один из местных духов об этом не узнает.

– Итак, милый юноша, вы побывали на юго-востоке?

– Да.

Чу Сюнь ненадолго задумался, а потом предположил:

– И вы нашли его в «Прибежище больных душ», верно?

Мо Жань кивнул в ответ. Собравшись с мыслями, он сказал:

– Господин, я увидел его в «Прибежище больных душ», но его дихунь оказалась неполной. Она не могла ни двигаться, ни говорить и, в отличие от других душ, была почти прозрачной. Я мог лишь видеть ее, но не коснуться.

– Чаще всего подобное происходит именно в тех случаях, когда дихунь сильно повреждена. – Чу Сюнь заметно помрачнел. – Некоторые души, пережившие страшные потрясения, могут рассыпаться на части, которые довольно трудно снова собрать вместе.

Какое-то время Мо Жань молча кусал губы от переживаний, а потом нерешительно проговорил:

– Лекарь из «Прибежища больных душ» сказал, что неполнота души обязательно скажется на условиях жизни в следующем воплощении. Но человек, которого я ищу... При жизни с ним все было хорошо, поэтому я и подумал, может, это какая-то ошибка?

Помедлив, Мо Жань поднял голову и взглянул на Чу Сюня.

– Господин Чу, а может ли у человека быть две «земных души»?

– Две «земных души»? – переспросил ошеломленный Чу Сюнь.

– Ага.

В отличие от лекаря, Чу Сюнь не стал сразу отвергать эту мысль. Опустив взгляд в пол, он на какое-то время погрузился в размышления, а потом сказал:

– Я полагаю, что... такое возможно.

Мо Жань вздрогнул и резко вскинул голову. В его глазах отразились отблески свечей, и в полумраке комнаты могло показаться, будто его зрачки сами испускали яркий свет.

– Вы серьезно, господин?

Чу Сюнь кивнул и продолжил:

– Обычно у каждого человека есть семь «нечистых духов» по и только три «разумных души» хунь, но я знал одну женщину, у которой было две шихунь.

– Вы не могли бы рассказать поподробнее?

В ответ Чу Сюнь покачал головой. Опустив дрожащие ресницы, он немного помолчал и произнес:

– История произошла очень давно, и мне не хотелось бы ее рассказывать. Ныне эта женщина находится на седьмом уровне преисподней, где ей изо дня в день приходится терпеть ужасные муки. Как только владыка Яньло обнаруживает душу с отклонениями, он тотчас направляет ее на седьмой уровень, где лишняя часть медленно отделяется.

При этих словах Мо Жань занервничал еще больше. Не заметив в полумраке глухую боль, затаившуюся на дне глаз Чу Сюня, он спросил:

– А почему у той женщины было на одну шихунь больше? А если, к примеру, у кого-то сразу две дихунь, то выходит, что его душу можно собрать целиком, только если объединить все четыре части, да?

– Вероятно, так и есть.

– А та женщина, о которой вы упомянули...

– Она уже была мертва, когда Девятый Владыка, решив использовать несчастную в своих целях, отправил ее обратно в мир живых... – Чу Сюнь осекся. Его лежащая на колене узкая ладонь медленно сжалась в кулак. – И заставил съесть живьем собственного ребенка.

Перед глазами Мо Жаня пронеслись воспоминания о том испытании в Персиковом источнике, когда он оказался в иллюзорном Линьане. Только сейчас он наконец понял, что Чу Сюнь говорил о своей жене. Должно быть, то трагическое событие из его далекого прошлого до сих пор причиняло ему сильную боль.

Не потому ли Чу Сюнь остался в царстве Нанькэ, что ждал, пока от души его супруги отделится та самая лишняя часть, чтобы, когда она вернется с седьмого уровня, встретиться с ней и вместе вернуться в круг перерождений?

Мо Жань вдруг понял, что больше не станет его ни о чем спрашивать.

А Чу Сюнь и не стал продолжать. Одной фразы про поедание собственного ребенка хватило, чтобы вытащить из глубин памяти самые болезненные воспоминания двухсотлетней давности. Пусть он и был лишь духом, его горло все равно невольно задрожало от переживаний.

Чу Сюнь закрыл глаза и сказал:

– Потрясение было столь велико, что душу той женщины разорвало на части, которые затем слились с шихунь ее ребенка.

Он умолк. Прошло немало времени, прежде чем Чу Сюнь медленно продолжил:

– Вот в чем причина. Шихунь сына застряла между частями ее собственной души, а через время и вовсе надежно слилась с ними воедино, так крепко, что их было уже невозможно отделить друг от друга.

Что при жизни, что после смерти, этот человек всегда был готов спрятать поглубже собственную боль и прийти на помощь тому, кто в ней нуждался.

Видя, как ему тяжело, Мо Жань тоже ощутил в сердце щемящую тоску.

– Не продолжайте, господин, мне уже все ясно, – только и смог выговорить он.

– Я рассказал об этом, чтобы вы поняли: если у вашего господина Чу и впрямь две дихунь, одна из них точно не его.

Задумавшись на миг, Мо Жань спросил:

– А может быть, что его дихунь просто разделилась на две части?

– Подобное возможно, но не в вашем случае.

– Почему?

– Мне приходилось видеть души, разделившиеся надвое, но это совсем иная история, – пояснил Чу Сюнь. – Такое происходит, лишь если человек за свою жизнь совершил столько зла и убил стольких людей, что одна из трех «разумных душ» хунь, не в силах вынести тяжести злодеяний, разрывается на части. Однако это может случиться только с «телесной душой» жэньхунь, так как именно она отвечает за доброе начало в человеке. С дихунь или шихунь подобное никогда не случится.

– Вот как... – пробормотал Мо Жань.

Услышав слова про совершенное зло и многочисленные убийства, Мо Жань сразу понял, что к Чу Ваньнину это точно не имеет никакого отношения, зато тут же невольно задумался о собственной душе. «Интересно, – думал он, – а когда я умру по-настоящему и снова попаду сюда, моя жэньхунь в наказание окажется расколота надвое?»

Чу Сюнь тем временем продолжал:

– Но если его дихунь все-таки разделилась, то вторая, как и первая, также не должна была быть способной перемещаться, а значит, ее бы тоже отправили в «Прибежище больных душ». Однако если вы побывали там и видели лишь одну дихунь, я думаю, это значит, что другая цела и невредима.

Слова Чу Сюня принесли Мо Жаню огромное облегчение, и он затараторил:

– Большое спасибо вам, господин! Тогда я... Тогда я прямо сейчас отправлюсь на поиски!

– Прекрасно. Ранее компас указывал два направления: на юго-восток, где находится «Прибежище больных душ», и на северо-восток. Думаю, вам стоит двигаться к северо-востоку и по пути искать вторую дихунь господина Чу. Однако бескрайние просторы царства Нанькэ бороздят тысячи и тысячи душ, ожидающих перерождения...

Чу Сюнь тяжело вздохнул.

В его ласковом взгляде Мо Жань уловил жалость и сразу понял, что он имел в виду.

По бескрайним просторам царства Нанькэ скитаются тысячи душ. Даже зная, в какую именно сторону нужно идти, разве сможет он быстро найти душу своего учителя?

Если двоим не суждено встретиться, они не увидят друг друга даже посреди ярко освещенной улицы, разминутся и двинутся в противоположные стороны, не удостоив друг друга и взглядом.

А заметить друг друга в полной тишине и темноте будет и того сложнее.

Однако мягкий нравом Чу Сюнь ободряюще хлопнул Мо Жаня по плечу и произнес:

– Вы искренни в своем желании снова увидеть его, юный господин, а потому у вас непременно получится.

В миг, когда он это сказал, огонек свечи дрогнул, и черты лица Чу Сюня, так похожего на Чу Ваньнина, слегка размылись в неверном свете, утратили четкие очертания.

И тогда Мо Жаню показалось, будто сам Чу Ваньнин ласково смотрит на него и говорит, что они скоро увидятся.

Сердце юноши невольно сжалось, а на глазах выступили слезы. Он поспешно опустил голову, почтительно поклонился Чу Сюню и хрипло сказал:

– Господин, я очень вам благодарен.

Чу Сюнь молча глядел, как юноша поворачивается и уходит. Закрыв за ним дверь, он еще какое-то время растерянно стоял у порога. В его раскосых глазах застыло изумление.

Он только что видел в глазах того юноши... слезы? Но призраки не могут плакать. Или ему показалось? А может...

Чу Сюнь обернулся и бросил взгляд на вазу, в которой стояли цветущие ветви красной яблони. Растения из мира живых не выдерживали давления иньской ци демонического царства, сколько бы Чу Сюнь за ними ни ухаживал; вот и сейчас один лепесток уже отделился от цветка и, покружившись в воздухе, упал на старинный деревянный стол.

Чу Сюнь подошел ближе и поднял лепесток, однако тот почти сразу рассыпался у него в ладони белесой пылью и рассеялся в воздухе где-то над полом.

– Кто-нибудь, подойдите.

Дверь тут же отворилась, и в комнату вошел призрак в маске. Подойдя к Чу Сюню, он почтительно замер.

– Слушаю вас, господин Чу.

Продолжая смотреть на цветы яблони, Чу Сюнь тихо спросил:

– Тот человек в последние дни не появлялся в тереме Шуньфэн?

– Нет. Все по-старому: он приходит раз в десять дней и приносит яблоневую ветвь. Сам он не осмеливается переступать порог терема, поэтому всегда передает цветы через кого-нибудь другого.

Чу Сюнь промолчал.

– В чем дело, господин? Что-то не так с юношей, который только что был у вас? Если тот человек снова осмелился подослать кого-то докучать вам, вы можете обратиться к владыке Яньло, дабы...

– Нет, – перебил его отвлекшийся от своих мыслей Чу Сюнь. Обернувшись к призраку, он слабо улыбнулся и со вздохом сказал: – Все в порядке. Я уверен, юноша не имеет к тому человеку никакого отношения. А даже если и имеет, все, чего он хочет, – найти своего знакомого, а это также никак меня не касается.

– Но если его привел в загробный мир тот человек, почему же вы...

– Цзуй бы не стал впутывать чужого. – Пару мгновений Чу Сюнь в своем одеянии белее снега молча стоял возле вазы с цветущими ветвями. – Не трогайте его. Пускай идет куда идет.

Покинув терем Шуньфэн, Мо Жань двинулся по унылым пустынным улицам на северо-восток. Он ходил от дома к дому, метался от прохожего к прохожему с портретом Чу Ваньнина в руках и спрашивал, не видел ли кто-нибудь этого человека, но искать его таким образом было все равно что искать иголку в стоге сена. Сколько бы Мо Жань ни спрашивал, ему не удалось ничего узнать.

По большей части все, кому он показывал портрет, просто отмахивались и сразу отворачивались, а некоторые даже смотреть на него не желали – тут же отходили в сторону.

– Я этого человека никогда не встречал.

– Не видел я его, не видел. Все, не мешай моей торговле.

– Не стой на дороге! Вот же пристал! Не видишь, что поздно уже? Выметайся давай! Портрет? Какой еще портрет? Не хочу я ни на что смотреть! Убирай, убирай!

Пусть жители царства Нанькэ и были призраками, они не расставались со старыми земными привычками, и ничто человеческое пока не было им чуждо. Они старались избегать одиночества, и большинству удавалось постепенно наладить в загробном мире почти такой же быт, как и при жизни. За восемь-десять лет ожидания приговора души успевали найти здесь своих друзей или родственников; те же, кому не везло с поисками, заводили себе собак или кошек. В общем, каждый в призрачном царстве стремился жить так же, как и в мире живых, а потому, несмотря на то что призраки не нуждались во сне, в час, когда луна поднималась над верхушками деревьев, все возвращались домой и ложились на постели отдыхать.

Когда наступила ночь, никто не хотел даже разговаривать с Мо Жанем, не то что поведать ему хоть что-нибудь или указать путь.

Он продолжал одиноко брести вперед по тянущейся в северо-восточном направлении бесконечной улице, заглядывать в каждый дом и, опустив голову, с заискивающей улыбкой задавать все тот же вопрос.

– Сказал же, я сперва обознался! Потом подумал хорошенько и понял, что на портрете совсем другой человек! Все, хватит мне докучать!

Бородатый мужчина собрался закрыть дверь и уйти отдыхать вместе со своими призрачными женой и детьми.

Когда мужчина возвращался домой с окраин, Мо Жань уже столкнулся с ним на улице и спросил, не встречал ли тот господина с портрета. Мужчина ненадолго задумался, а потом сказал, что, кажется, несколько дней назад видел похожего призрака рядом с восточным рынком; но тут его жена начала подавать ему знаки глазами, и он тотчас захлопнул рот, а потом, будто испуганный какой-то мыслью, замахал руками и сказал, что ничего не знает.

Мо Жань сразу понял, что бородачу что-то известно, а потому шел за ним следом до самого дома, умоляя сказать ему правду.

Мужчина грубо отпихнул Мо Жаня за порог и уже потянул вбок деревянный засов.

– Пожалуйста, подумайте еще раз! – настойчиво просил взволнованный Мо Жань. – Где именно возле восточного рынка? И куда он потом пошел? Прошу вас...

– Да не знаю я!

Услышав шум, призраки из соседних домов устремили на них любопытные взгляды. Бородач взревел и, не обращая внимания на то, что пальцы Мо Жаня все еще лежали на дверном косяке, яростно захлопнул дверь.

Защемленные пальцы пронзила нестерпимая боль, но Мо Жань даже не подумал вытащить их из зазора между рамой и дверью – напротив, он попытался протолкнуть руку дальше и схватиться покрепче, чтобы потянуть створку на себя...

– Пожалуйста, очень вас прошу, подумайте еще! Я лишь хочу знать, куда он потом пошел...

Мужчина внезапно вновь распахнул дверь. Не замечая окровавленных пальцев Мо Жаня, он несколько раз с силой толкнул его в грудь, а затем проревел:

– Сказал же, никого я не видел! Проваливай!

Глава 110. Прошлое щенка, о котором учитель ничего не знает

Мо Жань одиноко брел по улице. Время от времени мимо него проплывали запоздавшие недовольные души. Ноги постоянно скользили на мокрому мху, покрывавшему камень мостовой...

Лишь когда Мо Жань немного успокоился после жаркой стычки с бородачом, он наконец заметил, в каком состоянии была его рука. Дверной косяк сбили из грубых необработанных досок, и теперь все его пальцы были утыканы занозами. К счастью, в темноте никто из призраков ничего не заметил.

Какое-то время Мо Жань молча разглядывал руку из-под полуопущенных ресниц. Да, его пальцы все изранены, но на душе у него сейчас было так тяжело, что он совсем не чувствовал боли.

Обернувшись, он бросил короткий взгляд на закрытую дверь, прекрасно понимая, что человек за ней больше не скажет ему ни слова.

Непреклонные отказы не были для Мо Жаня в новинку. Он уже давно привык к тому, какими злыми порой бывают люди; у него выработалась способность по одному взгляду и паре фраз определять, имеет ли вообще смысл обращаться к тому или иному человеку с мольбами.

На самом деле Мо Жань понял, что не добьется от бородатого правды, еще в тот миг, когда тот отказался от своих предыдущих слов и поспешно выпалил: «Нет, не видел».

Вот только дело касалось дихунь Чу Ваньнина, поэтому Мо Жань не сдавался и продолжал взывать к памяти призрака до тех пор, пока тот не вытолкал его взашей и не запер наглухо дверь.

Ему уже очень давно никто не отказывал столь грубо. Однако бывают вещи, над которыми время не властно, и, даже если в будущем жизнь улучшается, внутренней сути человека это не меняет: глубоко въевшееся под кожу, то или иное свойство остается с ним навсегда.

Когда-то Сюэ Мэн обозвал Мо Жаня чернью. Забавно, но Мо Жаню, которому «любимец Небес» выплюнул это полное яда слово прямо в лицо, совсем не было обидно.

Ага, все верно. Он и правда был из тех, кого обычно зовут чернью. Кроме того, Мо Жаня частенько оскорбляли словами похуже, чем это, и к ругани он давно привык. Так что тут может быть обидного?

Обернувшись вновь, юноша в последний раз взглянул в сторону запертой двери, а затем медленно побрел дальше под тихие смешки глазеющих призраков-соседей.

Насмешки. Брань. Одиночество.

Мо Жань уже давно не оказывался в таком унылом, беспомощном положении. Происходящее так напоминало события из детства, что в памяти шагающего по улице юноши невольно начали всплывать размытые сцены из тех далеких дней, когда они с матушкой жили вдвоем и были друг для друга единственной опорой...

Тогда они еще не поселились в веселом доме, а бродяжничали на улицах Линьи, в землях, находящихся под покровительством духовной школы Жуфэн.

Тогда у Мо Жаня, по крайней мере, была мама.

Матушка очень любила его и не желала, чтобы ее малыш просил милостыню. Каждый день она запирала сына в заброшенном дровнике, а сама уходила давать уличные представления.

У его матушки были неплохие артистические способности, она умела танцевать, балансируя на бамбуковом шесте. Этим ей удавалось зарабатывать по крайней мере несколько медяков в день. На них она покупала пару мисок каши и лепешку, которую они с сыном делили на двоих. Каждой матери хочется, чтобы ее ребенку доставалось побольше; но, куснув пару раз, Мо Жань принимался жаловаться на то, какая лепешка жесткая, а каша невкусная, и говорил, что уже наелся и больше не хочет.

Матушка не знала, что, когда она со вздохом принималась доедать за Мо Жанем половинку лепешки и остатки каши, свернувшийся клубком рядышком с ней малыш лишь притворялся спящим. На самом деле он тайком глядел на свою маму, на то, как она ест и наедается. От осознания того, что мама сыта, маленькому Мо Жаню становилось спокойно, пусть у него самого от голода бурчало в животе.

А еще матушка не знала, что на самом деле каждое утро после ее ухода малыш выбирался из дровника и убегал просить милостыню всего в паре улиц от рынка, где она выступала.

Его матушка балансировала на бамбуковом шесте в целых десять чи высотой и мелодичным, переливчатым голосом пела какую-нибудь проникновенную песню. Ее худенькая фигурка проворно двигалась высоко над землей, усыпанной осколками фарфора и острыми камнями. Малейшая неосторожность – и они бы безжалостно впились в тело сорвавшейся танцовщицы. Опасный трюк будоражил публику, любившую острые ощущения. Отчаянная женщина была готова отдать все силы и рискнуть своей ничтожной жизнью ради одной лишь мимолетной улыбки какой-нибудь знатной дамы или молодого человека из богатой семьи.

А в это время всего в паре улиц от места, где она давала представление, ее собственный ребенок, чумазый донельзя, ходил от дома к дому и с широкой улыбкой повторял каждому встречному одно и то же пожелание счастья и благополучия в надежде выпросить какой-нибудь еды. Подавали ему, однако, совсем нечасто.

Как-то раз беременной молодой госпоже из зажиточной семьи наскучило сидеть дома. Прогуливаясь по улицам в дурном настроении, она вдруг заметила мать Мо Жаня, танцующую на шесте.

Представление показалось молодой госпоже весьма занимательным. Какое-то время она молча наблюдала за танцовщицей, а потом послала к ней одну из своих служанок, которая сказала:

– На земле под твоим шестом валяются лишь камушки да какие-то черепки. Разве это настоящее представление? Одно притворство. Моя госпожа велела передать, что, если вместо этих осколков ты воткнешь в землю лезвиями кверху настоящие ножи, а потом спляшешь, она даст тебе в награду десять лянов золотом.

Условие было очень жестоким: в обмен на подаяние богачка требовала у танцовщицы, по сути, ее собственную жизнь. Однако мать Мо Жаня ответила:

– Но у меня нет денег, чтобы купить ножи.

Молодая госпожа, громко хохоча, тотчас велела слугам сходить в скобяную лавку и купить сто ножей, а потом воткнуть их в землю вокруг бамбукового шеста.

– Пляши, – велела развеселившаяся девушка и погладила свой выпирающий живот, скрытый под складками роскошного наряда.

Вокруг очень быстро собралась большая толпа зевак. Разодетые в шелка, увешанные ослепительно сверкающими на солнце жемчугами и самоцветами, эти демоны в человеческом обличье напоминали страшных стервятников, что слетелись на запах свежей крови и уже приготовились терзать своими клювами мертвое тело. Они глядели на танцовщицу, жадно вытягивая шеи, и их глаза сверкали жестоким алчным блеском.

– Пляши, пляши давай!

– Хорошо станцуешь – получишь награду!

– Денег тебе дадим, денег!

На землях духовной школы Жуфэн не было недостатка в богачах, но всегда не хватало вот таких рискованных, будоражащих кровь развлечений.

Люди в шелках, золоте и серебре тесным кольцом обступили матушку Мо Жаня – одетую в лохмотья нищенку с бамбуковым шестом в руках.

И эта женщина, чья жизнь ни для кого не стоила ровным счетом ничего, с улыбкой поклонилась толпе стервятников и поблагодарила их за внимание к ее выступлению, после чего юрким воробушком вспорхнула на шест и начала танцевать.

Она балансировала на шесте, будто на острие ножа, и исполняла смертельный танец, ради развлечения толпы поставив на кон собственную жизнь.

Мастерство танцовщицы было велико, однако в миг, когда она спускалась с шеста, ее взгляд упал на ряды воткнутых в землю ножей, и она невольно испугалась. Шест отклонился на пару цуней в сторону, и женщина под испуганные крики толпы соскользнула вниз...

Ей удалось избежать падения на то место, где ножи торчали из земли особенно густо, но об один клинок она все же порезала ногу. Брызнула кровь, зрители в очередной раз испуганно вскрикнули.

Стараясь не обращать внимания на боль, танцовщица торопливо вскочила, склонила голову и с заискивающей улыбкой стала просить прощения за неловкость.

Зеваки же со смехом кричали ей:

– Не так уж ты искусна! Надо бы тебе еще потренироваться!

– Вот-вот! Раз уж решила зарабатывать этим на жизнь, должна стать настоящей мастерицей. При должном старании и из такой недоучки выйдет что-нибудь дельное!

У некоторых добросердечных зрителей на глазах навернулись слезы, и они с жалостью говорили:

– Ох, да ладно вам, только взгляните: эта женщина истекает кровью! Бедная-несчастная, скорее беги в лавку травника и купи какое-нибудь снадобье, чтобы приложить к ране.

– Но у меня... У меня нет денег на снадобье... – пробормотала танцовщица.

«Советчики» растерянно замерли. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то поднял руку и невольно ощупал свои дорогие украшения, но ничего не сказал; а кто-то, шурша рукавом, в избытке чувств принялся тереть глаза.

– Какая жалость.

– Точно-точно.

– Я вижу, как тяжела твоя жизнь, а потому, пожалуй, дам тебе немного денег, – произнесла толстопузая старуха.

Нашарив на поясе пухлый кошель, она вытащила оттуда стопку тонких листков золота и зажала их в другой руке, после чего вновь порылась внутри и извлекла со дна три медяка. Взвесив монетки на ладони, старуха убрала две из них обратно в кошель, а третью с важным видом опустила на протянутую ладонь танцовщицы и не без сострадания в голосе сказала:

– Возьми, милая, ты это заслужила. Бери, бери скорее.

Пожертвовав целую монету, старуха весьма уместно проронила пару слезинок.

Женщина сжала в кулаке добытый с риском для жизни медяк и глухо пробормотала:

– Большое спасибо...

«Большое спасибо»... Но где же та богатая девица, что обещала ей десять золотых? А та, бранясь, уже давно ушла.

Прихрамывая на окровавленную ногу, танцовщица поковыляла следом за госпожой в надежде догнать ее и напомнить об обещанной награде. Однако один из слуг молодой госпожи толкнул женщину и принялся поливать ее, лежавшую на земле, такой громкой бранью, что было слышно даже на соседней улице:

– Какое невезение! Наша госпожа день и ночь думает о том, как бы не потерять дитя, а тут ты заливаешь все кругом своей кровью! Да если бы наш господин узнал об этом, он бы до смерти распереживался! И у тебя еще хватает наглости требовать награду? Ну и что, что ты сплясала? Благодари Небо, что твоя кровь не забрызгала одеяние молодой госпожи, а не то... не отделалась бы так легко! Проваливай!

Слуга наносил все новые удары ногами, но он служил одной из самых влиятельных семей в Линьи, поэтому никто не решался вступиться за танцовщицу. Она корчилась на земле от боли, пытаясь уползти, как жалкий недодавленный муравей.

Никто не желал ей помочь... Никто не хотел платить ей за представление ни гроша...

Она танцевала для них, рискуя жизнью, а взамен получила лишь потертый медяк.

А давшая монетку сердобольная старуха сказала, что большего она и не заслужила.

Танцовщице не было обидно за себя. Однако за сегодня она заработала всего один медяк, и много ли она сможет на него купить? Только лепешку без начинки, на миску каши уже не хватит. Кроме того, с раненой ногой завтра она не сможет выступать, и что тогда станет с ее сыном?.. Он совсем маленький и к тому же очень худенький, ему нельзя голодать...

Тут женщина не выдержала и, сжавшись в комок на грязной мостовой, горько зарыдала. Зеваки лишь повздыхали, слушая ее хриплые надсадные всхлипы, и стали потихоньку расходиться.

Из толпы внезапно вынырнул грязный и дурно пахнущий маленький мальчик.

Мо Жань мчался к своей матери и ревел, как загнанный зверек:

– Мама! Мама!!!

Подбежав, Мо Жань упал на нее с объятиями.

Безродный мальчишка обнимал свою мать-нищенку, будто муравьишка, что цепляется лапками за тонкую былинку, будто выброшенное в стремительную реку по окончании обряда соломенное чучело, что цепляется за ряску.

Когда танцовщица увидела его, в ее глазах промелькнуло изумление, смешанное со смятением. Стоило слабой женщине вспомнить о своей материнской роли, как она сразу собралась с силами и перестала плакать. Их жизнь и без того тяжела: каждый день приходится засыпать словно в преисподней, а просыпаться в чистилище. Ей не хотелось, чтобы собственный ребенок видел ее слабой и беспомощной.

Слезы на ее щеках еще не успели высохнуть, но она поспешно натянула на лицо улыбку и сказала:

– Ой-ой-ой, только погляди на себя! И откуда ты здесь взялся? С мамой все в порядке, просто немножечко поранилась... Вот, гляди...

Женщина сунула мальчику в ручку медяк, который крепко сжимала в своей вспотевшей ладони.

В ответ Мо Жань только замотал головой. По его маленькому грязному личику одна за другой бежали дорожки слез.

– Этого хватит на целую лепешку! Иди... Иди купи. Мама подождет тебя здесь, а потом вместе пойдем домой.

Домой? Куда? В тот полуобвалившийся дровяной сарай? А может, в тот загон для овец, откуда их выгнали, позволив переночевать там пару дней?..

Мо Жань задыхался. Его глаза сверкнули, когда он сказал:

– Матушка, посиди здесь, я сейчас.

– Ты куда собрался?.. Не безобразничай...

Но Мо Жань уже отбежал в сторону. Подобрав с земли один из ножей, он начал кричать своим тонким, звонким голоском, чтобы снова привлечь внимание расходящихся зрителей.

– Эй, дяденьки и тетеньки, молодые господа и барышни, пожалуйста, не уходите! Не уходите! Сейчас вы увидите еще одно представление! Прошу уважаемых господ почтить этот маленький трюк своим вниманием и поглядеть...

Мо Жань с младенчества обладал немалой духовной силой и был одареннее обычного человека без всяких способностей, хотя еще ни дня не занимался духовными практиками.

Мальчик схватил прочный и острый нож двумя руками, напрягся и с яростным выкриком сломал его пополам, после чего швырнул обломки на землю.

Люди кругом языки проглотили от изумления. Больше всех поразились несколько совершенствующихся, которые стояли в толпе зевак.

– А этот малыш неплох!

– А теперь еще кое-что! – выкрикнул Мо Жань, схватил сразу два ножа и тем же способом сломал оба разом.

– Здорово! – Кто-то в толпе захлопал.

– А теперь три сразу!

Мальчик один за другим подбирал с земли ножи и складывал их друг на друга. Чем больше становилась стопка, тем тяжелее было ее переломить и тем азартнее шумела толпа.

– Уважаемые господа и госпожи, братцы и сестрицы, киньте мне немножко монет, и я добавлю еще.

Люди жаждали зрелища, а потому один за другим доставали ненужные мелкие монетки и швыряли на землю к ногам мальчика.

Ради этих медяков Мо Жань увеличивал количество ножей в стопке, пока его израненные, кровоточащие руки еще были в силах их сломать. Когда же он больше не смог продолжать представление, стервятники разочарованно захлопали своими черными крыльями и разлетелись в разные стороны.

Мо Жань собрал с земли все медяки и, бережно зажав их в грязных окровавленных ладошках, подошел к матери, которая пораженно смотрела на него полными слез глазами.

– Матушка, – улыбнулся мальчик, – здесь хватит, чтобы купить для тебя снадобье.

Женщина больше не могла сдерживать кипучие слезы.

– Сынок... Славный мой, хороший сынок... Дай маме взглянуть на твои ручки...

– Со мной все хорошо... – Искренняя лучезарная улыбка мальчика обожгла болью материнское сердце.

Она сгребла маленького Мо Жаня в объятия и, всхлипывая, произнесла:

– Какая же у тебя бездарная мать, даже не может позаботиться о тебе как следует... И тебе, совсем еще малышу, приходится так страдать...

– Это пустяки, – спокойно ответил Мо Жань, прижимаясь к матери. – Матушка, когда ты со мной, я совсем не страдаю... Мы с тобой всегда будем вместе, а когда я вырасту, обязательно сделаю так, чтобы тебе хорошо жилось.

Женщина улыбнулась и вытерла глаза.

– Неважно, если наша жизнь не станет лучше. Главное, чтобы ты вырос здоровым и счастливым, мне большего и не надо... Мне этого будет достаточно.

Мо Жань с усилием кивнул, а потом вдруг вполголоса сказал:

– Мама, если у меня получится выбиться в люди, тебе больше не придется терпеть обиды и никто не посмеет над тобой измываться. А всех этих людей я заставлю подойти к тебе и извиниться. Если не захотят, я их тоже заставлю плясать на ножах, и...

– Глупыш, не говори так, – пробормотала эта добрая, кроткая женщина, гладя сына по волосам. – Даже думать об этом не смей! Не надо никого ненавидеть. Мама хочет, чтобы ты вырос славным и добрым мальчиком. Пообещай маме, что станешь хорошим человеком, ладно?

Мо Жань тогда был еще слишком мал и напоминал нежный зеленый росток, который было достаточно совсем чуточку согнуть, чтобы заставить расти в нужном направлении. Невежественная, но добросердечная мать была для мальчика первым путеводным огоньком в его жизни. В ответ на ее слова он сперва крепко задумался, безуспешно пытаясь вникнуть в суть сказанного, а потом серьезно произнес:

– Хорошо. – И добавил: – Мама, я обещаю тебе.

А потом еще вот так сказал своей матушке:

– Если... Если у меня получится выбиться в люди, я построю много-много домов и подарю их всем, кому негде жить. А еще посею много-много зерна и буду раздавать тем, кому нечего есть... И тогда, мама, никому больше не придется жить так, как мы сейчас.

Женщина какое-то время сидела, задумчиво глядя в пустоту, и в конце концов со вздохом произнесла:

– Вот и славно.

Мальчик кивнул и повторил за ней:

– Да, это будет славно.

В то время ни он, ни она даже представить не могли, что ребенок, который произнес эти слова, в будущем обагрит свои руки кровью и усеет всю землю трупами. Что он станет Тасянь-цзюнем, «Владыкой, попирающим бессмертных», настоящим бедствием, которое налетит на Поднебесную с пропахшим кровью ветром, в сопровождении стай стервятников и черных воронов, чьи крылья закроют собой все небо.

И этот самый Тасянь-цзюнь, бедствие Поднебесной, никогда больше не вспомнит об обещании, которое когда-то со всей искренностью дал матушке тонким детским голоском, обнимая ее и глядя ей в лицо чистыми, невинными глазами. Не вспомнит о нем и тем более никогда его не исполнит.

В детстве Мо Жань, хоть жизнь его и была полна тягот и лишений, благодаря воспитанию матери не испытывал к людям злобы или ненависти; однако какое-никакое недовольство все же копилось у него в душе.

Они с матушкой продолжали прозябать в бедности, зарабатывая на скудную еду уличными представлениями. Однако, как известно, любой трюк кажется занимательным, лишь когда смотришь его впервые; во второй раз уже становится неинтересно, а в третий зрелище и вовсе раздражает. В конце концов наступил момент, когда мать с сыном уже не могли заработать ни одного медяка, и им пришлось просить милостыню.

Мо Жань хорошо запомнил отпрыска одного богатого купца, мальчика примерно его возраста с крупной родинкой в уголке рта. Этот мальчик сидел у ворот с плошкой в руках и ел из нее жареные пельмени. Судя по всему, он еще плохо умел управляться с палочками, поэтому вместо них использовал заостренную ветку бамбука. Втыкал ее прямо в хрустящие золотистые бока поджаренных пельменей и подносил ко рту, после чего привередливо выгрызал изнутри мясную начинку, а тесто бросал лежащим рядом собакам.

Мо Жань несмело подошел поближе и замер поблизости, наблюдая, как он ест.

Заметив рядом грязного и вонючего незнакомого ребенка, мальчик вздрогнул от испуга и крикнул:

– Ты кто такой?!

– Молодой господин, – тихонько заговорил Мо Жань, – а вот это тесто от пельменей... Можете... Можете отдать его мне?

– Отдать тебе? С чего это?

– Ну, вы... Вы же не едите, вот я и решил спросить...

– Я не ем, зато наши собачки прекрасно едят, – сердито пропыхтел мальчик, указывая на двух откормленных псов с лоснящейся шерстью, что лежали рядом. – Если я тебе отдам тесто, чем я собак кормить буду?!

Мо Жань усилием воли заставил себя растянуть губы в заискивающей улыбке и сказал:

– А если собаки уже наелись?..

– Наелись? Да их каждый день кормят тушеным мясом, а им все мало. Это тесто им на один укус, так что тебе ничего не останется. Иди давай отсюда, иди-иди.

Услышав о тушеном мясе, Мо Жань невольно перевел взгляд на двух псов. У него в голове вдруг мелькнула мысль о том, что, если такого жирного пса взять и сварить, наверняка получится неплохое кушанье...

Не в силах совладать с собой, он неотрывно смотрел на собак и жадно сглатывал слюну.

Это не ускользнуло от взгляда купеческого сынка. Поначалу он попросту остолбенел, а потом изумленно воскликнул:

– Ты о чем это думаешь?

– Ни о чем... Я просто...

– Ты что, хочешь съесть Ванцая и Ванфу?^[12]

– Н-нет, в-вовсе нет, – запинаясь, промямлил Мо Жань, – я просто так голоден, что у меня невольно промелькнула такая мысль, простите...

Но купеческому сынку было уже все равно, что он скажет дальше. Стоило ему услышать, что у этого маленького оборванца «промелькнула такая мысль», как мальчик немедленно переменился в лице от ужаса.

Разве мог он, ребенок из богатой и знатной семьи, понять, что некоторые вполне способны увидеть в лежащих у ворот собачках не миленьких домашних животных, а еду? Побледнев от испуга, он вытаращился на страшного, ненормального мальчишку перед собой и истошно завопил:

– Эй, кто-нибудь! Скорее сюда! Прогоните, прогоните его!

Откуда-то тотчас налетели слуги, окружили Мо Жаня и, не желая слушать никаких оправданий, принялись колотить его руками и ногами. Под градом безжалостных ударов Мо Жань все-таки ухитрился сцапать с земли несколько кусочков жареного теста и крепко сжать их в руке. Как бы его ни били, как бы сильно ни пинали, он бы ни за что на свете не разжал пальцы.

Тем временем купеческий сынок, судя по всему, совершенно обезумевший от страха, выронил из рук плошку с оставшимися пельменями, нанизанными на бамбуковую веточку, и бросился бежать.

Мо Жань тут же пополз к плошке. Его худенькое тело было в ссадинах и кровоподтеках, глаз заплыл от меткого удара ногой и больше не открывался, но стоило ему доползти до плошки и схватить пальцами кончик веточки, как его лицо тотчас осветилось радостной улыбкой.

Целых два осталось! Да еще и с фаршем внутри...

Один он съест сам, а другой отнесет матушке... Или нет, лучше отдаст ей оба, а сам съест только обгрызенное тесто, ему и этого вполне достаточно...

Однако прежде чем Мо Жань успел спрятать их за пазуху и удрать, один из слуг в суматохе раздавил ногой нанизанные на палочку пельмени. Поджаристое тесто лопнуло, и мясная начинка смешалась с землей.

Мальчик в оцепенении глядел на грязную сломанную бамбуковую веточку у себя в руке. Удары и тычки по-прежнему дождем барабанили по его спине, но он не чувствовал боли. Зато как только он осознал, что теперь не сможет поесть пельменей, из-под опухших век нескончаемым потоком полились слезы. Утирая их, он размазал грязь на своем чумазом личике, так что уже было сложно разобрать, где рот, где нос, а где брови.

Все, чего он хотел, – это доесть то, что не стал доедать другой ребенок, то, что уже никому не было нужно!

Почему даже выброшенное, испорченное, втоптанное в грязь, оно все равно не может принадлежать ему?

Впоследствии, когда Мо Жань стал молодым господином духовной школы пика Сышэн, многие лезли из кожи вон, чтобы угодить ему, и расхваливали его на все лады. Доходило до того, что в день рождения Мо Жаня даже те, кто за все время и словом с ним не перекинулся, могли прийти с поздравлениями и вручить подарок.

Мальчика, которому когда-то приходилось ползать на коленях в грязи и подбирать кусочки пельменного теста, теперь угощали и превозносили все кругом. Однако, когда он стоял и смотрел на груду подарков, каждый из которых был тщательно отобран и куплен именно для него, его душу невольно охватывал смутный страх.

Мо Жань боялся, что все эти подарки вдруг возьмут и куда-нибудь пропадут, что кто-нибудь придет и испортит их, или случится еще какая беда, и все, что он только что держал в руках, вновь окажется раздавлено, уничтожено, как те самые пельмени из его детства, которые он не успел даже поднести ко рту. Из-за этого страха он старался как можно быстрее использовать или съесть все, что ему дарили; а вещи, которыми Мо Жань не мог воспользоваться сразу, он тщательно прятал в тайнике у себя в ученической спальне и каждый день по несколько раз проверял, всё ли на месте.

Помнится, Сюэ Мэн тогда громко хохотал, тыча в него пальцем:

– Это же просто коробка сладостей из линьаньского павильона Цинфэн! Испортятся – и ладно, ничего страшного. Ты посмотри на себя – взял и в один присест затолкал все себе в брюхо, будто изголодавшийся призрак! У тебя разве кто-то отнимает?

Мо Жань тогда только-только оказался на пике Сышэн и в глубине души все еще испытывал сильную тревогу.

Поэтому в ответ на насмешки двоюродного брата он лишь растянул в улыбке губы с прилипшими сладкими крошками, а затем повернулся к подаркам, схватил другую коробку, рывком вскрыл ее и принялся за новые пирожные.

– Ай да аппетит! – изумленно отметил Сюэ Мэн. – Не лопнешь?

Мо Жань продолжал жадно поедать сладкое, не обращая на него никакого внимания.

– Если не лезет, то не надо в себя запихивать... Мне каждый год на день рождения дарят кучу сладостей. Зачем их все сразу есть?..

Мо Жань, чьи щеки уже округлились от съеденного, как у хомяка, ел так поспешно, что и правда уже глотал с трудом. Вскинув влажно блестевшие иссиня-черные глаза, он бросил на юношу напротив испытующий взгляд.

В тот миг он вдруг вновь вспомнил купеческого сынка, который мог себе позволить нагло привередничать: выедать из жареных пельменей фарш, а тесто бросать собакам.

Сюэ Мэн вырос в похожих условиях, поэтому и говорил с насмешкой фразочки вроде «Испортятся – и ладно», «У тебя разве кто-то отнимает?»

Мо Жань с детства очень, очень, очень, просто жутко завидовал таким людям.

А теперь и он стал знатным молодым господином, мог носить богатую одежду и есть дорогие блюда. И ему тоже следовало научиться по крайней мере непринужденному обращению с вещами, а лучше и расточительности.

Однако Мо Жань был не в силах изменить отношение к еде и прочим радостям жизни, поэтому все, что он сделал тогда, – это схватил чашку с водой и с шумом сделал несколько больших глотков. А когда вода протолкнула застрявшую в горле еду, продолжил заглатывать пирожные.

А потом, когда Мо Жань стал Тасянь-цзюнем, ему стала принадлежать вся Поднебесная.

Со всех уголков страны ему беспрерывно присылали красавиц, лучшие блюда, самые дорогие вина, золото, серебро, жемчуг и прочие ценности.

Однажды во дворец прибыл богатый купец из Линьи, владевший медным рудником. Он сообщил, что рабочие нашли в руднике кусок редчайшего огненного черного нефрита и он привез его, чтобы почтительно преподнести в дар Тасянь-цзюню.

К Мо Жаню так часто приходили с ценными дарами, чтобы выпросить назначение на какую-нибудь должность или попросить покровительства, что поначалу это известие его совсем не заинтересовало.

Однако именно в тот день Чу Ваньнин, как назло, простудился и слег. Озабоченно наморщив лоб, Мо Жань вспомнил о полезном свойстве огненного черного нефрита, который лучше любого снадобья изгонял холод из тела. «Надо бы поскорее вылечить этого дохляка, – подумал Мо Жань, – а то будет целыми днями валяться в постели и мозолить глаза своим болезненным видом...» Решив так, Мо Жань удостоил купца аудиенции.

Хозяин рудных залежей оказался толстячком примерно одного с ним возраста. Возле уголка его рта чернела огромная родинка с торчащими волосками.

Мо Жань, который восседал на троне в павильоне Ушань со скрещенными на груди длинными руками, вдруг подпер рукой подбородок и заинтересованно уставился на купца немигающим взглядом. Он разглядывал своего гостя до тех пор, пока у того от беспокойства не подкосились ноги, а спина не взмокла от холодного пота. В конце концов купец, дрожа всем телом, бухнулся на колени и принялся один за другим отбивать земные поклоны, бормоча трясущимися губами:

– Ваше величество, ваш покорный слуга... Ваш покорный слуга...

Он долго повторял это, не зная, что еще сказать. Его тучное тело тряслось от ужаса под покровом златотканого халата, который поэтому громко шуршал на весь павильон.

Мо Жань внезапно улыбнулся.

Он видел этого человека всего раз, но ту встречу не забыл бы никогда.

Он бы никогда не забыл того мальчика с родинкой у рта, который сидел у ворот великолепного, богато украшенного дома и ел золотистые жареные пельмени, лениво накалывая их на бамбуковую веточку и один за другим отправляя в измазанный жиром рот. Тогда Мо Жань был уверен, что ему никогда в жизни не стать таким же беспечным и расточительным, что он точно не сможет вот так запросто, за ненадобностью отшвыривать куски масляного теста...

Мо Жань с улыбкой произнес:

– А знаешь, у тебя дома отлично готовят жареные пельмени.

Он запомнил те пельмени на всю жизнь, хотя так и не смог их попробовать.

Мо Жань с высоты своего трона взирал на растерянного, дрожащего от страха человека у своих ног, который тут же льстиво забормотал, обещая немедленно прислать своего повара на пик Сышэн, дабы тот прислуживал Тасянь-цзюню.

И в тот миг Мо Жань как никогда ясно осознал, что большинству людей в этом мире легче униженно стоять на коленях перед сильным и лизать подошвы его сапог, чем отнестись к слабому с сочувствием и добротой.

Мо Жань замотал головой в попытке вытряхнуть из головы мысли о прошлом.

Все эти события он старался вспоминать как можно реже: становилось больно.

Однако положение, в котором он сейчас оказался, когда ему пришлось снова ходить от двери к двери, спрашивать одно и то же и раз за разом слышить лишь «нет», – эта ситуация так сильно напоминала прошлое, что Мо Жань невольно спустил с цепи свои самые потаенные мысли и позволил себе на краткие мгновения погрузиться в темную пучину воспоминаний о былом.

Какое-то время Мо Жань неподвижно стоял на месте, потерянно глядя в пустоту.

Ему вспомнилось, как в детстве он обещал матушке «не испытывать ненависти», обещал, что, как говорится, «такой построит дом под крышею громадною одной, чтоб миллионы комнат были в нем для бедняков, обиженных судьбой»...^[13]

И ничего из этого он не исполнил.

Все, что он сделал к концу своей жизни, – это свел в могилу единственного человека, который хорошо к нему относился. Погубил Чу Ваньнина. Погубил собственного учителя.

Чу Ваньнин...

Стоило Мо Жаню подумать о наставнике, как сердце тут же сжалось от боли, и он невольно потянулся к спрятанному за пазухой портрету. Бумага уже успела поизмяться. Сжав губы, Мо Жань попытался ее разгладить, но только заляпал краешек кровью с израненных пальцев.

Опасаясь запачкать изображение, юноша немедленно отдернул руку и больше не осмеливался к нему прикасаться.

Затем он прошел все улицы с Пятой по Третью, продолжая упорно опрашивать всех встречных, но призраки отвечали одно и то же: «Мужчину с портрета не видел».

Мо Жань в полном одиночестве все шел и шел сквозь бесконечную, непроглядную тьму ночи, такую густую, что казалось, будто он обречен вечно блуждать в ней и, как бы упорно ни шел вперед, никогда больше не увидит рассвета.

В конце концов Мо Жань почувствовал усталость. Уже очень давно у него во рту не было и маковой росинки, а потому ноги отказывались ему служить. К счастью, у перекрестка он заметил крошечную лавочку, где даже ночью продавали суп с маленькими пельменями-вонтонами. Купив миску супа, Мо Жань сначала проверил, не смотрит ли кто на него, а потом тайком съел всю порцию – по-настоящему, так, что еда попала ему в желудок.

Пища в загробном царстве была жутко холодной, от вонтонов не исходил даже легкий парок.

Поставив на землю фонарь призыва души, Мо Жань зачерпнул ложку супа с вонтоном и поднес к фонарю со словами:

– Не желаете, учитель?

Учитель, разумеется, ничего не ответил.

Мо Жань съел пельмень сам и, жуя, сказал:

– Ну да, вам же никогда не нравились вонтоны. Сладкое – вот что вы любите. Когда я вас найду и мы вернемся домой, каждый день буду готовить для вас сладости.

В компании одного лишь мерцающего фонаря он сидел возле одинокой уличной лавочки в ночной тишине, прерываемой лишь шелестом ветра, который гонял по земле опавшие листья. В этот час загробный мир выглядел удивительно умиротворенным местом.

– Пирожные из персиковых цветов, засахаренные османтусы, печенье с грецкими орехами, «пирожные-облака» из рисовой муки... – продолжал загибать перед фонарем пальцы Мо Жань, как будто Чу Ваньнин, услышав, как ученик перечисляет его любимые сладости, сразу должен был откликнуться.

Юноша еще какое-то время продолжал называть разные пирожные, а потом горько улыбнулся и спросил:

– Учитель, ну где же она, ваша вторая дихунь?

Мо Жань протянул к фонарю руку и легонько коснулся шелка пальцами. В прошлой жизни, когда Чу Ваньнин умер, тридцатилетний Мо Жань отрешенно сжимал в руках его мертвое тело и, в исступлении повторяя: «Чу Ваньнин, как же я тебя ненавижу», тем не менее с неясными чувствами в душе склонил голову и дотронулся до его лица кончиками пальцев, как сейчас касался фонаря.

– Что, малец, недавно здесь? – внезапно нарушил тишину дребезжащий голос торговца вонтонами. Старчески щурясь в темноте, он едва ли не на ощупь нашел Мо Жаня и присел рядом. Этот человек наверняка умер от старости: кожа его загорелого до черноты лица была такой сухой и сморщенной, что напоминала кору пустынного тополя. Пошарив рукой под саваном, старик извлек из-за пазухи трубку и зажал в зубах, после чего вновь повернулся к юноше с намерением поболтать. Лицо торговца светилось присущей одним лишь старикам доброжелательной непосредственностью, с которой те всегда готовы сунуть нос в чужие дела.

Мо Жань шмыгнул носом и с улыбкой повернулся к старику.

– Угу, первый день.

– Вон оно как. То-то я и подумал: лицо незнакомое. Скажи-ка, как это тебя, такого юного, угораздило сюда попасть?

– В безумие впал.

– О-о-о... – Старик задумчиво попыхтел незажженной трубкой. – Так ты у нас из бессмертных мастеров, значит.

– Ага, – кивнул Мо Жань.

Пару мгновений он испытующе глядел на торговца, а потом, хоть и слабо надеясь на успех, все же вытащил из-за пазухи портрет Чу Ваньнина и произнес:

– Дядюшка, я ищу кое-кого. Вот, это мой учитель, он тоже попал сюда совсем недавно. Может быть, вы его видели?

Старик взял в руки портрет, сгорбился, поднес его поближе к фонарю и с подслеповатым прищуром принялся неторопливо изучать рисунок.

Он разглядывал свиток довольно долго. В конце концов Мо Жань вздохнул и протянул руку, чтобы забрать лист.

– Ладно, ничего страшного. Я спрашивал у очень многих, так что неудивительно, если вы тоже его не видели. Спасибо и на том, что...

– Я его видел.

Мо Жань вздрогнул от неожиданности. В тот миг от потрясения кровь, казалось, закипела в его жилах. Он торопливо схватил старика за руку и переспросил:

– Дядюшка, вы правда видели его?! Точно ничего не путаете?

– Не-а, не путаю. – Торговец поудобнее скрестил на скамейке ноги и поскреб ступню ногтями. – Такого красавца редко увидишь – за целый год хорошо если пара-тройка промелькнет. Не, точно говорю: твой учитель это был.

Ошарашенный услышанным, Мо Жань тут же вскочил на ноги, после чего отвесил старику учтивый поклон.

– Дядюшка, прошу вас, скажите мне, где он.

– Ох, малец, ни к чему эти все церемонии. И глазом моргнуть не успеешь, как вернешься обратно в мир смертных, а все воспоминания о прошлой жизни останутся с тобой лишь на эти восемь-десять лет ожидания. Сынок-то мой рано ушел. Всякий раз смотрю на вас, малюток, и сердце щемит. – Протерев от невидимых слез глаза, он вытер рукавом еще и нос и лишь потом продолжил: – Впереди, на Первой улице, стоит такой дворец величавый, вон, видишь?

– Вижу. И что, мой учитель там?

– Эге. Прямо там.

– А что это за место?

– Походная резиденция Четвертого Владыки, – со вздохом ответил старик. – Сам он там не живет. Велел построить в царстве Нанькэ дворец только затем, чтобы держать внутри самых красивых духов, то есть «прелестей», которых ищет по всему призрачному царству. Время от времени Четвертый Владыка лично посещает дворец и выбирает среди узников и узниц кого-нибудь, чтобы забрать на четвертый уровень себе в свиту. Женщин, которые ему не приглянулись, говорят, дарит своим служакам. Эх, ну и времена, да?..

Договорить торговец не успел: сидевший рядом с ним юный бессмертный внезапно сорвался с места, подхватил с земли фонарь и с прытью охотничьего пса бросился куда-то в бескрайнюю темноту.

Старик сперва обомлел, а потом, глядя юноше вслед, с завистью пробормотал:

– Эх, хорошо быть молодым – ишь как понесся...

Глава 111. Учитель – клинок, а ты – вода

У походной резиденции Четвертого Владыки был лишь один вход, который стерегли стражники. Разумеется, Мо Жань не был настолько глуп, чтобы вламываться во дворец через главные ворота, – одним прыжком он взлетел на карниз крыши. Опасаясь, что свет фонаря призыва души привлечет к нему ненужное внимание, он спрятал его в свой мешочек цянькунь, после чего стремительной черной тенью помчался вперед по уложенной внахлест черепице.

Дворец и снаружи выглядел весьма внушительно, а изнутри со всеми его переплетениями галерей и лабиринтами двориков казался и вовсе необъятным. Перепрыгнув на крышу одной из привратных башен, Мо Жань проворно пригнулся и слился с темной черепицей. Походная резиденция предстала перед ним как на ладони. По размерам она скорее напоминала маленький город, чем отдельный дворец, и даже с крыши ей не было видно ни конца ни края.

Мо Жань занервничал. Теперь он наконец понял, почему бородач отпирался изо всех сил, лишь бы не признаваться, где видел Чу Ваньнина: видимо, боялся гнева Четвертого Владыки.

Теперь Мо Жань знал, что его учитель находится в этом дворце, но найти его здесь представлялось совершенно безнадежной затеей... На территории дворца наверняка не меньше тысячи зданий! И в котором из них может быть Чу Ваньнин?

Мо Жань напоминал охотника за сокровищами, который собирался искать клад в огромной пещере. Его душа трепетала, а руки дрожали еще пуще, чем раньше.

Учитель... Где же вы?

Поглощенный невеселыми раздумьями Мо Жань вдруг увидел, как из-за угла показался отряд следующих цепочкой стражников с тусклыми красными фонарями в руках. Облаченные в золотистые доспехи, они грохотали армейскими сапогами по широкой тропе, вьющейся между зданий от самых восточных ворот, пока в конце концов не остановились у неприметного флигеля. Прямо возле него росла высоченная старая софора с густой листвой, которая весьма некстати загораживала Мо Жаню обзор – из-за нее он видел лишь половину двора.

После того как призрачные стражники вошли во флигель, оттуда сперва донесся грохот мебели, затем – сдавленные крики и рев, мгновение спустя переросшие в настоящую какофонию, и стало ясно, что внутри поднялся настоящий переполох. Внезапно воздух прорезал резкий, отчаянный вопль, потом во двор выволокли молодую женщину в полураспахнутом одеянии и с растрепанной прической. Она упиралась руками и ногами, и часть платья соскользнула с ее плеча, обнажив участок белоснежной кожи.

– Бежать вздумала? Я тебе дам бежать!

На женщину обрушился безжалостный удар кнута. Видимо, в загробном царстве это было какое-то особое орудие пыток, раз им можно было даже призрака отстегать так, что тот от боли наверняка хотел умереть еще раз.

Женщина, дрожа, распласталась на земле. Судя по всему, она хотела совершить побег, но повсюду караулили стражники, мимо которых было не проскочить.

– Вот дурная баба! Вздумала сбежать из дворца Четвертого Владыки?

– При жизни я была чиста душой и не совершила ни единого тяжелого проступка! За что вы так со мной? – закричала женщина. – Выпустите меня! Я не хочу быть здесь, я хочу перейти в новую жизнь!!!

Получив еще один удар плетью, она отчаянно застонала от боли.

– Вот же неблагодарная! И глупая! Возможность служить Четвертому Владыке спасет тебя от мук новых перерождений!

– Но ведь я не пришлась ему по душе! Почему же мне нельзя уйти? Я... Ай!

Стражник вновь вытянул ее плетью, на этот раз по лицу, и женщина горько разрыдалась. Она дрожала всем телом, но упорно делала попытки уползти прочь.

Похоже, ее измученный, как у загнанного зверя, вид забавлял солдат Четвертого Владыки, они громко гоготали.

– Спасибо за службу, дорогие соратники! – громко произнес глава отряда. – В этом доме – «прелести», которых Четвертый Владыка не изволил отобрать для себя. Прекрасно знаю, что все это время вы честно исполняли свой нелегкий долг. В награду теперь каждый из вас может выбрать себе игрушку по вкусу! Ну а если кто-то приглянется вам особенно сильно, можете и домой забрать, только сперва подойдите ко мне и сообщите, чтобы я отметил у себя.

Похотливые стражники Четвертого Владыки с воем и развязными хохотками помчались в дом выбирать себе по прекрасной женщине. Та, которую до этого уже вытащили на улицу, разумеется, не избежала печальной участи. Прямо под софорой ее окружили сразу несколько призрачных стражников и набросились на нее, словно стая голодных волков, готовых, казалось, разорвать ее дух на мелкие кусочки.

Флигель же за пару мгновений наполнился роем звуков: кто-то плакал, кто-то кричал, а кто-то громко молил о пощаде. Были и те, кто так сильно желал избежать пытки, что даже с риском рассеяться в пыль принялись пресмыкаться перед мучителями, пытаясь снискать их расположение. Хоть в загробном, хоть в подлунном мире – людские пороки одинаковы.

Скрытый темнотой Мо Жань ловко соскочил с кровли привратной башни и незамеченным добрался до крыши флигеля. Продавец вонтонов сказал, что Чу Ваньнина схватили совсем недавно, а значит, он пока не участвовал в «отборе» Четвертого Владыки и здесь его быть не должно. Но сердце у Мо Жаня все равно было не на месте. Сдвинув в сторонку пару чешуек черной черепицы, он осторожно заглянул через дыру внутрь флигеля.

И там, среди путаницы смазанных силуэтов, он вдруг заметил знакомое лицо. Жун Цзю.

Среди других пленников оказалась и душа этой девушки, которая в прошлой жизни, пользуясь его расположением и безграничным доверием, собиралась отнять у него все, чего он успел добиться на пути совершенствования.

Жун Цзю была весьма сметливой и понимала, как устроены жизнь и смерть.

Флигель был полон самых разных душ, которые сопротивлялись стражникам изо всех сил. Кто-то в пылу борьбы звал по имени своих прежних возлюбленных; некоторые же, переживая о своем добром имени, непрерывно изрыгали брань. Жун Цзю, однако, вела себя иначе. Мо Жань прекрасно помнил, как сильно она любила деньги и жизнь. Теперь, разумеется, о жизни больше речи не было, но и в загробном царстве Жун Цзю по-прежнему дорожила своей душой, а потому совсем не хотела, чтобы ту снова подвергали мучениям и пыткам.

Все девушки из числа отбракованных Владыкой, кто поневоле оказался во флигеле на широкой постели со сбитыми простынями, сейчас либо боролись из последних сил, либо громко молили о пощаде. Одна лишь Жун Цзю не пыталась сопротивляться – она послушно лежала, закрыв глаза.

Мо Жань глядел на ее лицо, и все его нутро холодело от страха.

Он подумал о Чу Ваньнине.

Жун Цзю была мягкой и податливой, а Чу Ваньнин выкован из стали.

Такие, как Жун Цзю, льстят, заискивают, охотно прогибаются под кого угодно, дабы с помощью податливости возвести вокруг себя неприступные стены. Таких, как его учитель, – крепких клинков с темными закаленными лезвиями, кажется, не согнуть никому.

Учитель не станет прислуживать Четвертому Владыке, он предпочтет либо рассеивание души, либо перемещение на восемнадцатый уровень преисподней.

Разве кто-то смог бы заставить его подчиниться?

Водный поток не переломить, зато стальной клинок вполне возможно сломать.

Бум! Снаружи внезапно послышался пугающий грохот. Мо Жань и все, кто находился во флигеле, в ужасе вздрогнули.

Побледневший юноша резко обернулся и бросил взгляд во двор.

Та самая женщина, которая, объятая пламенем праведного гнева, еще недавно пыталась сбежать, стояла под деревом, а в ее груди зияла огромная дыра. Из ее глаз все еще лились призрачные слезы, но дух уже понемногу выцветал, размывался. Пара мгновений – и ее полупрозрачное тело вдруг рассыпалось пылью. Ее душа рассеялась без остатка.

Уничтоживший ее душу призрачный стражник, ругаясь, поднялся на ноги. На его щеке красовался страшный рубец: видимо, в какой-то момент женщине удалось вырвать усмиряющую призраков плеть и хлестнуть его по лицу.

– Вот невезение! – бранился стражник. – Ведь уже оказалась здесь, а все никак не смирялась! Тьфу!

Мо Жаня как будто бросили в ледяную прорубь. Только что он не просто стал свидетелем гибели души какой-то незнакомой женщины, а своими глазами увидел, какая именно участь могла ожидать Чу Ваньнина.

Жун Цзю же тем временем обвивалась вокруг «своего» стражника, как повилика вокруг крепкого и надежного древесного ствола, опутывала своей вкрадчивой лаской, будто сетями, до тех пор, пока не поглотила его целиком.

Мало-помалу все жертвы подчинились своим мучителям и отказались от борьбы. От стоявшего в комнате гнилостного смрада с привкусом крови к горлу подкатывала тошнота.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем это жуткое действо наконец подошло к концу.

Жун Цзю и впрямь удалось обворожить стражника, так что тот уже не мог с ней расстаться. Едва одевшись, он сразу помчался к главе отряда сообщить, что забирает девушку себе.

Призрачные стражники служили Четвертому Владыке, а потому не возвращались в круг перерождений. Конечно, находиться подле Владыки было бы выгоднее, но и с одним из его подчиненных можно было неплохо устроиться в загробном мире и избежать страданий.

Жун Цзю была вполне довольна.

Ее новый хозяин ушел сменить на посту своего товарища. Вскоре и все остальные ненасытные демоны тоже покинули флигель. Внутри теперь царил лишь беспорядок и унылое запустение, как бывает после веселого пиршества, когда после гостей на полу остается пролитое вино.

Жун Цзю лениво села на постели и принялась прихорашиваться. В отличие от остальных в комнате, она была совершенно спокойна. Закончив наводить красоту, девушка взглянула на свое отражение в бронзовом зеркале и с неудовольствием отметила, что после смерти ее красота заметно увяла: кожа утратила здоровый цвет, и на щеках не было заметно прежнего румянца, который при жизни подчеркивал ее обольстительные черты.

Не обращая внимания на всхлипы женщин, которые дрожали всем телом или глядели в никуда, Жун Цзю торопливо оделась и поправила прическу, после чего сунула ноги в шелковые туфельки и неторопливым шагом направилась во двор.

Алые примулы, из которых делали косметику, росли и в преисподней. Как ни удивительно, их лепестки были ярче, чем у цветов в земном мире. Сорвав парочку, Жун Цзю растерла соцветия в тонких пальцах, после чего смазала выступившим соком губы и точеные скулы.

У каждого в жизни свои ценности. Жун Цзю с самого детства приходилось нелегко, и она считала, что так называемые дружеские чувства были роскошью, доступной лишь сытым и хорошо одетым богачам, которые благодаря своему положению возвышаются над другими. Ей же, ростку, проросшему из утопленного в грязи семени, не было никакого дела до всех этих добродетелей вроде совестливости, бескорыстия или чувства долга – она заботилась лишь о собственном благополучии. А когда жизнь закончилась, она стала печься о целостности своей души.

Внезапно у нее за спиной раздался едва слышный шорох, словно кто-то пробирался сквозь заросли. Решив, что это вернулся ее стражник, Жун Цзю поспешила изобразить самый влюбленный взгляд из всех, на какие она только была способна, и обворожительно плавным движением повернула голову, оглянувшись на подошедшего.

Да, эта девушка и впрямь была удивительно талантливой обольстительницей.

Вот только подле цветника стоял совсем не тот, кого она ждала увидеть. Получше разглядев пришельца, Жун Цзю отступила на шаг. С широко распахнутыми от изумления глазами девушка застыла с приоткрытым ртом как громом пораженная...

– Ты?!

– Ага, я, – ответил Мо Жань.

За пару мгновений миленькое личико Жун Цзю сменило, казалось, тысячу выражений. Сперва на нем отразилось изумление, потом растерянность, которая сменилась злорадством, затем гневом, в свою очередь уступившим место страху. В конце концов, примерив еще парочку гримас, Жун Цзю натянула на лицо маску холодного равнодушия.

Жун Цзю привыкла улыбаться, но порой вымученные улыбки, больше похожие на свирепый оскал, оказывались чересчур тяжелы для ее губ.

– И как же вы здесь оказались, молодой господин Мо?

Их последняя встреча была не слишком приятной, Жун Цзю гордо расправила плечи и постаралась придать лицу самое безразличное выражение.

– Ищу кое-кого, – ответил Мо Жань.

Жун Цзю насмешливо хмыкнула:

– Вот уж не думала, что в жизни у столь ветреного человека появится некто, с кем не захочется расставаться даже после смерти.

Мо Жаню не хотелось тратить время на болтовню. Он достал из-за пазухи и развернул свиток перед Жун Цзю со словами:

– Видела его?

Девушка окинула портрет кокетливым взглядом и усмехнулась.

– Довольно посредственная красота. Неужели вас так сильно заботит его судьба?

– Просто скажи, видела его или нет, – нахмурился Мо Жань. – Остальное тебя не касается.

– Не видела, – сухо отозвалась девушка. – А если бы и видела, не сказала бы.

Мо Жань озадаченно промолчал.

– Я слегка утомилась, мне нужно отдохнуть. А вы, молодой господин Мо, можете ступать на все четыре стороны. Извините, не провожаю.

– Жун Цзю! – окликнул Мо Жань.

Стройная фигура девушки застыла на месте. Жун Цзю обернулась, и ее привлекательное лицо вспыхнуло самодовольством.

– В чем дело?

– Я собираюсь спасти этого человека. Если хочешь, вызволю и тебя. Не желаешь же ты в самом деле вечно путаться с этими призрачными стражниками? Это тупиковый путь, – произнес Мо Жань. – Тебе стоит поскорее вернуться в круг перерождений.

Жун Цзю повернулась к нему всем телом и игриво промурлыкала:

– Тупиковый путь, говорите? А разве существует путь, который бы хоть куда-то вел? Мне, бедняжке Жун Цзю, вечно не везло. Я прожила в человеческом мире двадцать лет, а потом попала сюда и, честно говоря, не вижу почти никакой разницы. Так имеет ли значение, перевоплощусь я снова или нет?

– Но сейчас ты ходишь по краю. Существуешь с подвешенным лезвием над головой.

На этот раз Жун Цзю рассмеялась вполне искренне, после чего, опомнившись, смерила Мо Жаня взглядом и ответила:

– А разве у меня когда-нибудь было по-другому? Я всегда была в чьей-то власти. Встречала «славного человека» – тот мог одарить меня горсткой серебра. А если попадался кто-то вроде вас, молодой господин Мо, «человек в высшей степени прекрасный», и не платил ни гроша, я считала это пустяком. А то ведь мог обокрасть меня и сбежать, а потом при встрече еще и сделать вид, словно мы никогда не были знакомы. Молодой господин Мо, вы сперва сами ткнули меня ножом в спину, а теперь советуете остерегаться острых лезвий. Да вы – сама доброта, само милосердие!

Глава 112. Нельзя оскорблять учителя

Жун Цзю говорила о том поступке, который полный обиды и ненависти Мо Жань совершил в самом начале своей новой жизни.

Да, когда-то Жун Цзю предала его – спелась с господином Чаном, и они вдвоем пытались его убить. Однако в конечном итоге все это и впрямь было так давно, что казалось неправдой. В последней жизни Жун Цзю с господином Чаном еще ни в чем не провинились перед Мо Жанем, так что ему нечем было оправдать кражу ее драгоценностей.

– Я виноват, – просто сказал Мо Жань, которому в данный момент совершенно не хотелось препираться с Жун Цзю. – Я потом верну тебе все, что взял.

– И как именно вы собираетесь это сделать? – поинтересовалась девушка. – Кроме того, какой мне в загробном мире прок от побрякушек?

Мо Жань не сообразил, что ответить.

– Хорошо, допустим, вы вернете мне мои жемчужные браслеты. А жизнь? Ее тоже вернете?

– Что? – опешил Мо Жань. – Жизнь?

– Ага, мою жизнь. – Судя по всему, Жун Цзю коснулась очень болезненной для себя темы, а потому заметно помрачнела. – Знаете, как я умерла?

Мо Жань молчал.

По-видимому, Жун Цзю очень долго держала эту боль в себе, как порой выдерживают блюдо в закрытой кастрюле; однако стоило приподнять крышку – и наружу тотчас вырвался столб обжигающего пара. Прежде чем Мо Жань успел издать хоть звук, Жун Цзю вдруг вскипела. Ее лицо исказила ярость, и она со злобой в голосе продолжила:

– Когда этот мерзкий Чан понял, что я вам больше не нравлюсь, он решил больше на меня не тратиться. Наплел мне, что его чувства искренни, но его семья, к сожалению, не одобряет отношений с грязной блудницей, и поэтому впредь нам стоит реже видеться. Я же была так слепа, что поверила в его байки о великой любви, была уверена, что лишь неодобрение родителей вынудило его пойти на это... Тьфу! Я приняла лживые россказни за чистую монету!

– Тогда тебе надо ненавидеть этого Чана! Меня-то за что? – возмутился Мо Жань.

– То есть как это «за что»? – вспылила Жун Цзю. – Скопленных денег и ценностей мне вполне хватило бы, чтобы выкупить себя из веселого дома, а вы их украли! Я тогда совсем пала духом. Оставаться в борделе у меня не было никакого желания, но без денег я не могла уйти открыто и с высоко поднятой головой – пришлось сбежать тайком. Да я бы в жизни не оказалась в таком жалком положении, если бы вы не выгребли дочиста все мои сбережения!

– Ты сбежала?

– Да. И отправилась прямиком к нему домой, – с ненавистью процедила сквозь зубы Жун Цзю. – Но этот Чан даже дверь мне не открыл, а следом меня настигли люди из борделя. Я сопротивлялась, но что толку, в конце концов меня притащили обратно и жестоко избили, а потом опять посадили под замок.

– А господин Чан сказал, что ты поехала к родне в Цайде и погибла, когда была прорвана завеса между миром людей и миром демонов, – задумчиво протянул Мо Жань.

– Ну да, конечно! – язвительно усмехнулась Жун Цзю. – И как вообще язык у него повернулся наплести такое?! Родня? Да откуда у меня родня в Цайде?

Озадаченный Мо Жань промолчал.

– Значит, по-вашему, я существую с подвешенным лезвием над головой, верно? Сейчас я вам расскажу, что такое по-настоящему ходить под лезвием! – Жун Цзю распалялась все больше. Гнев так сильно исказил ее лицо, что сейчас она как никогда напоминала разъяренную демоницу. – Сейчас поведаю, как именно я умерла! Чтоб вас всех... Ха-ха... Нашлись благородные мужи! Ладно, слушайте. Я долго просидела взаперти в веселом доме без еды и воды, в страданиях и мучениях, и никого не волновало, жива я или уже умерла... Так прошла целая вечность, и я совсем потеряла надежду выбраться на свободу. Но однажды вдруг опять заявился этот Чан и со слезами на глазах сказал, что в тот день не впустил меня только из-за гневливых отца и матушки. Он якобы испугался, что, как только я перешагну порог, слуги по приказу его родителей тотчас набросятся и забьют меня до смерти!

Ложь была настолько очевидной, что Мо Жань только покачал головой.

– Не могла же ты поверить в такую чушь!

– А вот и нет. – Глаза Жун Цзю блеснули. – Я поверила.

Ошарашенный Мо Жань молчал.

– Да, поверила. – Ненависть и обида достигли пика, и губы девушки скривились в уродливом подобии улыбки. – А почему бы и нет? Выбирать, верить или нет, могут лишь те, кого еще не загнали в угол. Ну а я что? Чего мне наплетут, тому и верю. А иначе у меня не останется даже проблеска надежды.

Помедлив, Жун Цзю продолжила рассказ:

– Потом Чан сказал, что намерен непременно выполнить свое обещание и забрать меня к себе, но, поскольку его мать с отцом точно меня не примут, сперва мы какое-то время поживем в маленьком городке неподалеку.

– В Цайде?

– Именно.

Мо Жань уже начал смутно догадываться, что именно произошло потом, и помрачнел.

Как он и ожидал, дальше Жун Цзю сказала:

– Счастливая, я тут же кинулась собирать вещи. Хотя и собирать-то было особо нечего, ведь все, что я скопила за годы, вы украли у меня ради пары мгновений злой радости! Но тогда я была готова об этом забыть. Тогда я подумала: ничего, у меня же есть молодой господин Чан. Ха!

Жун Цзю немного помолчала, а потом улыбнулась так, словно ее рот вдруг свело судорогой, и сквозь зубы процедила эти три слова еще раз:

– Молодой господин Чан.

– Он обманом привез тебя в Цайде и там убил?

– Нет. – Жун Цзю продолжала сверкать широкой улыбкой, но в ее глазах плескалась ненависть. – Это не он меня убил, а вы. Один за другим перекрыли мне все возможные пути, вот и пришлось свернуть за ним на темную дорожку. Это вы, вы погубили меня.

Жун Цзю тяжело вздохнула и продолжила:

– Когда мы прибыли в Цайде, Чан привел меня в какое-то большое запустелое поместье без единого слуги, извинился за то, что еще не успел обустроить комнаты, и оставил отдыхать с дороги, а сам отправился за покупками. Какое-то время спустя он вернулся с незнакомым мужчиной...

Мо Жань внезапно изменился в лице.

– Ты хорошо его рассмотрела?

– Нет, – покачала головой Жун Цзю. – Тот человек был в маске и в плаще с капюшоном, так что я не разглядела его лица... Потом Чан опустился перед этим мужчиной на колени, улыбаясь еще льстивее меня. Видел бы он себя в тот момент! Сцена омерзительнее некуда. Он сказал тому человеку, что в моем теле сохранились следы какой-то древесной духовной сущности, потому что я была очень близка с вами, молодой господин Мо... и по этой причине отлично подходила для жертвоприношения или чего-то в этом роде. Не знаю точно, я же никогда не занималась совершенствованием, да у меня никогда и желания такого не было. В общем, я не поняла, о чем они говорили.

Мо Жань же прекрасно все понял и тотчас ощутил нервную дрожь в спине.

Разумеется, во время близости с Жун Цзю он всякий раз невольно оставлял на ней след своей духовной силы – силы сущности элемента дерева. А поскольку фальшивый Гоучэнь искал ему подходящую замену, Жун Цзю оказалась наиболее пригодной для его целей: пусть в ней оставалось совсем немного духовной силы Мо Жаня, зато она была чистой и незамутненной, а потому отлично подходила для обряда.

– О том же, что произошло дальше, можно и не рассказывать. – Привычная легкомысленная гримаска на лице Жун Цзю сменилась таким ледяным выражением, что исходящий от нее холод, казалось, пронизывал до костей. – Как видите, молодой господин Мо, теперь я оказалась в загробном царстве.

Если бы сейчас перед ней стоял Мо Жань из прошлой жизни или только-только переродившийся, он бы только с презрением фыркнул и насмешливо бросил: «Ну, допустим, тебе не повезло. А я-то тут при чем?»

Однако в тот момент Мо Жаню было не до иронии.

Да, Жун Цзю, которая ради своих корыстных целей не гнушалась никакими средствами и в прошлой жизни даже пыталась его убить, вызывала у него лишь отвращение. В прошлом их кое-что связывало, но они никогда не были честны друг с другом. Сейчас же, в загробном мире, когда Мо Жаню довелось услышать ее рассказ, он почувствовал, что его грудь раздирают самые противоречивые чувства.

Он вдруг понял, что лучше разом обрубить все незримые нити, что связывали его с этой девушкой, чем продолжать тянуть их за собой сквозь годы.

Мо Жань сделал глубокий вдох и произнес:

– Жун Цзю, прости меня за все.

Жун Цзю, перед которой за всю ее жизнь никто ни разу не извинился, прямо-таки опешила. Широко распахнув глаза, она обвела Мо Жаня таким пристальным взглядом, словно видела его впервые, а потом заявила:

– Я все равно не скажу, где находится человек с портрета.

– Портрет здесь ни при чем, – ответил Мо Жань.

Жун Цзю опустила голову и немного помолчала, после чего вдруг произнесла:

– Молодой господин Мо, а вы знаете, что господин Чан собирался с моей помощью убить вас и отнять ваши духовные силы?

– Я это знал.

– Вы... знали?

Мо Жань кивнул:

– Да, знал.

Пару мгновений бездумный взгляд Жун Цзю был устремлен куда-то в пустоту. Затем она с ненавистью процедила:

– Наверняка этот проклятый Чан все разболтал! – Она резко вскинула на Мо Жаня горящие злобой глаза: – Знала бы наперед, что все так обернется, – не стала бы его слушать и прикончила бы вас раньше. Успела бы хоть сколько-то пожить счастливой жизнью и не встретила бы такой ужасный конец.

Мо Жань внимательно посмотрел ей в лицо.

– Ты всегда делаешь то, что тебе говорят?

– А как иначе? – отозвалась Жун Цзю. – Все, чего я хотела, – это жить счастливо. Что в этом желании плохого? Другие же торгуют мясом-рыбой, чтобы заработать на пропитание? Тело – тот же товар. Я знаю, что вы, молодые знатные господа, меня презираете. Пожалуйста, мне плевать. Ну какая польза от всего этого самоуважения, от чувства собственного достоинства? Они не идут ни в какое сравнение с хорошим куском жареного мяса и глотком славного вина. Почему бы мне тогда было не убить вас, если ваша смерть помогла бы мне выжить?

Губы Мо Жаня дрогнули. Он хотел было ей возразить, но внезапно вспомнил, что сам творил в прошлой жизни, и промолчал.

– Люди же режут кур, чтобы не умереть с голоду, – гневно продолжала Жун Цзю. – Так почему ради сохранения своей жизни нельзя убить другого человека?

Мо Жань тяжело вздохнул и пробормотал себе под нос:

– И какой смысл так жить?

Казалось, он спрашивал об этом не Жун Цзю, а того себя прошлого, который провел последние годы своей жизни на вершине мира.

– Не знаю. И что на свете вообще может иметь какой-то там «смысл», тоже не знаю, – с безразличием в голосе произнесла Жун Цзю. – Меня продали в веселый дом в шестнадцатилетнем возрасте, так что сколько ни спрашивайте меня о «смысле», я вам не отвечу. Пока я была жива, меня интересовали только деньги, ведь благодаря им я смогла бы выкупить себя и мне больше не пришлось бы никого обслуживать с угодливой улыбкой. Но даже после смерти я так и не обрела свободу. И в этом виноваты вы, мерзавцы.

Мо Жань молчал очень долго. Потом задал вопрос:

– Если бы тебе дали еще один шанс, ты бы все равно спуталась с тем Чаном, чтобы потом убить меня?

– Совершенно верно.

– Ладно, – кивнул Мо Жань. – А если бы мне дали еще один шанс, я бы все равно обобрал тебя до последней монетки, чтобы ты получила по заслугам.

– Вот же засранец!

Жун Цзю так кипела от гнева, что нарисованный соком примулы румянец на ее щеках, казалось, запылал еще ярче. Какое-то время девушка вся дрожала от ярости, но потом постепенно успокоилась. Пожалев о том, что утратила самообладание, Жун Цзю пригладила волосы на висках и в попытке скрыть истинные чувства вновь натянула на лицо привычную обворожительную улыбку. Лишь ее глаза по-прежнему горели ненавистью.

– Можете говорить что угодно. У меня, Жун Цзю, свой путь.

– Надеюсь, в призрачном царстве ты обретешь долгожданную свободу.

Жун Цзю прищурилась и ответила:

– Само собой разумеется! Мне достаточно лишь захотеть, и я не вернусь в круг перерождений и больше никогда не буду испытывать страданий. Я понимаю это куда лучше всех тех дурочек во флигеле и охотно соглашаюсь с такой судьбой.

– Но не забывай, Жун Цзю: все эти стражники – подчиненные Четвертого Владыки, – с улыбкой заметил Мо Жань. – Останется твоя душа целой или рассеется, уйдешь ты в круг перерождений или задержишься здесь, будет зависеть от одного лишь его решения.

Жун Цзю вздрогнула и настороженно уставилась на Мо Жаня своими красивыми глазами.

– Что вы хотите этим сказать?

Встреться они при других обстоятельствах, Мо Жань точно не стал бы продолжать с ней разговор и что-то ей разъяснять. Какой бы бесхребетной ни была Жун Цзю, в злобе она становилась крайне упрямой, так что ему оставалось лишь сдержать раздражение и пояснить:

– Ты считаешь, что во внешности человека с портрета нет ничего особенного, а я полагаю, что он очень красивый. У каждого свой взгляд на вещи, и нельзя с уверенностью утверждать, что этот человек не придется по нраву Четвертому Владыке.

– Да он словно изо льда отлит! Кому вообще такой понравится?

– Не скажи, – возразил Мо Жань. – Если Четвертому Владыке нравятся мягкие и податливые, то почему он в свое время не выбрал тебя?

Жун Цзю скривила губы.

А Мо Жань продолжал ковать железо, пока горячо:

– Видишь ли, этот человек характером так тверд и непреклонен, что, если его отберут в свиту, боюсь, все призрачное царство окажется перевернуто вверх дном. Мало не покажется. Когда же придет время наказывать виновных, Четвертый Владыка найдет их среди подчиненных, так что распыление пары-тройки призрачных стражников – дело неизбежное. А раз уж ты собралась уподобиться гибкой повилике, тебе следует выбрать дерево понадежнее. Не так страшно, если под тобой рухнет ствол, за который ты цеплялась не больше пары дней, – всего лишь потеряешь опору. А вот если успеешь пустить корни и дерево, падая, потянет твои стебли за собой – это будет настоящий конец. Твою душу рассеют без следа, и все.

Мертвенно-бледное лицо Жун Цзю побелело еще больше. В ее голосе по-прежнему слышались кокетливые нотки, но тон был ядовитым:

– Я этому всему не верю.

Мо Жань промолчал.

– А давайте на что-нибудь поспорим, молодой господин Мо. Мне бы очень не хотелось, чтобы у вас все сложилось лучше, чем у меня.

Они немного помолчали. Внезапно Мо Жань тоже разозлился и произнес, глядя Жун Цзю прямо в лицо:

– Не собираюсь я играть в твои игры. Жун Цзю, я непременно должен спасти этого человека. Хочешь ставку? Тогда я поставлю на кон свою жизнь.

Жун Цзю резко подняла голову и устремила на Мо Жаня горящий взгляд, а потом вдруг тем же движением, каким гадюка бросается на жертву, прижала ладонь к его груди.

– Кем он тебе приходится? Как долго вы уже знакомы? Дольше, чем со мной? А он обходился с тобой лучше меня? – Жун Цзю, помедлив, опустила ресницы. – Молодой господин Мо, вы не из тех, кто станет рисковать своей жизнью ради другого. Меня вам не обмануть. В вашей груди нет сердца.

Мо Жань так сильно нахмурился, что его черные брови почти встали торчком. Из глаз едва не сыпались искры. Отведя руку Жун Цзю от своей груди, он решительно произнес:

– Раньше у меня и впрямь не было сердца, а теперь есть.

Жун Цзю резко подняла глаза. Взглянув Мо Жаню в лицо, она внезапно осознала, что почти не узнаёт этого человека со столь ярко пылающим сердцем.

Казалось бы, перед ней стоял все тот же бесхитростный и прямолинейный Мо Вэйюй, однако его дух как будто неуловимо изменился.

Словно обжегшись о внутренний огонь Мо Жаня, Жун Цзю невольно вздрогнула. Она уже хотела развернуться и убежать прочь, но юноша вцепился в нее мертвой хваткой.

– И вот еще что, – добавил Мо Жань. – Он... чист и благороден, и я его безмерно уважаю. Не надо его оскорблять.

Лишь после этого он наконец оттолкнул от себя Жун Цзю. Уперевшись спиной в колонну, девушка недоверчиво уставилась на человека перед собой.

– Кто он вам?

– Он – мой учитель, – отрезал Мо Жань.

Жун Цзю была совершенно уверена в том, что изображенный на свитке человек очень дорог Мо Жаню. Осознание этого всколыхнуло в душе девушки, которой за всю жизнь так и не удалось завоевать ничью любовь, волну горькой, едкой зависти.

Больше всего ее злило то, что даже такой ветреный, легкомысленный человек, как молодой господин Мо, был способен ради кого-то пойти в огонь и в воду, рискуя своей жизнью.

Жун Цзю вдруг задалась вопросом: а что, если бы она изначально относилась к господину Мо с большей искренностью, открыла бы ему свое сердце? Возможно ли, что тогда бы он... и к ней испытывал нечто чистое и настоящее?

Однако прежде чем она успела додумать эту мысль до конца, до ее ушей вновь донесся холодный и резкий голос Мо Жаня, в котором уже не было ни тени веселости:

– Жун Цзю, я спрашиваю в последний раз: где он? Если опять скажешь, что ничего не знаешь... Имей в виду, я – совершенствующийся и об околдовывающих разум заклинаниях и снадобьях знаю все. Понадобится – встречусь с Владыкой лично. Не веришь?

На этот раз Жун Цзю была по-настоящему потрясена.

– Вы...

– Я всю жизнь творил зло, а теперь намерен исправиться. Но если мне никто не поможет, я так и останусь прежним Мо Вэйюем, – тихо продолжил Мо Жань. – Подумай хорошенько, Жун Цзю. Меня не страшат ни смерть тела, ни смерть души. Если ты откажешься помочь, я и без тебя справлюсь, все равно пойду до конца.

Какое-то время они молча глядели друг другу в глаза. Твердый, полный решимости обжигающий взгляд столкнулся с холодным взором, полным лишь ненависти и упрямства.

В конце концов лед в глазах Жун Цзю растаял, проиграв битву пышущему жаром пристальному взгляду Мо Жаня. Как бы ни были глубоки ее зависть и ревность, стремление Мо Жаня спасти своего учителя оказалось сильнее. В этом сражении двух упрямцев Жун Цзю явно не была для Тасянь-цзюня достойным противником.

Даже румянам из сока примулы было не скрыть мертвенно-пепельного оттенка ее увядшего, изможденного лица. Цветущая девушка стала жутковатым призраком – так некогда обжитый уютный дом превращается в руины, когда из него уходит жизнь.

– Почему вы готовы на такое ради него?

– Потому что он относился ко мне лучше всех на свете, а я ненавидел его и причинил ему много бед. Я у него в долгу.

Надолго повисла тишина.

– Я правда его не видела, – наконец тихо произнесла Жун Цзю. Заметив, как изменилось лицо Мо Жаня, она добавила: – Я не лгу. Но я знаю, что всех, кого схватили недавно, запирают в восточной части дворца, в самом большом павильоне. Каждую душу сажают в отдельную тесную комнатку, которая ничем не отличается от клетки, и заключают в оковы, а снаружи постоянно ходят дозором стражники. Думаю, вы найдете его именно там.

Разве мог Мо Жань дальше медлить? Он тут же развернулся и нырнул в ночную тьму. Жун Цзю же замерла, растерянно глядя ему вслед. Все ее нутро необъяснимым образом заполнилось каким-то новым для нее горьким переживанием. Не в силах больше сдерживаться, Жун Цзю вдруг развернулась в ту сторону, куда убежал Мо Жань, и крикнула:

– Мо Вэйюй, неужели ты... ты намерен исправиться? Да кому такое под силу? Мы с тобой оба по уши вымазаны в грязи! От такого никому не отмыться, слышишь, Мо Вэйюй? Вот увидишь, я, Жун Цзю, непременно буду жить счастливо. Лучше плохо жить, чем славно умереть! Я вся насквозь прогнила и продала свою душу – и все равно буду жить в роскоши! Вот увидишь! Думаешь, тебе, у которого скверна въелась даже в кости, достаточно лишь протереть рот, чтобы избавиться от мерзкого привкуса? Размечтался! Давай, иди своей тропой добра! Я же пойду тропой зла, и поглядим, у кого все сложится лучше! Слышишь, Мо Вэйюй?

Жун Цзю все кричала и кричала до тех пор, пока силуэт Мо Жаня окончательно не исчез вдали. А затем она вдруг закрыла лицо руками и опустилась на корточки, задыхаясь от слез.

– Да с какой стати ты решил, что сможешь начать все сначала? Почему даже к тебе, человеку с насквозь прогнившей душой, кто-то относился хорошо? Ну почему?..

Глава 113. Учитель в плену

Жун Цзю не соврала: в восточной части дворца и впрямь стоял огромный павильон высотой в три этажа, на каждом из которых находилось множество лепившихся друг к другу комнат. Несмотря на то что этот павильон был самым большим в той части дворца, двор выглядел грязным и неухоженным. У ворот торчало из земли старое трухлявое дерево, сверху донизу облепленное черными воронами. В клюве у каждой птицы было по глазному яблоку. Все эти глаза бешено вращались в разные стороны, обследуя округу на предмет нарушений порядка.

Двор мерили шагами два небольших отряда стражников, чьей задачей была охрана подобранных для Четвертого Владыки «прелестей».

Мо Жань тайком наблюдал за перемещениями стражников и заодно высматривал укромные уголки, где можно было спрятаться.

Все крошечные комнатушки-клетки были ярко освещены. Время от времени из какой-нибудь доносились всхлипы, тихие вздохи, шорохи или бормотание, в тишине ночи сливавшиеся в некое подобие древних песнопений. От этих тихих жутких звуков волосы вставали дыбом, а по коже пробегали мурашки ужаса.

Комнатушек в здании, по самым грубым подсчетам, оказалось больше трех сотен, а дозорный отряд призрачных стражников пересекал двор по меньшей мере раз за отрезок времени, которого хватило бы только на то, чтобы выпить чашку чая. За это время ловкий Мо Жань вряд ли успел бы обежать все здание и отыскать учителя, тем более что на лестничной площадке каждого этажа сидело еще по стражнику и у каждого в руке была рассеивающая души плеть, а на шее – металлический тревожный свисток.

Пока Мо Жань с волнением раздумывал над планом действий, вдалеке вдруг показался одинокий стражник и пошагал в его сторону. Одет он был в ту же самую форму, что и остальная стража, на поясе у него болталась черная деревянная бирка, на которой алыми иероглифами было выведено его имя и звание. Спрятавшись поглубже в тень, Мо Жань проследил за стражником, который, пройдя мимо, двинулся в сторону поста на нижнем этаже у лестницы.

Там он кивком поприветствовал другого стражника и завел с ним беседу. Ночное безмолвие позволяло Мо Жаню без труда слышать все, о чем они говорили.

– Что, братец Седьмой, пришел сменить Третьего?

– Угу. Скоро и твоя смена.

– Мне еще придется подождать, сменщик пока не явился. Вот придет, и отправлюсь отдыхать.

Потом Седьмой поднялся по лестнице наверх. Тот же, который стерег этаж, зевнул от скуки и продолжил нести караул на сквозняке.

Их беседа подкинула Мо Жаню одну блестящую, хоть и весьма рискованную идею...

Вдалеке трижды стукнула колотушка: тук-тук-тук.

Кар! Кар! Словно заметив нечто необычное, где-то на верхушке дерева дважды каркнула ворона.

Стражник на этаже мигом вынырнул из полудремы и принялся озираться по сторонам. Вскоре он заметил в неверной ночной дымке силуэт человека, который медленным шагом шел в его сторону. Как только незнакомец приблизился, стражник понял, что это был какой-то совершенно незнакомый ему парень, и насторожился еще больше.

– Кто таков?

– Смена, – отозвался незнакомец.

В тот миг тяжелые облака разошлись, выпустили из своего плена диск полной луны, и молочно-белый свет озарил лицо парня. До чего красивым оказался этот стражник!

Его черты отличались благородством и изяществом, а изгиб бровей и разрез глаз таили в себе некую природную пылкость. Кем же мог быть этот молодой стражник, как не Мо Жанем?

Сейчас на нем красовался неизвестно где добытый доспех призрачного стражника. На поясе, как полагается, болталась черно-красная бирка, а на груди, льдисто посверкивая в свете луны, висел сигнальный свисток.

– Что-то я раньше тебя не видел, – произнес стражник.

– А я новенький.

Ответ Мо Жаня явно не развеял сомнений стражника, потому что он протянул руку и потребовал:

– Бирку.

Мо Жань немедленно отвязал бирку от пояса и положил ее в протянутую ладонь. На лице юноши и мускул не дрогнул, хотя внутри он был как натянутая струна.

Стражник долго вертел бирку в руках, но, к счастью, так и не обнаружил ничего подозрительного, а перепроверить внимательнее ему было лень, так что он просто похлопал Мо Жаня по плечу и сказал:

– Ладно, тогда другая половина ночи – твоя, а я пошел.

– Доброй вам дороги, старший.

Услышав столь уважительное обращение к своей персоне, призрак польщенно гоготнул и махнул рукой.

– Ай да молодчик! Ну, бывай, до встречи.

– Ох... Старший, погодите!

– Что такое? – Стражник обернулся.

Мо Жань улыбнулся и как ни в чем не бывало спросил:

– Сколько среди нынешних «прелестей» носят фамилию Чу?

– А тебе это зачем? – настороженно спросил стражник.

– Господин Чу из терема Шуньфэн попросил узнать, – ответил Мо Жань. – Сказал, недавно в преисподнюю попал кто-то из его дальних родственников, но в тереме его не смогли отыскать. Может быть, он попал сюда, кто знает.

Именем Чу Сюня в загробном мире, как оказалось, можно было запугать кого угодно. После недолгого колебания стражник ткнул пальцем в направлении второго этажа.

– Там, в комнатах в самом конце коридора, заперты трое с фамилией Чу. Можешь сходить и взглянуть на них.

– Премного вам благодарен, старший! – расплылся в улыбке Мо Жань.

– Да не за что. – «Старший» оказался редкостным болваном. – Рад помочь.

С этими словами стражник, мурлыча себе под нос какую-то песенку, спокойно удалился. Проходя мимо сточной канавы, он не заметил лежавшего там настоящего сменщика, крепко скованного заклятием. Вид бедняги вызывал жалость: кто-то снял с него весь доспех, оставив лишь тонкую нательную рубаху. В его глазах кипел гнев, но все, что ему оставалось, – это про себя клясть судьбу, ведь, как ни старался, он так и не смог издать ни звука сквозь тугой кляп.

Мо Жань по-прежнему тревожился из-за Жун Цзю. Тех, кого не выбрал Владыка, запирали всей толпой в покрытом волшебной завесой боковом флигеле, без всякой охраны, однако мимо, не ровен час, мог пройти отряд призрачных стражников, и Жун Цзю, если учесть ее ненависть к Мо Жаню, непременно расскажет им, куда он пошел.

Промедление грозило бедой. Нужно было спасти учителя как можно скорее.

Какое-то время Мо Жань продолжал стоять «на посту». Дождавшись, когда очередной отряд стражи пройдет мимо, он стрелой взлетел по лестнице на второй этаж. Там он наткнулся еще на одного стражника, который тотчас преградил ему путь длинным копьем.

– Стоять! Кто такой?

– Я новенький, сегодня первый день на службе, вот, сменил товарища на посту на первом этаже.

Стражник нахмурился:

– Ну так и стой себе на первом. Чего ко мне сюда примчался?

Мо Жань попытался было снова воспользоваться именем Чу Сюня, однако этот стражник не только не купился на его россказни, но еще и сурово прикрикнул:

– И что с того, что господин Чу из терема Шуньфэн тебя попросил? Внутри стен этого дворца – земля Четвертого Владыки, и все здесь принадлежит только ему. Хочет вызволить своего родственника – пусть обращается к Четвертому Владыке лично, а я в это лезть не намерен!

Мо Жань взвыл про себя, мысленно отметив, что этот стражник будет поумнее того, с первого этажа. Пришлось поспешно выдавить:

– Я и не собирался сегодня же его забирать. Но должен же я сперва убедиться, тот ли это, кто мне нужен?

– К чему такие хлопоты? Назови его имя, а я скажу, есть он тут или нет. Тебе-то зачем ходить?

Этот стражник начинал действовать ему на нервы.

– Чу Ваньнин, – произнес Мо Жань, сдерживая раздражение. – Его зовут Чу Ваньнин.

Стражник, который уже успел достать именной список, опустил его, едва услышал это имя.

Встревоженный его поведением Мо Жань спросил:

– В чем дело? Что-то не так?

– «Не так»? – ухмыльнулся стражник. – Похоже, ты правда здесь новенький и еще не понял, что к чему. Сегодня Четвертый Владыка приезжал посмотреть на «прелестей», и этот бессмертный Чу ему сразу приглянулся. Владыка не забрал его с собой на четвертый уровень только из-за того, что три разумные души этого человека еще не слились воедино, но я думаю, что его отвезут к Владыке уже нынешней ночью. И ты говоришь мне, что хотел его забрать? Еще спрашиваешь, что не так?

Уже на середине его речи Мо Жань побледнел как смерть. Когда же стражник замолчал, ему потребовалось еще немного времени, чтобы собраться с духом и переспросить:

– Он приглянулся Четвертому Владыке?

– Ну да, а что?

– Да нет, ничего... В таком случае извиняюсь за беспокойство.

Мо Жань с угрюмым лицом развернулся и сделал пару шагов вниз по лестнице. Прежде чем стражник успел что-то сообразить, в руке Мо Жаня полыхнула Цзяньгуй. Резко обернувшись, юноша набросил лозу прямо на шею стражника!

Промелькнул ослепительный алый всполох.

Это оружие потому и звалось «божественным», что могло ранить призраков и даже убивать божеств. Стражник успел лишь заметить мелькнувшие перед глазами пылающие красным огнем ивовые листья.

– Ты действительно думал, что я испугаюсь вашего Владыки? – донесся до его ушей злобный возглас «новенького».

В следующий миг сознание покинуло стражника, и он рухнул на пол как подкошенный.

Мо Жань взмахом руки наложил на него связывающее заклятие, заткнул ему рот кляпом и ногой небрежно отпихнул с прохода в сторону, после чего, сгорая от нетерпения, бросился бегом в самый конец коридора.

Там, в трех последних комнатушках, были заперты души людей с фамилией Чу.

Мо Жань и сам не знал, почему выбрал именно вторую комнату. Как будто вело его туда какое-то неясное чувство. Он с грохотом распахнул дверь, а потом замер на пороге, чтобы отдышаться после быстрого бега.

Мо Жаню на лицо упала длинная черная прядь, но он не обратил на это внимания: его взгляд был намертво прикован к тому, что он увидел перед собой...

Жун Цзю не обманула.

Комнатушка и впрямь была размером с клетку для какого-нибудь животного. Грязно-белые стены источали мертвый холод и уныние. И лишь человек внутри казался факелом живительного тепла, невесть как не погасшего посреди бескрайней ледяной пустыни.

Видимо, не всех «прелестей» заковывали в цепи – по крайней мере, на Чу Ваньнине их не было. Скорее всего, стража, зная, что этот узник выбран в свиту Владыки, не осмеливалась плохо с ним обращаться. Пол в комнатушке даже застелили белым войлочным ковром, толстым и мягким, как слой свежевыпавшего снега.

Чу Ваньнин лежал на ковре и крепко спал. Этот человек выглядел суровым и решительным, но изнутри его постоянно снедало беспокойство, и во сне это было особенно заметно. Он спал, сжавшись в комок, словно пытался стать меньше, то ли потому, что хотел согреться, то ли боялся занять чужое место, и из-за этого выглядел особенно тоненьким, слабым и жалким.

Эта частица души отличалась от телесной жэньхунь. У этого Чу Ваньнина в лице не было ни кровинушки, весь его облик лучился чистотой и благообразием. Одеяние также отличалось: на нем было красное шелковое нижнее платье, сияющее, как вечерняя заря, а поверх – свободный халат с широкими рукавами, расшитый узором из порхающих золотых бабочек, извивающихся драконов и парящих фениксов.

Едва не споткнувшись, Мо Жань приблизился к Чу Ваньнину и опустился рядом с ним на колени, после чего протянул к нему дрожащую руку и погладил по щеке.

– Ваньнин...

Вместо почтительного «учитель» с губ Мо Жаня сорвалось имя, которым он привык звать своего наставника в последние годы прошлой жизни. В годы, когда его ненависть была глубже океана и въелась, казалось, в самые кости.

Чу Ваньнин долго лежал в сонном забытьи, прежде чем наконец очнулся. Открыв глаза, он увидел совсем рядом лицо своего юного ученика, на котором отражалась невиданная доселе тревога. Чу Ваньнин решил, что, наверное, видит сон. Нахмурившись, он глубоко вздохнул и снова смежил веки.

– Учитель!

Кто-то определенно звал его, и на этот раз не по имени.

– Учитель, учитель!

Чу Ваньнин резко распахнул раскосые глаза. Его лицо осталось невозмутимым, однако подрагивающие кончики пальцев выдали его с головой.

В следующий миг Мо Жань схватил учителя за руки и прижал его ладони к своему лицу. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Глубокое переживание изменило его совершенные черты до неузнаваемости; сейчас утративший самообладание Мо Жань выглядел почти жалким.

– Учитель. – Казалось, задыхающийся юноша, который, не моргая, пожирал своего учителя взглядом, от нахлынувших чувств позабыл все остальные слова. – Учитель...

В конце концов Чу Ваньнин все же пришел в себя, осознал, в сколь неподобающем положении находится, и тотчас вырвался из крепкой хватки своего ученика. Вскочив на ноги, он долго в оцепенении глядел на Мо Жаня и не издавал ни звука, а потом вдруг взъярился.

Прежде чем Мо Жань успел что-то сообразить, Чу Ваньнин наотмашь ударил его по лицу тыльной стороной ладони. Его черные брови сурово сошлись на переносице, и весь он от гнева был как натянутая струна.

– Вот олух! Почему ты тоже умер?!

Мо Жань открыл было рот, собираясь все объяснить, но взглянул в глаза Чу Ваньнина, обрамленные длинными ресницами, и даже в тусклом лунном свете смог заметить в них нежелание смириться и безмерное горе, которые тот пытался скрыть под маской буйного гнева. Маска эта, впрочем, была как будто нарисована бледной акварелью: стоило лишь коснуться – и картинка тут же исчезла бы без следа. Выругавшись, Чу Ваньнин посильнее прикусил нижнюю губу, чтобы не дать своим, по его мнению, постыдным и позорным переживаниям вырваться наружу.

Некоторые люди, едва обзаведутся крошечной царапиной, тут же спешат поведать об этом всему миру; некоторые же, наоборот, из гордости никому ничего не скажут, продолжат молча терпеть боль и глотать обиды, даже если все горло уже разодрано в кровь.

Чу Ваньнин никогда ни о чем не рассказывал, поэтому Мо Жань даже не догадывался о его переживаниях. Теперь же он знал все, и при виде страдающего учителя его сердце сжималось от боли.

Он хотел обнять Чу Ваньнина, но тот оттолкнул его и хрипло бросил:

– Прочь!

Затем он отвернулся от Мо Жаня, пытаясь прикрыть кровоточащие сердечные раны внешней суровостью.

– Да как ты смеешь показываться мне на глаза после того, как умер в столь юном возрасте?

– Учитель...

– Убирайся вон! – Чу Ваньнин еще сильнее отвернул лицо. – Наши узы как учителя и ученика отныне разорваны. Я, Юйхэн, не собираюсь ничему обучать неудачника, который погиб в самом расцвете лет.

Погиб в самом расцвете лет...

Поначалу Мо Жаню было очень грустно. Но чем дольше он слушал, как Чу Ваньнин с суровым видом бранит его, тем сильнее чувствовал в груди тепло, разливающееся по душе подобно бурлящему весеннему потоку.

Мо Жань шлепнул себя по лбу, потом прикрыл ладонью глаза и, не сдержавшись, горько и в то же время радостно рассмеялся.

Этот тихий смешок привел Чу Ваньнина в еще большую ярость, и он, обернувшись, рявкнул:

– Чего смеешься? Да ты...

Он хотел было отвесить Мо Жаню новую оплеуху, но тот перехватил его руку.

А потом с усилием моргнул и, молча глядя на учителя своими лучистыми глазами, торжественно приложил его ладонь к своей груди.

Глава 114. Учитель, соглашайтесь

Тук, тук, тук. Чу Ваньнин ощутил ладонью тугие, размеренные удары его сердца.

Чу Ваньнин моргнул. Его взгляд наполнился изумлением вперемешку с радостью, среди которых также промелькнули смущение и неловкость. Но он не был бы старейшиной Юйхэном, если бы тотчас не привел выражение лица в порядок – в конце концов, он десятилетиями оттачивал эту холодную невозмутимость, в которой ему поистине не было равных. Чу Ваньнин почти мгновенно стер с лица все следы былых переживаний и обратился к Мо Жаню таким непринужденным тоном, будто не он только что изливал на своего ученика ярость разочарования:

– И зачем ты спустился в загробный мир, если все еще жив?

Однако стоило Чу Ваньнину задать этот вопрос, как он тут же пожалел о том, что открыл рот.

Очевидно, Мо Жань пришел для того, чтобы его спасти. Однако Чу Ваньнин был почти уверен в том, что, если ученик сам произнесет это вслух, его сердце попросту остановится от волнения, а разум погрузится в хаос.

От волнения Чу Ваньнин совсем позабыл, что уже мертв и у него нет никакого сердца.

Мо Жань, однако, неотрывно глядел на него и молчал.

Скорее всего, он прекрасно понимал, что, если скажет: «Я пришел за вами», Чу Ваньнину станет жутко неловко, поэтому после недолгого раздумья пожевал губами, прикрыл глаза и мягко сказал:

– Учитель, а вы сами угадайте, зачем я здесь.

– Чтобы поискать неприятностей на свою голову, разумеется.

– Когда это вы успели сменить имя на Неприятности? – со смехом спросил Мо Жань. – Надо же, и мне не сообщили.

Чу Ваньнин, сбитый с толку его небывало ласковым отношением, стремительно отдернул руку и опять злобно, но уже от смущения, бросил:

– Какая чушь! Совсем распоясался.

Мо Жань, можно сказать, раскрыл его главный секрет.

Он понял, что гнев Чу Ваньнина – просто ширма. Этот упрямец скорее натянет на лицо ярко размалеванную маску с оскаленной мордой, чем покажет скрывающиеся под ней истинные чувства, будь то нежность, радость, беззаботность, стыд или печаль... До чего глупо.

Глупый Чу Ваньнин всю жизнь без устали носил маску отчужденности; и сам Мо Жань был не умнее, раз понял это лишь два воплощения спустя.

Впрочем, их короткая беседа немного разрядила напряженную атмосферу. Теперь, когда удалось отыскать четвертую частицу души Чу Ваньнина, его возвращение в мир живых было не за горами, и от этой мысли Мо Жань пришел в прекрасное расположение духа.

Он вновь схватил учителя за руку и затараторил, стремясь поскорее рассказать, зачем он спустился в загробный мир, а также о великом мастере Хуайцзуе и о прочих вещах. Порой ему приходилось умолкать и сглатывать комок в горле; лишь после этого он устремлял на Чу Ваньнина взгляд покрасневших глаз и продолжал говорить. И словом, которое встречалось в его рассказе чаще всего, было «простите».

Чу Ваньнин попросту не знал, что сказать.

Он делал людям добро вовсе не потому, что надеялся получить что-то взамен. Его пугало, что кто-то посчитает себя ему обязанным и станет из-за этого тревожиться.

На самом же деле Чу Ваньнин боялся, что, если отдаст людям свое пышущее жаром сердце, его, мягко говоря, просто выбросят куда-нибудь в сторонку, где оно остынет и умрет.

Именно поэтому, будучи от природы человеком чистосердечным, Чу Ваньнин делал добро тайком.

Всю свою жизнь он ходил в маске.

Пока однажды Мо Жань вдруг не протянул руку и не сорвал эту ярко раскрашенную злобную морду с его головы, а с тела – крепкий крабий панцирь, в котором он так долго прятался.

И теперь Чу Ваньнин растерянно застыл, впервые в жизни не зная, что делать.

Пока он барахтался в пучине своих мыслей, Мо Жань уже успел опуститься перед ним на колени. Он по-прежнему крепко держал учителя за руку, будто боялся, что тот возьмет и исчезнет.

В тот самый миг в голове Чу Ваньнина вдруг мелькнула совершенно нелепая, вздорная и даже постыдная мысль.

Его ученик всегда славился своей наглостью и безрассудством. А что, если сейчас он вцепился в его руку и так по-доброму себя ведет потому, что что-то задумал?

Эта мысль так напугала Чу Ваньнина, что он помрачнел еще больше. Не зная, что в подобной ситуации следует изобразить у себя на лице, он по привычке нацепил выражение холодного равнодушия.

Мо Жань, однако, не стал делать ничего предосудительного. Просто держал этого человека, которого в прошлой жизни выкинул, как старый башмак, – держал так крепко, как держат потерянную и вновь обретенную драгоценность.

– Учитель.

Забыв про былую ненависть, Мо Жань стоял на коленях перед своим наставником, полный глубокого, искреннего, где-то даже страстного почтения к нему.

– В прошлом я вел себя неправильно. Впредь же я буду слушаться вас во всем. Скажете идти на восток – пойду на восток, велите отправляться на запад – отправлюсь на запад. Лишь бы с вами все было в порядке. – Мо Жань улыбался, но в его глазах стояли слезы, возможно, от душевного напряжения. – Давайте вместе вернемся домой, ладно?

Чу Ваньнин молчал. Его лицо было спокойнее озерной глади, хотя на дне глаз бушевали сигнальные костры.

– Учитель.

Голос Мо Жаня, полный юношеского очарования, звучал мягко и кротко.

Когда Мо Жань ненавидел, ненависть захватывала его целиком и полностью; когда же он кого-то любил, то отдавал этому человеку всю свою душу.

Он имел склонность впадать в крайности и слепо придерживаться единожды принятых убеждений.

– Давайте вернемся вместе! Вы согласны, учитель?

Чу Ваньнин по-прежнему не шевелился, лишь без всякого выражения смотрел на ученика сверху вниз, и никому на свете не удалось бы угадать, что творилось у него в голове.

Испугавшись, что невольно вызвал у учителя недовольство, Мо Жань, хоть душу ему и разъедала горечь, улыбнулся еще шире, стараясь не быть слишком настойчивым и не смущать Чу Ваньнина. Он легонько потянул учителя за руку и покачал ею в воздухе, после чего просительным тоном добавил:

– Если вы согласны, просто кивните.

Чу Ваньнин молчал.

Мо Жань испугался, что учитель не кивнет, поэтому, подумав, предложил:

– Давайте я сосчитаю до трех?

Чу Ваньнин вновь не ответил.

– Учитель, если вы так ничего и не скажете, я восприму ваше молчание как знак согласия, – мягко, но с некоторым смущением произнес Мо Жань.

Он медленно начал считать вслух:

– Один... два... три...

Чу Ваньнин сейчас напоминал человека, который долго стоял на морозе, а потом резко погрузился в горячую воду. Он совсем не чувствовал тепла – лишь острую боль.

Раньше, во времена глухого одиночества, холод был для Чу Ваньнина чем-то привычным и почти его не беспокоил. Однако стоило появиться человеку, который проявил к нему участие и окутал душевным теплом, как он тут же будто бы наконец обрел право чувствовать боль. Каждый цунь его тела саднило, на потрескавшейся от мороза коже не было живого места. Только сейчас Чу Ваньнин по-настоящему осознавал, как ему больно.

Кончики его пальцев дрожали в мокрой от пота ладони Мо Жаня.

Тот же, видя, что учитель по-прежнему молчит, забеспокоился еще сильнее. В голове у Мо Жаня мелькнуло пугающее предположение, что Чу Ваньнин совсем пал духом и не хочет возвращаться в мир живых.

Мо Жань не смел даже шевельнуться из опасения, что учитель тут же уйдет и оставит его одного. С прежней ласковой улыбкой на устах он произнес:

– Я считал слишком быстро, наверное, вы не успели подготовиться. Давайте еще разок. Один... два... три.

Чу Ваньнин хранил молчание.

Мо Жань нервно сглотнул. Его тоже начала бить дрожь.

– Учитель, вы меня слышите? – жалобно спросил он, не переставая улыбаться.

Взгляд раскосых глаз Чу Ваньнина, похоже, наконец стал более осмысленным. Сам он, однако, по-прежнему с потерянным видом глядел в лицо Мо Жаня без всякого выражения.

– Я сосчитаю еще раз, помедленнее, а то вдруг вы не расслышали, – сказал Мо Жань. – Один... два... три.

Молчание.

– Считаю последний раз... Один... два... три...

Молчание.

– Теперь точно последний. Один... два... три...

Казалось, Чу Ваньнин совершенно равнодушно наблюдал за этим юношей, который стоял на коленях у его ног и как дурак раз за разом повторял: «Один, два, три... один, два, три», будто эти слова могли повернуть время вспять, заставить высохшее дерево зацвести, а старого друга – вернуться к жизни.

Ученик перед ним продолжал считать с железной, неуклонной настойчивостью, словно пытался сосчитать собственные злодеяния и добрые поступки своего учителя. Под конец голос Мо Жаня задрожал, а улыбка стала напоминать испуганный оскал.

– Учитель.

Мо Жань вскинул голову. Его глаза были красными от сдерживаемых слез, но он не хотел плакать при Чу Ваньнине: он и без того причинил этому человеку немало страданий, чтобы их усугублять.

Так что Мо Жань сдержался и с неизменной улыбкой обратился к Чу Ваньнину спокойным и непринужденным тоном:

– Я посчитаю еще раз, а вы взгляните на меня, ладно?

Эти слова укололи Чу Ваньнина в самое сердце.

Он почти в ужасе попытался было выдернуть руку из ладони Мо Жаня, но тот лишь сильнее сжал пальцы, потому что ничто на свете не заставило бы его отпустить руку учителя.

Упорный, как голодный пес, юноша вновь начал считать, не сводя с Чу Ваньнина твердого, немигающего взгляда:

– Один... два...

Вдруг снаружи раздался громкий топот множества ног вместе с хором криков и ругани. Чу Ваньнин вскинул голову и вгляделся в даль, во двор перед павильоном, где уже колыхалось море огней. По их души пришло целое войско призрачных солдат.

Жун Цзю все-таки воспользовалась возможностью донести и испортить Мо Жаню жизнь.

– Они там! Наверх, наверх!

– Хватайте этого негодника!

– Немыслимое злодейство!

Дворец наполнили шум и суета. Призрачные солдаты с факелами в руках неукротимой волной хлынули в здание, намереваясь уничтожить их обоих, поглотить и без всякой жалости затянуть в черные глубины преисподней, заточить их там на целую вечность без возможности переродиться.

Но Мо Жань даже не обернулся. Неожиданно спокойный даже в таком отчаянном положении, он так и продолжал держать Чу Ваньнина за руку, ожидая ответа.

Он очень дорожил Чу Ваньнином и глубоко уважал его, потому что тот, в свою очередь, дорожил Мо Жанем и хорошо к нему относился. Ученик глядел в лицо своему учителю и ждал, сердцем ощущая непоколебимую уверенность.

– Ты что, спятил? – прикрикнул на него Чу Ваньнин. – Чего торчишь здесь как вкопанный?!

С этими словами он схватил Мо Жаня за другую руку и рывком поднял его на ноги. В тусклом свете фонаря его глаза вспыхнули так же ярко, как некогда горели при жизни.

– Бежим! – раздраженно рявкнул нахмурившийся Чу Ваньнин.

Мо Жань на миг остолбенел:

– Мы?

– А кто еще?! – Чу Ваньнин вконец рассвирепел.

Мо Жань растерянно вздрогнул и на мгновение закрыл глаза. Открыв их вновь, он внезапно улыбнулся, и улыбка вышла невероятно красивой. Невысохшие слезы блестели в его глазах подобно каплям росы на ароматных лепестках.

Мо Жань выдохнул с облегчением. Крепко сжав пальцы Чу Ваньнина в ладони, он прижался лбом к его лбу и торжественным шепотом произнес:

– Три.

– Какое еще «три»? Уходим, быстрее!

Снаружи их уже поджидала бесчисленная толпа призрачных стражников. Мо Жань наконец сподобился обернуться и, ахнув при виде сонма врагов, торопливо сказал:

– Учитель, скорее возведите завесу, чтобы они не могли пройти! А потом я перенесу вашу душу внутрь фонаря призыва души!

– Не могу.

– То есть?! – Мо Жань застыл как громом пораженный.

Лицо Чу Ваньнина посуровело. Он вновь оказался в неловком положении, а потому был ужасно зол.

– Стал бы я сидеть в этой вонючей клетке, будь при мне моя духовная сила?

Мо Жань лишился дара речи.

Вот оно как. Эта частица души Чу Ваньнина оказалась совершенно обессиленной.

Чтобы перенести душу внутрь фонаря, требовалось прочесть нараспев заклинание, при этом чтеца никто и ничто не должно было беспокоить. Формула звучала коротко, но во время погони совершить этот таинственный обряд не представлялось возможным, так что Мо Жаню оставалось лишь бегом броситься прочь, таща Чу Ваньнина за собой.

Хотя Чу Ваньнин и лишился духовных сил, телесные, к счастью, были все еще при нем, так что он ни на шаг не отставал от Мо Жаня. Они мчались вперед, а следом за ними бурным потоком неслись призрачные солдаты. У главного входа Чу Ваньнин спросил:

– Ты знаешь, куда бежать?

– Нет, – коротко отозвался Мо Жань.

Чу Ваньнин на это только промолчал.

Мо Жань, однако, ни капли не растерялся. Он указал на высокую дворовую ограду и предложил:

– Давайте поднимемся повыше, оттуда будет лучше видно.

По счастью, навыки цингуна Чу Ваньнин также не растерял, а потому без труда взлетел на вершину стены даже без помощи духовной силы. Плавно приземлившись на черепицу навершия ограды, он бросил короткий взгляд на двор внизу и увидел толпу призраков, которые с гневным ревом неслись в сторону беглецов с намерением разорвать их на мелкие кусочки.

– Призови Цзяньгуй! – велел Чу Ваньнин.

Мо Жань сделал, как было велено. Стоило ему потереть руки, как из центра ладони летучей змеей тотчас вылетел наружу ослепительный острый луч алого света и сложился в ивовую лозу божественного оружия. Шурша пунцовыми листьями, лоза послушно свернулась у ног хозяина.

– Теперь пропусти духовную силу через точку «ули» в точку «цюйчи», а потом собери в точке «шанъян»^[14] и нанеси удар.

Вжух! Судя по всему, Чу Ваньнин вдруг вспомнил еще о чем-то и торопливо добавил:

– И вливай поменьше духовной силы.

Услышав это, Мо Жань застыл на миг, но было уже поздно. Раздался громоподобный грохот. По-змеиному шипя, лоза взметнулась к небесам, словно изрыгающий пламя и мечущий молнии дракон, а миг спустя с оглушительным ревом обрушилась прямо на толпу призрачных солдат. Свирепо бушующее пламя, способное, казалось, сжечь дотла даже звезды на небе, обрушилось на двор и проходы между строениями. Мгновение – и первые несколько десятков стражников вместе с домами и деревьями стали пеплом!

Какое-то время учитель с учеником лишь ошарашенно молчали. Потом в тишине раздался сердитый голос Чу Ваньнина:

– Я, кажется, велел тебе вливать поменьше духовной силы!

– Но когда вы это сказали, я уже...

Прямо посреди фразы Мо Жаню внезапно пришло в голову, что теперь ему стоит проявлять больше почтительности и не препираться с учителем, поэтому он тут же обиженно захлопнул рот.

– Вы совершенно правы, учитель.

– Ладно, хватит об этом. – Чу Ваньнин тряхнул рукавами. – Все-таки я сказал тебе слишком поздно.

Мо Жань обомлел. Выходит, чтобы учитель признал свою неправоту, нужно всего лишь покаяться первым?

Пару мгновений Мо Жань изумленно моргал, а затем, не сдержавшись, рассмеялся.

– Что за глупый смех? – покосился на него Чу Ваньнин. – Идешь или нет?

Глава 115. Учитель уже связан клятвой

‒ Иду-иду-иду, – отозвался Мо Жань, но внезапно вспомнил о чем-то и погрустнел. – Учитель, я убил так много призрачных стражников, что, боюсь, нас не выпустят отсюда так просто.

– Не стоит беспокоиться, – ответил Чу Ваньнин, – техника, которую ты применил, неспособна уничтожить призрак. Сейчас их души просто расколоты на части, а через пару дней соберутся обратно.

Обернувшись на побежденных противников, Мо Жань и в самом деле увидел, как в воздухе над выжженной землей вместе с пеплом кружатся светящиеся частички раздробленных душ, напоминавшие светлячков. Однако прежде чем он успел хорошенько их рассмотреть, Чу Ваньнин потянул его за руку.

– Бежим!

Пробираясь через обломки рухнувших стен, к ним подбиралась новая толпа разъяренных призрачных стражников. Чу Ваньнин с Мо Жанем бросились бежать по черепичным крышам, перескакивая с одного загнутого угла на другой.

– Учитель, а если они все равно не могли погибнуть от моего удара и я бы не совершил никакого злодеяния в глазах правителей загробного мира, почему вы велели мне не вливать слишком много духовной силы? – на бегу спросил Мо Жань. – Я бы мигом заставил их всех отступить!

– А ты попробуй снова применить ту технику, – сухо произнес Чу Ваньнин.

Мо Жань не понял, что имел в виду учитель, но последовал указанию. К его удивлению, на этот раз после взмаха руки вместо всесокрушающего огненного луча из центра его ладони вырвался лишь крошечный сноп искр. Видимо, Цзяньгуй очень устала и утратила мощь, способную запросто свернуть горы и погасить солнце.

– Чем больше духовных сил тратишь, тем дольше потом придется отдыхать и восстанавливаться, – подытожил Чу Ваньнин. – Все хорошо в меру. Запомнил?

– Запомнил.

Мо Жань помедлил, а потом сказал:

– Учитель, я тут вдруг вспомнил кое-что. Угадайте, что именно?

– Что же?

– Я вспомнил, как в иллюзорном мире во время испытания в Персиковом источнике вы точно так же обучали меня сражаться ивовой лозой. Правда, тогда вас звали Ся Сыни и вы были вот таким вот малышом. – Мо Жань расплылся в довольной улыбке и приставил ладонь к поясу. – Даже досюда мне не доставали.

Чу Ваньнин внезапно споткнулся.

– Осторожно!

– Прочь! – Будь Чу Ваньнин живым человеком, его уши бы сейчас стали пунцовыми, но пока что его смущение выдавала лишь мгновенная вспышка гнева. – Померился с Сяо Сыни ростом и нашел повод для гордости? Почему тебе тогда и со мной не помериться?

Мо Жань только хихикнул – этого он бы делать не стал. Пусть он уже достаточно сильно вытянулся и разница в росте между ним и учителем уже была не такой очевидной, как во время событий в Цайде, пока что Мо Жань его не перерос. Они были примерно одинаково высокими.

Покосившись на Чу Ваньнина, Мо Жань мысленно сделал пометку: через несколько лет, когда он уже окончательно вырастет, надо непременно помериться ростом с учителем.

Пока Тасянь-цзюнь думал о всякой ерунде, Юйхэн Ночного Неба барахтался в мешанине самых противоречивых чувств. Мо Жань давно догадался, что Ся Сыни и его учитель были одним и тем же человеком; и Чу Ваньнин сразу все понял, но услышать это от Мо Жаня собственными ушами было все равно что наблюдать, как лицо, которое он так пытался сохранить, падает прямиком в грязь. Все же... Он сам некогда поднял голову и звонким детским голоском назвал Мо Жаня старшим братцем.

Чем больше Чу Ваньнин об этом думал, тем сильнее смущался, а значит, сильнее злился. В какой-то момент он так ускорил бег, что даже оставил Мо Жаня позади.

Мо Жань прекрасно понимал, о чем тот думает, и не торопился догонять – так и бежал за Чу Ваньнином, отставая от него на полшага. Пока они мчались навстречу завывающему ночному ветру, Мо Жань не отрывал взгляда от спины бегущего впереди учителя. Его одеяние краснее крови, пурпурнее зари, алее падающих кленовых листьев развевалось на порывистом ветру, и оттого казалось, будто искрящиеся золотые бабочки на ткани порхают как живые.

Сердце Мо Жаня вдруг наполнилось сладостным удовлетворением с едва заметными горькими нотками. В тот миг он был безмерно благодарен судьбе за то, что может вновь видеть Чу Ваньнина и, как в прошлом, слушать его наставления.

А через несколько лет, если все пройдет благополучно, он сможет склонить перед ним голову и, дразня, с улыбкой сказать: «Ученик стал выше своего учителя. Но вы можете встать на цыпочки, если хотите, – я буду послушно стоять на месте».

На душе у Мо Жаня стало тепло, даже жарко. Он подумал о том, что Небо и впрямь весьма благосклонно к нему. Не каждому оступившемуся дается возможность начать все сначала, и вовсе не каждый переживший горе может найти в себе силы перестрадать и простить.

За холодной внешностью Чу Ваньнина скрывалось горячее сердце, но Мо Жаню потребовалось слишком много времени, чтобы это понять.

После того как Мо Жань отбил еще две волны преследователей, впереди наконец показались главные дворцовые ворота. Мо Жань оглянулся и, убедившись в том, что призрачные солдаты оказались отброшены достаточно далеко и уже не смогут их догнать, вздохнул с облегчением. Однако прежде чем он успел выдохнуть до конца, вдруг раздался оглушительный грохот.

Прямо у них на пути появился гигантский паланкин, который держали на плечах восемь коленопреклоненных мускулистых носильщиков. Внутри томно возлежал полный мужчина с длинными распущенными волосами, завернутый в белоснежную меховую шубу. Обе его руки были заняты – обнимали льнущих к нему красавиц: одна разминала ему плечи, а вторая кормила засахаренными вишнями и виноградом.

Поскольку толстяк без проблем проглатывал ягоды, а не просто «ощущал вкус», выходило, что его тело было вполне себе из плоти и крови.

Облизав губы, мужчина схватил одну из красавиц за подбородок, притянул к себе и одарил ее влажным поцелуем. Затем отстранился, лениво поднял веки, неторопливо смерил взглядом Чу Ваньнина с Мо Жанем и насмешливо протянул:

– Скверно, нечего сказать. Какой-то неразумный вломился во дворец Нашего сиятельства и пытается отнять Нашу «прелесть». – Его тон зазвучал еще расслабленнее. – Откуда же в тебе столько храбрости, юный бессмертный?

Белое как бумага лицо Чу Ваньнина скривилось: ему было невыносимо противно слышать, как Четвертый Владыка назвал его «прелестью» в присутствии Мо Жаня. Будь при нем его духовные силы, Тяньвэнь бы уже измолола этого негодяя в крошки.

Лицо Мо Жаня выглядело не лучше. Он, однако, прекрасно осознавал, что еще недостаточно продвинулся на пути совершенствования и не сможет одновременно сражаться с Владыкой и защищать Чу Ваньнина. Оставалось одно – попытаться договориться. Юноша шагнул вперед, в приветственном жесте накрыл кулак одной руки ладонью другой и сказал:

– Ваше сиятельство, прошу прощения за то, что учинил столько разрушений в вашем дворце, но этого человека я забираю с собой.

– Ого! Забираешь, говоришь? – со смешком повторил Четвертый Владыка. – А теперь взгляни-ка на него. Видишь, во что он одет? Позволь, Мы объясним тебе. Это «одеяние Потустороннего договора». Иными словами, одежда, с помощью которой в загробном мире заключают определенные соглашения. В этом одеянии он считается Нашим подданным и не может покинуть пределы дворца. Не веришь, попробуй увести его – и увидишь, что будет.

Владыка немного помолчал, а затем добавил:

– Как только ты попытаешься провести его через ворота, заключенная внутри этого одеяния духовная сила раздробит его дух на части, так что тебе стоит хорошенько подумать, прежде чем спешить забрать его от Нас.

Лишь сейчас Мо Жань понял, почему на Чу Ваньнине не было оков, хотя Жун Цзю говорила, что всех пленников из главного павильона держат в цепях. Оказывается, все дело в этом алом одеянии...

Руки Мо Жаня сами собой сжались в кулаки.

– Разумеется, я не намерен забрать его просто так. Взамен я постараюсь выполнить любое желание Вашей светлости.

Четвертого Владыку, по-видимому, забавляли выражения лиц Мо Жаня и Чу Ваньнина. Он не спеша приподнялся и сел в паланкине, после чего произнес:

– Честно говоря, за годы, проведенные в призрачном царстве, Мы впервые видим, чтобы кто-то ворвался в Наш дворец и натворил столько безобразий. Как интересно! Позволь задать тебе один вопрос, уж больно любопытно. Кем он тебе приходится?

– Он мой учитель, – ответил Мо Жань.

– И все? – со смехом развел руками Четвертый Владыка. – Мы думали, вас связывает что-то более серьезное.

– Он никогда искренне не захочет быть при вас, – заметил Мо Жань. – Какой смысл его удерживать?

Владыка вяло махнул рукой:

– Какой ты наивный. Разве его чувства так важны?

Мо Жань растерянно промолчал.

– И вообще, – посмеиваясь, добавил Четвертый Владыка, – по-твоему, с Нами он быть не хочет, а с тобой захочет? Если он и правда пойдет за тобой, а с Нами не останется ни за что на свете, Мы отпустим его. Насильно мил не будешь.

От этих слов Мо Жань поначалу остолбенел. Пару мгновений спустя он, однако, вдруг улыбнулся и спросил:

– Ваша светлость изволит говорить серьезно?

– Наша светлость – великий властелин четвертого уровня преисподней! С какой стати Нам тебя обманывать, поганец?

– Тогда позволю себе еще вопрос: если мой учитель некогда уже дал клятву о союзе, будет ли ему страшна сила «договорного одеяния»?

– Разумеется, нет, – нахмурился Четвертый Владыка. – Но зачем ты спрашиваешь? Разве твой учитель уже обменялся с кем-то клятвой?

– Нет, – поспешно вставил Чу Ваньнин, который стремился сохранить лицо.

– Да, – нагло заявил Мо Жань.

Четвертый Владыка переводил недоуменный взгляд с одного на другого и обратно.

Прежде чем Чу Ваньнин успел что-то сказать, Мо Жань схватил его за руку и потащил к главным воротам. На ходу он оглянулся и сказал Четвертому Владыке:

– Ваша светлость, не обращайте внимания, у моего учителя не очень хорошая память. Не забудьте: вы сами сказали, что, если он уже связан с кем-то клятвой о союзе, сила «одеяния Потустороннего договора» не подействует. Давайте не будем больше попусту тратить слова, а условимся так: если мне удастся благополучно вывести учителя за ворота, вы отпустите нас с миром; если же я солгал, то мы оба без сожалений примем смерть.

– Мо Жань... Ты спятил?! – воскликнул Чу Ваньнин. – Тогда в Цайде мы просто притворялись! Это никак нельзя считать...

– Почему нельзя? – решительным тоном перебил Мо Жань. – Чашами мы обменялись, все нужные поклоны – родителям, Небу и Земле – совершили. Почему не считается-то?

– Мо Жань!

Четвертый Владыка наблюдал за ними и страшно веселился. За века и тысячелетия в преисподней, где каждый следующий день был в точности похож на предыдущий, он успел пресытиться здешней жизнью и заскучать, а тут вдруг такое развлечение! Владыка уселся поудобнее, подпер щеку ладонью и продолжил внимательно, с большим интересом слушать их спор. Хлопнув одну из красавиц по бедру, он жестом велел ей положить ему в рот ягоду и, жуя, произнес:

– Согласен. Идите к воротам. Если и правда сможете покинуть дворец, не станем вас удерживать, а если умрете, то сами будете виноваты.

– Большое спасибо, – поблагодарил Мо Жань.

Вход во дворец перекрывала мерцающая бледно-фиолетовая завеса. Очевидно, ее задачей было отлавливать души, пытающиеся вырваться наружу. Чем ближе они подходили к завесе, тем меньше Чу Ваньнину хотелось сквозь нее проходить. «Как вообще, – думал он про себя, – можно относиться серьезно к притворному союзу, да еще и заключенному тяп-ляп?..»

Мо Жань же приблизился к нему и прошептал:

– Учитель, не волнуйтесь. Та клятва точно сработает.

– Да как она может сработать?!

– Просто поверьте мне. Я чувствую, что все получится. – Он быстро пожал пальцы Чу Ваньнина вспотевшей от волнения рукой. – Даже если нам сильно не повезет, я разделю вашу судьбу, учитель.

Вздрогнув всем телом, Чу Ваньнин широко распахнул раскосые глаза и уставился на Мо Жаня таким взглядом, будто впервые видел этого человека.

А Мо Жань широко улыбнулся, и стали видны ямочки на его щеках.

– Я многим обязан вам, учитель, и на этот раз не брошу вас одного.

Чу Ваньнин долго не мог найти подходящих для ответа слов. В конце концов он тихо спросил:

– Ну и зачем?

– Вам я могу задать тот же вопрос!

Чу Ваньнин опустил ресницы, тихонько вздохнул и больше не упорствовал. Они стояли перед перекрывшей ворота завесой, по которой время от времени пробегали фиолетовые молнии, а позади них в паланкине сидел Владыка в окружении слуг и с любопытством наблюдал за происходящим.

– Ну что, идем?

– Идем.

Кто кого первым схватил за руку, навеки останется тайной. Холодная как лед ладонь обхватила обжигающе горячую, влажная от пота вцепилась в сухую и гладкую, и бледные до синевы пальцы переплелись с загорелыми и розоватыми.

Вокруг них бешено сверкали молнии, и гром ревел подобно дикому зверю.

Завеса напоминала бушующий поток или, вернее, исполинский водопад. Как только они двое шагнули сквозь нее, смертоносные молнии тотчас ринулись в их сторону, неудержимые, сокрушительные. Казалось, еще миг – и неумолимая сила изорвет в клочья смельчаков, решившихся пройти сквозь эти врата жизни и смерти, сотрет их в порошок и обратит в пепел. Молнии ослепительно вспыхнули, из фиолетовых сделавшись почти белыми, и приготовились обрушиться на них смертельным ударом.

Мо Жань и до этого постоянно думал о том, как впредь будет уважать и любить своего учителя, станет во всем его слушаться и ни за что не допустит плохих мыслей о нем... Однако в миг, когда их жизни висели на волоске, Мо Жаню вдруг захотелось еще раз взглянуть Чу Ваньнину в лицо. Резко повернув голову, он неожиданно обнаружил, что Чу Ваньнин стоит посреди образованного завесой потока, напоминающего лиловый ливень, и тоже смотрит на него. И в этих раскосых глазах, обычно скрывавших ярость, решимость, сожаление, ненависть и что-то еще, что учитель постоянно держал в себе... сейчас светились спокойствие и уверенность в том, что все будет хорошо.

Мо Жань никогда не видел у Чу Ваньнина подобного взгляда. В голове у него громко грохнуло, и он ощутил, как некогда возведенные стены в его душе разлетелись мелкими обломками, а окаменевший пласт темно-серой почвы у него в груди вдруг пошел трещинами и наружу вырвались потоки кипящей лавы. Мо Жань не успел даже сообразить, что за чувство родилось в его душе; он лишь ощутил, что его сердце горит огнем, а кровь закипает в жилах.

Посреди пляшущих молний и грохочущего грома Мо Жань без лишних раздумий протянул к Чу Ваньнину руки и крепко его обнял, словно пытаясь защитить от опасности. Бешено бьющееся сердце столкнулось с дрожащей душой.

Когда Мо Жань спускался в загробный мир, он и не подозревал, что существует опасность не вернуться в мир живых, и тем более не думал, что может умереть сместе с Чу Ваньнином. А сейчас они бок о бок стояли перед лицом смерти.

«Я останусь с тобой, Чу Ваньнин. Я...»

– Ого, удивительно, но вы и правда бедняжки, разлученные злой судьбой, – внезапно раздался совсем рядом вальяжный, глумливый голос. – Неужто Мы ошиблись в своем выборе и этот господин бессмертный в самом деле уже связан клятвой верности с кем-то другим?

Мо Жань резко открыл глаза. Молнии, еще мгновение назад готовые разорвать их обоих в клочья, рассыпались тысячами легких одуванчиков. Белые пушистые семена танцевали в воздухе вокруг Чу Ваньнина и Мо Жаня, будто снежинки.

Четвертый Владыка тем временем посмеиваясь поднялся с места, подошел ближе к дворцовым воротам и, остановившись, медленно захлопал в ладоши.

– Сегодня впервые за несколько тоскливых столетий Мы наконец увидели замечательное представление.

Чу Ваньнин потерял дар речи.

У Мо Жаня, еще не успевшего прийти в себя, голова была как в тумане. Он взглянул на Четвертого Владыку, потом перевел взгляд на человека, которого все еще сжимал в объятиях, и сразу разомкнул руки, ибо не подобало обнимать собственного учителя. В тот миг Чу Ваньнин тоже будто очнулся от сна и отвернулся, скрыв от всех выражение своего лица, но уже через пару мгновений пришел в себя и молча замер рядом со своим учеником.

Мо Жань первым прервал неловкое молчание. Он поднял голову и обратился к Четвертому Владыке:

– Вы же все видели, верно? Теперь вы согласны отпустить его, ваша светлость?

– Давненько Мы так не веселились. Ладно, в награду за то, что порадовали веселым представлением, Мы отпускаем вас обоих.

«А этот Четвертый Владыка намного великодушнее Девятого, с которым некогда столкнулся Чу Сюнь, – подумал повеселевший Мо Жань. – Настоящий правитель: как сказал, так и сделал».

Поглощенный своими мыслями, он двинулся прочь и потянул Чу Ваньнина за собой.

Однако в тот самый момент тучи в небе вдруг разошлись. Лунный свет облил фигуру Мо Жаня, и та отбросила на землю длинную темную тень.

Поначалу хихикающий Владыка, который все еще радовался веселому представлению, не обратил на это внимания. Обернувшись, он знаком велел одной из красавиц положить ему в рот виноградину.

Девушка сняла с ягоды темно-фиолетовую кожицу и поднесла прозрачную сладкую мякоть к губам Владыки. Тот уже хотел открыть рот, но краем глаза заметил нечто странное и повернул голову, чтобы получше рассмотреть уходящих.

– Стоять! – сурово велел он.

Пару мгновений Владыка не отрываясь разглядывал растянувшуюся на земле тень. Потом его взгляд стал цунь за цунем подниматься все выше и выше, пока наконец не уперся в лицо Мо Жаня.

– Гляди-ка, а что это там на земле такое?

Мо Жань опустил глаза и увидел, что от его ног и впрямь тянулась размытая тень!

Шутливый и благодушный настрой Владыки как рукой сняло. Он подозрительно прищурил продолговатые глаза, и те жадно блеснули, как у стервятника, готового ринуться на добычу.

– Ты, живой человек из плоти и крови, осмелился спуститься в загробный мир?

Глава 116. Учитель встречается с Жун Цзю

Заметив, что в руке у Владыки начал собираться пучок света, Чу Ваньнин подтолкнул Мо Жаня и крикнул:

– Бежим, скорее!

Мо Жаню не нужно было повторять дважды. Он тотчас схватил Чу Ваньнина за руку, и они легко, едва касаясь земли, понеслись к воротам.

– Все-таки ужасно непродуманное это заклятие мастера Хуайцзуя! – ворчал на бегу Мо Жань. – Ну и зачем он оставил мне тень? Чтобы меня было легче раскрыть, что ли?!

Почему-то Чу Ваньнин, услышав, как его ученик ругает его же учителя, ничего не сказал, лишь только странно покосился на Мо Жаня, будто хотел что-то сказать, но в конце концов решил промолчать.

– Сбежать хотите? – хмыкнул позади них Четвертый Владыка. – Думаете, это будет так просто?

Мо Жань с Чу Ваньнином оба прекрасно владели цингуном, и, видя, что ворота вот-вот захлопнутся, они взлетели на ограду, оттолкнулись от нее и взмыли вверх в надежде перепрыгнуть через дворцовую стену. Однако в тот самый миг Владыка призвал в свою ладонь молнию и резко взмахнул рукой. Небеса сотряс громовой раскат; молния ударила прямо в ворота, и всего за мгновение дворцовая стена высотой не более нескольких десятков чи выросла, казалось, до самых небес.

И ворота, грохнув, стремительно захлопнулись. Все пути для побега оказались отрезаны.

Выругавшись про себя, Мо Жань круто развернулся, и они с Чу Ваньнином побежали в обратную сторону. Раз у них не вышло сбежать через главные ворота, теперь надо было думать о том, чтобы не попасться в лапы Четвертому Владыке.

Благо им вновь сопутствовала удача.

У каждого из призрачных владык преисподней были свои сильные и слабые стороны. Что касается Четвертого, то когда-то он был весьма силен в магических техниках, – когда-то, но теперь он не обладал былой мощью, потому что последние тысячелетия проводил в праздности и распутстве, так что любой другой Владыка намного превосходил его в силе и выносливости. Нынче ему было не под силу не то что один ли пробежать – он расстояние в пятьдесят шагов едва преодолевал, и то сразу начинал пыхтеть и задыхаться.

Четвертый Владыка веками придерживался твердого принципа кутилы и ценителя наслаждений: «Зачем стоять, если можешь присесть? А если можешь присесть, то почему бы не прилечь?» За несколько тысяч лет подобной жизни он настолько обленился, что утратил даже зачатки навыков цингуна и превратился в полное ничтожество.

Видя, что Мо Жань с Чу Ваньнином уносятся все дальше, Владыка поневоле пришел в ярость. Просить у других Владык помощи с поимкой беглецов он не желал: в поисках красавиц и красавцев он так часто обшаривал чужие земли, что здорово испортил отношения с остальными восемью правителями.

– И что с того, что вы умеете бегать? Пусть Наша светлость несколько полноваты, вам все равно не ускользнуть из Наших рук!

Четвертый Владыка погладил свой упитанный живот, и к гневу добавилось чувство глубокой обиды. Обернувшись, он бросил взгляд на восьмерых носильщиков, бравых мускулистых молодцов, стоявших подле паланкина подобно восьми твердым скалам, и настроение у него еще сильнее испортилось.

– И что вы стоите? Не пристало Нашей светлости топтать грязную землю своими благородными стопами и за кем-то гоняться! Но вы-то почему их не преследуете?

Не шелохнувшись, крепкие парни продолжали молча стоять на месте.

Поговаривали, что когда-то Четвертый Владыка был стройным и красивым мужчиной, но позже так пристрастился к вкусностям мира смертных, что с утра до ночи только и делал, что набивал ими живот. Ел сидя, лежа, на ходу и в отхожем месте. Даже в дни, когда Четвертый Владыка был по уши завален работой и едва успевал писать докладные записки, подле него всегда находилась пара прислужников, чьей задачей было нарезать фрукты и кормить его сладостями, а вовсе не растирать тушь или подносить бумагу.

Вот так талантливый и прекрасный во всех отношениях красавец-мужчина сам себя превратил в неповоротливого толстяка. Конечно, благодаря природным данным Четвертый Владыка, сколько бы ни ел, все равно не превратился бы в жирного борова, но свою статную фигуру он тем не менее утратил. Впоследствии Четвертый Владыка велел выбросить из дворца все зеркала, а «толстый» и «жирный» стали для него самыми ненавистными словами. Говорят, как-то раз одна изящная и миловидная наложница решила исполнить для него песню, которая начиналась такими словами: «Луны половинка в небе повисла, луны половинка в небе повисла, луны половинка...» Однако прежде чем она допела строчку до конца, Владыка пнул ее ногой в грудь и отшвырнул прочь.

– «Половинка луны», «половинка луны»! Двух раз было недостаточно, так решила повторить в третий? – злобно заорал он. – Или, разделив иероглиф «толстый» на ключи «луна» и «половина», ты думала, что Наша светлость не догадается, что этим намеком ты хотела унизить Нас? Дерзкая дрянь!

Именно поэтому парни-носильщики, какими бы ни были бравыми, все же не осмелились броситься в погоню за Чу Ваньнином и Мо Жанем. Один за другим они молча опустили головы, слушая обиженное пыхтение Четвертого Владыки. В конце концов тот из них, что был посмекалистее, произнес:

– Ваша светлость, но если даже вы с вашими блестящими навыками и поразительной ловкостью не смогли догнать их, разве сможем мы?

Отдышавшись наконец, Четвертый Владыка решил попросту отказаться от затеи догнать беглецов.

– Хм, эти слова звучат довольно разумно... Славно, что вы трезво оцениваете свои силы, – протянул он и повернулся к свите. – Ладно, поступим вот как. Слушайте Наш приказ: запереть все ворота, а на все дворцовые стены и ограды наложить опечатывающие заклятия, чтобы даже муха не пролетела.

Владыка сплюнул на землю виноградную косточку, которую все это время держал во рту, и зловеще добавил:

– Посмотрим, куда они теперь денутся!

Мо Жань с Чу Ваньнином бежали очень быстро, и вдобавок на территории дворца было много извилистых галерей и запутанных проходов, так что они очень скоро оторвались от призраков-преследователей и укрылись в одном из узких темных проулков. Чу Ваньнин, будучи бесплотным духом, после долгого бега не ощущал усталости, зато Мо Жань в живом теле из плоти и крови, пользуясь передышкой, привалился к стене и стал отдуваться.

Чу Ваньнин выглянул наружу из проулка и удрученно отметил:

– Он опечатал весь дворец.

В очередной раз шумно выдохнув, Мо Жань беспечно махнул рукой.

– Ничего страшного, учитель. Как только ваша душа окажется внутри фонаря призыва души, мы тут же вернемся в мир смертных, и Четвертый Владыка не сможет нам помешать.

Чу Ваньнин кивнул в ответ, однако по его хмурому лицу было видно, что его почему-то все еще обуревало беспокойство.

Не обращая на это внимания, Мо Жань достал фонарь и прочитал заклинание, но золотистый свет лишь вспыхнул пару раз и тут же погас, а дихунь учителя как ни в чем не бывало осталась стоять рядом.

– В чем дело? – удивился Мо Жань. – Почему не получается?

Тревога еще отчетливее проступила на лице Чу Ваньнина, и он со вздохом пояснил:

– Как я и думал, заклятия перемещения здесь не действуют. Боюсь, чтобы вернуться в мир живых, нам сперва нужно выбраться из этого дворца.

Услышав это, Мо Жань упрямо закусил губу. Его глаза сверкнули решимостью.

– Я в любом случае вытащу вас отсюда, учитель, – хрипло произнес он после долгого молчания.

– И тебе стоит поспешить, – заметил Чу Ваньнин, искоса взглянув на него. – Конечно, дворец огромен, и призрачной страже будет сложно нас найти, однако здесь не добыть ни воды, ни пищи. Мне все это не нужно, а вот ты долго не продержишься.

Мо Жань только улыбнулся:

– Я легко смогу перенести голод. С детства привык.

Дождавшись, когда шум кругом стих, они покинули убежище и двинулись вперед по пустынной каменной мостовой. Ледяной лунный свет струился с небес на фигуры двоих идущих рядом путников, один из которых отбрасывал тень, а другой – нет.

– Учитель, – нарушил тишину Мо Жань.

Чу Ваньнин молчал.

– Тогда, у ворот, я вел себя с вами неподобающе. Простите меня.

Чу Ваньнин на миг застыл от изумления, а потом опустил ресницы, и его взгляд заметно похолодел:

– Ничего страшного.

– Положение было столь отчаянным, что я и словами... Тоже мог обидеть вас. Простите меня и за это.

Чу Ваньнин ничего не ответил.

– И настаивать, будто вы уже связали себя клятвой верности, тоже было в корне неправильно. Простите, пожалуйста.

Чу Ваньнин вдруг остановился и ледяным тоном поинтересовался:

– И долго еще ты намерен сыпать извинениями? Не можешь сказать что-нибудь другое?

– Другое? – растерянно переспросил Мо Жань.

Он добросовестно задумался на пару мгновений, а потом с осторожностью попробовал:

– Тогда... Я очень сожалею?

Чу Ваньнин лишь раздраженно отвернулся и пошел вперед.

Бедный Мо Жань так и не понял, что именно сказал не так. В итоге он пришел к выводу, что просто успел надоесть учителю. Опасаясь, что дальнейшими извинениями только сильнее разозлит Чу Ваньнина, он постоял немного, в недоумении скребя в затылке, а затем двинулся следом за наставником.

– Учитель.

– М-м-м?

– А у вас в прошлом... случались какие-нибудь судьбоносные встречи? – не удержался от вопроса Мо Жань.

Чу Ваньнин, помедлив, обернулся.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я обнаружил здесь, в призрачном царстве, другую вашу дихунь. Получается, что у вас на одну частицу души больше, чем у обычных людей... Еще я успел побывать в тереме Шуньфэн, где встретил Чу Сюня и спросил у него, в чем может быть причина, а он сказал, что лишняя частица обычно принадлежит другому человеку и среди изначальных трех частей человеческой души ее не должно быть, – с сомнением в голосе поведал Мо Жань. – Но если посчитать все частицы вместе с той, что я видел в мире живых, то в общей сложности их получается четыре, и все они выглядят одинаково, как вы, вот я и подумал... Может, в прошлом вы были самой судьбой с кем-то связаны тесными узами?..

Чу Ваньнин немного помолчал. Его глаза вдруг едва заметно блеснули, словно он о чем-то вспомнил, но он почти сразу опустил веки и сказал:

– Кажется, ничего такого со мной не случалось.

Вслед за этим Чу Ваньнин, помедлив, с сомнением и некоторым недоумением в голосе переспросил:

– У меня правда четыре разумных души?

– Ага.

Чу Ваньнин тоже не знал, как такое могло случиться. На какое-то время он погрузился в размышления, потом наконец сказал со вздохом:

– Разобраться с этим вопросом не в моих силах. Однако раз он все равно ни на что не влияет, то лучше оставим его.

Они продолжали осторожно красться по глухой узкой тропке, попутно исследуя технику, с помощью которой Четвертый Владыка опечатал весь свой дворец.

– У всякой завесы есть слабое место, где скорее образуется брешь.

С этими словами Чу Ваньнин приблизился к одной из привратных башен и провел пальцами по стене, сложенной из грубо обработанных камней, по которым струилось голубоватое сияние. Закрыв глаза, Чу Ваньнин попытался ухватить этот бегущий под каменной кладкой поток, но, не имея духовной силы, почувствовать его было невероятно трудно. После нескольких бесплодных попыток расстроенный Чу Ваньнин опустил руки и покачал головой.

– С неполной душой и без духовной силы я не смогу найти слабое место в этой завесе.

– Учитель, может, вы расскажете мне, что делать, и я попробую? – предложил Мо Жань.

– Не выйдет. Сложнейшему мастерству волшебных завес не обучиться за пару дней.

Тогда Мо Жань спросил:

– А где, как правило, находятся уязвимые места у завес? Может, нам стоит просто пощупать завесу везде, где может быть тонко?

– У каждой завесы своя уязвимость, и никакого правила попросту не существует. Даже не знаю, сколько может уйти времени на то, чтобы проверить все возможные слабые места.

– А как еще узнать, если не попробовать? – со смехом заметил Мо Жань. – Кто знает, вдруг мне повезет!

Чу Ваньнин уже хотел было что-то ему ответить, как вдруг краем глаза заметил мелькнувшую за углом белую тень. Он тотчас сурово сдвинул брови и по привычке вытянул руку в попытке призвать Тяньвэнь, но, разумеется, в этом не преуспел. Невольно помрачнев еще сильнее, Чу Ваньнин громко рявкнул:

– Кто там?!

Белесая тень сразу же сорвалась с места, надеясь скрыться.

Но в планы Мо Жаня не входило давать ей такую возможность. Юноша одним прыжком настиг призрака, крепко схватил его и зажал ему рот, чтобы он не смог позвать на помощь, после чего заломил ему руки за спину и пинком заставил встать на колени. Повнимательнее приглядевшись к пойманному, Мо Жань невольно закипел от гнева:

– Жун Цзю!

На земле перед ним сидела хрупкая белокожая девушка, стройная и гибкая, как ствол ивы, согнувшейся под ураганным ветром. Когда Мо Жань назвал ее имя, она даже не повернула головы – только молча сидела, упрямо глядя перед собой.

– Что, опять хотела на нас донести? – прорычал Мо Жань. – Правда думаешь, что я не смогу тебя прикончить?!

Чу Ваньнин, который до этого никогда не встречал Жун Цзю, подошел ближе. Опустив голову, он окинул девушку взглядом и спросил Мо Жаня:

– Ты с ней знаком?

Юноша не знал, что ответить. В его голове промелькнуло воспоминание о том, как Чу Ваньнин отстегал его на террасе Шаньэ, и, между прочим, этому наказанию он подвергся именно из-за Жун Цзю. Тогда Мо Жань еще считал своего учителя злым и жестоким, а потому затаил на него глубокую обиду; но сейчас, когда судьбе стало угодно вновь поворошить прошлое, он ощущал лишь жгучий стыд.

Чу Ваньнин, однако, не увидел в его молчании ничего странного. Решив, что эта девушка была просто старой знакомой Мо Жаня, он продолжил:

– Раз она шла за нами, будет неправильно бросить ее здесь. Как только нам удастся найти способ выбраться, заберем ее с собой. – Чу Ваньнин еще раз внимательно оглядел Жун Цзю с ног до головы. – Такой славной девушке надлежит вернуться в круг перерождений как можно скорее.

Мо Жань просто-напросто лишился дара речи.

Ошеломленная Жун Цзю после слов Чу Ваньнина о «славной девушке» и вовсе опешила. Правда, почти сразу на ее лице расцвела обворожительная улыбка.

– Это и есть учитель? – поинтересовалась она, кокетливо скосив глаза на Мо Жаня.

– Какой еще учитель? Не смей его так называть! – вспыхнул юноша. – Это мой учитель!

Тогда Жун Цзю нарочно, чтобы позлить Мо Жаня, которого терпеть не могла, с видимым наслаждением протянула:

– А-а-а, вот как, мой учитель.

– Ах ты!..

Тут Чу Ваньнин наконец почувствовал неладное и вклинился в их беседу:

– Мо Жань, вас с ней связывает старая вражда?

– Ну, я...

– Не сердитесь на него, добрый учитель, – улыбнулась Жун Цзю. – Нас связывает не то чтобы старая вражда, скорее старая дружба.

Жун Цзю произнесла эти слова таким двусмысленным тоном, что Чу Ваньнин, хоть и промолчал, сразу прищурился, а его губы сжались в тонкую линию. Внешне казалось, будто он отнесся к сказанному совершенно равнодушно, однако скрыть недовольство ему все же не удалось. Жун Цзю же, которая с малых лет трудилась в веселом доме, прекрасно умела читать настроение людей по их лицам. Разве могли потаенные чувства человека такой чистой и невинной натуры ускользнуть от ее взгляда?

Жун Цзю распахнула свои обольстительные глазки, по форме напоминавшие лепестки цветка персика, смерила Чу Ваньнина цепким взглядом и уже хотела было сказать еще какую-нибудь гадость, дабы подлить масла в огонь, но учитель Мо Жаня ее опередил:

– Смерть есть смерть. О какой старой дружбе может идти речь в загробном мире?

– Но вы ведь сами спросили, господин бессмертный, разве нет? – улыбнулась Жун Цзю. – Я лишь ответила вам со всей искренностью, только и всего.

– Вас разве кто-то спрашивал? – ледяным тоном произнес Чу Ваньнин. – С самого начала я обращался только к нему.

Кого именно Чу Ваньнин имел в виду, было ясно без слов. В его тоне, таком резком, что казалось, будто он вот-вот взорвется, словно пороховая бочка, читалось предельно ясное намерение провести четкую границу между ней и своим учеником. Мо Жаню стало лестно; по груди прокатилась волна приятного тепла, и ему тотчас захотелось ответить учителю, но не успел он приблизиться, как Чу Ваньнин сердито отвернулся и бросил:

– Разбирайся с этим сам.

Вот только Мо Жань понятия не имел, как лучше поступить. Если они отпустят Жун Цзю, она опять побежит донести на них или навредит как-нибудь еще; а взять ее с собой – все равно что добровольно согласиться таскать на себе бочку с порохом: скажет что-нибудь не то, и они с Чу Ваньнином опять сцепятся насмерть. Пока Мо Жань мучился с выбором, Чу Ваньнин отошел обратно к стене и продолжил изучать возведенную Четвертым Владыкой завесу. Мо Жань схватил Жун Цзю за ворот, рывком поднял с земли и прошипел:

– Чего тебе надо, а?!

– Покоя нет, тоска сердце снедает. – Пушистые ресницы Жун Цзю затрепетали, и из-под них блеснули прекрасные глаза. – Смотреть, как негодяй вроде вас пытается начать все сначала, для меня невыносимо.

Но Мо Жань прекрасно знал, что вести себя как собака на сене было не в правилах Жун Цзю. Какой бы сильной ни была ее ненависть и обида, важнее для нее, как и всегда, было устроиться получше и жить себе спокойно. Поэтому она уж точно не побежала бы за ними без серьезной на то причины и зная, что идет на серьезный риск.

Взгляд Мо Жаня скользнул ниже и остановился на ступнях Жун Цзю.

Обута была лишь одна из изящных белых ножек – вторая, босая, была густо вымазана в грязи. Не иначе, их обладательница в спешке откуда-то удирала.

– Говори правду, – прищурился Мо Жань.

– Так я же сказала, невыносимо смотреть, как... – опять затянула свое Жун Цзю.

– Будешь дальше врать и пытаться меня запугивать – завяжу тебе глаза и заткну рот, а потом брошу в какой-нибудь высохший колодец, – пригрозил Мо Жань. – Ты уже призрак, так что от голода не помрешь, но и вылезти не сможешь. Если повезет, дня через три-четыре тебя обнаружат стражники, а если нет, так и проторчишь там десять лет до следующего перерождения. – Помедлив, Мо Жань негромко добавил: – Так что подумай хорошенько.

Жун Цзю переменилась в лице.

– Я изменила решение, – наконец произнесла она после долгого молчания. – Больше не хочу здесь оставаться. Вы должны помочь мне выбраться.

– А что такое? Разве ты не собиралась хорошо тут устроиться?

С досадой прикусив губу, Жун Цзю сердито вскинула голову.

– Я тоже хочу жить нормальной жизнью и тоже смогу начать все сначала. – Потом она сделала глубокий вдох и закончила: – Хочу вернуться в круг перерождений.

– Ладно, допустим. Тогда спрошу вот что: это ты навела стражников на мой след?

Жун Цзю молчала.

– Не хочешь говорить? Так я заставлю, – тихим, угрожающим тоном проговорил Мо Жань, и в его ладони вспыхнул алый огонек. – Отвечай.

– Да, да, это я донесла, я сказала им. Ну и что с того? – Жун Цзю вскинула подбородок, и ее глаза сверкнули ненавистью и обидой. – Разве я смогла бы сбежать, если бы они не отвлеклись на погоню за вами?

Мо Жань отпустил ворот платья Жун Цзю и со злым смешком отметил:

– Да, умеешь ты добить лежачего.

– Ага, а еще у меня здорово получается поливать людей грязью. – Жун Цзю неторопливо привела в порядок прическу и поправила одеяние, после чего стрельнула взглядом в сторону стоявшего неподалеку Чу Ваньнина. – Господин бессмертный Мо, этот человек вам очень дорог, верно? А если я возьму и подробно поведаю ему о том, как вы со мной поступили, даже без преувеличений и приукрашиваний, как думаете, что он на это скажет?

Глава 117. Учитель велел мне выметаться

Мо Жань решил, что Жун Цзю собралась рассказать Чу Ваньнину о его старых нехороших поступках. Если учитель узнает, сколько глупостей в свое время совершил его ученик, он непременно выйдет из себя.

– Даже не думай об этом! – торопливо запретил Мо Жань.

– Тогда ты возьмешь меня с собой и будешь защищать, – промурлыкала Жун Цзю с обворожительной улыбкой. – А я буду послушной девочкой, никому ничего не скажу и не стану путаться у тебя под ногами.

Мо Жаню не оставалось ничего другого, кроме как согласиться. Тихо выругавшись, он отвернулся и пошел прочь. Девушка, разумеется, сразу поняла, что его молчание означало согласие, и, ликуя, двинулась следом. Однако Мо Жань, не успев сделать и пары шагов, вдруг резко повернулся, ткнул пальцем девушке в грудь и тихо пригрозил:

– Клянусь тебе, Жун Цзю, если ты не будешь соблюдать условия сделки, перерождения тебе не видать. Я лично прослежу за тем, чтобы твоя душа рассеялась в пыль.

– Не тронете меня – я не трону вас. Не станете меня обижать – и я не нарушу слово, – кокетливым голоском заявила Жун Цзю. – Господин бессмертный Мо, вам прекрасно известен мой нрав, разве нет? Мы ведь с вами старые друзья.

Насколько Мо Жань когда-то был без ума от ее нежного, ласкающего слух голоса, настолько же омерзительным он казался ему сейчас. Делать, однако, было нечего. Глядя, как Жун Цзю грациозно подходит к Чу Ваньнину и встает рядом, Мо Жань невольно спросил себя: как он мог увлечься ею в прошлой жизни, где были его глаза?

Сун Цютун, Жун Цзю... И почему он уделял столько внимания каким-то пустышкам?

Имей Мо Жань возможность встретиться с самим собой из прошлого, он бы тотчас ухватил этого Тасянь-цзюня за шею, оторвал бы его тупую башку и заглянул бы внутрь, чтобы убедиться, есть ли внутри хоть что-нибудь. В самом деле, ну что это такое?

К счастью, Жун Цзю не сказала ничего неприличного, а Чу Ваньнин во всем, что касалось отношений между людьми, был наивен и чист, как белый лист бумаги. Опытная мастерица вешать лапшу на уши, Жун Цзю с широкой улыбкой что-то ему быстренько объяснила, и нахмуренный лоб Чу Ваньнина постепенно разгладился.

Он даже подумал: «Неужели в том, что я неправильно понял смысл слов “старая дружба”, виноват лишь я сам и грязные мысли, затмившие мой разум?» Лицо Чу Ваньнина осталось таким же бесстрастным, но ему стало очень неловко.

Присоединившись к компании, Жун Цзю решила, что ей тоже следует вкладывать силы в достижение общей цели.

– Хоть эта тропа и малолюдна, нельзя сказать с уверенностью, что тут нас никто не найдет. Если вы хотите спокойно поискать слабое место в завесе, я отведу вас кое-куда, – предложила неплохо знавшая территорию дворца девушка.

Место, о котором говорила Жун Цзю, оказалось складом тканей, из которых в призрачном царстве шили одежду. Стопки отрезов белого полотна тянулись почти до самого потолка, и лучшего места для временного укрытия было не придумать.

Как только они трое отыскали самый укромный угол, Чу Ваньнин, будто лекарь, что щупает пульс у больного, прижал пальцы к стене и возобновил попытки прочувствовать технику, с помощью которой Четвертый Владыка накрыл весь дворец непроницаемым куполом. Однако даже спустя весьма продолжительное время ему так и не удалось ничего «нащупать», к тому же он совсем обессилел. Накрыв его руку своей, Мо Жань снял его ладонь со стены и сказал:

– Отдохните немного.

Чу Ваньнин, злой из-за собственного бессилия, обиженно уставился на свою руку.

– И почему именно у этой частицы моей души совсем не осталось духовной силы?

– А я не могу поделиться с вами своей?

– У меня не получится ею воспользоваться. – Чу Ваньнин мельком взглянул на стоящую поодаль Жун Цзю и понизил голос: – Ты живой человек, а я призрак. Инь и ян, как известно, идут разными путями.

Немного отдохнув, Чу Ваньнин попробовал снова. Будь с ним все его разумные души хунь, а с ними и вся духовная сила, ему было бы достаточно влить мощный поток сил в завесу, чтобы быстро обшарить ее сверху донизу и обнаружить слабое место техники. Сейчас, однако, он был так слаб, что ему едва-едва удавалось соединиться с завесой, и то ему было так тяжело, словно он пытался отыскать крошечный листочек, дрейфующий где-то на поверхности безбрежного океана.

Спустя целую стражу ожидания Жун Цзю начала нервничать.

Подбежав к Мо Жаню, она вцепилась ему в локоть и спросила:

– Так мы сможем выбраться или нет?

– Не приставай, – отмахнулся Мо Жань. – Просто посиди тихо и подожди.

– Я скоро с ума сойду от беспокойства! Мне нужен ясный ответ: сможем или не сможем?

– От беспокойства толку не будет. Просто жди, и все.

– Я думала, ваш учитель очень сильный, – сказала Жун Цзю. – Но прошла уже куча времени, а ничего так и не произошло. Почему?

– Его разумные души разрознены, а эта частица, дихунь, лишена всех духовных сил. Слушай, можешь не нудить, а?

Жун Цзю при этих словах заметно приуныла и, грустно похлопав ресницами, уселась обратно на груду полотна.

Когда прошла еще одна стража с лишним, Жун Цзю встала, подошла к Чу Ваньнину и спросила:

– Господин бессмертный, а есть какой-нибудь другой способ?

– Нет, – не открывая глаз, ответил Чу Ваньнин. Его пальцы по-прежнему были прижаты к стене.

– Тогда... Тогда, может, есть способ вернуть вам хоть немножко сил?

Чу Ваньнин на миг задумался, а потом задал ей встречный вопрос:

– Вы обладаете духовной силой?

– Нет... – слегка опешила Жун Цзю. – А почему вы вдруг об этом спросили?..

– Если бы вы ею обладали, я бы мог позаимствовать у вас немного.

– Неужели все так просто? – обрадовалась Жун Цзю. – Тогда пусть господин бессмертный Мо поскорее...

– Его силы мне не помогут, – перебил Чу Ваньнин.

Жун Цзю не знала, что Мо Жань не был призраком. Улыбка застыла на ее лице.

– Почему?

– Ничего такого, просто... Несовпадение природного элемента.

Мо Жаню было прекрасно известно, что Чу Ваньнин не умеет врать, однако Жун Цзю действительно не следовало знать о том, что он был живым человеком, поэтому юноша поспешил встрять в разговор прежде, чем девушка начнет расспросы:

– Ты не могла бы посторожить снаружи? Если кого-нибудь заметишь поблизости, пожалуйста, сразу беги сюда и сообщи нам.

Жун Цзю злобно зыркнула на Мо Жаня, но поскольку все трое теперь были в одной лодке, она послушно побрела к воротам склада. Там она с видимой неохотой прислонилась к дверному косяку и принялась чистить ногти, то и дело посматривая по сторонам своими красивыми глазами с поволокой.

Убедившись, что Жун Цзю отошла достаточно далеко, Мо Жань присел рядом с Чу Ваньнином.

Некоторое время юноша колебался, но в итоге все же решил, что не хочет больше обманывать Чу Ваньнина, и заговорил:

– Учитель, я хочу... я хочу кое в чем признаться.

– Ты совершил какой-то проступок?

– Да. Помните, как вы однажды наказали меня на террасе Шаньэ за то, что я нарушил... – Мо Жань умолк. У него не было ни малейшего желания продолжать.

Человеческая совесть – поистине диковинная вещь. Когда ее обладателю все равно, что подумают о нем люди, она засыпает мертвым сном, зато тут же просыпается, как только человека начинает заботить, как он выглядит в чужих глазах.

Сконфуженный Мо Жань опустил голову и тихо продолжил:

– За то, что я нарушил четвертое, девятое и пятнадцатое правила.

Правило четвертое – не красть.

Правило девятое – не предаваться разврату.

Правило пятнадцатое – не лгать.

Разумеется, Чу Ваньнин прекрасно помнил тот случай. Он открыл глаза, но даже не взглянул в сторону Мо Жаня, только сказал:

– Да.

Глядя на его красивое, но такое равнодушное лицо, Мо Жань еще больше съежился от стыда. Прошло немало времени, прежде чем он опустил взгляд и совсем тихо произнес:

– Простите меня, учитель.

На самом деле Чу Ваньнин уже начал смутно догадываться, в чем именно хотел признаться его ученик, и ощутил по этому поводу крайнее раздражение. Однако в нынешнем положении у них были дела поважнее, да и о постыдных делишках Мо Жаня он узнал не сейчас, так что Чу Ваньнин на это лишь сухо бросил:

– Ты ведь уже понес причитающееся наказание и с тех пор ничего подобного не совершал. Зачем снова об этом вспоминать?

– Потому что эта Жун Цзю... На самом деле...

Мо Жань не стал договаривать. Надолго повисла тишина.

Потом Мо Жань вдруг услышал, как его учитель с холодной усмешкой спросил:

– Выходит, это была она?

– Да.

Мо Жань не осмеливался даже поднять голову и взглянуть учителю в лицо. Да, последователям духовной школы пика Сышэн не запрещалось вступать в брак, и у большинства молодых учеников имелись возлюбленные вне школы – все это считалось делом обычным. Но Чу Ваньнин был совсем другим. Он следовал целомудренному Пути чистых помыслов и относился с презрением ко всему, что было связано с сердечными делами.

К тому же его ученик тогда даже не собирался обзаводиться возлюбленной, как приличный человек...

Сюэ Чжэнъюн души не чаял в своем племяннике и снисходительно относился к его выходкам. В конце концов, Мо Жань был совершеннолетним, Пути чистых помыслов не следовал, и целыми днями сохранять душу чистой от порочных желаний в его намерения не входило, так что на его похождения вполне можно было закрыть глаза. Но Чу Ваньнин такого вынести не мог – его передергивало от омерзения.

Во время наказания на террасе Шаньэ Мо Жань ясно прочитал в глазах Чу Ваньнина брезгливость, презрение и отвращение.

И пусть с тех пор уже много воды утекло и сам Мо Жань больше не совершал подобных поступков, встреча с Жун Цзю в призрачном царстве едва ли была для Чу Ваньнина приятной. Сейчас Мо Жань имел возможность в полной мере оценить мудрость поговорки «Не радуйся, что будто пронесло: для кары просто время не пришло».

Брань и побои Мо Жаня не пугали. Ему было даже немного жаль, что Чу Ваньнин не может сейчас достать Тяньвэнь и хорошенько его отделать. Лишь бы не было больше никаких недоразумений. Лишь бы из-за этого старого проступка найденная с таким трудом земная душа учителя не развернулась и в гневе не сбежала от него. Если Чу Ваньнин и впрямь в сердцах уйдет, Мо Жаню останется, пожалуй, только наложить на себя руки. Чем дольше он размышлял об этом, тем сильнее тревожился. Вместо того чтобы трястись в ожидании, когда эта пороховая бочка Жун Цзю возьмет и рванет, лучше самому честно во всем признаться.

Мо Жань заранее все продумал и решил во время разговора встать так, чтобы загородить проход к двери склада. Если Чу Ваньнин после его признания встанет и попробует уйти, Мо Жань проявит величайшее неповиновение и попросту свяжет его. Пусть потом злится, сколько ему будет угодно. Мо Жань не мог позволить ему исчезнуть, и все тут.

Пока юноша старательно продумывал свои дальнейшие шаги, Чу Ваньнин шевельнулся. В сумраке тускло блеснула золотая вышивка.

– Учитель... – тихо произнес Мо Жань, чувствуя, как трепещет сердце.

– Ты уже был наказан, и времени с тех пор прошло более чем достаточно. Зачем ты говоришь мне об этом сейчас? – Чу Ваньнин отвел в сторону безразличный взгляд. Его тонкие губы тронула саркастическая усмешка. – Разве меня это касается?

Мо Жань, не ожидавший услышать такое от собственного учителя, застыл в изумлении.

Чу Ваньнина распирало от злости, но внешне он выглядел так, будто его душевное равновесие просто слегка поколебалось. Мо Жань же решил, что учитель окончательно в нем разочаровался, больше не желает иметь с ним ничего общего, и вообще ему теперь совершенно все равно, что станет творить его ученик.

– Учитель, в прошлом я был неправ, пожалуйста, не сердитесь... – торопливо затараторил переполошившийся юноша.

– С чего бы мне сердиться? Разве есть на что?

Что бы Чу Ваньнин ни говорил, его настроение упорно ползло вниз. В конце концов он не выдержал и сердито выпалил:

– Я прекрасно знаю, что между вами все не так просто. Какая еще «старая дружба»? Одурачить меня хотел? Пошел прочь!

Мо Жань молчал.

– Прочь! – повторил Чу Ваньнин.

Хоть вся эта история осталась в далеком прошлом, он все же не смог сдержаться и язвительно прошептал:

– Ни стыда ни совести.

Но Мо Жань никуда не ушел. Он продолжал сидеть рядом, не отводя от лица учителя неподвижного взгляда своих ясных глаз.

– Я не уйду, – наконец произнес он после долгого молчания.

– Вон! – рассвирепел Чу Ваньнин. – Не желаю сейчас тебя видеть!

– Не уйду, – пробормотал Мо Жань, упрямый, как булыжник посреди дороги, что не дает спокойно проехать ни одной повозке.

Он знал, что достоин ненависти и презрения. Но он смотрел на Чу Ваньнина покрасневшими от подступивших слез глазами, и помимо упорства в них читались растерянность и мольба.

– Я боюсь, что если уйду, вы убежите... Учитель, не бросайте меня.

Чу Ваньнин даже не подозревал, что его ученик мог такое помыслить.

Да, всякий раз он думал о поступке Мо Жаня с отвращением, но он слышал о подобном не впервые и не мог не признать, что такие истории случались в мире совершенствующихся сплошь и рядом. После наступления совершеннолетия как парни, так и девушки из тех, кто не следовал по Пути чистых помыслов, начинали вступать в интимные отношения, и никого из старших это не удивляло.

Сюэ Мэн, в отличие от Мо Жаня, рос в прекрасных условиях, в любви и заботе. Его родители были порядочными людьми и воспитывали сына в строгости, благодаря чему он не стал таким же взбалмошным дурнем, как дети из других семей с высоким положением. Ну а Мо Жань что? От природы упрямый и своенравный, он еще и рос без отца, в веселом доме, где его мать трудилась управляющей. Он был просто-напросто брошенным, никому не нужным и жутко непослушным щенком, который привык творить все, что ему вздумается. Лишь когда ему исполнилось четырнадцать, дядя наконец вытащил парня за шкирку из болота, в котором он сидел, и принес его, ощерившегося, с головы до ног вымазанного грязью, на пик Сышэн.

Если бы кто-то сказал Чу Ваньнину, что этот мальчик благороден душой, невинен и чист, как кусок нефрита наивысшего качества, он бы ни за что в это не поверил. Уж кем-кем, а идиотом Чу Ваньнин точно не был.

Но одно дело – все знать и понимать, а совсем другое – своими глазами видеть эту красотку Жун Цзю, с которой когда-то спутался его ученик.

Чу Ваньнин понял, что больше не сможет сдерживать закипающий внутри гнев. Вскочив с места, он грубо оттолкнул Мо Жаня и рявкнул:

– Выметайся!

– Учитель...

– Прочь, я сказал!

Ничего не поделаешь: понуро опустив голову, Мо Жань потащился к воротам склада.

Увидев его с кислым лицом, Жун Цзю удивилась.

– Ох, господин бессмертный Мо, что случилось? Вы что, повздорили со своим учителем?

Мо Жаню в тот момент совсем не хотелось с ней разговаривать. Стоило ему на нее взглянуть, как у него тут же разболелась голова. В прошлой жизни Мо Жань путался с Жун Цзю в надежде получить хоть каплю душевного тепла; в новой же, обуреваемый ненавистью, опять связался с ней только из жажды хорошенько насолить... Но, как бы то ни было, свершившегося уже не изменить.

– Иди внутрь, я один посторожу.

Место возле ворот было самым опасным, так что Жун Цзю охотно его послушалась.

Правда, пройдя пару шагов, все же не удержалась и обернулась. Ей вдруг стало любопытно, как Мо Жань попал в загробный мир. Отчего он вдруг так сильно изменился? Странно это. Как будто за последние несколько лет, что они не виделись, ему пришлось пережить что-то очень серьезное.

Помахивая длинными ресницами, как двумя веерами, девица оглядела Мо Жаня с ног до головы. Что-то в его облике насторожило Жун Цзю. Она присмотрелась, и ее взгляд упал на едва заметную тень, лежавшую на земле у ног Мо Жаня...

Жун Цзю замерла, не веря своим глазам.

Глава 118. Даже учитель порой попадает впросак

Тело Мо Жаня отбрасывало тень.

Так он... не мертвец?

Озарение настигло Жун Цзю, как вспышка молнии, и в ее памяти тотчас замелькали замеченные ранее детали, тогда несущественные, а ныне обретшие смысл. Если бы у девушки в жилах текла кровь, она бы наверняка тут же прилила к голове, где воцарился бы полнейший беспорядок.

Какое-то время Жун Цзю просто стояла столбом. Реакция человека на потрясения часто зависит от его образа жизни. К примеру, неустроенные люди, как пуганые вороны, и куста боятся: если случается что-то плохое, у них тут же душа уходит в пятки от ужаса. Еще бывают подобные Сюэ Мэну баловни судьбы, всегда спокойные и расслабленные; таких неприятными происшествиями вообще не испугаешь.

А люди, как Жун Цзю, всю жизнь прожившие в нищете и грязи и перенесшие уйму тягот, первым делом задумываются лишь о двух вещах: первое – не принесет ли произошедшее лично им вред, второе – если нет, то смогут ли они извлечь из него какую-нибудь выгоду для себя.

Девица быстро сообразила, что Мо Жань, спустившийся в загробный мир живым, и впрямь может принести ей выгоду, и притом немалую.

Нужно лишь рассказать кому следует о том, кто он такой на самом деле, и донос точно поставят ей в большую заслугу. Из благодарности наверняка еще и что-нибудь ценное дадут, и при дворце оставят. Там уж она развернется. И придет время, когда она наконец сможет гордо поднять голову и вдохнуть полной грудью. Ну не везло ей всю жизнь, и что с того? Нужно лишь вовремя ухватиться за подвернувшуюся возможность, и тогда бедная девушка с легкостью воспарит к желанной вершине.

Какой шанс! Будто с неба в руки Жун Цзю упал горяченький пирожок с мясом!

И зачем ей теперь стремиться в круг перерождений, когда она вот-вот сможет перевернуть ситуацию в свою пользу и не только устроиться наилучшим образом, начав все сначала, но еще и отомстить? Жун Цзю едва заметно прищурила свои азартно блестевшие глаза, по форме похожие на лепестки цветка персика. В мечтах она уже видела себя богатой придворной, перед ее внутренним взором, как наяву, колыхалась голубоватая занавеска бамбукового паланкина – не хуже, чем у чиновников призрачного царства, – в котором она невозмутимо разъезжает среди всех этих жалких призраков.

Представляя свое блестящее будущее, Жун Цзю веселела на глазах. Однако, призадумавшись над исполнением плана, она вспомнила о том, что родилась хрупкой и слабой девушкой, а значит, так просто улизнуть из-под носа у Мо Жаня и помчаться доносить у нее точно не получится. Нужно было как-нибудь отвлечь его, да так, чтобы ему стало совсем не до нее...

Пока Жун Цзю мысленно искала верный способ обмануть Мо Жаня, ее взгляд вдруг остановился на Чу Ваньнине.

Присев рядом с ним, она подперла щеку ладонью и позвала:

– Господин бессмертный Чу!

Тот сделал вид, что всецело поглощен изучением завесы, и не издал ни звука в ответ. Его глаза были плотно закрыты, но взгляд под веками был так холоден, что его ресницы, казалось, вот-вот покроются слоем инея.

– Пока ничего не нашли? – вновь попыталась заговорить с ним Жун Цзю.

Она подождала еще немного, но Чу Ваньнин по-прежнему молчал. Видя, что он хоть и не обращает на нее никакого внимания, но все же не прогоняет, девушка еще немного посидела, болтая сама с собой обо всем, что приходило в голову, а потом вдруг негромко сказала:

– На самом деле, господин бессмертный Чу, я тогда не сказала вам всей правды. Побоялась, что вы из презрения не захотите сжалиться надо мной и бросите там совсем одну.

Чу Ваньнин нахмурил свои черные брови. Он не произнес ни слова, но его лицо было так напряжено, словно он из последних сил сдерживал рвущийся наружу огонь.

Разве могла Жун Цзю не заметить полыхающего внутри него пламени?

– Пока стояла у ворот, я успела все тщательно обдумать и поняла, что мне не следовало ничего от вас скрывать, – смиренно произнесла Жун Цзю своим нежным высоким голоском. – Чувство вины измучило меня так сильно, что я решила подойти к вам и честно признаться...

До чего удачно Жун Цзю начала свой спектакль – по случайности заговорила теми же словами, что и Мо Жань, который захотел «кое в чем признаться».

Стоило Жун Цзю завести разговор об их с Мо Жанем общем позорном прошлом, как он тут же яростно распахнул глаза и, не глядя в сторону девушки, ледяным тоном спросил:

– В каком именно заведении вы работали в прошлом?

– Господин бессмертный, вы... вы знали? – опешила Жун Цзю.

Она невольно бросила взгляд в сторону ворот, где стоял Мо Жань. «Скверно», – подумала девушка. Да этот Мо, оказывается, не собирался ничего скрывать от своего учителя и потому опередил ее, во всем признавшись! Интересно, если она сейчас поднесет факел, у нее еще получится устроить приличный пожар?

– Мы с господином бессмертным Мо...

Но Чу Ваньнин почти сразу перебил:

– Я спросил, в каком именно заведении вы работали.

– В тереме Сяньтао^[15] городка Цзычжу, – кусая губы, ответила Жун Цзю.

– Терем Сяньтао, значит, – повторил Чу Ваньнин, криво усмехнулся и вновь умолк. На его лицо было страшно смотреть.

Жун Цзю, поджав губы, долго исподтишка бросала на него взгляды, прежде чем решила прощупать почву:

– Господин бессмертный Чу, надеюсь, вы меня не презираете за это?

Чу Ваньнин красноречиво промолчал.

– Судьба моя была горькой, а тело – хрупким и слабым. Меня продали в веселый дом в раннем детстве. Но будь у меня возможность выбирать, я бы, может, была похожей на вас, господин бессмертный, стала бы такой же отважной и полной достоинства, боролась бы со злом и изгоняла демонов.

Жун Цзю испустила тяжелый вздох, а потом словно бы с грустью пробормотала:

– Вот бы после перерождения мне стать такой же талантливой и выдающейся, как вы...

– Природа человека, так же как и его дух, не претерпевает в круге перерождений никаких изменений, – сухо отозвался Чу Ваньнин. – Прошу прощения, но у нас с вами не может быть ничего общего.

Жун Цзю резко поставили на место, но даже после этого ее улыбка не дрогнула. Покорно опустив голову, девушка сказала:

– Я прекрасно знаю, что мне не сравниться с вами, господин бессмертный. Это лишь мои смелые надежды, только и всего. Такие, как я, не могут жить без хотя бы крохотного лучика надежды, без сокровенной мечты. Не будь у меня этого, боюсь, я бы протянула в веселом доме не больше полугода, а потом бы покончила с собой.

Чу Ваньнин, однако, ответил на ее слова лишь равнодушным молчанием. Девушка снова покосилась в ту сторону, где стоял Мо Жань, убедилась, что он точно не мог слышать их с Чу Ваньнином беседу, и лишь тогда с тихим вздохом произнесла:

– Посетители публичных домов в большинстве своем люди грубые и жестокие, и нас, проституток, даже за людей не считали. Мне поистине повезло принимать у себя такого милостивого посетителя, как господин бессмертный Мо, многие мне завидовали.

Чу Ваньнин по-прежнему молчал, но вены на его руках вздулись от напряжения, а пальцы впились в стену так, что, будь у него духовные силы, в каменной кладке бы тотчас образовалось пять ровненьких дырок. Он держался какое-то время, но в итоге не стерпел и крайне мрачным тоном поинтересовался:

– И чему было завидовать?

На милом и привлекательном личике Жун Цзю отразилось ровно столько сердечной теплоты, сколько было нужно в данный момент.

– Господин бессмертный Мо – очень хороший человек. Хоть в нашу последнюю встречу он и повел себя глупо, взяв все мои деньги, я думаю, что сама виновата: видимо, не смогла обслужить его как следует. Во всяком случае, прежде он вел себя как разумный человек и благодаря своему добродушному нраву всегда был желанным гостем в нашем веселом доме.

Чу Ваньнин молча слушал, сохраняя на лице выражение ледяного спокойствия.

– Все девушки, которым доводилось проводить ночь с господином бессмертным Мо, потом очень скучали по нему.

– И часто он у вас там бывал?

Жун Цзю изобразила горькую усмешку.

– Что вы понимаете под словом «часто»? Не знаю, как ответить на ваш вопрос, господин бессмертный.

– Тогда просто скажите, сколько времени обычно проходило между его визитами и когда он был у вас в последний раз. – Когда Чу Ваньнин говорил, его тонкие губы сходились и расходились, словно два сверкающих лезвия, уже готовых лишить Мо Жаня жизни.

Притворившись, будто не заметила холодного и мрачного блеска в глазах Чу Ваньнина, Жун Цзю продолжила подливать масла в огонь:

– Как часто он приходил, уже не припомню, но из тридцати дней десять точно бывал у нас... Ох, но ведь все это давно в прошлом. Не стоит его винить, господин бессмертный Чу...

– Я спросил о том, когда он приходил в последний раз. – Лицо Чу Ваньнина прямо-таки превратилось в застывшую маску. – Отвечайте.

На самом деле со дня своего перерождения Мо Жань больше ни разу не посещал Жун Цзю и вообще не заглядывал в публичный дом.

Однако по одному взгляду на Чу Ваньнина девушка сразу поняла, что говорить правду никак нельзя, и, прикинувшись дурочкой, подбросила в разгорающийся костер еще дровишек:

– На этот вопрос мне тоже... нелегко ответить, однако до своей смерти я от случая к случаю видела господина бессмертного Мо в нашем веселом доме... Так мне кажется, потому что он был далеко, и мне сложно сказать точно.

Она едва успела договорить. Чу Ваньнин резко вскочил на ноги, убрал со стены свои длинные пальцы и опустил руки. Широкие рукава свободно повисли вдоль тела.

В полумраке склада было хорошо видно, как все его тело бьет нервная дрожь, а в глазах пробегают обжигающие гневные искры.

Жун Цзю про себя возликовала. До чего легко оказалось обмануть этого наивного господина бессмертного! Девушке, которая провела всю жизнь в стенах публичного дома и прекрасно научилась направлять мысли людей в нужное ей русло, достаточно было сказать лишь пару фраз, чтобы поймать на крючок такого порядочного и простодушного человека, как Чу Ваньнин.

На лице Жун Цзю тем временем появилось заранее заготовленное выражение крайней растерянности.

– Что случилось, господин бессмертный Чу? – торопливо пролепетала она. – Неужели я что-то не то сказала? Но... но в любом случае все уже давно позади, вам ни в коем случае не стоит ни в чем упрекать господина бессмертного Мо... Он... он вовсе не такой уж порочный человек...

– Вам ли говорить мне о том, порочен он или нет? – резко ответил Чу Ваньнин, которого по-прежнему трясло от гнева. – Он – мой ученик! Разве вашим мнением кто-то интересовался?!

– Господин бессмертный Чу...

Но Чу Ваньнин больше не обращал на нее внимания. В его глазах застыл вековой лед, под толщей которого бушевало жаркое пламя гнева. Оттолкнув Жун Цзю с пути, он решительно двинулся к воротам склада. Подошел к Мо Жаню сзади, схватил его за ворот и рывком поднял на ноги.

– Учитель? – оглянулся изумленный Мо Жань.

Чу Ваньнин так резко отдернул руку, будто ворот ученика был для него слишком грязен. Словно тихо рычащий леопард, изготовившийся к прыжку, он долго буравил Мо Жаня неподвижным взглядом, но от злости не мог произнести ни слова.

А что он мог сказать?

Похоже, то наказание на террасе Шаньэ не возымело на Мо Жаня никакого действия и не смогло заставить его образумиться. Очевидно, его недавнее покаяние ровным счетом ничего не значило, просто притворно повилял хвостиком, и все...

Кто бы мог подумать, что Мо Жань станет украдкой бегать в какой-то там терем Сяньтао!

А Мо Жань даже не подозревал, что стал жертвой коварного наговора. Однако по крайне недовольному лицу Чу Ваньнина он прекрасно видел, что учитель не только опять злится, но и, если он все правильно разглядел, из-за чего-то сильно расстроен, хоть и пытается изо всех сил это скрыть.

– Мо Вэйюй, сколько же в твоих словах было правды на самом деле?

Голос Чу Ваньнина звучал совсем сипло, а ресницы обиженно трепетали. Он долго молчал, а потом наконец тихо сказал:

– Ты... Дурное от природы и правда не поддается исправлению!

Эти слова были подобны каменной глыбе, которая обрушилась в морские волны, подняв высоченные брызги.

Мо Жань резко вздрогнул, отступил назад и покачал головой, растерянно глядя на учителя.

Нет...

Не может быть...

В прошлой жизни Чу Ваньнин произнес эту фразу в сердцах, когда ученик окончательно его разочаровал.

Почему же сейчас, когда все было прекрасно, он сказал эти слова снова?

Ошарашенный Мо Жань попытался было что-то пролепетать, но Чу Ваньнин не позволил ему и рта открыть. В его глазах пылали яростные костры.

– Сколько еще ты будешь мне лгать?! – хрипло спросил Чу Ваньнин.

В голове у Мо Жаня творился полный кавардак.

Лгать? О чем? Что такого узнал Чу Ваньнин?

В прошлом Мо Жань совершил слишком много невыносимо мерзких поступков, о которых даже вслух сказать было стыдно, поэтому, увидев страшные глаза учителя, даже не сразу подумал на Жун Цзю с ее каверзами. Чу Ваньнин тем временем подступал все ближе, Мо Вэйюй же пятился от него до тех пор, пока лопатками не уперся в стену.

В какой-то момент Чу Ваньнин остановился, неотрывно глядя в лицо Мо Жаню. После нескольких мгновений гнетущей тишины юноша вновь услышал голос учителя, дрожащий от переизбытка чувств:

– Хочешь, чтобы я вернулся в мир живых? Но зачем? Чтобы ты продолжал меня обманывать, злить и водить за нос? А я-то верил, что ты встал на правильный путь, Мо Жань... Считал, что ты подаешь большие надежды и стоишь того, чтобы быть моим учеником! Был уверен, что ты образумился! Думал, что смогу хорошо тебя обучить...

Чу Ваньнин осекся и медленно опустил веки.

– Но из гнилого дерева красивую статуэтку не вырезать, – тихо заключил он.

– Учитель...

– Убирайся прочь!

Мо Жань молчал.

– Ты что, слов не понимаешь?! Прочь, я сказал! – Чу Ваньнин резко открыл глаза, холодные и потухшие. – Мо Вэйюй, ты чересчур сильно разочаровал меня. Или ты хочешь, чтобы я притворился, будто ничего не знаю и как ни в чем не бывало вернулся с тобой в мир живых?

Сердце Мо Жаня сжалось от боли. Не обращая внимания на гнев Чу Ваньнина, он схватил учителя за скрытое под тканью рукава запястье и неверяще затряс головой, глядя учителю в лицо влажными от слез глазами.

– Учитель, не сердитесь, просто расскажите мне, что случилось, хорошо? Если я совершил какой-то промах, я обязательно исправлюсь, ладно? Только не прогоняйте меня...

«Исправлюсь»... Мо Жань так легко произнес это слово, но был ли искренен? Если бы не встреча с Жун Цзю, разве он, Чу Ваньнин, узнал бы обо всей этой дряни?!

Правду говорят: чувства ослепляют рассудок. Чу Ваньнин, который всегда являл собой образец хладнокровия, от природы обладал вспыльчивым нравом и под натиском сильных переживаний был способен на необдуманные поступки. А тут еще Жун Цзю со своей отвратительной, но превосходно сыгранной пьесой, где весь сюжет вращался вокруг их грязной связи с Мо Жанем, что само по себе было для Чу Ваньнина совершенно неприемлемо!

Мо Жань вцепился в руку Чу Ваньнина так крепко, что тот никак не мог вырваться. В порыве гнева он по привычке вскинул было руку, собираясь призвать Тяньвэнь, но та, разумеется, на зов не явилась.

Чу Ваньнин пришел в такое бешенство, что, будь у него живое тело, его бы уже вырвало кровью.

Перед его глазами внезапно полыхнула ослепительно красная вспышка – это Мо Жань призвал Цзяньгуй. Вложив свою лозу в ладонь Чу Ваньнину, он опустился перед ним на колени. Одной рукой Мо Жань, однако, продолжал сжимать запястье учителя, боясь, что тот уйдет.

– Учитель, – обратился к нему Мо Жань, – я знаю, что... совершил немало поступков, из-за которых вы очень переживали или были злы на меня... Но с того момента, как я оказался в призрачном царстве, я говорил правду и только правду.

Юноша поднял голову и посмотрел в лицо Чу Ваньнину, из последних сил сдерживая слезы.

– Все мои слова были искренними, я не обманывал вас...

Чу Ваньнин покрепче перехватил Цзяньгуй, чувствуя, как пламя гнева пожирает его изнутри. В то же время для него было мукой чувствовать на своем запястье трясущуюся ладонь Мо Жаня, который, казалось, сейчас был готов разрыдаться от отчаяния, но ни за что не согласился бы разжать пальцы. Разве мог Чу Ваньнин не чувствовать глухую боль своего ученика, такую сильную, что, казалось, она была способна проникнуть в самую глубину его собственной, пусть неполной, души?

– Учитель, если вы недовольны мной, если в ваших глазах я не заслужил прощения, то поколотите меня, выбраните хорошенько – сделайте со мной что угодно, – сказал Мо Жань. – Но если вы правда не хотите больше видеть меня... И думаете, что моя... моя... моя дурная природа не поддается исправлению... – При этих словах голос сорвался, Мо Жань опустил голову и продолжил: – Если вы правда не хотите... больше не хотите иметь такого ученика, как я...

Мо Жаню не хотелось, чтобы Чу Ваньнин видел, как он плачет, но больше не мог сдержаться. Его плечи мелко задрожали, а слезы заструились по щекам, беззвучно падая на пол.

– То я... я покину пик Сышэн... И никогда... никогда больше не покажусь вам на глаза... Но умоляю... умоляю вас...

Мо Жань по-прежнему стоял на коленях, почти упираясь лбом в грязные доски, но его ладонь по-прежнему сжимала запястье Чу Ваньнина, да так крепко, что даже смерть, если б пришла, не смогла бы разжать его цепкие пальцы.

– Умоляю вас, не уходите.

Чу Ваньнин молчал.

– Учитель...

Чу Ваньнин закрыл глаза.

– Вы же пообещали, что вернетесь вместе со мной, прошу, пожалуйста, не уходите...

Сердце Чу Ваньнина вновь мучительно заныло. Да, он был не более чем частицей расколотой души, но почему тогда он все равно мог чувствовать, как его грудь словно кромсал тупой нож, словно ее пожирало бушующее пламя? Чу Ваньнин резко открыл глаза и со злостью процедил:

– Я пообещал? А ты разве мне ничего не обещал? Еще на террасе Шаньэ ты сказал, что осознал свои ошибки, потом встал на колени в зале Цинтянь и заявил, что подобное больше никогда не повторится... Почему же ты не сдержал своего слова? Мо Вэйюй, неужели ты думал, будто я никогда ни о чем не узнаю и не смогу наказать тебя еще раз?

Мо Жань изумленно уставился на учителя влажными глазами.

– Что?

Однако прежде чем он успел что-то сказать, Цзяньгуй алой полосой прочертила воздух и свирепым ударом рассекла ему щеку. Красные искры с треском брызнули в стороны. Стену и пол окропили мелкие капли крови. Чу Ваньнин был в таком гневе, что позабыл о всякой жалости. Он стоял сгорбившись: удар забрал у него последние силы.

На щеке Мо Жаня зияла страшная рана, из которой непрерывным потоком бежали вниз алые капли, но юноша не обращал на боль внимания. Он крепче сжал запястье Чу Ваньнина и, вытаращив недоуменные глаза, попытался хоть что-нибудь понять.

– Какая терраса Шаньэ? Какой зал Цинтянь? Я... что я от вас утаил, где обманул?

От этих вопросов Чу Ваньнин смутился. Ему захотелось оттолкнуть ученика, сбросить его руку, но сил на это не было.

Мо Жань вдруг почувствовал неладное и резко обернулся, глядя куда-то вглубь склада... Жун Цзю исчезла. Эта поганка выскользнула наружу и скрылась в неизвестном направлении!!! Воспользовалась тем, что они бурно выясняли отношения и им обоим было не до нее.

Мо Жань тут же пришел в себя и изменился в лице.

– Учитель, Жун Цзю провела нас! Бежим! Скорее! Тут небезопасно, уходим!

Вскочив на ноги, он потащил Чу Ваньнина прочь со склада. Однако не успели они отойти от ворот и на пару шагов, как вдалеке показалась Жун Цзю в сопровождении целого отряда призрачных стражников. Она вела их в сторону склада и повторяла:

– Живой человек, он вон там, и с ним – неполная душа... И они оба...

– И почему я ее сразу не убил! – яростно прошипел Мо Жань.

Времени на объяснения не было. Мо Жань покрепче ухватился за запястье учителя, и они бросились бежать, петляя по узким тропкам близ дворцовых стен. Преследователей позади становилось все больше и больше; дворец наполнился стуком колотушек и резкими трелями свистков. Оглянувшись на бегу, Чу Ваньнин увидел, как целые реки фонарей с разных улиц сливались в одну огненную змею, которая, извиваясь, с шипением ползла за своей добычей.

Лицо Жун Цзю прямо-таки лучилось счастьем. Эта некогда всеми притесняемая слабая девушка мчалась за Чу Ваньнином и Мо Жанем, будто обезумевший от голода хищник. Уверенная, что поступила правильно и что предательство ей зачтется, Жун Цзю ликовала, чувствуя себя чуть ли не народной героиней.

– Хватайте их! – визжала она. – Хватайте этого живого наглеца, который вторгся в призрачное царство!

Кто-то вдруг схватил ее за руку. Жун Цзю сердито оглянулась и увидела того самого стражника, чьей собственностью теперь являлась. Ее сердце кольнуло тревогой, но вслух она с негодованием воскликнула:

– Меня-то зачем хватать? Схватить нужно тех двоих!

– Они-то пытаются сбежать, это верно. Но разве ты не такая же беглянка, как они? – язвительно спросил стражник и недобро прищурился.

Жун Цзю тут же переполошилась и затараторила:

– Я... я убежала только потому, что хотела помочь Четвертому Владыке схватить этих злодеев! Это я обнаружила живого человека... Я обнаружила, что Мо Вэйюй никакой не призрак! Даже не надейтесь схватить меня и приписать все мои заслуги себе!

Стражник сперва остолбенел, а потом вдруг громко расхохотался и прокричал сквозь хохот:

– Ты первая обнаружила?.. Заслуги?.. Я припишу себе твои заслуги?

Развязный хохот внезапно оборвался.

– Видать, так хотела выслужиться, что совсем умом тронулась! Да этого живого человека Четвертый Владыка уже давно обнаружил лично! Разве стал бы Владыка накрывать весь дворец непроницаемой завесой ради поимки обычных призраков? Ха, заслуги у нее отнимают, вы только поглядите! Да ты сама пытаешься присвоить заслуги Четвертого Владыки, сумасшедшая!

Потрясенная Жун Цзю пошатнулась и рухнула на землю.

Целая армия призрачных стражников промчалась мимо нее бурлящим потоком в погоне за беглецами.

– Так об этом давно все знали? – пролепетала девушка трясущимися губами. – Четвертый Владыка... сам все понял? И я... я не первая? И награды... тоже не будет? Но я же...

Все ее радужные мечты о славе и богатстве со звоном рухнули на землю и раскрошились под сапогами бешено мчащихся вперед призрачных солдат.

Какое-то время Жун Цзю сидела неподвижно, глядя в пустоту, а затем, будто обезумев, вдруг вскочила на ноги и понеслась следом за стражниками, как слабый, хрупкий, жалкий, но не желающий смириться со своей горькой судьбой мотылек, что стремится к огоньку свечи навстречу смерти.

Жизнь Жун Цзю никогда не была легкой.

В последнем воплощении эта девушка, пленница веселого дома, не видела ничего, кроме крошечной комнатушки, в которую никогда не проникал свет солнца, – конуры, где из-за густого дыма от курильницы день ничем не отличался от ночи.

Она жила в вечной тьме, в ночи, которая, казалось, никогда не сменится рассветом. Ради лучика призрачной надежды на светлое завтра Жун Цзю была готова поступиться своим достоинством, телом, лицом, совестью и добрым началом – словом, всем, что у нее было.

Ради тонкого лучика света она была готова броситься в огонь.

– Подождите! Подождите меня! Господин бессмертный Чу, спасите!..

– Схватите эту женщину! Она покинула павильон без разрешения! Схватите и доставьте к Четвертому Владыке, его светлость лично допросит ее!

– Нет... Нет, не надо! – Белые бескровные пальцы Жун Цзы отчаянно царапали землю. Прическа девушки растрепалась, и некогда прекрасные черты миловидного лица выглядели в свете печальной луны по-настоящему жутко.

Выпучив глаза, она билась в руках стражников и кричала:

– Не надо! Господин бессмертный Чу, помогите мне!

Через пару мгновений она же истерически завопила:

– Это я первая все поняла! Я первая нашла живого человека! Я! Вы не можете так со мной поступить! Да без меня вы бы никогда их не нашли! Вы все просто хотите присвоить мои заслуги, забрать себе мою награду!

Жун Цзю поволокли прочь, и ее безумные крики очень скоро потонули в топоте множества ног...

Глава 119. Четыре частицы души учителя собираются вместе

Пусть Чу Ваньнин и не мог слышать, что именно кричала Жун Цзю, после случившегося он и без того все прекрасно понял: там, на складе, девушка намеренно старалась его разозлить, чтобы он сцепился со своим учеником и она получила возможность улизнуть и донести на них.

Когда дело касалось самого Чу Ваньнина, он никогда ничего не предпринимал, не подумав перед этим трижды; но в тот момент речь шла о Мо Жане, поэтому он тотчас растерял все свое хладнокровие и уже после пары фраз купился на дешевый трюк девицы. От досады на самого себя Чу Ваньнин едва не задымился.

Он взглянул в спину бежавшему впереди Мо Жаню и, не выдержав, спросил:

– Так ты... ты бывал в тереме Сяньтао после наказания?

Мо Жань даже споткнулся, внезапно услышав почти позабытое название.

– Вот же дрянь эта Жун Цзю! – в ярости выругался он. – Бывал ли я потом в тереме Сяньтао? Да как я мог снова туда пойти?! Учитель, значит, вот из-за чего вы так сердились на меня и говорили, что я вас обманул?

Чу Ваньнин промолчал.

– После того наказания на террасе Шаньэ я больше никогда не бывал... в подобных местах. Я не лгал вам, учитель. Если вы мне не верите, можете взять Цзяньгуй, связать меня и допросить.

– В этом нет необходимости.

Чу Ваньнин опустил взгляд на Цзяньгуй, которая до сих пор покоилась у него в ладони. А ведь он даже не подумал о том, что это чужое оружие, просто взял и хлестнул наполненной духовной силой лозой Мо Жаня так, что рассек ему кожу на щеке. Это и впрямь...

«Постойте-ка! Божественное оружие?!» Исходящее от Цзяньгуй свечение ярко озарило его скрытые полумраком черты. Пару мгновений Чу Ваньнин молча разглядывал лозу, затем попытался перетянуть духовную силу из Цзяньгуй в центр ладони и сразу же ощутил, как его всего наполняет мощный поток.

В тот миг Чу Ваньнин понял, откуда мог получить необходимую мощь...

Силе, скрытой внутри божественного оружия, было все равно, кто перед ней – человек, призрак, божество или демон. Если лоза не сопротивлялась, использовать ее мог кто угодно!

Мо Жань, который продолжал бежать вперед, внезапно почувствовал, что учитель отстал. Юноша немедленно обернулся и с тревогой спросил:

– Учитель, что случилось?

Лицо Мо Жаня было перемазано кровью, которая еще текла из раны. На фоне неровных алых пятен его черные блестящие глаза казались еще жалостливее и несчастнее.

Чу Ваньнин сжал губы. Он испытывал неловкость и даже некоторую жалость по отношению к Мо Жаню, но из гордости не желал признать свою неправоту, решив, что его ученик, пусть и обиженный несправедливым обвинением, все-таки заслужил тот удар, раз в прошлом и впрямь путался с девицами, подобными Жун Цзю.

Поразмыслив об этом, Чу Ваньнин понял, что не знает, каким тоном ему теперь лучше разговаривать с Мо Жанем и с каким выражением лица, поэтому пошел по самому простому пути: продолжил говорить с ним ровно и сухо.

– Мо Жань, отойди к стене и встань там.

– Но зачем?

– Покажу тебе один фокус, – ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань в недоумении промолчал.

Прежде чем он успел задуматься над смыслом слов учителя, красное свечение Цзяньгуй хлынуло внутрь бесплотной частицы души Чу Ваньнина и укутало ее пылающим огненным коконом. Мо Жань с вытаращенными глазами наблюдал за слаженными действиями Чу Ваньнина и Цзяньгуй, когда пламя вдруг потухло. Чу Ваньнин поднял с шипением плюющуюся искрами лозу в воздух, обернулся и велел:

– Мо Жань, отдай Цзяньгуй нужный приказ.

К тому моменту Мо Жань уже догадался о намерениях своего учителя и, хотя ему с трудом верилось в успех, немедленно крикнул:

– Цзяньгуй, слушайся учителя как меня!

Ивовая лоза в руке Чу Ваньнина перестала раздраженно трещать и, выбросив напоследок сноп сверкающих алых искр, ярко засияла, испуская свет каждым листочком. Чу Ваньнин поднял вторую руку и цунь за цунем заскользил по лозе кончиками пальцев, а свет как будто двигался вслед за его рукой, разгораясь все ярче и ярче. К тому моменту тысячи призрачных солдат уже почти подобрались к беглецам, перекрыв все пути к отступлению и припирая их к дворцовой стене высотой чуть ли не до небес, вдобавок укрепленной волшебной завесой.

Чу Ваньнин, впрочем, и не думал отступать. В его глазах полыхнул и тотчас раздробился на тысячи раскаленных пылинок яростный огонь. Внезапный порыв ветра взметнул полы его одеяния. Чу Ваньнин резко взмахнул ивовой лозой, и в одно мгновение она воспарила к небесам, будто сияющий дракон, своим золотым светом рассекший темноту ночи! Послушная приказу Мо Жаня, Цзяньгуй больше не противилась Чу Ваньнину – наоборот, безостановочно вливала в его «земную душу» свою мощную духовную силу.

Глаза Чу Ваньнина вновь ослепительно сверкнули.

– Цзяньгуй, «Десять тысяч гробов»! – уверенно приказал он.

Раздался оглушительный грохот, и в тот же миг из-под земли начали пробиваться, переплетаясь друг с другом, бесчисленные алые и золотистые ивовые лозы, толстые и крепкие. Они сметали величественные дворцовые павильоны, превращая их в крошево из черепицы и кирпича, хватали призрачных стражников, затаскивали их в сердцевины своих стволов и надежно закрывали внутри.

Пораженный Мо Жань наблюдал за тем, как, словно слившись в одно целое, душа его учителя и его же божественное оружие вели бой с призраками; он смотрел, как развеваются на яростном ветру одеяние Чу Ваньнина и его волосы, похожие на облако цвета черной туши... Никому не было под силу противостоять поразительной внутренней решимости, что полыхала внутри этого человека.

Улучив подходящий момент, Чу Ваньнин метнулся к стене, уперся в нее ладонью и закрыл глаза. Ему хватило пары мгновений, чтобы найти слабое место в завесе Четвертого Владыки.

– Вверх на девять чи, а потом четыре цуня вправо! Атакуй огнем!

Мо Жань немедленно подпрыгнул и, прежде чем стражники успели что-то сообразить, с помощью заклятия собрал на ладони сгусток пламени и с размаху впечатал его в указанное место!

В тот же миг земля задрожала, и возвышавшаяся до небес стена стремительно уменьшилась до изначальной высоты, а завеса, куполом покрывавшая дворец, рассыпалась в пыль.

– Бежим! – крикнул Чу Ваньнин.

Мо Жань мигом взлетел на гребень стены, схватил за руку поднявшегося следом Чу Ваньнина, и они помчались прочь из дворца Четвертого Владыки, так быстро, что мгновение спустя их фигуры уже растворились во мраке безбрежной ночи...

Пробежав довольно большое расстояние, Чу Ваньнин с Мо Жанем наконец остановились на какой-то узкой улочке и привалились к стенам домов с противоположных сторон. Они молча глядели друг на друга, пока в конце концов Мо Жань не вытерпел, радостно улыбнулся и сквозь одышку сказал:

– Здорово, наверное, разозлился этот старый демоняка!.. Ай!

Стоило ему растянуть рот в улыбке, как рана на щеке напомнила о себе режущей болью. Мо Жань ойкнул и поморщился.

– Не улыбайся, – посоветовал Чу Ваньнин.

В полумраке тесной улочки было видно, как дрогнули ресницы Мо Жаня, когда он взглянул Чу Ваньнину в лицо своими влажными темными глазами и спросил:

– Учитель, вы все еще злитесь на меня?

Если бы он сказал: «Учитель, вообще-то, вы обидели меня своим несправедливым отношением», Чу Ваньнин, может, и почувствовал бы себя не в своей тарелке; однако ученик спросил, злился ли он, поэтому Чу Ваньнин какое-то время нерешительно попереминался с ноги на ногу, не зная, что ответить. И в итоге заговорил на другую тему:

– Читай заклинание поскорее. Четвертый Владыка постыдится сразу обратиться к другим Владыкам с просьбой помочь нас поймать, поэтому у нас есть немного времени, но, если будем тянуть, рискуем попасть в серьезный переплет.

Услышав это, Мо Жань понял, что Чу Ваньнин не собирается его покидать, и сердце, еще на складе тканей сжавшееся от тревоги, наконец успокоилось.

– Хорошо! – радостно отозвался Мо Жань и, не сдержавшись, улыбнулся.

Рана заныла, и он опять скривился.

Потом Мо Жань достал фонарь призыва души, сжал его в ладонях и, опустив голову, трижды беззвучно прочел заклинание. Когда отзвучало последнее слово, фонарь вдруг засиял, да так ярко, что пришлось закрыть глаза. Затем до ушей Мо Жаня донесся тихий голос великого мастера Хуайцзуя, долетевший до него через стремительные, бурные воды Желтого источника и безмятежные просторы Озера Забвения с его парящим над водой тростниковым пухом:

– Пора возвращаться... Пора возвращаться...

Голос звучал совсем издалека, так тихо, что едва можно было различить слова. Через какое-то время фразу «Пора возвращаться» стали произносить немного громче, как будто говоривший подошел поближе, а еще миг спустя голос мастера Хуайцзуя зазвучал прямо у Мо Жаня в ушах.

– Почему здесь две дихунь? – с некоторым сомнением спросил мастер.

Мо Жань закрыл глаза и мысленно пересказал мастеру Хуайцзую, что именно случилось за время его путешествия по загробному миру.

Какое-то время было тихо. Затем далекий голос спросил:

– Вы встречались с Чу Сюнем в тереме Шуньфэн?

– Да.

Тишина.

– Мастер, что-то не так?

– Нет, ничего. Раз уж сам молодой господин Чу сказал, что в обладании двумя «земными душами» нет ничего необычного, то так тому и быть, – наконец отозвался мастер Хуайцзуй. – Дело лишь в том, что мне раньше не доводилось переправлять в мир живых сразу две «земные души», поэтому времени, скорее всего, потребуется чуть больше. Надеюсь, вас не затруднит подождать еще немного, благодетель Мо.

Мо Жань покосился в сторону дворца Четвертого Владыки и спросил:

– А сколько именно? Просто мы только что сбежали из дворца Четвертого Владыки, и нас в любой момент могут настигнуть преследователи...

– Совсем недолго. Пожалуйста, не беспокойтесь, благодетель Мо.

Его голос постепенно затихал, пока окончательно не потонул в тягучем напеве «Пора возвращаться».

Чу Ваньнин, не слышавший голоса мастера Хуайцзуя, слегка нахмурился и спросил:

– В чем дело?

– Ваша душа особенная, учитель, поэтому великий мастер сказал, что нам придется немного подождать, – объяснил Мо Жань. – Эта улица слишком близко от дворца. Лучше отойти подальше.

Чу Ваньнин кивнул, и они, свернув за угол, двинулись вперед. К тому моменту уже почти рассвело, и тот самый призрак старика, что указал Мо Жаню дорогу, как раз готовился собирать свою передвижную лавочку и уходить. Увидев Мо Жаня, он пораженно охнул.

– Неужели нашел, кого искал?

Мо Жань, даже не предполагавший, что увидит этого призрака снова, сперва опешил, а потом ответил:

– Нашел, нашел. Большое вам спасибо, дядюшка.

– Да за что меня благодарить? Это все твоя удача, юный бессмертный. Ох... Что это у тебя с щекой?

– А, это... это стражник ударил меня рассеивающей души плетью, – находчиво соврал Мо Жань.

– Ну конечно, ничем другим же нас, призраков, и не ранить, ох... Больно до жути, наверное.

Задумавшись на миг, старик поставил на место маленькую жаровню, которую уже успел убрать, разогрел на ней пару порций вонтонов, разложил по пиалам и подал Мо Жаню с Чу Ваньнином.

– Остались вот, все равно сегодня их уже не продам, так что держите, поешьте на дорожку.

Поблагодарив доброго дедушку, Мо Жань проследил взглядом за тем, как он подхватил с земли коромысло со своим скарбом и неспешно двинулся прочь, и лишь после этого наконец поставил обе пиалы на маленькую каменную лавку поблизости. Старик щедро посыпал бульон с вонтонами нарезанным луком, который Чу Ваньнин терпеть не мог, поэтому Мо Жань сперва выловил из своей пиалы все зеленые перышки, а потом поменял ее местами с той, которая стояла перед учителем, и произнес:

– Учитель, лучше ешьте из этой.

Чу Ваньнин покосился на него, но отказываться не стал, взял ложку и начал неторопливо есть бульон.

Мо Жань внимательно смотрел, как он ест. Бледные губы Чу Ваньнина касались холодного, как и вся еда в призрачном царстве, бульона, однако ни сам бульон, ни вонтоны не убывали – так и должны были есть правильные призраки.

– Вкусно?

– Вполне сносно.

– Конечно, они не такие вкусные, как те пельмени, которые слепили вы.

– Кхе! – Застигнутый врасплох Чу Ваньнин поперхнулся бульоном. Резко подняв голову, он с изумлением уставился на юношу перед собой, который сидел, подперев щеку рукой, и с улыбкой смотрел на него. В тот миг Чу Ваньнин внезапно почувствовал себя моллюском, которого выдернули из вскрытой раковины и оставили сохнуть под палящим солнцем, – то есть беззащитным и лишенным всех своих секретов существом. – Какие еще пельмени?

Старейшина Юйхэн насупил брови и попытался остаться серьезным. Прикинувшись, будто не понимает, о чем говорит ученик, он надеялся хоть как-то удержать от падения свой учительский авторитет.

– Ну, не притворяйтесь.

Однако не успел Чу Ваньнин поднять упавший авторитет, как Мо Жань тут же вновь с грохотом уронил его, протянув руку и погладив своего учителя по волосам.

Это привело Чу Ваньнина в ярость, и в то же время ему стало грустно.

– Я обо всем знаю.

Чу Ваньнин промолчал.

Мо Жань же достал из мешочка цянькунь фонарь с «телесной душой», поставил на лавку рядом и продолжил:

– При жизни вы всегда были очень упрямым человеком, учитель. И в загробном царстве единственный, кто честен до конца, – это ваша жэньхунь.

– Я приготовил для тебя тарелку пельменей, но это было лишь...

Мо Жань вскинул брови и взглянул на него с вопросительной улыбкой. Лишь... что? «Лишь из-за угрызений совести»? «Лишь потому, что я переживал, что ты голоден»? «Лишь потому, что я очень раскаивался»? Но Чу Ваньнин не нашел в себе сил произнести вслух ни одну из этих фраз.

Чу Ваньнин подумал, что его душа, наверное, поражена какой-то болезнью. Гордость и самоуважение в нем всегда были намного сильнее и острее, чем у других людей, и такие чувства, как доброе отношение к другим, любовь или привязанность, он считал чем-то постыдными. За годы нелегкой жизни под натиском дождя и ветра он привык быть один и превратился в высокое раскидистое дерево, чья крона доставала почти до небес.

Это огромное дерево не было похоже ни на легкомысленные цветы, которые своим видом трогают людей за душу, ни на тонкие вьющиеся лианы, что так красиво колышутся на ветру. Оно просто с торжественным, степенным видом стояло в тишине у дороги, безмолвно предлагая путникам укрыться от непогоды у его крепкого, надежного ствола либо насладиться прохладой в тени у его корней.

Наверное, все из-за того, что дерево и впрямь выросло чересчур высоким и раскидистым. Лишь нарочно задрав голову, люди бы смогли осознать: ого, оказывается, эту восхитительную тень отбрасывает столь прекрасное дерево!

Однако никто из путников, проходивших мимо дерева сплошным потоком, так и не запрокинул голову, ни один не заметил его существования.

Людям гораздо проще смотреть на вещи, которые ниже или вровень с ними. Постепенно дерево привыкло к этому и стало воспринимать все как данность.

На самом деле никто в мире не рождается для того, чтобы всю жизнь от кого-то зависеть. И никто не рождается, чтобы стать тем, от кого всю жизнь будут зависеть все остальные.

Просто те, кто привык всегда цепляться за сильных, со временем становятся все более обаятельными, мягкими и кроткими. Даже имея гибкий характер, они, неспособные держаться прямо без опоры, умеют подчинять себе других с помощью лести, заискивания и сладких речей.

Существуют люди и другого типа, к которому относился Чу Ваньнин. Такие как деревья, что растут, пробиваясь сквозь горную породу, они привыкают служить опорой для окружающих. Такие люди с годами становятся только тверже, крепче, пока их тела, как и сердца, окончательно не превратятся в железные. Они утверждаются в мысли, что люди вокруг них слабы и беспомощны; они постоянно наблюдают за тем, как те, раболепствуя, униженно ползают в пыли, и поэтому сами дают себе зарок ни при каких условиях не проявлять ни капли слабости.

«Железные» люди никогда не снимают боевых доспехов и не расстаются с мечом. Они всегда настороже, всегда готовы вступить в бой, всегда тверды и неуязвимы и искренне не понимают, зачем вообще существуют такие вещи, как нежность и ласка. С течением времени они будто начисто забывают о том, что на самом деле все люди с рождения обладают способностью любить и привязываться, что они могут сегодня быть тверже скалы, а завтра – полностью размякнуть. Что в детстве все одинаково могут и плакать, и смеяться, что, упав, могут подняться самостоятельно, а могут и захотеть, чтобы им помогла встать пара чьих-то сильных и надежных рук.

Возможно, когда-то и Чу Ваньнин ждал, что кто-то придет и поможет ему подняться. Однако ни в первый, ни во второй, ни в десятый раз никто так и не явился, и мало-помалу он привык разочаровываться. И когда кто-то наконец пришел, чтобы помочь ему, Чу Ваньнин уже был твердо уверен, что в этом нет никакой необходимости, и вдобавок ощущал себя опозоренным.

«Я же просто упал, а не сломал ногу, к чему эта притворная забота?» – думает такой человек с толстой броней.

А что, если нога все-таки сломана? Тогда он думает: «Ну так я же просто сломал ногу, а не умер, к чему эта притворная забота?»

Ну а если он все-таки умрет? Тогда станет призраком и подумает вот что: «Эх, ну я ведь уже умер, что тут обсуждать. Не надо мне вашей притворной заботы».

Эти люди старательно отвергают «притворство» тех, кто слабее них, и незаметно для себя попадают в ловушку другого «притворства»: начинают страдать от болезни раздутой гордости, которую уже не излечить.

Сейчас Мо Жань как раз и глядел на неизлечимо больного человека перед собой и ждал, что же тот ему ответит.

Однако Чу Ваньнин ничего не сказал. Только поджал губы и спокойно опустил ложку.

Он был очень сильно расстроен.

После долгого молчания Чу Ваньнин поднялся со скамьи и сказал:

– Попробуй прочитать заклинание еще раз. Я хочу попасть внутрь фонаря призыва души.

– Э-э-э... – Мо Жань поначалу обомлел, а потом улыбнулся. – Фонарь что, похож на ракушку, в которую можно спрятаться, когда от смущения хочется провалиться под землю?

Чу Ваньнин раздраженно всплеснул рукавами.

– Смущения? Ну-ка, расскажи мне поподробнее, что именно должно было меня смутить!

– Разумеется, вы смущены, потому что...

Чу Ваньнин никак не ожидал, что его бесстыжий ученик и впрямь кинется объяснять. Словно уколотый иглой в мягкое место, он тут же с возмущением перебил:

– Закрой рот!

– ...потому что на самом деле вы очень хорошо ко мне относитесь.

Чу Ваньнин так и онемел.

Мо Жань тоже поднялся со скамьи. Тусклый месяц выглянул из-за пелены плывущих по небу загробного мира алых туч, и его свет одеялом белого инея укрыл землю, ярко озарив лицо юноши. Улыбка исчезла с его лица; теперь он был серьезен как никогда.

– Учитель, я знаю, что вы очень хорошо ко мне относитесь. Не знаю, вспомните ли вы то, что я сейчас скажу, когда вернетесь в мир живых, но... В общем, я хочу сказать, что отныне вы один из самых важных людей в моей жизни. В прошлом ваш ученик наделал кучу глупостей. У него был лучший на свете учитель, а он его ненавидел и за это сейчас себя ругает.

Чу Ваньнин молча смотрел на него.

– Учитель – самый, самый лучший учитель, – продолжал Мо Жань. – А его ученик – самый, самый ужасный из учеников.

Поначалу Чу Ваньнину было как-то не по себе, но все изменилось, когда он услышал, как Мо Жань старательно и довольно косноязычно пытался выразить свои мысли. Его нехитрые фразы, составленные из повторяющихся слов, звучали смешно и неуклюже.

Чу Ваньнин терпел-терпел, но в итоге не выдержал и едва заметно улыбнулся.

– Вот именно, учитель – самый, самый лучший учитель, а его ученик – самый, самый ужасный из учеников, – кивнув, повторил он. – Наконец-то ты научился трезво себя оценивать.

Чу Ваньнин никогда не был жадным. Он отдавал другим много душевных сил, а сам требовал от людей очень мало.

Когда дело касалось чувств, выяснялось, что он гол как сокол, сам до ужаса беден, но он никогда не стал бы выпрашивать у ближнего, как милостыню, человеческого тепла.

Когда же кто-то взял и по доброте душевной сам подал ему горячую жареную лепешку, он, совершенно счастливый и всем довольный, тут же вцепился в нее зубами и принялся поедать, откусывая крошечные кусочки.

А Мо Жань, этот бестолковый парень, радовался, что ему удалось развеселить учителя, и глядел не отрываясь на то, как душа перед ним улыбается. Чувствуя, как в сердце, наполненном теплом необъяснимой радости, расцветает весна, он произнес:

– Учитель, вам стоит чаще улыбаться, так вы гораздо красивее.

Чу Ваньнин тут же спрятал улыбку.

Вот она, «болезнь раздутой гордости». Он не желал, чтобы его называли красивым, считал, что это слово подходит лишь кокетливым полевым цветам и сорным травам вроде Жун Цзю. Тем временем Мо Жань, у которого проницательность отсутствовала напрочь, усиленно размышлял над тем, как бы еще похвалить красоту своего учителя:

– Учитель, знаете, когда вы улыбаетесь... Э-э-э... Это можно было бы описать вот как...

Он изо всех сил пытался придумать, каким бы эпитетом наградить недавно увиденный им прекрасный образ, подыскивал какую-нибудь фразу, связанную с улыбкой.

Когда колотушка сторожа вновь трижды стукнула, Мо Жаня внезапно осенило, и он брякнул:

– Точно! С такой улыбкой и на тот свет отправиться не жалко!

Чу Ваньнин попросту обомлел. На этот раз он по-настоящему рассердился и, не желая больше даже глядеть на Мо Жаня, раздраженно тряхнул рукавами, после чего взял в руки фонарь призыва души и рявкнул:

– Мо Вэйюй, сколько можно болтать? Быстрее прочти заклинание! Продолжишь молоть чушь – клянусь, я добровольно вернусь обратно к Четвертому Владыке! Лучше уж сидеть у него во дворце, чем вернуться в мир живых, где мне придется целыми днями слушать твой вздор!

Мо Жань опешил.

«С такой улыбкой и на тот свет отправиться не жалко»... Он что, неверно использовал это выражение?

Но ведь в том, чтобы находиться в загробном мире с красивой улыбкой на лице, нет ничего плохого...

В любом случае препираться ночью прямо посреди улицы, будучи в бегах, явно было не самой хорошей идеей. Мо Жань не понимал, что именно сказал не так, но поскольку учитель велел ему умолкнуть, стоило послушно заткнуться. С этими мыслями он поскреб в затылке, выбирая место получше, и потянул Чу Ваньнина в темный проулок поблизости. К тому времени плавный размеренный напев «Пора возвращаться» уже звучал у него в голове все громче и громче, и Мо Жань решил спросить:

– Великий мастер, ну как, уже скоро?

Пару мгновений было тихо. Затем до его слуха донесся размеренный стук молоточка по «деревянной рыбе»^[16], и голос мастера Хуайцзуя у него в ушах очень отчетливо произнес:

– Почти всё.

Голос едва успел затихнуть, а вторая дихунь Чу Ваньнина уже начала рассыпаться золотистыми огоньками. Фигура учителя бледнела на глазах, пока наконец окончательно не распалась на тысячи ярких светлячков, которые затем единой звездной рекой втекли внутрь фонаря призыва души.

Мо Жань вновь услышал напев великого мастера:

– Пора возвращаться... Пора возвращаться...

Все печали и горести капля за каплей размывались в этих заунывных звуках, похожих на долгие протяжные вздохи. Мо Жань, сжимавший в руках фонарь, ощутил, как его тело становится все легче и легче, постепенно превращаясь в призрачное ничто.

Бум! Размеренное, завораживающее пение монаха прервал звонкий и резкий, как удар ножа, стук молоточка по «деревянной рыбе».

Мо Жань распахнул глаза, словно пробудившись от сна.

От призрачного царства не осталось и следа, словно его и не существовало вовсе, будто все, что видел юноша, было не более чем долгим, подробным сном. Мо Жань обнаружил, что лежит на бамбуковом плоту, привязанном у моста Найхэ на пике Сышэн. Под стеблями, из которых был сложен плот, пенились бурные речные волны, вздымая сотни брызг.

Серо-зеленоватое предрассветное небо уже начало окрашиваться бледно-алым цветом утренней зари. Густые заросли бамбука по берегам широкой реки, роняя листья, приветствовали новый день хрустящим, приятным для слуха шелестом.

Близился час рассвета.

Сонно поморгав, Мо Жань внезапно понял, что фонарь, который он все это время крепко прижимал к себе, куда-то исчез. От испуга его собственная душа едва не покинула тело. Юноша резко сел на плоту и крикнул:

– Учитель!..

– Не надо шуметь, – произнес совсем рядом спокойный голос.

Бледный Мо Жань, тяжело дыша, как человек, которого разбудили посреди кошмарного сна, резко обернулся. Сидевший у него за спиной на берегу в чинной позе, подобрав под себя согнутые в коленях ноги, великий мастер Хуайцзуй еще раз стукнул в лежавшую на камне «деревянную рыбу» и поднял веки.

– Даже если вы продолжите его звать, он сейчас все равно не услышит.

Рядом с «деревянной рыбой» стоял фонарь призыва души, озаренный ярко переливающимся золотистым сиянием. Свет, исходящий от души Чу Ваньнина, был несказанно прекрасен. Взяв фонарь в руки, мастер Хуайцзуй поднялся с плоского камня, на котором сидел, кивнул Мо Жаню и произнес:

– Вы славно потрудились, юный благодетель Мо.

Мо Жань торопливо вскочил на ноги и перепрыгнул на берег. Подбежав к монаху, он вцепился ему в рукав и с волнением воскликнул:

– Великий мастер, скорее идемте в павильон Шуантянь за телом учителя! Быстрее, быстрее! Вдруг опоздаем и его душа опять распадется?

Мастер Хуайцзуй не смог сдержать улыбки.

– Разве теперь она распадется так легко? Не волнуйтесь. Я заранее попросил благодетеля Сюэ поговорить с уважаемым главой вашей школы, так что к этому моменту тело Чу Ваньнина, должно быть, уже переместили в павильон Хунлянь. На какое-то время я уединюсь там, дабы с помощью заклятий вернуть все частицы души вашего учителя обратно в его тело.

– Тогда скорее, скорее идемте туда! – заторопился Мо Жань.

Однако заметив, с какой натянутой улыбкой монах смотрит на него, юноша тут же поправил себя:

– То есть давайте потихоньку двинемся в ту сторону. Без спешки, без спешки.

Какое там! Мо Жань, озабоченно наморщив лоб, все равно несся вперед со всех ног, еле сдерживаясь, чтобы не схватить мастера Хуайцзуя за руку и не поволочь его за собой, лишь бы поскорее оказаться на месте.

Мастер покачал головой и со вздохом сказал:

– Юный благодетель, в спешке нет никакой нужды.

– Никакой спешки, что вы, никакой спешки! – замахал руками Мо Жань. – Поспешишь – людей насмешишь.

– Вы совершенно правы. После того как душа уже покинула тело, ее нельзя возвращать обратно слишком быстро. Такой подход противоречит воле Небес, и душа может окончательно рассеяться, так что я, смиренный монах, намереваюсь действовать не торопясь.

– Да-да-да, конечно-конечно, не торопясь, обязательно, – согласно забормотал Мо Жань.

Однако все-таки не стерпел и, поколебавшись, несмело спросил:

– А сколько времени займет возвращение учителя к жизни?

– Пять лет, – ровно ответил монах.

– Вот как, пять лет? Всего пять... Погодите, пять лет?!

Мо Жань побледнел как смерть, чувствуя, будто воздух встал ему поперек горла.

– Самое меньшее пять лет.

Мо Жань растерял все слова.

Глава 120. Учитель в затворе

Алые рассветные небеса озарились первыми лучами утреннего солнца. Несмотря на столь ранний час, возле павильона Хунлянь уже собралась целая толпа учеников. Облаченные в белые траурные одеяния, они стояли, в молчании опустив головы, по обе стороны ведущей к павильону тропы.

Бом! Бом! Бом!

Когда с вершины пагоды Тунтянь донесся звон утреннего колокола, вдалеке показались фигуры нескольких человек с гробом на плечах, которые медленно двигались в сторону павильона. Возглавлял процессию Сюэ Чжэнъюн; позади него шел старейшина Таньлан, затем – Мо Жань с Сюэ Мэном, а еще дальше рука об руку шли Ши Мэй и монах в потрепанной кашае. Шагая сквозь утреннюю туманную дымку по скользким камням мощеной тропы, они подходили все ближе.

Монах нес в руке шелковый фонарь. Хотя утро было уже в самом разгаре, лучи солнца не могли затмить исходящий от фонаря свет, который озарял тропу теплым, ослепительно ярким сиянием, словно исходившим от большого огненного цветка.

Стоявшие в два ряда ученики затаив дыхание один за другим склоняли головы. Они уже знали о том, что ради старейшины Юйхэна на пик Сышэн прибыл сам великий мастер Хуайцзуй из храма Убэй, и догадывались, что им был тот самый невзрачный с виду монах. Благоговейный трепет перед этой легендарной личностью все же пересиливал любопытство младшего поколения пика Сышэн, и за весь длинный путь по горной тропе, который пришлось преодолеть процессии, ни один из учеников не осмелился открыто взглянуть на великого мастера. Стоя вдоль тропы с почтительно опущенными головами, они лишь прислушивались к дробному стуку его бамбукового посоха да исподтишка поглядывали на его плетеные монашеские сандалии. Так великий мастер Хуайцзуй и шел, словно плыл над землей мимо рядов замерших в торжественном молчании учеников.

Гроб неторопливо несли следом. Все знали, что его не собираются закапывать, поэтому никто не плакал. Когда же процессия дошла до павильона Хунлянь, мастер Хуайцзуй огляделся по сторонам и отдал распоряжение:

– Поставьте его прямо здесь, на берегу пруда с лотосами. Благодаря наполняющей пруд духовной силе мне будет легче творить заклятия.

– Конечно, как скажете, великий мастер! – Сюэ Чжэнъюн подвел носильщиков тяжелого ледяного гроба к берегу пруда и велел поставить его там. – Если вам что-нибудь понадобится, только скажите. Спасая Юйхэна, вы спасаете и меня, так что я приложу все силы, чтобы помочь вам!

– Премного благодарен за вашу доброту, уважаемый глава Сюэ, – отозвался мастер Хуайцзуй. – Пока что мне ничего не нужно, но, если в будущем возникнет необходимость, я незамедлительно обращусь к вам.

– Превосходно, великий мастер. И прошу, не нужно церемоний.

Молитвенно сложив ладони, мастер Хуайцзуй с улыбкой поклонился Сюэ Чжэнъюну, после чего повернулся к остальным и произнес:

– Мне, смиренному монаху, обладающему весьма скромными умениями, потребуется пять лет, чтобы вернуть к жизни старейшину Чу. Дабы никто не потревожил покой этого места, с сегодняшнего дня павильон Хунлянь будет закрыт. Его двери откроются вновь пять лет спустя, когда пробудится старейшина Чу.

Хотя Сюэ Мэн уже слышал о том, что учитель оживет только через пять лет, после нового напоминания из уст мастера Хуайцзуя у него на глазах опять выступили слезы, и он, расстроенный, молча опустил голову.

– Если кто-то из уважаемых благодетелей желает попрощаться со старейшиной Чу, пожалуйста, подойдите к гробу сейчас. В следующий раз вы сможете увидеть его лишь через тысячу с лишним дней.

Все присутствующие по очереди стали подходить к ледяному гробу.

Первыми подошли Сюэ Чжэнъюн со старейшинами. Один за другим они почтительно замирали у гроба и произносили слова временного прощания.

– Хочу как можно раньше увидеть вас, – сказал Сюэ Чжэнъюн.

– Просыпайтесь поскорее, – произнес старейшина Таньлан.

– Надеюсь, все пройдет благополучно, – пожелал Сюаньцзи.

Старейшина Луцунь же со вздохом сказал:

– Я даже немного вам завидую. На эти пять лет время для вас остановится, и вы совсем не постареете.

Остальные старейшины тоже попрощались с Чу Ваньнином, кто парой слов, кто целой речью. Вскоре подошла очередь Сюэ Мэна. Он надеялся сдержаться, но, поскольку не привык скрывать свои чувства, все же упал на колени возле гроба учителя и залился слезами.

Судорожно вытирая мокрые глаза, Сюэ Мэн срывающимся голосом пообещал:

– Учитель, пока вас нет, я буду усердно оттачивать владение мечом и во время сбора заклинателей в горах Линшань не посрамлю вас как наставника. Когда вы проснетесь, непременно услышите о моих блестящих успехах. Будучи вашим учеником, я просто не могу проиграть.

Сюэ Чжэнъюн, приблизившись, похлопал сына по плечу, но Сюэ Мэн не стал по обыкновению бросаться к нему в объятия, лишь шмыгнул носом и упрямо отвернулся. Ему больше не хотелось выглядеть в глазах учителя избалованным знатным мальчиком, который привык во всем полагаться на отца.

Следующим к гробу подошел Ши Мэй. Его глаза тоже были на мокром месте. Он не стал ничего говорить, только какое-то время постоял с опущенной головой, глядя на лицо Чу Ваньнина, а затем так же безмолвно отошел в сторону.

Затем чья-то еще по-юношески тонкая, но уже жилистая и сильная рука тихонько положила в гроб бледно-розовый цветок красной яблони.

У гроба стоял Мо Жань. Пронесшийся над поверхностью пруда ветерок принес с собой сладковатый лотосовый аромат. На лицо юноши упало несколько непослушных прядей; он поднял руку, но поправил не свои, а волосы Чу Ваньнина.

Мо Жань сжал губы, словно хотел сказать очень многое, но не мог решиться нарушить тишину. В конце концов единственным, что он смог произнести своим осипшим, едва слышным голосом, было:

– Я буду ждать.

Ждать чего?

Мо Жань не сказал. Он понимал, что уместнее всего было бы сказать: «Я буду ждать вашего пробуждения», но в то же время чувствовал, что этих слов недостаточно. Ими он бы точно не смог выразить чувства, что теснились в его груди и переполняли его душу океаном обжигающей лавы. Не находя выхода, лава бушевала у него в груди, яростно билась о ребра жгучими волнами, лишая Мо Жаня покоя и причиняя ужасную боль.

Он чувствовал, что придет день, когда его сердце попросту разорвется под натиском этого чувства и лаву будет уже не сдержать. Она хлынет наружу стремительным потоком, и водоворот яростных кипучих волн поглотит Мо Жаня, превратив его в горстку пепла.

С того момента павильон Хунлянь был закрыт для всех.

Плотная завеса, подобно стене между жизнью и смертью, отрезала путь внутрь людям из внешнего мира.

Будь то цветение лотосов или тихий безмятежный снегопад, целых пять лет никто не сможет любоваться ими из того павильона.

Шелестели на ветру листья бамбука, с красных яблонь дождем сыпались лепестки. На длинной тропе, тянущейся от павильона Хунлянь к главным воротам духовной школы пика Сышэн, выстроившиеся цепочкой ученики один за другим опустились на колени. Мо Жань с Сюэ Мэном и Ши Мэем преклонили колени в самом начале этой нескончаемо длинной людской реки.

– Провожаем старейшину Юйхэна в затвор! – зычно объявил Сюэ Чжэнъюн.

– Со всем почтением провожаем старейшину Юйхэна в затвор, – эхом отозвались сидящие с опущенными головами ученики.

Единый нестройный хор тысяч людских голосов пронесся над пиком Сышэн, укрытым густой пеленой облаков. Сотни потревоженных ворон с хриплым карканьем взмыли в небо и закружились над верхушками деревьев, не смея опуститься обратно на ветки. Гул множества голосов подобно раскату грома прорвал тяжелые облака и устремился еще выше, к самому небосводу.

– Со всем почтением провожаю учителя в затвор, – тихо повторил Мо Жань.

И склонился в долгом земном поклоне.

«Все эти пять лет я буду ждать вас».

После того как старейшина Юйхэн ушел в затвор, трое его учеников, не пожелав даже на время перейти к другому наставнику, с усердием продолжили самостоятельно идти по пути совершенствования.

Ши Мэй с Сюэ Мэном сообразно со своими способностями и избранными путями совершенствования остались на пике Сышэн, тогда как Мо Жань решил покинуть духовную школу и отправиться в путешествие по землям Поднебесной.

Он принял это решение не только потому, что практический опыт считал лучшим для себя способом обучения. Его нынешняя жизнь слишком сильно отличалась от прошлой, и не только в том, как теперь складывались их с Чу Ваньнином отношения. Больше всего Мо Жаня беспокоил фальшивый Гоучэнь.

В душе он давно подозревал, что этот скрывающийся в тени злодей тоже был перерожденным. Хотя бы потому, что он освоил технику «Партия Чжэньлун», можно сказать, на девять из десяти, а в прошлой жизни, до того как Мо Жань покончил жизнь самоубийством, в мире не было никого, кто так же хорошо владел бы этой запретной техникой.

Мо Жань понимал, что вряд ли сможет самостоятельно выяснить, кем был злодей на самом деле. После кровопролитного сражения в Цайде весь мир совершенствующихся замер в ожидании, когда же эта плотоядная зверюга наконец высунет хвост из своей норы; и чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, не стоило чересчур назойливо лезть в это дело.

Мо Жань отдавал себе отчет в том, что не блещет умом, зато от природы одарен мощной духовной силой и поразительным талантом к совершенствованию. Раз уж в будущем им точно предстояла еще одна битва, все, что он мог сделать, – это постараться как можно скорее вернуть себе былую мощь, равную той, какой обладал до перерождения.

В прошлой жизни свою силу он тратил лишь на то, чтобы сеять хаос и разрушение; в этой же Мо Жань намеревался стать защитником.

Только успели закрыть павильон Хунлянь, Мо Жань уже стоял у главного входа духовной школы пика Сышэн с вещевым мешком за спиной, готовый отправиться в дальний путь.

Немногие пришли его проводить: Сюэ Чжэнъюн с госпожой Ван да Ши Мэй.

Сюэ Чжэнъюн хлопнул Мо Жаня по плечу и сконфуженно произнес:

– Мэн-эр не пришел, но сказал...

– Сказал, что должен идти в рощу практиковаться с мечом и у него нет времени на прощания? – с улыбкой подсказал Мо Жань.

Сюэ Чжэнъюн стушевался еще сильнее.

– Вот же бестолковый поганец! – вырвалось у него.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Мо Жань. – Он всей душой жаждет стать первым в большом состязании в горах Линшань. Нет ничего удивительного в том, что он столь усердно тренируется. Что ж, пусть именно он защищает честь нашего учителя.

Сюэ Чжэнъюн нерешительно покосился на Мо Жаня один раз, другой и сказал:

– Встреча заклинателей в горах Линшань – это наиважнейшее состязание среди тех, кто придерживается традиционного пути совершенствования. Жань-эр, за время странствий ты, безусловно, станешь намного сильнее, но на великом собрании, боюсь, с твоими разношерстными техниками разных путей тебя никто не признает. Будет обидно, если из-за этого ты упустишь возможность стать лучшим.

– Но ведь для этого есть мой двоюродный брат, – ответил Мо Жань.

– Неужели тебе совсем не хочется, чтобы твое имя стояло наверху списка?

На этот раз улыбка Мо Жаня была искренней.

Наверху списка?

В прошлой жизни ему в наказание за какой-то проступок запретили покидать гору, из-за чего он не смог попасть на сбор в горы Линшань и затаил в сердце огромную обиду. Ныне же все это казалось Мо Жаню сущим пустяком. Теперь он был человеком, которому не единожды приходилось навеки прощаться с важными для него людьми. Человеком, который в потоке невзгод прошел путь от недовольства до одержимости, от одержимости – до ненависти, от ненависти – к спокойствию, от спокойствия – к стыду.

Мо Жаня больше не интересовали ни вино, ни красавицы, ни вечное преклонение, и он тем более не желал никому мстить, не хотел никого ненавидеть и убивать.

Когда-то он жил в чрезмерной, безумной роскоши и успел ею пресытиться. Теперь же ему совсем не хотелось возвращаться в то время: он слишком хорошо помнил, как там было холодно и одиноко.

Когда-то он был Владыкой, попирающим бессмертных, стоял на самой вершине мира и взирал на остальных с недосягаемой высоты. Что ему этот сбор заклинателей в горах Линшань? Разве какие-то пара-тройка одобрительных выкриков из толпы да жидкие хлопки смогут сравниться с тем, что он когда-то имел?

Что до всяких там списков... Пусть над ними трясутся те, кого это интересует.

– Я хотел бы посвятить себя чему-нибудь другому, – с улыбкой ответил Мо Жань. – Все же Сюэ Мэн – молодой господин пика Сышэн и должен жить так, как того требует его положение. Ну а я всего лишь бродяга, которому уготован совсем иной путь.

Госпожа Ван не выдержала и с жалостью воскликнула:

– Глупенький, ну что ты такое говоришь? Вы с Мэн-эром ничем не отличаетесь друг от друга, и никакой ты не бродяга!

Мо Жань хихикнул, но в душе ему было горько.

Он родился в бедности, и пусть даже ему повезло попасть на пик Сышэн, десяток с лишним лет до этого он провел в бесцельных тяжелых скитаниях. Разве мог он ничем не отличаться от Сюэ Мэна, который рос в благородной богатой семье?

Однако видя искренние переживания госпожи Ван, Мо Жань, конечно, не стал произносить это вслух, только кивнул и согласился:

– Вы совершенно правы, тетушка. Мне не стоило так говорить.

Госпожа Ван в ответ только с улыбкой покачала головой. Затем она вручила Мо Жаню маленький мешочек цянькунь, украшенный цветком поллии, и сказала:

– В пути некому будет о тебе позаботиться. Возьми этот мешочек, я положила в него лечебные снадобья, которые изготовила сама, и они намного лучше тех, что продают в лекарственных лавках. Спрячь хорошенько и не потеряй.

– Большое спасибо, тетушка, – поблагодарил тронутый ее заботой Мо Жань.

Тут заговорил Ши Мэй:

– Мне нечего подарить тебе, кроме этой нефритовой подвески. Возьми. Она помогает согревать и питать духовное ядро.

Взяв подвеску в руки, Мо Жань тут же ощутил исходящее от блестящего белого камня ровное и мягкое тепло. Это была крайне дорогая и редкая вещь наилучшего качества. Мо Жань торопливо сунул подвеску обратно в ладонь Ши Мэю со словами:

– Я не могу принять такой дорогой подарок. И вообще, мое духовное ядро изначально принадлежит элементу огня. Если его еще и греть... боюсь, впаду в безумие.

– Глупости, – улыбнулся Ши Мэй. – С чего тебе впадать в безумие?

– Не возьму, и все тут, – стоял на своем Мо Жань. – Твое тело намного слабее, лучше ты ее носи.

– Но я попросил знакомого купить ее в палате Сюаньюань, чтобы потом подарить тебе...

От этих слов у Мо Жаня стало тепло на душе, но в то же время он сожалел, что Ши Мэй ради него пошел на такие траты.

– На торгах в палате Сюаньюань все продается по заоблачным ценам. Мне эта подвеска особой пользы не принесет, зато тебе подойдет превосходно. Спасибо за твою доброту, Ши Мэй, но подвеска останется у тебя. Не забывай надевать ее и подпитывать свои духовные силы.

Ши Мэй хотел было возразить, но Мо Жань уже распустил узел и надел подвеску ему на шею.

– Очень красиво смотрится, – улыбнулся Мо Жань и похлопал Ши Мэя по плечу. – Тебе она подходит гораздо больше, чем мне. Я человек неаккуратный, уже через пару дней наверняка случайно бы ее расколол.

– Жань-эр прав. Носить такую подвеску может кто угодно, но лучше всего она подходит тем, чье духовное ядро принадлежит к элементу воды. Носи ее сам, Мэй-эр, – вставила госпожа Ван.

Поскольку даже супруга главы поддержала решение Мо Жаня, Ши Мэй, разумеется, не посмел больше возражать. Кивнув, он вновь обратился к Мо Жаню:

– Береги себя.

– Не волнуйся, я буду часто писать.

Ши Мэю было грустно из-за расставания с другом, но и он не смог сдержать смеха.

– Да твой почерк сумеет разобрать разве что учитель!

Мо Жань и сам не понял, что именно испытал, когда при нем вновь упомянули Чу Ваньнина.

Ненависть, которая прежде пожирала Мо Жаня изнутри, бесследно исчезла – осталось лишь чувство вины. На сердце, казалось, образовался рубец, который непрерывно ныл и чесался.

С таким настроением одинокий Мо Жань и начал спускаться с горы.

«Одна, две, три...»

Он шел по лестнице, опустив голову, и на ходу считал про себя ступени.

«Сто одна, сто две, сто три...»

Добравшись до подножия, Мо Жань невольно оглянулся на далекий пик Сышэн, терявшийся в пелене облаков, и на лестницу, столь длинную, что снизу невозможно было увидеть ее начало.

– Три тысячи семьсот девяносто девять, – пробормотал Мо Жань себе под нос.

Он считал их всю дорогу, не прерываясь ни на миг.

Именно столько ступеней вело ко главным воротам. И столько же ступеней преодолел в тот день Чу Ваньнин, таща его на своей спине.

Мо Жань знал, что никогда не забудет, как выглядели руки учителя – замерзшие, израненные, измазанные кровью.

Стремление к добру или к злу вовсе не заложено природой. Каждый человек подобен широкому полю. Одним везет больше: на их землях высаживают пшеницу или рис. Со сменой сезонов угодья дают прекрасный урожай; люди любуются ароматными рисовыми колосьями или золотистыми морями пшеницы и отзываются об этих полях как о прекрасных плодородных пашнях.

Однако некоторым полям совсем не везет. Бывает, на их глинистой почве случайно вызревают семена мака, их разносит весенний ветерок, и постепенно все поле оказывается покрыто ярко-алым, будто кровь, злодейским ковром. Люди ненавидят такие поля, боятся их и поносят на чем свет стоит.

В конце концов поборники справедливости и прочие благородные мужи собираются вместе на краю поля и кидают в сухую траву горящий факел. Они стоят, наблюдая, как в небо поднимается столб черного дыма, и приговаривают: «Гори-гори, рассадник порока, вместилище злобного духа, убежище кровожадного демона-людоеда, гори, проклятое, гори, ненавистное!»

И маки, беззвучно стеная от боли, сгорают в свирепом пламени. Загибаются от жара их стебли и осыпаются на землю зловонным пеплом.

А ведь когда-то это поле было плодородной пашней, оно жаждало, чтобы на него пролился благодатный дождь, чтобы его озарили теплые солнечные лучи.

Кто же виноват? Кто бросил на некогда благородное поле первое семечко тьмы, от которого затем произросли сорняки страшных бедствий и настоящего зла, такие густые, что и не выполоть?

И великолепный надел с его некогда мягкой урожайной землей оказывается уничтожен беспощадным огнем. Превращается в усыпанный пеплом участок земли, заброшенный и никому не нужный... Именно таким полем и ощущал себя Мо Жань.

И он даже представить не мог, что однажды в его жизнь войдет человек, который вновь вспашет запустелое поле его души, подарит ему шанс начать все сначала.

Чу Ваньнин.

Он увидит его только через пять лет. Сегодняшний день был только первым из этого срока.

Мо Жань вдруг понял, что, оказывается, уже скучает по лицу учителя, то суровому, разгневанному или серьезному, то мягкому и полному искренности.

Юноша медленно закрыл глаза.

Пробежавшись по воспоминаниям о прошлом и нынешнем воплощениях, о событиях, давно унесенных ветрами времени, он мало-помалу пришел к выводу, что раскол Небес стал самым крупным переломным моментом в его судьбе.

В прошлой жизни тот, кого Мо Жань любил, погиб, а сам он попал в преисподнюю.

В нынешней же тот, кто любил Мо Жаня, тоже лишился жизни, но сумел вернуть его к свету.

Глава 121. Только учителя можно звать уважаемым наставником

На восьмой день после ухода Мо Жаня Сюэ Чжэнъюн получил от него первое письмо.

Красноватый листок особой бумаги для писем покрывали строчки пляшущих во все стороны иероглифов, хотя автор послания, как можно было заметить, прилагал немалые усилия, чтобы писать ровно.

День сто двадцатый, двадцать второе письмо.

День сто тридцатый, двадцать четвертое письмо.

К каждому своему посланию Мо Жань обязательно прикладывал какие-нибудь безделушки, редкие растения или камни.

Кроме Сюэ Чжэнъюна он посылал отдельные письма Ши Мэю, где в основном писал о всяких пустяках: рассказывал о том, что увидел и услышал во время странствий, расспрашивал Ши Мэя о его жизни да напоминал ему о необходимости тепло одеваться.

Поначалу Мо Жань еще делал много ошибок, но постепенно его иероглифы, хоть их пока и нельзя было назвать красивыми, значительно выровнялись, перестали отклоняться вбок от строки или проваливаться вниз. Их форма мало-помалу стала более зрелой и аккуратной, а неверно написанных иероглифов в письмах было все меньше и меньше.

В мгновение ока пролетел целый год.

В один из дней Сюэ Чжэнъюну, который сидел и наслаждался чашкой свежего чая весеннего сбора, принесли новое письмо от Мо Жаня.

Он с улыбкой прочел его, после чего передал в руки госпоже Ван.

– Его почерк становится все красивее, – с улыбкой отметила она, глядя на бумагу.

– Напоминает кое-чей.

– Чей же?

Сюэ Чжэнъюн сдул всплывшие чаинки к краю чашки и, порывшись среди свитков на столе, вытащил «Древнейшие волшебные завесы. Сборник с комментариями».

– Его почерк сильно напоминает почерк Юйхэна, не правда ли?

Госпожа Ван развернула свиток, скользнула глазами по строчкам и изумленно воскликнула:

– И правда, очень похож!

– Когда Жань-эр только оказался на пике Сышэн и поклонился Юйхэну как своему учителю, тот велел ему сперва самостоятельно прочитать пару пособий, но парень не знал почти ни одного иероглифа. Тогда Юйхэн стал сам обучать его грамоте, много дней подряд учил его разным иероглифам, от тех, что встречались в его имени, и вплоть до более сложных. – Сюэ Чжэнъюн покачал головой. – Правда, тогда Жань-эр учился спустя рукава, и его иероглифы больше напоминали извилистые символы на талисманах. Зато сейчас вон как старается писать красиво, по всем правилам.

Госпожа Ван улыбнулась.

– Ему и правда стоило чаще покидать школу. На мой взгляд, за время, проведенное в странствиях, он заметно возмужал и стал гораздо серьезнее.

Сюэ Чжэнъюн тоже улыбнулся.

– Интересно, каким он будет еще через четыре года. Сколько же ему тогда исполнится? Двадцать четыре?

– Двадцать четыре.

– Эх, – тяжело вздохнул Сюэ Чжэнъюн. – Я думал, что они будут ходить в учениках у Юйхэна только до двадцати. Однако, как говорится, человек предполагает, а Небеса располагают.

Мо Жань тоже был согласен с этой поговоркой.

Он исходил всю Поднебесную от дождливой Цзяннани до заставы Дасань^[17] в северных землях. Летом он сидел на берегу реки Тоулао, наслаждаясь юэчжоуским^[18] вином, а зимой грелся у очага в полу комнаты, слушая мелодии цянской^[19] флейты.

В прошлой жизни, когда Мо Жань провозгласил себя императором, к его ногам легла вся Поднебесная, которую он, однако, совсем не знал. Его нога никогда не ступала на эти земли, на берега бурных рек и вершины снежных гор, он не видел ни огней рыбацких суденышек на востоке, ни кяризов^[20] на западе. Он никогда не глядел на то, как носильщики с длинными коромыслами ступают по мощенным камнем дорогам своими дочерна загорелыми ногами с растрескавшейся кожей и огрубелыми, будто железными ступнями. Не сидел на берегу заросшего тростником пруда и не слышал, как мальчик-певец пронзительным, нежным и ломким голоском, уносящимся в самые небеса, выводит:

Мо Жань больше не был Владыкой, попирающим бессмертных. И в новой жизни точно не станет им снова. Теперь он...

«Братец! – однажды позвал его звонкий голосок уличного мальчишки. – Братец, ты поможешь мне спасти эту птичку? У нее сломано крылышко, и я... я совсем не знаю, что делать».

«Юный бессмертный! – хрипло окликнул его как-то староста деревни Шицзю. – Большое, большое тебе спасибо! В нашей деревне живут одни старики, вдовы да сироты, и, если бы не ты, тот злобный монстр выгнал бы нас из родных жилищ. Я до самой... до самой смерти не забуду твоей доброты».

«Добрый человек! – дрожащим голосом крикнула ему когда-то встреченная по пути нищенка. – Добрый человек, мы с сыном уже так давно не ели досыта. Прошу, будьте милосердны, помогите нашему горю...»

– Уважаемый наставник Мо!

Мо Жань закрыл глаза, а потом вновь их открыл, потому что кто-то вновь позвал его:

– Уважаемый наставник Мо!

Это обращение больно укололо Мо Жаня. Он поднял глаза и с бессилием в голосе сказал обратившемуся к нему загорелому парню:

– Никакой я не уважаемый наставник, так можно назвать только моего учителя. Не надо больше ко мне так обращаться.

Парень поскреб затылок и простодушно отозвался:

– Простите, просто все деревенские вас так зовут. Знаю, что вам не по душе, но мы уже привыкли.

На днях Мо Жань остановился в одной из приграничных деревень Нижнего царства, в нескольких ли от которой возвышалась величественная снежная гора. Снежные духи с ее вершины частенько спускались в деревню и творили там беспорядки. Их сила была совсем невелика, и будь в деревне хотя бы один «ночной страж» из тех, что когда-то мастерил учитель, его было бы вполне достаточно для защиты простых людей. К сожалению, деревушка находилась в таком захолустье, что о «ночных стражах» здесь даже не слышали. У Мо Жаня не осталось иного выбора – пришлось самому собирать такого стража, опираясь на пояснения из оставленного учителем руководства с картинками.

После длинной череды неудач у Мо Жаня наконец получился первый «ночной страж». Разумеется, выглядел он гораздо несуразнее, чем у учителя, и двигался вовсе не так ловко, а еще жутко скрипел, но зато сносно выполнял свою задачу.

Эта диковинка привела жителей деревушки в такой восторг, что они дружно стали звать Мо Жаня уважаемым наставником Мо, чем вгоняли его в краску. Однако в дальнейшем его ожидала еще более неловкая ситуация.

Однажды под вечер, когда закат уже расписал небеса алыми разводами, Мо Жань со стопкой книг в руках возвращался с занятий в академии Синлинь. Когда он, лавируя в толпе прохожих, шел по дорожке между абрикосовыми деревьями, кто-то вдруг крикнул:

– Уважаемый наставник Чу!

Услышав знакомое обращение, Мо Жань непроизвольно повернул голову и тут же мысленно посмеялся над собой. На свете живет столько заклинателей по фамилии Чу, а он уже надумал себе всякого, вообразил, будто учитель очнулся раньше, чем ожидалось.

Разве такое возможно?

С улыбкой покачав головой, Мо Жань уже хотел было отвернуться, но тот же самый голос внезапно опять крикнул:

– Уважаемый наставник Чу!

Мо Жань вновь повернулся на оклик. Прищурившись, он вгляделся в толпу и заметил человека, который махал ему рукой. К сожалению, человек стоял слишком далеко и Мо Жань не мог рассмотреть его лица, зато приметил ладную юношескую фигуру, облаченную в темно-синее даосское одеяние. За спиной у молодого человека висел лук, а рядом вышагивал ручной волк.

Юноша быстро подошел к нему. Когда они с Мо Жанем наконец увидели друг друга вблизи, оба застыли от изумления.

– А вы...

– Мо Жань.

Он пришел в себя раньше своего собеседника и поприветствовал его простым вежливым кивком: кланяться с книгами в руках было неудобно. Мо Жань на пару мгновений задержал на лице юноши любопытный взгляд и произнес:

– Не ожидал увидеть вас здесь, молодой господин Наньгун. До чего удачная встреча.

Оказалось, его принял за уважаемого наставника Чу не кто иной, как Наньгун Сы, сын главы духовной школы Жуфэн.

В прошлой жизни этот парень умер слишком рано, поэтому Мо Жань никогда с ним не встречался; зато Чу Ваньнина, который некогда был приглашенным старейшиной в школе Жуфэн, Наньгун Сы наверняка знал очень хорошо. Скользнув сверху вниз по фигуре юноши, взгляд Мо Жаня остановился на его колчане для стрел.

Это был сильно поношенный матерчатый колчан, украшенный вышитыми камелиями. Вышивка выцвела от времени, и некогда яркие лепестки с листьями кое-где пожелтели. Казалось, даже эти цветы, изображенные нитками на ткани, не сумели сохранить свежесть и умудрились увять, будто живые.

Наньгун Сы был одет с иголочки, и лишь потасканный колчан, на котором можно было даже заметить следы штопки, выбивался из общей картины. Мо Жань понимал, что этот колчан наверняка ему очень дорог. Ну а у кого из людей нет пары-тройки таких же ветхих вещичек, с которыми тяжело расстаться? И не только вещичек – у любого самоуверенного или ветреного человека есть воспоминания, которые он готов долго-долго хранить в своем сердце.

Люди никогда не оказываются столь поверхностными и примитивными, какими представляются поначалу.

– Мо Жань... – Наньгун Сы слегка наморщил лоб. – А, вспомнил. Ученик уважаемого наставника Чу, верно?

– Да.

Отношение Наньгун Сы к Мо Жаню улучшалось на глазах.

– Простите, по своему телосложению и одежде издалека вы показались мне похожим на уважаемого наставника Чу. Я уже подумал, будто он вышел из затвора раньше срока, а мне об этом не сообщили.

Мо Жань отвел взгляд от колчана, из чувства такта не задавая никаких вопросов. Вместо этого он спокойно ответил:

– Когда я услышал ваш окрик, тоже подумал, будто учитель вышел из затвора раньше срока, а мне об этом не сообщили.

Наньгун Сы рассмеялся. Возможно, из-за того, что он происходил из очень богатой и знатной семьи, даже во время беззаботного смеха с его красивых правильных черт не сходил налет тщеславия. Притом его тщеславие отличалось от тщеславия Сюэ Мэна: тот зазнавался, потому что обладал недюжинным талантом, а Наньгун Сы, похоже, обладал только дурным нравом, своевольным и вспыльчивым.

Впрочем, благодаря красоте дурной нрав не только не портил этого молодого человека, напротив, даже добавлял его облику некой завораживающей дерзости.

Мо Жань невольно подумал о том, что этот Наньгун Сы в полном соответствии с иероглифом «сы»^[22] из своего имени напоминает ему вольного норовистого жеребца.

Поток его мыслей вновь прервал голос Наньгун Сы:

– Я долго пребывал в печали, узнав об ужасном несчастье, которое случилось с уважаемым наставником Чу после событий раскола Небес. Какое счастье, что великий мастер сможет вернуть уважаемого наставника к жизни. Когда он очнется, я непременно навещу его на пике Сышэн.

– Будем с почтением ожидать вашего визита, молодой господин.

Наньгун Сы лишь небрежно отмахнулся от его учтивости. Тут его взгляд упал на книги в руках у Мо Жаня, и он с любопытством спросил:

– А зачем это вам, брат Мо?

– Читать.

Наньгун Сы решил, что его знакомый собрался изучать какие-нибудь сложные и запутанные трактаты, но, приглядевшись повнимательнее, понял, что он держал в руках классические произведения вроде «Записок о благопристойности»^[23] и «Беззаботного скитания»^[24].

– Но ведь это... книги о самых основах! – опешил Наньгун Сы. – Я заучивал их наизусть еще в глубоком детстве. Зачем они вам сейчас?

Открыто глядя ему в лицо, Мо Жань без всякого стеснения пояснил:

– Я в детстве не мог даже написать собственное имя.

– Кхм... – смущенно кашлянул Наньгун Сы. – И вы записались в академию на обучение?

– Да. На днях я как раз собирал духовные камни в окрестностях горы Тайшань и увидел объявление о новых лекциях в академии Синлинь. Мне все равно нечем заняться, вот и решил походить, послушать.

Наньгун Сы кивнул, а потом, видя, что уже вечереет, произнес:

– Думаю, брат Мо, вы еще не ужинали. Раз уж вы, ученик уважаемого наставника Чу, оказались в землях духовной школы Жуфэн, я просто обязан оказать вам теплый прием. Меня как раз кое-кто ожидает в кабачке недалеко отсюда. Как вы смотрите на то, чтобы пропустить по чарке?

Подумав, Мо Жань пришел к выводу, что пара чаш вина ему не повредит, и ответил:

– Не посмею обидеть вас отказом.

– Терем Уюй^[25] – один из самых известных в Линьи. Там готовят наивкуснейшие тушеные кишки в коричневом соусе. Не слышали о таком? – спросил Наньгун Сы, когда они двинулись в путь.

– Как же я мог не слышать об одном из лучших заведений Верхнего царства? – с улыбкой отозвался Мо Жань. – А у вас хороший вкус, молодой господин Наньгун.

– Место выбрал не я.

– О, а кто же?..

– Как раз тот, кто меня ожидает.

Как человек, который уже успел прожить одну жизнь, Мо Жань примерно разбирался в сложных взаимоотношениях молодых господ школы Жуфэн. Пусть вслух он этого и не произнес, но про себя с изумлением отметил: «Неужели Е Ванси тоже здесь?»

Однако, как только он вслед за Наньгун Сы поднялся по лестнице на второй этаж терема Уюй и, откинув занавесь из бусин, приготовился войти, едва не поперхнулся от увиденного. У окна, любуясь пышно цветущими персиками, стояла стройная и грациозная Сун Цютун в одеянии из некрашеного шелка. Услышав шаги, она обернулась, и подвески на золотых парных шпильках в ее волосах закачались с нежным звоном. Эта девушка с гладкой и блестящей, будто белый нефрит, кожей и киноварным росчерком изящных губ была чудо как хороша.

Нога, которую Мо Жань уже занес над порогом, невольно опустилась обратно. Интересно, подумал он, еще не поздно сказать Наньгун Сы, что на самом деле ему совсем не по вкусу кухня царства Лу^[26], а в особенности тушеные кишки в коричневом соусе?

Глава 122. Отражение учителя

‒ Брат Мо, позвольте представить вам одну из младших учениц нашей духовной школы. Ее зовут Сун Цютун.

В конце концов Мо Жань все же сумел перебороть себя, сел за стол и позволил Наньгун Сы радостно продолжить их знакомить. «Эх, Сун Цютун, Сун Цютун, – думал Мо Жань, – а ведь я знаю каждую родинку, каждое родимое пятнышко на твоей спине. К чему мне все эти представления?»

Его лицо, однако, оставалось совершенно непроницаемым. Заставив себя изобразить учтивый кивок, Мо Жань сказал:

– Приветствую, барышня Сун.

– Это ученик уважаемого наставника Чу, Мо Вэйюй из духовной школы пика Сышэн. Кажется, вы с ним уже встречались в Цайде, но там было столько народу, что ты, наверное, не помнишь.

Сун Цютун мягко улыбнулась и, поднявшись с места, поклонилась, спрятав руки в рукава:

– Цютун приветствует господина бессмертного Мо.

Мо Жань промолчал. Вставать из-за стола не стал. Он долго рассматривал девушку угрюмым, неприязненным взглядом, прежде чем ответить:

– Не нужно церемоний.

К своей главной супруге из прошлой жизни Мо Жань не испытывал ничего, кроме омерзения. Омерзение это появилось в его душе вовсе не после перерождения – оно укоренилось в нем еще в прошлой жизни, проникло глубоко-глубоко, так, что и не вырвать.

Он уже видел ее мельком пару раз, но это не были встречи лицом к лицу, поэтому чувство отвращения в душе Мо Жаня еще никогда не было таким сильным, как сейчас.

Эта девушка всегда выглядела нежной и хрупкой, разговаривала тихо и кротко. Она напоминала недозрелый плод из тех, что появляются на деревьях в самом начале осени. Скрытые в густой листве, они не так ароматны, как цветы, и окраской совсем не выделяются, однако почему-то все равно привлекают к себе взгляды. Кажется, стоит лишь разок укусить налитой бок маленького, мягкого и незрелого плода – и рот наполнится превосходным кисло-сладким соком. И лишь в момент, когда зубы уже глубоко вонзились в мякоть, едок внезапно осознает, что внутри плода скрывался зловонный полуразложившийся червяк, который издох где-то в сердцевине и уже покрылся плесенью.

Если так подумать, по сравнению с Мо Жанем в прошлой жизни Сун Цютун не совершила никаких явных и вопиющих злодеяний. Ну, разве что ради спасения собственной шкуры предала школу Жуфэн, которой была обязана жизнью. Еще, когда Мо Жань вырезал города на территориях Жуфэн, выдала ему на растерзание Е Ванси, тоже ради спасения собственной шкуры. Также можно вспомнить, как весь Линьи был завален трупами и повсюду текли реки крови, а она, вне себя от радости, что добилась милости Мо Жаня, разрядилась в пух и прах, увешала себя драгоценностями и отправилась прислуживать своему новому хозяину. Ах да, после того как резня закончилась, эта женщина решила выразить Мо Жаню свою преданность и, стоя у бездыханного трупа Е Ванси, горько рыдала о том, как тот плохо к ней относился, прямо-таки житья не давал, и если бы не Мо Жань, она бы до самой смерти пахала как вол на этого противного господина Е.

Может, было еще что-то? Мо Жань молча размышлял. Что же еще?

Когда нетерпеливый и вспыльчивый Наньгун Сы заметил, что несколько блюд все никак не несут, он решил лично сходить вниз и поторопить прислугу. Так Мо Жань и Сун Цютун, в прошлой жизни супруги, остались в комнате вдвоем.

– Господин Мо, давайте выпьем за вас.

Пока она грациозно наполняла его чашу вином, ее тонкая рука выглянула из-под длинного рукава почти до половины предплечья, и стала видна точка «гекконовой киновари» на ее запястье.

Мо Жань резко схватил девушку за руку.

Она тихонько ойкнула и подняла на него растерянные, перепуганные глаза:

– Господин Мо, что вы...

Какое-то время Мо Жань пристально разглядывал ее лицо. Затем его взгляд сместился ниже, на ее нежные руки с тонкими пальцами.

– До чего прекрасные руки, – после долгого молчания наконец тихо произнес он жестким и резким тоном. – Барышня Сун, вы умеете играть в вэйци?

– Ра... разве что совсем чуть-чуть.

– Столь прекрасные руки просто созданы для этой игры, – холодно сказал Мо Жань.

Снаружи донесся топот Наньгун Сы. Его ручной волк громко залаял у двери.

– Прошу прощения за неучтивость.

Отпустив запястье Сун Цютун, Мо Жань достал платок и тщательно вытер руки.

В комнату сквозь окна лился свет вечерней зари. Шумный и ярко освещенный терем Уюй утопал в весенних сумерках.

Мо Жань оставался совершенно спокоен, словно ничего и не произошло. Сун Цютун же, хоть и столкнулась с беспричинным презрительным отношением, с юных лет привыкла терпеть подобное, поэтому во время застолья учтиво поднялась и налила Мо Жаню вина.

Он, однако, не желал пить вино, налитое ее рукой, и потому до конца вечера больше не прикасался к своей чарке.

– Брат Мо, вскоре состоится сбор заклинателей в горах Линшань, – произнес Наньгун Сы. – Вы все же ученик уважаемого наставника Чу, вам нельзя позорить своего учителя. Подготовились?

– Я не стану участвовать.

– Вы это серьезно?

– Совершенно серьезно, – улыбнулся Мо Жань. – Будет вполне достаточно, если поедет только мой младший двоюродный брат. В горах Линшань соберутся последователи из всех духовных школ Поднебесной, а я не люблю шум и толкотню, так что не поеду.

Наньгун Сы явно не поверил его словам и прищурил карие глаза, будто сокол, который пытался высмотреть за камнем добычу.

Но Мо Жань так и не отвел глаза, продолжая смело и открыто глядеть прямо в лицо собеседнику.

Какое-то время сокол буравил камень взглядом, однако вскоре понял, что камень был просто камнем и никакой заяц или змея за ним не прятались.

Тогда Наньгун Сы откинулся обратно на спинку стула и, повертев палочки в руках, внезапно широко ухмыльнулся.

– Любопытно. Выходит, в горах Линшань мы с вами не встретимся?

– Не встретимся.

Наньгун Сы с улыбкой приложил ладонь ко лбу.

– Похоже, ученик уважаемого наставника Чу силен настолько, что даже такое крупное и торжественное событие ему безразлично.

Мо Жань молчал, думая про себя: «И как мне ему объяснить?» Не мог же он сказать что-то вроде: «Слушай, Наньгун Сы, дело вовсе не в этом. Видишь ли, просто на самом деле я тот еще старый хрыч, мне уже далеко за тридцать, и будет весьма странно, если я, бывший Тасянь-цзюнь, пойду резвиться на арене с неоперившимся молодняком на глазах у сидящих вокруг глав духовных школ, которых я же в прошлой жизни отделал за здорово живешь или даже убил. А они еще и должны будут оценить мое выступление и выставить оценку?»

Чушь собачья.

Поэтому Мо Жань вежливо кашлянул и ответил так:

– Состязание мне вовсе не безразлично. Дело лишь в том, что я плохо владею основами традиционных техник. Боюсь, если отправлюсь на великое собрание, точно опозорю учителя. Вот вы, молодой господин Наньгун, обладаете превосходными навыками, потому можете себе позволить быть уверенным в успехе. Прошу, не насмехайтесь надо мной.

Если бы Мо Жань таким образом погладил по перышкам какого-нибудь наивного птенчика вроде Сюэ Мэна, тот бы уже весь светился от счастья. Однако Наньгун Сы был не таким легковерным. Он рос без матери, воспитывался в суровых условиях духовной школы Жуфэн, где интриги и всяческие козни были обычным делом. В ответ на лесть Мо Жаня он лишь улыбнулся без всякой тени простодушного торжества.

С шумом осушив свою чашу, Наньгун Сы утер рот рукавом и сказал:

– Раз уж вы, молодой господин Мо, не собираетесь участвовать, то, может, как сторонний наблюдатель поделитесь своими предположениями насчет того, кто в этот раз станет первым?

«А ты знал, кого спросить», – подумал Мо Жань.

Кроме Мо Вэйюя, на всем белом свете никто и не мог знать победителя сбора заклинателей этого года. Разве что переродившийся фальшивый Гоучэнь.

И первым стал...

– Наньгун Сы.

Внезапно чья-то рука резко отбросила занавесь из бус в сторону, и мерцающий свет лампы выхватил из полумрака половину лица вошедшего. Мо Жань с Наньгун Сы даже не шевельнулись, зато Сун Цютун подскочила, словно ее кольнули булавкой. Она торопливо поднялась из-за стола, с жалостливо-растерянным выражением опустила голову и виновато произнесла:

– Мо... молодой господин Е.

Черные одежды с золотистой вышивкой облегали стройную фигуру молодого человека с невероятно узкой талией. На его предплечьях красовались наручи. Кем же мог быть пришелец с прелестными, но в то же время мужественными чертами, как не Е Ванси?

– Я к тебе не обращался.

Даже не взглянув на девушку, Е Ванси прошел дальше в комнату. Все это время его холодный взгляд, в глубине которого, впрочем, мерцали блики некоего иного чувства, был прикован лишь к одному человеку.

– Я обращался к тебе, Наньгун Сы. Подними голову и взгляни мне в глаза, если слышишь.

Наньгун Сы и не подумал подчиниться. Вместо этого он обратился к Сун Цютун:

– И чего вскочила? Сядь.

– Не могу, молодой господин Наньгун, мое положение столь низко и ничтожно, что мне следует постоять.

– Сядь! – рявкнул вышедший из себя Наньгун Сы.

Сун Цютун вся съежилась и застыла в нерешительности, вцепившись пальцами в край стола.

– Сделай, как он сказал, – сухо велел Е Ванси.

– Благодарю вас, молодой господин Е...

Но Е Ванси уже позабыл о Сун Цютун и вновь заговорил:

– Наньгун Сы, сколько еще ты намереваешься маяться дурью? Глава с ума сходит от ярости. Поднимайся, и идем со мной, вернемся в школу.

– Вот и прекрасно. Я буду считать, что он сошел с ума, а он пусть считает меня мертвым! Ни о каком возвращении и речи быть не может. Пока он не отменит свое решение, ноги моей не будет в духовной школе Жуфэн, – процедил Наньгун Сы. – Так что, молодой-господин-Е, придется вам вернуться в одиночестве.

– Ах ты...

Руки Е Ванси сами собой сжались в кулаки. Его всего трясло от гнева. У наблюдавшего со стороны Мо Жаня возникло чувство, что сейчас этот молодой человек пинком опрокинет стол, а потом схватит Наньгун Сы за шкирку и потащит домой. Е Ванси, однако, как истинно благородному мужу, удалось усилием воли укротить свою бешеную ярость.

– Наньгун Сы, – наконец произнес он после короткого молчания; в хриплом голосе слышалась усталость, не вязавшаяся с его решительным лицом. – Ты и в самом деле готов зайти так далеко?

– Да, и что?

Е Ванси сомкнул веки и испустил едва слышный вздох, после чего вновь медленно открыл глаза. Он повернул голову и только теперь увидел сидящего за столом третьего.

Мо Жань сразу вспомнил поговорку о том, что сор, вообще-то, не следует выносить из дома и выставлять на всеобщее обозрение. Разумеется, Е Ванси совершенно не хотелось, чтобы кто-то посторонний стал свидетелем их внутрисемейных споров. Мо Жань поднялся из-за стола, поклонился Е Ванси и тактично произнес:

– Я только что вспомнил, что нынешним вечером должен забрать у портного свою новую одежду. Было бы невежливо заставлять его ждать, так что я, пожалуй, пойду.

Е Ванси кивнул ему:

– Премного благодарен, господин Мо.

– Не стоит, не стоит. Оставляю вас.

Проходя мимо Е Ванси, Мо Жань невольно бросил на него взгляд. Лишь вблизи ему стало заметно, что, хоть молодой человек и старался держаться спокойно и невозмутимо, будто гордый кедр на горном склоне, белки его глаз имели розоватый оттенок, словно он недавно плакал.

Мо Жань вдруг подумал, что стремлением скрыть от всех свои истинные чувства Е Ванси сильно напоминает ему Чу Ваньнина.

Его душу тотчас захлестнула горячая волна. Не сдержавшись, он обернулся и сказал Наньгун Сы:

– Молодой господин Наньгун, пусть я и не знаю, что за недоразумение произошло между вами и господином Е, я уверен, что он желает вам только добра. Если вы это цените, поговорите с ним начистоту, не стоит ничего замалчивать.

Наньгун Сы, однако, остался глух к сердечному совету Мо Жаня. Он был так сильно раздражен, что даже позабыл о правилах приличия и ледяным тоном процедил:

– Не лезьте.

Тоже мне! В прошлой жизни умер совсем зеленым, а еще важничает!

Мо Жань вышел. Не успел он добраться до конца лестницы, как до его слуха донеслась яростная брань Наньгун Сы. Этот волчонок вцепился клыками прямо в душу Е Ванси и свирепо раздирал ее на части, засыпая его неудобными вопросами...

– Каким же зельем ты одурманил моего отца, Е Ванси? Почему ты вдруг стал для него мной?! Вернуться? Да зачем? Разве с самого детства я хоть что-то мог решать сам? Я спрашиваю тебя, Е Ванси: вы... Да кто я для вас, в конце концов?!

Бам! Дзын-нь! Опрокинутый ногой стол повалил стулья под звон разбившейся посуды. Прислужницы в коридорах и на лестнице застыли в тревоге, а другие гости начали обеспокоенно высовывать головы из-за шторок своих комнат.

– Что там такое?

– Ох, и кто там так разбушевался? Как бы весь терем не разнес.

Мо Жань, сжав губы, обернулся и снова бросил взгляд на комнату в конце коридора.

Он услышал голос Е Ванси, сухой и безжизненный, будто шорох увядшей осенней листвы:

– Наньгун, если именно из-за меня тебе плохо в родном доме, я уйду и больше никогда не покажусь тебе на глаза.

Тишина.

– Вернись, – добавил Е Ванси. – Умоляю тебя.

Если бы Мо Жань не услышал это собственными ушами, в жизни бы не поверил, что такой жесткий и твердый духом человек, как Е Ванси, способен униженно кого-то о чем-то просить.

В глазах Мо Жаня Е Ванси был благороднейшим человеком, преисполненным глубокого спокойствия и неподвластным мирской суете, способным побеждать в любых схватках, как божество войны. Мо Жань с легкостью мог представить кровь, текущую из его ран, но не текущие из его глаз слезы; мог представить его мертвым, но никак не коленопреклоненным. Сегодня, однако, на верхнем этаже кабачка, в присутствии Су Цютун он произнес слово «умоляю».

Мо Жань закрыл глаза.

Сколько же вещей остаются загадкой даже для человека, прожившего целую жизнь?

Никто не предстает перед другими обнаженным. Люди прячут свои тела под одеждой, а чувства – под лживыми гримасами и цветистыми фразами. Они оборачивают себя во множество слоев, так, что наружу, как стебель цветка, торчит одна шея с черепушкой на конце. Каждый исполняет на сцене этого мира свою роль и носит соответствующий костюм: кто скромно оделся в черное, поет арию служанки, кто обрядился в ученого и не приклеил бороду, играет воспитанного юношу. Жизнь – одна большая пьеса, и по актеру сразу понятно, какого персонажа он намерен играть.

Разве сможет тот, кто так долго пел лишь мужские партии, вдруг надеть платье с летящими рукавами, подвести глаза и начать исполнять женские?

Когда же смолкает грохот тарелок и пение юэциней^[27] и вокруг воцаряется ночная тишина, актеры смывают маслянистый грим, и грязная вода уносит прочь остатки их дневных образов. Она обнажает их настоящие, но такие незнакомые черты, и оказывается, что кокетливая барышня на самом деле – отважный молодой герой, а у бравого вояки добрые и ласковые глаза.

Мо Жань подумал о том, что, хоть и живет уже вторую жизнь, все еще плохо понимает других и так же плохо понимает себя самого.

Один лишь Чу Ваньнин смог оживить его душу, убить ее и вновь вернуть к жизни...

Мо Жань вспомнил, как Наньгун Сы сегодня спутал его с Чу Ваньнином, и ему стало смешно. Как их вообще можно перепутать?

А позже, умываясь, он вдруг поднял голову и увидел в бронзовом зеркале отражение молодого человека с волосами, завязанными в высокий хвост, одетого в самый простой даосский халат белого цвета.

Хвост он завязал машинально сегодня утром, а это одеяние купил несколько дней назад, потому что прежнее стало мало. Обойдя всю лавку, он увидел белый халат, нашел его очень красивым и тут же купил, не потрудившись даже задуматься, с чего вдруг он решил, что эта вещь красивая? Просто купил и тут же надел.

Теперь же, взглянув на себя в зеркало, Мо Жань внезапно все понял.

Эти белые одежды были очень похожи на те, что обычно носил Чу Ваньнин.

Мо Жань глядел на мутное отражение человека в зеркале, будто сквозь густую пелену дурмана, и видел в нем призрак Чу Ваньнина, его расплывчатый образ.

Юноша стоял у зеркала, пока вода стекала по его крепкому подбородку, и наконец начинал кое-что про себя понимать. Он смастерил «ночного стража», неуклюже подражая Чу Ваньнину, а теперь стал похож на него внешне... Получается, все это время он неосознанно стремился сделать из себя грубое подобие учителя.

Мо Жань искал Чу Ваньнина повсюду и, не находя, постепенно стал им сам.

«Время неумолимо бежит вперед. Раскаяние печалит меня; а может, что-то другое.

Я не могу увидеть вас, но всякий раз думаю: а как бы вы поступили на моем месте? Что бы вызвало у вас улыбку, а что бы рассердило?

Всякий раз перед тем, как что-то сделать, я вспоминаю о вас. И каждый свой поступок оцениваю вашими глазами, стараюсь поступать так, чтобы вы были мною довольны.

Я думаю: “А если бы вы были рядом и я поступил бы так-то и так-то, вы бы кивнули мне с одобрением? Похвалили бы меня хоть немного, сказали бы, что я молодец?”

Эти мысли вертятся в моей голове каждый день. Рассуждать так уже стало привычкой, получается как-то само собой.

Выходит, со временем я превратился в вас, в тот образ, который бережно храню в памяти».

Глава 123. Учитель мне является во снах, он знает: я тоскую по нему^[28]

‒Господин бессмертный Чжао, господин Ли, видели объявление? В этом году состязание заклинателей в горах Линшань выиграла та самая темная лошадка, вот это да!

В чайной неподалеку от водопада Чжэньчжутань^[29] несколько странствующих даосов лузгали арахис и восторженно обсуждали новости горячее, чем чай в их чашках.

– Конечно, уже сто лет как эту новость видел! Победил, оказывается, ученик с пика Сышэн, из Нижнего царства. Представляю, как взбесились старые хрычи из Верхнего! В особенности духовная школа Жуфэн. Хо-хо, да их предки, наверное, вот-вот из гробов от ярости полезут, и крышки не удержат! А того юного бессмертного, который одержал верх, правда зовут Сюэ Фэнхуан, Сюэ «Феникс», да?

– Чего? Ха-ха-ха, Сюэ Фэнхуан? Чжао, старина, да я с тобой помру от смеха. Феникс – это просто прозвище. Его фамилия Сюэ, имя – Мэн, второе имя – Цзымин. А его отец – Сюэ Чжэнъюн, о как. Верно говорят: от тигра не родится щенок. Умения этого Сюэ Цзымина потрясают!

Возле очага сидел высокий и рослый молодой человек в плаще и пил масляный чай юча^[30]. Прислушавшись к разговору, он вдруг тихо хмыкнул. Чашка замерла возле его губ.

– Не зря все называют его Фениксом. Он превзошел всех остальных молодых заклинателей, хотя у них было божественное оружие, а у него – обычный клинок. Просто изумительно!

– Ты забываешь о том, кто его учитель! Разве может быть слабаком ученик самого Юйхэна Ночного Неба?

– Мне все-таки кажется, что Сюэ Цзымину эта победа досталась не так уж легко. Вы что, не слышали? Во время парных поединков, когда Сюэ Цзымин сражался с Наньгун Сы, их силы оказались примерно равны, и если бы не девчонка-слабачка, которую молодой господин Наньгун с собой приволок, то, хе-хе, пожалуй, еще неизвестно, кто бы стал лучшим.

Как только молодой человек, прислушивающийся к разговору, это услышал, его зависшая в воздухе чашка наконец опустилась на столешницу. Оглянувшись, юноша – надо сказать, весьма прекрасной наружности – устремил на беседующих свой острый и ясный, как подернутые морозцем осенние воды, взгляд. Он улыбнулся странствующим заклинателям и вклинился в их разговор:

– Прошу простить за беспокойство, уважаемые товарищи по совершенствованию. Последние дни я занимался духовными практиками далеко в горах, совсем потерял счет времени и пропустил новости о великом собрании в горах Линшань. Случайно услышал, как вы обсуждаете Сюэ Мэна... и мне стало интересно. Вы не будете против, если я поспрашиваю вас о состязании?

Заклинателям как раз не хватало свободных ушей, так что они с радостью пригласили Мо Жаня присесть к ним за стол.

Мо Жань, со своей стороны, не позабыл о долге вежливости, ибо уже не был тем легкомысленным юнцом, который когда-то покинул пик Сышэн. Он тут же велел хозяйке принести шесть чайников чая «Линшань Мяоюй», а также фиников, семечек и моченых вишен. Лишь предложив угощение заклинателям, он наконец с улыбкой произнес:

– Я не очень удивился, узнав, что «любимец Небес» Сюэ Цзымин даже без божественного оружия смог стать лучшим. Однако вы недавно упомянули, что в парном поединке Наньгун Сы из духовной школы Жуфэн участвовал с какой-то девицей...

За столом собрались одни мужчины, а те, как известно, просто обожают обсуждать девиц и все с ними связанное, даже если эти самые девицы не имеют к ним никакого отношения.

– Ну так ясное дело! Не зря говорят: женская красота губит волю героя. Если бы не она, Наньгун Сы с его навыками вряд ли бы позволил Сюэ Цзымину так легко одержать верх.

– Как интересно.

Нынешние результаты великого состязания в горах Линшань разительно отличались от тех, что были в прошлой жизни, когда первое место разделили Наньгун Сы с Е Ванси. Поначалу Мо Жань думал, что смерть Чу Ваньнина подстегнула Сюэ Мэна и пробудила в «маленьком фениксе» стремление к победе, однако, судя по всему, дело было не только в нем и его усердных тренировках.

– А кто такая эта девушка?

– Фамилия девицы – Сун, а зовут ее то ли Тун, то ли еще как-то... Не запомнил. Знаю только, что она очень красива. По моему мнению, она попросту похитила сердце сынка главы Жуфэн.

– Какое там «очень красива»? Да она по праву может считаться первой красавицей всей Поднебесной. Будь я на месте Наньгун Сы, мне бы тоже не было дела до победы в великом состязании – все мысли крутились бы вокруг этой красотки.

Мо Жань промолчал.

Так вот оно что.

Поединки в горах Линшань были трех видов: одиночные, парные и групповые. Чтобы стать победителем, нужно было выиграть все три.

В прошлой жизни Сюэ Мэн в паре с Ши Мэем сражались с Наньгун Сы и Е Ванси. Поскольку в дальнейшем Е Ванси стал вторым по силе во всей Поднебесной после Чу Ваньнина, результат поединка был предсказуем. Однако в нынешней жизни что-то пошло не так, и вместо Е Ванси Наньгун Сы взял в напарницы Сун Цютун, которая ему только мешала...

Мо Жань поставил чашку на стол и потер ладонями виски. И о чем только думал этот парень?

– Ох уж эти женщины! Даже дикого жеребца Наньгун Сы и того укротила девица, не так ли? – удрученно вздохнул один из заклинателей, и за столом грянул громкий хохот.

– А что же Е Ванси? – не удержавшись, спросил Мо Жань.

– Кто?

– Е Ванси, – повторил Мо Жань.

Однако заклинатели ответили ему недоумевающими взглядами, и сердце Мо Жаня екнуло в тревожном предчувствии. Да ведь он говорил о непобедимом божестве войны, которое в прошлой жизни доставило ему столько хлопот... Как же эти люди могли о нем не знать?!

Мо Жань попытался описать его, помогая себе жестами:

– Он – еще один молодой господин из духовной школы Жуфэн, высоченный, с очень длинными ногами, спокойный и благовоспитанный, неразговорчивый, мастерски владеет мечом, а еще... – Видя, что во взглядах собеседников не мелькнуло и тени узнавания, Мо Жань с тоской вздохнул и, уже зная, что услышит в ответ, все же закончил: – ...луком.

– Не знаю такого.

– О нем никакой славы не ходит.

– Братец, где ты вообще о нем услышал? В великом состязании участвовали шестнадцать учеников из духовной школы Жуфэн, но среди них не было ни одного по фамилии Е.

Как и следовало ожидать, в этой жизни Е Ванси даже не принял участие в состязании.

Мо Жань промолчал, вспомнив, как в тереме Уюй Е Ванси сказал Наньгун Сы: «Если именно из-за меня тебе плохо в родном доме, я просто уйду». Мо Жаню вдруг стало очень тревожно и неуютно.

Неужели это правда? Неужели Е Ванси и впрямь покинул духовную школу Жуфэн?

Ему вспомнилось, как в прошлой жизни Е Ванси перед смертью сказал палачу, что желает быть похороненным в кургане героев школы Жуфэн, рядом с Наньгун Сы. Мо Жань невольно вздохнул. И как до такого дошло? Крошечная капля перемен вызвала рябь на глади времен; круги на воде, расходясь, превратились в высокие волны и изменили землю до неузнаваемости, оставив зеленые поля там, где раньше был безбрежный океан.

Оказывается, перемены судьбы могут происходить очень быстро и бурно. Лишь жертва в виде горячей крови и горьких слез способна заставить волны повернуть вспять, заставить людей позабыть о прежних распрях и вернуть все на круги своя, так, как это произошло у Мо Жаня с Чу Ваньнином.

Порой, однако, судьба меняется совсем тихо и незаметно, как у Наньгун Сы с Е Ванси.

Возможно, в тот день, когда Наньгун Сы позволил Е Ванси с остальными остаться на постоялом дворе, молодому господину школы Жуфэн посреди ночи захотелось пить, и он спустился вниз за чайником чая, а по пути случайно столкнулся со слабой и хрупкой девушкой Сун Цютун.

Может быть, Сун Цютун налила ему воды, а может, поднимаясь по лестнице, из-за слабости в ногах оступилась, кто знает? А может, было даже так: Наньгун Сы пил так жадно, что вода пролилась на его могучую грудь, и девушка заботливо поделилась с ним платком.

Тогда ветер еще был совсем слаб, облака неспешно плыли по небу, и ничто не предвещало беды. Скорее всего, Наньгун Сы просто сказал ей «спасибо», и все.

Но никто из них понятия не имел, что именно в тот миг звезды пришли в движение и тот платок, чашка воды или короткое «спасибо» навсегда изменили их судьбы. Правда, ни одно из действующих лиц так и не услышало гулкого грохота проворачивающихся шестеренок судьбы. Наньгун Сы, зевая, поднялся обратно в свою комнату, пока Сун Цютун, стоя внизу, провожала его взглядом, а Е Ванси в своей комнате снял нагар со свечи и продолжил читать свой свиток.

В прошлой жизни невежественный и наивный Мо Жань был уверен, что познал все тайны Неба и Земли, равно как и суть круговорота жизни и смерти. Только теперь он наконец осознал, что все они, люди, не более чем ряска на поверхности пруда этого мира, гонимая ветром да прибиваемая ночным дождиком. Стоит человеку бросить камень с берега – и зеленые островки тотчас расплывутся в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.

За что же Мо Жаню выпала такая удача: уже отплыв достаточно далеко, он все еще мог вернуться к Чу Ваньнину, все еще мог исполнить свой долг как его ученик, все еще мог сказать ему: «Простите, я подвел вас»?

Допив чай, Мо Жань попрощался с заклинателями и вышел. Ветер крепчал, почерневшее от туч небо грозило неприятностями. Мо Жань накинул плащ и двинулся прямиком в дремучую лесную чащу.

Он уходил все дальше, и его фигура, удаляясь, постепенно теряла очертания в вечерней мгле, пока наконец не превратилась в едва заметную точку, а затем и вовсе растворилась без следа, словно упавшая в воду капля туши.

Бабах!

Темные небеса озарила лиловая вспышка молнии. Громыхнул первый раскат грома, и с неба толстыми струями, грохочущими, будто копыта тысяч боевых коней, хлынул ливень.

– Льет стеной!

Кто-то из посетителей чайной высунулся было наружу, но испугался нового громового раската и сразу втянул голову обратно.

– Вот это ливень... Ну и ну... А дома-то, небось, никто не убрал разложенное для просушки зерно. Эх, все промокнет и попортится.

– Да забудь, ладно тебе. Эй, хозяйка, еще чаю! Пойдешь домой, когда прояснится.

Мо Жань мчался вперед, бежал со всех ног, несся, не разбирая дороги, пытаясь под струями дождя убежать от впустую потраченных тридцати двух лет своей прошлой жизни.

Эх, если бы ливень мог смыть все совершенное им зло! Тогда, возможно, Чу Ваньнин и простил бы его, а вот Мо Жань сам себя – нет. На душе у него было так плохо, что он едва не задыхался.

Остаток своей нынешней жизни Мо Жань жаждал потратить на добрые дела и тем самым искупить вину.

Но под силу ли проливному дождю очистить его душу и вымыть из его крови въевшуюся грязь порока?

Мо Жаню бы очень хотелось, чтобы этот ливень не прекращался все оставшиеся до пробуждения Чу Ваньнина годы. Чтобы в день, когда учитель откроет глаза, Мо Жань предстал перед ним хотя бы чуточку более чистым.

В тот день он не желал быть грязнее илистого песка с речного дна, грязнее слежавшейся пыли и налета с подошв носильщиков, грязнее золы под ногтями у нищего, как сегодня.

Он лишь хотел до пробуждения Чу Ваньнина стать хоть чуточку лучше.

И, возможно, самый ужасный из учеников сможет набраться смелости и вновь назвать самого лучшего учителя на свете своим учителем.

Той ночью Мо Жаня свалила болезнь.

Если даже такой крепкий и выносливый человек заболевает, сразу ясно, что недуг, оползнем свалившийся ему на голову, серьезный и просто перетерпеть его не получится.

Мо Жань лежал на постели под толстым одеялом и спал. Ночью ему снились события из прошлой жизни, то, как он мучил Чу Ваньнина, как учитель из последних сил сопротивлялся его деспотизму и как умер у него на руках. Когда Мо Жань вырвался из цепких объятий жутких снов, за окном ярился ветер и шумел дождь.

Он нашарил в темноте огниво и хотел было зажечь свечу, но как ни ударял кресалом о кремень, не смог высечь ни искры. В отчаянии он отшвырнул огниво и свирепо потер ладонями лицо, потом зарылся пальцами себе в волосы и потянул их до боли. Горло болезненно сжалось, из него вырывался горький, почти звериный вой.

Ему удалось избежать смерти, удалось избежать осуждения, но от собственного сердца сбежать так и не получилось.

Мо Жаню было очень страшно. Он перестал различать, где сон, а где явь, то и дело проверял, спит он или еще бодрствует. Мо Жань страдал. Ему казалось, будто его душа раскололась на две части: одна принадлежала прошлой жизни, а другая – нынешней, и теперь эти две души безжалостно рвали друг друга в клочки. Одна ругала другую за пролитые реки крови и нечеловеческие безумства; вторая не отставала и спрашивала: «Да как ты смеешь продолжать спокойно жить вторую жизнь, будто ничего не случилось?»

Душа из нынешней жизни накинулась на душу из предыдущей...

«Ну и сволочь же ты, душа Мо Вэйюя, душа Тасянь-цзюня, зачем ты совершала все эти злодеяния?! Как, по-твоему, я смогу искупить столь огромную вину?!

Я хочу начать все сначала! Почему же ты так упорно липнешь ко мне? Почему всякий раз, когда я сплю, пьяна или одинока в окружающей тьме, всякий раз, когда я этого совсем не ожидаю, ты вдруг выскакиваешь из ниоткуда и со своей мерзкой перекошенной рожей начинаешь проклинать меня?

Едко шипишь, что мне и вечность спустя не переродиться, кричишь, что такая злодейка, как я, непременно за все ответит.

Злобно рычишь, что все это лишь сон, который в один прекрасный день просто растает без следа, грозишь, что однажды я проснусь и пойму, что все еще нахожусь в стенах павильона Ушань. С наглым хохотом говоришь, что я за всю жизнь никому не была дорога.

И что я убила единственного человека, который был готов пожертвовать собой ради меня.

Но я ли это была?! Нет, это была не я! Это все ты, душа Тасянь-цзюня! Ты, душа Мо Вэйюя!!!

Я не такая, как ты, я совсем на тебя не похожа... На мне нет ничьей крови, я... Я могу начать все сначала».

Другая половина души Мо Жаня открывала уродливый клыкастый рот и шипела в ответ...

«Раскаиваешься? Признаешь, что была неправа?

Так почему бы тебе не умереть? Почему бы Мо Жаню не преподнести собственную кровь в качестве поминальной жертвы невинным людям, которых ты убила в прошлой жизни?

Скотина! Лицемерка!

Разве ты от меня чем-то отличаешься? Я – душа Мо Вэйюя. А ты что, нет? Ты несешь на себе тяжесть совершенного зла, груз воспоминаний о прошлой жизни, и тебе никогда от меня не избавиться! Я – это ты, и мои кошмарные сны – это твои внутренние демоны. Через них все небесные божества и великие Будды будут допрашивать тебя – мерзкую, отвратительную душонку.

Начать все сначала? С чего бы это? Разве ты заслужила такой шанс? Ты скрываешь правду от всех, даже от того, кому ты дорога.

Ты стараешься делать людям добро, но лишь ради того, чтобы хоть немного успокоить жалкие угрызения совести! Ха! Душа Мо Вэйюя, а осмелишься ли ты рассказать им о том, какой была на самом деле в своей прошлой жизни?

Сможешь рассказать Чу Ваньнину, что некогда именно ты вонзила клинок ему в горло и смотрела, как он истекает кровью, как она вся, до последней капли, выливается из его тела? А ведь это была ты! Из-за тебя всю Поднебесную поглотил хаос, из-за тебя отовсюду слышались лишь стенания умирающих!

Это все ты.

Ха-ха-ха... Мерзкое отродье! Я – это ты, а ты – это я. Тебе не сбежать. Ведь я – это ты, душа Мо Вэйюя! Или что, скажешь, нет?»

Мо Жань понял, что еще немного – и он сойдет с ума. Он нашарил огниво у края постели и снова попытался зажечь свечу, чтобы разогнать свирепую тьму, терзавшую его своими когтями.

Но даже свеча отказывалась помогать. Даже она считала ниже своего достоинства спасать его.

Одинокий, испуганный темнотой, Мо Жань трясущимися руками раз за разом ударял кресалом о кремень, снова и снова, но ничего не происходило. Совсем ничего.

В конце концов он повалился на кровать и дал волю слезам. Судорожно всхлипывая, он без устали бормотал слова извинения. В темноте ему казалось, будто его постель плотным кольцом окружили тени людей из прошлого. Все они поносили его последними словами, все желали ему смерти, твердили, что раз одна из его жизней была наполнена злом, то и следующие будут такими же. Мо Жань не знал, что делать. Он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным, только и мог, что повторять:

– Простите... Простите меня...

Но никому не было дела до его извинений. Никто не желал его прощать.

Лоб Мо Жаня горел, и сердце было словно объято огнем. Вдруг он как будто услышал чей-то тихий вздох.

Мо Жань открыл глаза и среди страшной черной толпы увидел фигуру Чу Ваньнина. Он выглядел так же, как и прежде: белоснежное свободное одеяние с широкими рукавами до пола, прекрасные точеные черты. Совсем как раньше.

Чу Ваньнин подошел ближе и встал возле его постели.

– Учитель... – задыхаясь, прошептал Мо Жань. – Я не заслужил... снова видеть вас, да?..

Чу Ваньнин не ответил. Он поднял с пола огниво и неторопливо зажег свечу, которая так и не поддалась Мо Жаню.

Там, где был учитель, был огонь; где был Чу Ваньнин, был и свет.

Какое-то время он стоял возле подсвечника, опустив длинные ресницы, а потом поднял глаза, спокойно взглянул на Мо Жаня, и его лицо осветилось едва заметной умиротворенной улыбкой.

– Спи, Мо Жань, – сказал он. – Видишь – свеча горит. Не бойся.

Сердце Мо Жаня пронзила такая боль, словно по нему безжалостно вдарили чем-то большим и тяжелым. Голова раскалывалась. Он чувствовал, что эти слова были ему знакомы, будто он уже когда-то их слышал.

Но он никак не мог вспомнить, где и когда.

Взмахнув рукавами, Чу Ваньнин присел на край постели.

Однако в комнате Мо Жаня было тепло. Тьма ушла.

– Я посижу с тобой, – сказал Чу Ваньнин.

После этих слов сердце Мо Жаня от горечи сжалось в крошечный комок.

– Учитель, не уходите. – Он схватил Чу Ваньнина за скрытую под рукавом руку.

– Хорошо.

– Если вы уйдете, опять станет темно. – Мо Жань заплакал, но устыдился своих слез и тут же прикрыл глаза другой рукой. – Умоляю, не бросайте меня... Я умоляю вас... Я правда... правда не хочу больше быть никаким владыкой, учитель... Не отказывайтесь от меня...

– Мо Жань...

– Умоляю.

Возможно, его разум был затуманен лихорадкой, и оттого Мо Жань стал чересчур чувствительным, а может, в душе он смутно осознавал, что на самом деле просто видит сон и как только проснется, Чу Ваньнина рядом уже не будет, поэтому беспрерывно бормотал:

– Умоляю, не отказывайтесь от меня.

Той ночью дождь барабанил в окно, будто копыта боевых коней по льду замерзшей реки. Казалось, бесчисленные мстительные духи бьются в стекло, пытаясь прорваться внутрь и лишить Мо Жаня жизни.

Однако в его сне Чу Ваньнин зажег свечу, и ее слабый огонек разогнал безбрежный холод ночи.

– Хорошо, я не уйду, – произнес Чу Ваньнин.

– Не уйдете?

– Не уйду.

Мо Жань хотел сказать «спасибо», но из горла вырвался лишь судорожный всхлип, похожий на обиженное поскуливание собаки, которая ластится к хозяину.

– Вы все говорили, что не уйдете, обещали, что не оставите меня, – вдруг сонно забормотал Мо Жань, глядя в пустоту полуприкрытыми глазами. – Но в конце концов все от меня отказались. Я никому не был нужен и остаток жизни мыкался, как брошенный пес... Проведя со мной несколько дней, меня тут же снова бросали... Я так устал... Правда... Учитель... Я правда так устал, я больше не могу, я этого не вынесу...

Он походил на бездомного пса с грязной свалявшейся шерстью и обломанными когтями, которому было нечего есть и негде было укрыться от непогоды. Чтобы выжить, ему приходилось драться за объедки с побирушками и бродячими котами.

Его так долго обижали и притесняли, что он совсем перестал кому-либо доверять. Домашний пес, если присесть рядом с ним на корточки, ожидает, что ему дадут какое-нибудь лакомство; бездомная же собака решит, что в нее сейчас полетит камень.

Охваченный страхом, он поспешно убегал прочь, шарахался ото всех, ощеривая зубы, и такова была его судьба.

– Учитель, если когда-нибудь вы решите отказаться от меня, просто убейте сразу. Только не бросайте меня, – тихо сказал Мо Жань сквозь слезы. – Это так тяжело, когда тебя бросают снова и снова. Уж лучше умереть...

От жара Мо Жань начал бредить. Вскоре он уже не понимал, где находится, и даже забыл, что за человек появился в его сне.

– Мама, – наконец проговорил он перед тем, как крепко уснуть, – тут так темно, мне очень страшно... Я хочу домой...

Глава 124. Учитель возвращается к жизни

Цветы расцветали и увядали, день сменялся ночью, а вокруг павильона Хунлянь неизменно сияла и искрилась волшебная завеса. Никто не выходил из павильона, и никто не мог туда войти.

Пять лет пролетели в мгновение ока. Мир снаружи преображался ежедневно, еженощно; события сменяли друг друга стремительно, как картинки в фонаре со скачущими лошадьми^[32]: каждый десяток дней, каждый месяц происходило что-нибудь новое.

Однако в исторических анналах и беседах простого люда в чайных события этих лет уместились всего в несколько строк мелких иероглифов, в коротенький устный пересказ.

Оглядываясь в прошлое, можно вспомнить следующее...

В первый год затвора Чу Ваньнина его ученик Мо Жань покинул родную духовную школу и пустился в странствия, тогда как Сюэ Мэн с Ши Мэем остались на пике Сышэн и самостоятельно продолжили духовные практики.

За тот год у Мо Жаня значительно улучшился почерк, Сюэ Мэн преодолел девятую ступень освоения техники «Клинок упокоения», а Ши Мэй в конце зимы отправился в духовную школу Гуюэе обучаться врачеванию и в этой науке добился значительных успехов.

Примерно в то же время Мо Жань прибыл в Линьи, дабы отыскать семейство торговцев солью и лично навестить молодого господина Чана, но выяснилось, что тот буквально накануне скоропостижно скончался. Узнав в призрачном царстве, что господин Чан некогда вступил в сговор с фальшивым Гоучэнем, Мо Жань хотел попытаться разузнать у него какие-нибудь подробности, но оказалось, что таинственный враг уже успел избавиться от опасного свидетеля. Даже тела не осталось – один пепел.

И эта нить к разгадке была обрезана.

На второй год затвора Чу Ваньнина внимание мира совершенствующихся было приковано к великому состязанию в горах Линшань. Сюэ Мэн стал победителем, второе место занял Мэй Ханьсюэ, а Наньгун Сы оказался на третьем. Ши Мэй обитал в Нижнем царстве, где помогал всем и каждому, изготовлял и продавал снадобья, врачевал больных. Мо Жань же исходил всю Поднебесную от Цзяннани до пустынь на северо-западе, по пути истребляя зло и творя добро. В конце концов он уединился для занятий духовными практиками где-то среди горных лесов, и никто бы не смог сказать, где он находился все это время.

Третий год затвора Чу Ваньнина оказался годом расцвета зла, когда зловещая иньская ци вновь растеклась по миру смертных. Завеса, воздвигнутая в Цайде после той кровавой битвы, ослабла; злобные духи снова появились среди людей, и ночи наполнились жутким демоническим воем. Сюэ Мэн во главе отряда учеников пика Сышэн отправился туда наводить порядок. Пусть обстановка оказалась не такой ужасной, как во времена раскола Небес, когда за полчищами демонов не было видно неба, нашествие нечисти все же нарушило мирный ход жизни обитателей Нижнего царства, для которого тот год стал роковым.

Поскольку на обширные земли Верхнего царства прибывало все больше простого люда, для собственной защиты каждый из глав девяти Великих школ отправил по сотне учеников на границу между Верхним и Нижним царствами. Там была возведена отгоняющая нечисть стена, которая мешала продвигаться к востоку не только демонам, но и беженцам.

Оставшихся без крыши над головой бедняков из Нижнего царства попросту оттесняли подальше от стены. Тянущиеся на много ли защитные укрепления ограждали Верхнее царство не только от нечисти, но и от людей, поэтому внутри по-прежнему шла своим чередом мирная жизнь, тогда как снаружи земля едва проглядывала из-под гор трупов. Сюэ Чжэнъюн неоднократно вел переговоры о беженцах с Верхним царством, но безрезультатно. Кровь последователей духовной школы пика Сышэн, щедро окропившая землю во время великой битвы в Цайде, оказалась пролитой напрасно.

Мо Жань, который уединенно практиковался где-то в горах, получил от своего дяди письмо, из которого узнал о смуте в царстве Шу, и поспешил вернуться на пик.

Шел четвертый год затвора Чу Ваньнина.

Мо Жань с Сюэ Мэном сражались плечом к плечу. Отряду совершенствующихся под их предводительством удалось очистить земли Нижнего царства от нечисти и уничтожить всех демонов-вторженцев. Решающее сражение снова произошло в Цайде. В той битве Сюэ Цзымин изгонял злых духов всеми правдами и неправдами и убил более тысячи разномастных чудовищ; Мо Вэйюй же вновь залатал брешь в завесе и собственными силами закрыл для демонов вход в Нижнее царство.

После этого люди из Верхнего царства снесли все оборонительные стены и снова позволили жителям Нижнего свободно передвигаться по их землям.

Слава о Сюэ Мэне с Мо Жанем прогремела на всю Поднебесную. «Маленький феникс» с тех пор стал пользоваться колоссальным авторитетом, а Мо Жаня, который восстановил завесу с помощью точно такой же техники, какую некогда использовал Чу Ваньнин, стали звать не иначе как «уважаемый наставник Мо».

Месяцы и годы летели, будто облака по небу.

Пусть Сюэ Мэн и прославился после победы в горах Линшань, он не захотел останавливаться на достигнутом и проводить время в праздности, купаясь в самодовольстве, как сделал бы в юности. Как только у него появлялось свободное время, он – хоть в лютый холод, хоть в жару – немедленно отправлялся в бамбуковую рощу и прилежно оттачивал там свое мастерство, не прерывая тренировок даже во время болезни.

Сюэ Мэн помнил слова учителя о том, что даже без божественного оружия «любимец Небес» по-прежнему останется любимцем Небес – нужно лишь пролить больше крови и пота, ведь усердие способно восполнить даже отсутствие природного таланта.

Порой в конце тренировки, плавно спустившись на землю с верхушек бамбуковых стволов, Сюэ Мэн поворачивал голову, и ему казалось, будто среди бликов солнца, просвечивающего сквозь зеленую листву, он снова видит маленького мальчика, который сидит на камне и наигрывает мелодию на бамбуковом листочке.

И он сразу вспоминал тот день, когда Чу Ваньнин в теле ребенка наблюдал за его тренировкой в этой роще. Переливчатая мелодия подсказывала Сюэ Мэну, в какой момент следует ускориться, а в какой – замедлиться.

Склонив голову, Сюэ Мэн, как и всегда, погружался в воспоминания, и та самая мелодия будто наяву звучала у него в ушах.

Вот и сейчас он закрыл глаза и сосредоточился, стремясь к состоянию полного спокойствия. Открыв глаза снова, он увидел медленно падающий сверху увядший бамбуковый лист. Лунчэн с лязгом покинул ножны, и его сверкающее лезвие отразилось в глазах Сюэ Мэна. Движения клинка были ловкими и выверенными: поначалу лезвие рассекало воздух стремительно, как молния, и теснило невидимого врага, будто неудержимая морская волна; под конец же Лунчэн, казалось, неторопливо плыл над землей, подобно снежинкам, плавно опускающимся на землю.

К тому времени, как Сюэ Мэн опустил Лунчэн и выпрямился, порхавший в воздухе листок, безжалостно разрезанный на лету, уже рассы^'пался тончайшими полосками и беззвучно упал возле его сапог. Казалось, когда Сюэ Мэн опускал голову, он все еще был несдержанным юнцом с почти детским нежным личиком; когда же он вновь поднимал глаза, становились заметны и мужественные, твердые черты, и ясный, серьезный взгляд. Словно бурный горный поток наконец достигал подножия и, присмирев, впадал в безмятежные озерные воды.

Как-никак прошло пять лет...

Подняв клинок повыше, Сюэ Мэн принялся протирать лезвие белой тряпицей. Он уже собирался вернуть Лунчэн в ножны, когда где-то вдалеке вдруг раздался частый топот. Какой-то молоденький ученик мчался к Сюэ Мэну с криком:

– Молодой господин! Молодой господин!

– Мчишься сломя голову и орешь. Что за недостойное поведение! – Сюэ Мэн нахмурился. – Что случилось?

– Из павильона Хунлянь... – Раскрасневшийся от бега ученик так запыхался, что не сразу смог продолжить, только стоял и хватал ртом воздух. – Вышел великий... великий мастер Хуайцзуй! И старейшина... старейшина Юйхэн... Он... он проснулся!

Раздался звон. Героический Лунчэн, побывавший в сотне битв, попросту выпал из рук своего владельца.

Красивое лицо Сюэ Мэна, с его светлой, гладкой кожей, побледнело и почти сразу заалело. Рот беззвучно открылся, закрылся и открылся снова. В конце концов он, забыв даже подобрать меч, сорвался с места и со всех ног помчался к южной вершине горы Сышэн. По дороге споткнулся о камень и едва не упал, но, прихрамывая, побежал дальше.

– Учитель! Учитель!

Всего за пару мгновений благовоспитанность Сюэ Цзымина, который только что отчитал за недостойное поведение другого ученика, пропала без следа. Добравшись до павильона Хунлянь, у ворот он столкнулся с выходящим Сюэ Чжэнъюном. Тот сразу понял, что еще немного – и его взбудораженный сын вломится в павильон, поэтому с улыбкой преградил ему путь.

– Отец! – воскликнул донельзя взволнованный Сюэ Мэн.

– Да-да-да, я прекрасно знаю, как сильно ты хочешь увидеть Юйхэна, – улыбнулся Сюэ Чжэнъюн. – Но он только-только вернулся к жизни и все еще очень слаб, сказал мне всего пару слов и тут же уснул. Уверен, ты понимаешь, как некрасиво мешать отдыху своего учителя.

Сюэ Мэн растерянно застыл:

– Да, все так, но...

Но ожидание длиной в пять лет было невыносимо. Он так много хотел рассказать своему учителю, жаждал прямо сейчас помчаться к нему и сообщить, что он стал победителем состязания в горах Линшань, поведать, как он собственными силами усмирил сотни злобных демонов, как он сам...

– Помни о благоразумии.

Напомнить Сюэ Мэну о благоразумии было так же действенно, как поймать змею пальцами за основание головы: сразу становился как шелковый. С едва слышным тяжелым вздохом он перестал рваться в павильон, но все же вытянул шею, словно пытался заглянуть за спину своему рослому, крепко сложенному отцу и через приоткрытую дверь разглядеть человека, лежащего на кровати.

Сюэ Мэн сжал губы и снова попытался уговорить отца:

– Я... я просто зайду и посмотрю на учителя одним глазком, молча.

– Нет уж, я тебя слишком хорошо знаю. Когда ты чему-то сильно радуешься, сразу начинаешь вопить во все горло. – Сюэ Чжэнъюн покосился на сына. – Когда вернулся с великого собрания с победой, перед посторонними изображал из себя холодного гордеца, зато дома пять дней кряду шумел и рассказывал нам, как сбросил Наньгун Сы со спины его демонического волка. По-моему, даже тетушка Ли из зала Мэн-по уже выучила твою историю наизусть. «Молча», говоришь? Думаешь, я в это поверю?

– Ладно... – сразу сник Сюэ Мэн. – Вы правы, отец.

– Разумеется. Разве твой отец хоть когда-нибудь бывал неправ?

Сюэ Мэн скорчил рожу, показывая, что он обо всем этом думает, но все-таки не выдержал и с любопытством спросил:

– Отец, ну как там учитель?

– Превосходно. Великий мастер Хуайцзуй даже удалил из его тела остатки яда Чжайсинь Лю.

– А, то есть учитель больше не будет превращаться в малыша?

– Ха-ха, нет, не будет.

Сюэ Мэн поскреб затылок. Удивительно, но мысль о том, что он больше не увидит Ся Сыни, вызвала у него смутное сожаление.

– Ну а... а в остальном тоже все хорошо? Учитель точно полностью здоров?

– Не волнуйся, с ним все в порядке. Единственное, что оставляло желать лучшего, – это выражение его лица, когда он узнал, что проспал целых пять лет. – Сюэ Чжэнъюн усмехнулся, вспомнив лицо Чу Ваньнина в тот момент. – К счастью, к нему пока не вернулись силы, иначе он бы тут же вцепился в меня и начал расспрашивать обо всем на свете. О, точно...

Внезапно о чем-то вспомнив, он сказал Сюэ Мэну:

– Мэн-эр, у меня для тебя есть одно поручение. Твой учитель очень долго был отрезан от мира и много всего пропустил. Если мы попытаемся ввести его в курс дела только своими силами и начнем пересказывать все подряд, и сами утомимся, и его утомим. Так что сходи-ка к матушке и возьми у нее немного денег, а потом спустись к подножию, в Учан, и купи там каких-нибудь книг. В лавках же продаются всякие летописные тома с событиями по годам, верно? Купи самых разных, чтобы он мог почитать о произошедшем в мире.

Сюэ Мэн тут же заподозрил неладное. Эге, похоже, отец, этот старый лис, боится, что он все равно станет шуметь, поэтому решил просто спровадить его с горы, поручив нелегкую работенку. Впрочем, юноша тут же подумал о том, что это поручение он в любом случае будет выполнять для учителя, так что... Так что можно и согласиться. Все равно учитель пока спит, а сам Сюэ Мэн тоже не вполне был уверен, что, перешагнув порог, не утратит над собой власть, не подбежит к нему и не разбудит своим криком.

Так что Сюэ Мэн лишь вздохнул и с крайней неохотой пробормотал:

– Ладно, куплю, раз надо.

– И побольше купи, таких, где говорится и о Верхнем царстве, и о Нижнем. Купи всего понемножку – Юйхэн обожает читать.

– А, хорошо.

И юноша в крайне подавленном настроении молча двинулся вниз по склону.

Сам Сюэ Мэн читать не любил. Дойдя до городка Учан, он нашел уличного торговца книгами, повертел головой влево-вправо, пробежал глазами по обложкам и быстро понял, что названия точно не помогут ему понять, о чем были все эти книги, поэтому опустился на корточки возле лотка и спросил:

– Дядюшка, а у вас есть книги, где рассказывается о событиях в мире совершенствующихся за последние годы? Дайте несколько.

Торговец сразу понял, что перед ним стоит один из учеников духовной школы пика Сышэн. Хотя он и не знал, что беседует с самим «маленьким фениксом» Сюэ Цзымином, все равно крайне воодушевился и принялся приветливым тоном пояснять:

– Конечно же, господин бессмертный, у меня есть такие. Имеются как все династийные летописи, так и полное собрание частных исторических записок, а еще жизнеописания отдельных людей, хроники событий по годам, заметки о разных землях и тома об укрощении демонов, имеются даже рукописи десяти известнейших сказителей мира совершенствующихся. Какие желаете приобрести, господин бессмертный?

Сюэ Мэн, у которого голова разболелась еще в самом начале длинного перечня, только рукой махнул:

– Все, все заверните, цена не имеет значения.

Самыми приятными фразами на свете для любого торговца являются вовсе не какие-нибудь «я тебя люблю», «обожаю тебя» или «ты мне нужен», а «покупаю», «цена не имеет значения» и «каждого по штуке».

Сияя от радости, торговец потер ладони, отошел к ящику, в котором на коромысле принес товар, и стал рыться в нем, отбирая книги. Сюэ Мэн же тем временем от нечего делать оглядел разложенный на лотке товар и взглядом задержался на тонкой книжице, которая показалась ему любопытной. Открыв первую страницу, он прочел:

И так далее. Длинный список, выполненный мелким уставным письмом, продолжался до самого конца страницы.

Сюэ Мэн, в котором немедленно проснулся азарт, проглядел страницу четыре или пять раз вдоль и поперек, едва не окосел, но так и не увидел иероглифов своего имени.

Сперва он здорово приуныл, потом рассердился, затем, не желая сдаваться, перевернул страницу с намерением продолжить поиски. Однако на следующей странице были указаны всего три-четыре имени, после которых шла фраза:

Сюэ Мэн в гневе отшвырнул книжицу.

– По-вашему, молодой господин пика Сышэн настолько беден?

Торговец испуганно вздрогнул, увидев, что за книгу его щедрый покупатель только что листал. Он поспешил подобрать ее и принялся успокаивать молодого человека:

– Прошу, не сердитесь, господин бессмертный, эти перечни составляют в народе, поэтому имена там вечно расставлены как попало, да и в разных землях списки выглядят совсем по-разному. Купите такой в Линьи – на первом месте непременно окажется глава Наньгун. Люди читают такое просто для развлечения, так что не сердитесь, не сердитесь.

Слова торговца показались Сюэ Мэну разумными. Кроме того, ему было интересно посмотреть, какие еще перечни имелись в той книжке, так что он лишь громко хмыкнул в ответ, забрал книгу из рук торговца и перелистнул пару страниц.

На этот раз его взгляду предстал более странный список:

Глава 125. Учителю не нужно искать спутницу на пути совершенствования

Под заглавием было аккуратными, ровными, красивыми иероглифами выведено:

Сюэ Мэн потерял дар речи.

Он с громким хлопком закрыл книжицу. От напряжения на его скулах вздулись желваки; казалось, разъяренный Сюэ Мэн еле удерживал себя от того, чтобы прямо здесь и сейчас не сжечь эту книжонку и не помчаться искать автора, дабы закопать его живьем.

– Молодцы, ничего не скажешь.

С лицом мрачнее тучи Сюэ Мэн легонько похлопал перепуганного торговца книжкой по плечу и процедил, будто разжевывал каждое слово и выплевывал ошметки:

– Вот эту заверните отдельно. Я собираюсь тщательно ее изучить.

Небрежно сунув «Перечни непонятно чего» за пазуху, Сюэ Мэн покрепче обхватил руками кипу книг и свитков, подобранных для него торговцем, и неверной походкой стал подниматься обратно на гору.

Он был чудовищно зол, прямо-таки взбешен. Второе место в списке самых своевольных молодых господ?

Тьфу! Какая слепая псина составляла этот перечень? Да если бы Сюэ Мэн узнал, кто был автором, он бы вытащил этого человека на улицу, повалил на землю и отвесил ему штук сто кулачных ударов! Лишь это помогло бы хоть немного унять ярость!

– Да пошел ты со своими «своевольными», сукин сын! – крикнул Сюэ Мэн.

Безудержный гнев даже слегка притупил в его душе восторг от пробуждения учителя, так что к павильону Хунлянь Сюэ Мэн вернулся в достаточно спокойном состоянии, и одной искры сейчас уже не хватило бы, чтобы он вспыхнул от счастья, а потом взорвался воплями. Конечно, он все еще испытывал радостное волнение, но от злости его голова все же слегка прояснилась, и он больше не несся бестолково вперед.

У ворот стояли двое учеников постарше рангом. Их задачей было охранять покой старейшины и никого не впускать внутрь.

Сюэ Мэн, однако, был молодым господином пика Сышэн. Кто бы посмел его не впустить? Он попал в павильон без малейших затруднений.

К тому времени уже стемнело. Окно главного зала павильона было приоткрыто, и через щель на улицу лился мягкий медовый свет. Не уверенный, что учитель проснулся, Сюэ Мэн легонько толкнул дверь и вошел со стопкой книг в руках, стараясь ступать как можно тише.

Внутри царила полная тишина – Сюэ Мэн слышал стук собственного сердца, трепещущего, будто пташка на ветке.

На время выбросив «Перечни непонятно чего» из головы, Сюэ Мэн затаил дыхание, сосредоточился на самом важном и устремил сияющий взгляд в сторону постели.

Он долго стоял в тишине и оторопело моргал.

«Эй! Почему кровать пуста?»

Сюэ Мэн хотел подойти ближе и убедиться, что глаза его не обманывали, когда ему на плечо легла чья-та ледяная ладонь.

– Что именно сподвигло вас вторгнуться в павильон Хунлянь, почтенный? – произнес позади негромкий холодный голос.

Сюэ Мэн обернулся, с трудом поворачивая одеревеневшую шею, и в тусклом свете увидел чье-то бледное лицо. Не успев даже толком рассмотреть, кто это, Сюэ Мэн испуганно вскрикнул и машинально нанес человеку удар ребром ладони.

Он не ожидал, что противник окажется гораздо быстрее него самого. Рука незнакомца вихрем просвистела в воздухе, стремительнее молнии рубанула Сюэ Мэна по шее, а затем юноша получил ногой в живот. Согнувшись, он рухнул на колени, и книги со свитками рассыпались по полу. До чего жалкое зрелище.

Поначалу Сюэ Мэн испугался скорее от неожиданности, но теперь, когда этот человек одним пинком поставил его на колени, испытал настоящий ужас.

После пяти лет упорных тренировок Сюэ Мэн уже не был прежним – он стал гораздо сильнее, даже одолел Наньгун Сы. А этот незнакомец, чьего лица он не успел рассмотреть, всего за пару ударов уложил его на пол, как хилого мальчишку! Кто же он такой?

Голова Сюэ Мэна гудела от напряжения и прилившей к вискам крови. Но тут он снова услышал ледяной голос незнакомца:

– Я провел в затворе пять лет, и ныне, похоже, каждый считает возможным без спроса вламываться в мое жилище. Чей ты ученик? Наставник разве не учил тебя правилам поведения?

Он едва успел договорить, а Сюэ Мэн уже кинулся к нему и крепко обнял его за ноги.

– Учитель! Учитель!

Озадаченный Чу Ваньнин промолчал.

Сюэ Мэн поднял голову. Он бы очень хотел сдержаться, но не смог: слезы ручьями потекли по щекам. Всхлипывая, он стал твердить:

– Учитель, это же я... Взгляните на меня... Это я...

На самом деле руки Чу Ваньнина были ледяными, потому что после пробуждения он сразу отправился помыться, и от него до сих пор исходил влажный холодок. Более-менее успокоившись после схватки, он пригляделся получше и в неверном свете свечи увидел, что у его ног сидит молодой человек лет двадцати.

Его белую кожу оттеняли густые темные брови. Они нависали над его глазами ниже обычного, что придавало лицу молодого человека серьезности, а чертам – живости. Губы у него были красивой формы, мягкие и пухлые. Скорее всего, даже когда этот юноша злился, выглядел он скорее капризным, чем разгневанным. На самом деле подобному лицу больше всего бы подошло слово «очаровательное», но в случае Сюэ Мэна от таких определений стоило отказаться.

Самое прекрасное в человеке, как известно, его глаза. Глаза Сюэ Мэна напоминали чаши с крепким вином: их взгляд всегда был остер, дерзок до наглости, и каждый, кто смотрел в них, ощущал почти гнетущее давление. Если крепкое вино налить в кувшин из полупрозрачного белого нефрита^[34], оно все равно не раскроет своих истинных свойств, так и обладателя этих глаз невозможно было заставить признать свои ошибки, даже если на него будет устремлена тысяча чужих взглядов.

Как-никак прошло целых пять лет. Когда Чу Ваньнин погиб, Сюэ Мэну было всего шестнадцать, а теперь ему уже двадцать один. Возраст шестнадцати-семнадцати лет – время самых больших изменений в юношах, они и за полгода меняются до неузнаваемости, не то что за целый год. А Чу Ваньнин отсутствовал целых пять. Немудрено, что по возвращении в мир живых при первой встрече он даже не узнал собственного ученика.

Чу Ваньнин долго молча разглядывал молодого человека, после чего наконец несмело назвал его имя:

– Сюэ Мэн.

Он будто бы просто окликнул ученика, но в то же время сообщил себе: «Это Сюэ Мэн, и он больше не тот наивный маленький мальчик из моих воспоминаний, он возмужал, стал широк в плечах, да и ростом велик...»

Чу Ваньнин взял Сюэ Мэна за плечи и потянул наверх.

– Зачем стоишь на коленях? Поднимайся.

Сюэ Мэн молча встал на ноги. Оказалось, что они почти сравнялись в росте.

Как же быстро в молодости летят годы! Два-три росчерка кисти времени – и вчерашний мальчик превращается в мужчину. Первым, кого Чу Ваньнин увидел после пробуждения, был почти не изменившийся Сюэ Чжэнъюн, поэтому старейшина Юйхэн не успел в полной мере ощутить, что пять лет на самом деле – весьма долгий срок. Теперь же, глядя на Сюэ Мэна, он растерянно осознал, сколь стремителен неумолимый бег времени и как, должно быть, сильно изменились многие люди и вещи за время его отсутствия.

– Учитель, в великом состязании в горах Линшань я... – наконец слегка успокоившись, Сюэ Мэн решил заговорить с Чу Ваньнином, – я стал первым.

Чу Ваньнин коротко взглянул на ученика, и уголки его рта приподнялись в едва заметной улыбке.

– Ты стал им заслуженно.

Сюэ Мэн покраснел и продолжил:

– Я, я сражался с Наньгун Сы, а он... У него было божественное оружие, а у меня нет, но я... – Он сам чувствовал, что звучит нескромно, и ему стало неловко. Сюэ Мэн опустил голову и принялся смущенно теребить краешек своего одеяния. – Я не посрамил вас, учитель.

Чу Ваньнин со слабой улыбкой кивнул и вдруг сказал:

– Догадываюсь, тяжело тебе пришлось.

– Не тяжело, совсем не тяжело! – Сюэ Мэн помедлил. – Это было сладостное чувство.

Чу Ваньнин протянул было руку с намерением, как в былые годы, погладить его по голове, но вовремя вспомнил, что Сюэ Мэн давно не ребенок и подобные жесты уже неуместны, поэтому просто похлопал его по плечу.

Затем они вдвоем собрали рассыпанные по полу книги и свитки и положили их на стол.

– Куда так много? – спросил Чу Ваньнин. – Сколько же, по-твоему, я буду все это читать?

– Вовсе не много! Учитель, вы же одним взглядом охватываете сразу десяток строк, за один вечер управитесь.

Чу Ваньнин промолчал.

Прошло много лет, а слепое преклонение Сюэ Мэна перед учителем никуда не делось. Понятия не имея, что на это можно ответить, Чу Ваньнин мимоходом снял со свечи нагар, после чего взял одну из книг и стал ее листать.

– У палаты Цзяндун новый глава?

– Да-да, теперь глава – женщина, и поговаривают, что нрав у нее преотвратный.

Чу Ваньнин продолжил изучать записи о событиях, произошедших в школе палаты Цзяндун. Он внимательно прочел весь длинный раздел до самого конца; когда же его взгляд остановился на строке «Жизнеописание нового главы духовной школы палаты Цзяндун», он вдруг как бы между прочим поинтересовался:

– А как... все эти годы провел Мо Жань?

Чу Ваньнин задал этот вопрос крайне сдержанным, сухим тоном, так что Сюэ Мэну вопрос не показался слишком внезапным и нисколько не насторожил.

– Неплохо, – со всей честностью ответил Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин поднял на него глаза:

– Что ты имеешь в виду?

Сюэ Мэн задумался ненадолго, после чего уточнил:

– Стал похож на человека.

– А раньше не был?

Однако прежде, чем Сюэ Мэн успел открыть рот, Чу Ваньнин кивнул и сам себе ответил:

– И правда, не был. Продолжай.

Сюэ Мэн обладал талантом рассказывать о себе и своих подвигах чрезвычайно долго и велеречиво, зато когда дело касалось других, а в особенности Мо Жаня, он тотчас становился сух и лаконичен.

– Последние годы он носился туда-сюда по всей Поднебесной, слегка поумнел, – произнес Сюэ Мэн. – Ну и, собственно, все.

– Он не участвовал в состязании в горах Линшань?

– Нет. В то время он занимался совершенствованием в какой-то заснеженной долине.

Больше Чу Ваньнин о Мо Жане не спрашивал.

Они еще немного поболтали о всякой всячине. Потом Сюэ Мэн, хоть и хотел сказать учителю еще очень многое, испугался, что тот переутомится, поэтому заставил себя умолкнуть и откланялся.

После его ухода Чу Ваньнин, не раздеваясь, лег на постель.

Он помнил все, что произошло в призрачном царстве, поэтому резкие перемены в характере Мо Жаня его совсем не удивили. Однако, если даже Сюэ Мэн за несколько лет так расцвел, что Чу Ваньнин его не узнал, интересно, как теперь выглядел Мо Жань?

Еще Чу Ваньнин помнил, как сегодня перед уходом Сюэ Чжэнъюн сказал: «Юйхэн, завтра в зале Мэн-по будет пиршество в честь вашего выхода из затвора. Не вздумайте отказываться! Я уже написал Жань-эру. Вы же не допустите, чтобы ваш ученик, проделавший столь долгий путь, остался без еды и вина?»

Именно поэтому Чу Ваньнин, хоть и не любил шумные застолья, не отказался от приглашения: Мо Жань всегда был его слабым местом.

По словам Сюэ Чжэнъюна, после предыдущего раскола Небес в Цайде многие деревни у подножия горы Байтоушань^[35] были разрушены, а выжившие жители – тяжело ранены или искалечены. Нанесенный урон оказался таким серьезным, что те деревни по сей день лежали в руинах посреди холодного белоснежного ада, в который превратились местные равнины.

И сейчас Мо Жань как раз был там: помогал восстанавливать жилища.

Какое-то время Чу Ваньнин еще читал при свете свечи, но в какой-то момент не выдержал, поднялся с постели и, махнув рукавом, призвал цветок яблони для передачи сообщений. Ненадолго задумавшись, Чу Ваньнин наговорил в него:

– Уважаемый глава, надеюсь, вас не затруднит написать Мо Жаню еще одно письмо и передать ему, чтобы он не волновался. Конечно, лучше всего, если он вернется как можно скорее, но, если не сможет, я не стану его винить. Дни становятся все холоднее, а в окрестностях горы Байтоушань зимы всегда очень суровы. Пусть сперва без спешки и небрежности поможет жителям разрушенных деревень до наступления зимы обзавестись новыми жилищами.

Когда подброшенный в воздух цветок улетел к Сюэ Чжэнъюну, Чу Ваньнин наконец выдохнул, лег обратно на постель, взял уже наполовину прочитанную летопись мира совершенствующихся и вновь углубился в чтение.

Разумеется, он читал вовсе не так быстро, как сказал Сюэ Мэн, и не осилил бы десять с лишним томов за одну ночь, однако пара-тройка исторических трудов была ему вполне по силам.

Лишь глубокой ночью, когда лужица натекшего в подсвечник воска уже превратилась в озерцо, Чу Ваньнин наконец отложил книгу в сторону и, нахмурившись, смежил веки.

Теперь он имел представление об основных событиях мира совершенствующихся за последние пять лет. Поначалу содержание летописи было не слишком интересным, однако, как только автор дошел до описания нового раскола Небес в Цайде, в тексте стал все чаще упоминаться Мо Жань.

Сначала Чу Ваньнин читал, лежа на боку и подперев щеку одной рукой, в то время как другая лениво переворачивала страницы. Когда же он дочитал до раскола Небес, невольно сел на постели и поднес книгу ближе к глазам.

В летописи говорилось о том, как из-за разгула нечисти в Нижнем царстве многие попытались бежать в Верхнее, однако их не пустили за стену. В конце концов оставленные без пропитания люди готовы были резать друг друга и есть человеческое мясо, чтобы выжить.

Кровавая катастрофа того времени уместилась всего в несколько коротких строк. Читая их, Чу Ваньнин ощущал в душе невероятную тяжесть.

Хоть Чу Ваньнин и знал, что описанный в книге раскол Небес был не таким опасным, как предыдущий, новость все равно поразила его.

– Он смог залатать трещину лишь своими силами? – воскликнул он, изумленно раскрыв глаза.

Дальше Чу Ваньнин прочел еще немало историй о Мо Жане, о том, как он странствовал по миру, уничтожал, изгонял и усмирял демонов.

Кончики пальцев Чу Ваньнина похолодели. «Сам молодой господин, однако, получил тяжелые раны – демон в схватке пронзил его живот и пробил бок».

Чей живот? Чей бок? Мо Жаня?

Чу Ваньнин точно был не из тех, кому сложно прочесть иероглифы верно с первого раза, однако сейчас ему просто не хотелось верить собственным глазам. Он перечитал предложение еще четыре или пять раз, а на шестой прижал к бумаге палец и повел по строкам, читая по слову с самого начала: «Услышав о происходящем, Мо Жань направился... сражался с чудовищем три дня...»

Перед глазами Чу Ваньнина как наяву появился одинокий силуэт молодого человека в темной походной одежде. Он мчался вперед, касаясь подошвами сапог гребней вздымающихся до небес бурных волн Хуанхэ; одна его рука была заложена за спину, а в другой сверкало божественное оружие – алая ивовая лоза.

«...Отрубил ему голову и сжег ее, тем самым окончательно избавившись от демона. Сам молодой господин, однако, получил тяжелые раны – демон в схватке пронзил его живот и пробил бок».

Рука Чу Ваньнина сжала книгу так сильно, что костяшки пальцев побелели.

В воображении он видел, как Мо Жань среди ярившихся волн взмахивает лозой. Вот пламенеющая Цзяньгуй со свистом рассекает воздух и срезает голову водного демона! Во все стороны летят брызги крови. Однако в тот самый миг острые когти чудовища внезапно вонзаются прямо в бок Мо Жаня, туда, где располагаются ребра!

Обезглавленный демон пошатнулся и в конце концов все же рухнул в воду. Его огромная туша полностью перекрыла течение реки. Мо Жань тоже упал на берег, не в силах больше встать. Кровь мгновенно пропитала его одежду насквозь...

Чу Ваньнин медленно закрыл глаза и долго сидел так. Его длинные, слегка влажные ресницы легонько трепетали.

Во всех остальных книгах Мо Жаня неизменно именовали «уважаемым наставником Мо».

Сделав такое открытие, Чу Ваньнин и сам не понял, что именно испытал. Это прозвание звучало очень странно, очень чуждо.

У него никак не получалось связать улыбчивого ленивого юнца из своих воспоминаний с «уважаемым наставником Мо». Он пропустил слишком много связанных с Мо Жанем событий и вдруг ощутил некоторую неуверенность. Если к завтрашнему дню Мо Жань все же вернется на пик Сышэн, узнает ли Чу Ваньнин своего ученика?

Ученика, на чьем теле прибавилось шрамов. Ученика, которого теперь все зовут «уважаемым наставником Мо». От этих мыслей в душе у Чу Ваньнина поселилась смутная тревога.

Он очень хотел увидеть Мо Жаня, но в то же время несколько робел перед будущей встречей.

Из-за волнения Чу Ваньнин кое-как смог заснуть лишь глубокой ночью.

Даже умерев однажды и вернувшись из загробного мира, этот человек так и не научился бережно относиться к самому себе. Он так и уснул среди разбросанных на постели свитков и книг, даже не укрылся одеялом. Спал Чу Ваньнин очень, очень долго: он в самом деле был еще слишком слаб и пока не восстановил силы, а кроме того, никто не осмелился войти в павильон Хунлянь, чтобы его разбудить. Проснулся он лишь к вечеру следующего дня.

Когда Чу Ваньнин распахнул окно и увидел заходящее солнце в красках заката, он надолго застыл в задумчивости.

Лучи вечерней зари отражались в глади пруда. По небу, неторопливо взмахивая крыльями, пролетел возвращавшийся в гнездо дикий журавль.

Час Петуха...^[36] Он что, провалялся в постели всю ночь и весь день?

Чу Ваньнин смертельно побледнел и так сильно сдавил пальцами оконную раму, что та опасно затрещала и едва не раскололась.

Какой стыд! Пиршество, которое уважаемый глава устроил в его честь, вот-вот начнется, а он все еще заспанный, в мятой одежде и с нечесаными волосами... Что же делать? Что же, что же, что же?

Чу Ваньнин жутко разнервничался.

– Юйхэн!

Как назло, именно в это время к нему на южный пик поднялся Сюэ Чжэнъюн.

Толкнув дверь, он вошел в павильон, увидел Чу Ваньнина, который с крайне глубокомысленным видом сидел на постели, и невольно опешил.

– Почему вы еще не встали?

– Встал, – возразил Чу Ваньнин. Если бы не торчавшая прядка у виска, он бы выглядел весьма внушительно. – У вас ко мне какое-то дело, уважаемый глава, раз вы почтили меня своим личным визитом?

– Нет-нет, просто за весь день ни разу вас не видел и слегка забеспокоился. – Сюэ Чжэнъюн потер ладони. – Раз вы встали, поскорее собирайтесь, уже подходит время ужина в зале Мэн-по. Перед уходом великий мастер Хуайцзуй особенно подчеркнул, что первый раз принимать пищу вам можно только через двенадцать страж после возвращения к нам, то есть через сутки. Вы со вчерашнего пробуждения ничего не ели, так что двенадцать страж почти прошли. Я велел приготовить ваши самые любимые блюда: и мясные тефтели «львиные головы» с крабом, и сладкие корни лотоса, начиненные клейким рисом. Пойдемте вместе.

– Благодарю вас за заботу, уважаемый глава.

Услышав о «львиных головах» и корнях лотоса с рисом, Чу Ваньнин решил не мудрить с нарядом, а просто сменить верхнее одеяние и сразу отправиться с Сюэ Чжэнъюном в зал Мэн-по. Все-таки «львиные головы» нужно есть горячими: если остынут, весь вкус пропадет.

– Ну что вы, не стоит, не стоит.

Наблюдая за тем, как Чу Ваньнин обувается, Сюэ Чжэнъюн снова потер ладони. Внезапно о чем-то вспомнив, он добавил:

– О, точно, еще кое-что.

Чу Ваньнин и раньше едва справлялся с простыми житейскими мелочами, а после пятилетнего сна и вовсе туго соображал. Он перепутал правый носок с левым и долго возился, натягивая его не на ту ногу; затем понял, что что-то не так, и невозмутимо начал снимать носки, чтобы поменять их местами.

Он был так сосредоточен на том, чтобы надеть носки правильно, что даже не поднял головы, лишь равнодушно спросил:

– Что же?

Сюэ Чжэнъюн улыбнулся.

– Сегодня утром доставили срочное послание от Жань-эра, в котором он сообщил, что вечером обязательно прибудет. А еще у него есть для вас какой-то подарок. Поистине, мальчик с возрастом становится все разумнее, я даже... Ой, Юйхэн, а зачем вы снимаете носки?

– Они вчерашние, – ответил Чу Ваньнин. – Слегка запачкались. Надену чистые.

– Почему же вы сразу чистые не надели?

– Только сейчас вспомнил.

Сюэ Чжэнъюн, как человек прямой и бесхитростный, оглядел комнату и, недолго думая, сокрушенно произнес:

– Кстати говоря, Юйхэн, вы ведь давно не ребенок, а вид вашего жилища попросту ужасает. Не пора ли вам задуматься о спутнице на пути совершенствования? После ухода великого мастера Хуайцзуя здесь было чисто и аккуратно, а сегодня уже какие-то бумажки валяются, там – халат, хотя вы только-только очнулись... Может, помочь вам с поисками?

– Уважаемый глава, выйдите, будьте так любезны.

– А?

– Мне нужно переодеться, – недовольно буркнул мрачный Чу Ваньнин.

– Ха-ха... Хорошо, я выйду. Но насчет спутницы...

Чу Ваньнин резко поднял голову и уставился на непрозорливого главу глазами, напоминавшими ледяные озера. Тот наконец смутно ощутил, что, видимо, сказал что-то не так, и с натянутым смешком добавил:

– Я просто спросил. Мне ведь известно, какой Юйхэн требовательный. Заурядная вам точно не придется по душе.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Казалось, при этих словах глаза под его веками презрительно закатились.

Сюэ Чжэнъюн беспомощно вздохнул.

– Что я не так сказал? Я же знаю, что вы придирчивый.

– Я лишь не хочу тратить на подобное время и силы, – бесстрастным тоном отозвался Чу Ваньнин. – Почему вы зовете это придирчивостью?

– Хорошо, если не придирчивый, тогда скажите, какую внешность считаете привлекательной? Я не собираюсь никого вам навязывать, но, по крайней мере, всегда готов оказать содействие.

Чу Ваньнину уже надоела эта навязчивая беседа, и продолжать ее он не хотел, поэтому просто ответил первое, что пришло в голову:

– Живой человек. Женщина. Можете начинать поиски, уважаемый глава, простите, не провожаю.

С этими словами он попытался вытолкать Сюэ Чжэнъюна за дверь, но тот не желал сдаваться так легко. Он уже пережил смерть своего друга однажды и теперь был обеспокоен вдвойне вопросом его семейной жизни.

Когда Чу Ваньнин погиб, больше всего Сюэ Чжэнъюн жалел о том, что он не оставил после себя детей. Тогда бы, как в случае с сыном старшего брата, Сюэ Чжэнъюну было бы о ком заботиться, было бы о ком думать, было бы кем хотя бы отчасти заменить погибшего друга.

Однако Чу Ваньнин не имел ни детей, ни братьев – он всегда был одинок.

Сюэ Чжэнъюн тогда очень переживал. Он чувствовал вину за то, что Чу Ваньнин был таким одиноким и несчастным.

– Да такое описание – все равно что совсем никакого... Юйхэн, ну в самом деле, я же серьезно... Эй!

Пока Сюэ Чжэнъюн пытался урезонить Чу Ваньнина, тот наконец выпроводил его за дверь и с грохотом захлопнул створку, после чего еще и наложил волшебную завесу, пресекая любые попытки главы попасть внутрь.

Сюэ Чжэнъюну оставалось лишь молча таращиться на закрытую дверь.

Глава 126. Учитель, подождите меня еще одну главу!

Выход старейшины Юйхэна из затвора, без всяких сомнений, был поводом для большого празднества. Сюэ Чжэнъюн, однако, прекрасно знал, что Чу Ваньнину не по душе слишком шумные застолья и произносить речи он не умеет, поэтому согласовал с ним заранее, что именно ему нужно будет говорить и делать. Поначалу Чу Ваньнин переживал, что во время пиршества может возникнуть неловкость, но впоследствии оказалось, что он тревожился напрасно.

Пусть Сюэ Чжэнъюн и выглядел как здоровенный и при этом не очень умный мужлан, он обладал весьма живым умом и мог быть тактичным, если обстановка вынуждала. Он произнес перед старейшинами и учениками несколько теплых фраз, не пытаясь никого растрогать до слез, но его слова все равно умилили всех присутствующих. Один лишь нечуткий старейшина Луцунь с улыбкой крикнул:

– Юйхэн, сегодня же праздник! Чего вы сидите с таким ледяным лицом? Тоже скажите что-нибудь! Здесь присутствует множество новых учеников, которые еще ни разу вас не видели.

Сюэ Чжэнъюн поспешил вмешаться:

– Луцунь, я уже сказал вместо Юйхэна все, что нужно. Зачем вы вынуждаете его еще что-то говорить?

– Но говорить за него – это совсем другое! Должен же он хоть пару слов сказать от себя.

– Но ведь он...

– Хорошо, – перебил Сюэ Чжэнъюна холодный, хмурый голос, – раз здесь присутствуют новые ученики, я скажу несколько слов.

Чу Ваньнин поднялся со своего места и окинул взглядом зал Мэн-по. На него были устремлены взгляды нескольких тысяч человек, среди которых, однако, не было видно Мо Жаня.

Чу Ваньнин ненадолго задумался, а потом произнес:

– Вокруг павильона Хунлянь на южном пике установлено множество ловушек, а вокруг ходят «ночные стражи». Прошу всех новых учеников воздержаться от попыток проникнуть туда, иначе вы можете получить травму.

В зале повисла мертвая тишина.

– И это все? – не выдержал Луцунь.

– Все, – подтвердил Чу Ваньнин, опустил голову и, взмахнув рукавами, сел.

Тишина в зале стала прямо-таки гнетущей.

Большинство новых учеников в этот момент думали: «Он побывал за вратами преисподней и спустя пять лет сумел вернуться обратно. Разве на долю обычного человека может выпасть подобное испытание? Наверное, он должен был рассказать о том, что чувствует после возвращения к жизни, поблагодарить своих спасителей или сказать что-то в этом роде. А он просто обронил пару коротких фраз, да еще таким тоном, будто правила школы зачитывал. Как-то суховато получилось!»

Зато ученики постарше не сдержались и тихонько захихикали, а потом стали шептать своим соседям:

– Таков уж наш старейшина Юйхэн. Совсем не изменился.

– Краток, как всегда.

– Пф-ф, ага, характер еще тот. Старейшине ни в чем не угодишь, жутко вспыльчивый. Кроме красивого лица, в нем нет ничего хорошего.

Народу в зале было много, все говорили негромко, хором, да еще и сидели довольно далеко, так что Чу Ваньнин, конечно, не слышал насмешек. Ученики же продолжали посмеиваться, переглядываясь, а потом вновь устремляли взгляды на мужчину в белоснежных одеждах, восседавшего подле Сюэ Чжэнъюна.

Вскоре началось пиршество. Помимо блюд острой и ароматной кухни царства Шу, подавали множество изысканных сладостей и пряных цзяннаньских блюд, красиво выложенных на тарелках.

Сюэ Чжэнъюн по такому случаю приказал подать всем кувшины с превосходным «Лихуабаем». За каждым столом щедро полилось в чаши янтарное вино. Вдруг на стол перед глазами доедавшего уже четвертую «львиную голову» Чу Ваньнина со звоном брякнулась огромная миска с вином.

– Юйхэн! Давайте выпьем!

– Но ведь это миска.

– Ой, да какая разница, миска это или чаша. Выпьем! Это же «Лихуабай», ваше любимое! – Лицо Сюэ Чжэнъюна светилось радостью. – Что касается умения пить, тут я перед вами преклоняюсь! Вас и тысяча чаш не свалит, и даже десяток тысяч! Давайте-давайте... Эту пью за вас!

Чу Ваньнин с улыбкой поднял миску и звонко чокнулся с Сюэ Чжэнъюном.

– Раз вы так настаиваете, уважаемый глава, я выпью эту чашу.

С этими словами он залпом осушил миску и перевернул ее, показывая Сюэ Чжэнъюну, что выпил все до дна. Тот пришел в полный восторг, но его глаза почему-то увлажнились.

– Славно, славно! Пять лет назад вы попросили у меня кувшин этого вина из погреба, а я отказал вам, о чем потом очень пожалел. Думал, больше уже никогда... никогда...

Его голос звучал все тише. Вдруг он вскинул голову, сделал глубокий вдох и громко произнес:

– Но не будем об этом! К чему эти воспоминания? Впредь я буду готов отдать вам хоть весь «Лихуабай» из моего погреба! Уж я позабочусь о том, чтобы вы всю жизнь могли наслаждаться хорошим вином!

– Хорошо, – улыбнулся Чу Ваньнин. – Я запомню.

Пока они беседовали, Сюэ Мэн в дальнем углу долго шушукался с каким-то молодым человеком, а потом схватил его за руку и потянул к столу Чу Ваньнина и главы. Оказавшись перед Чу Ваньнином, оба отвесили ему земной поклон.

– Учитель! – поприветствовал Сюэ Мэн, обратив к наставнику свое юное лицо с благородными точеными чертами.

– Учитель. – Второй молодой человек также поднял голову и выпрямился. Его прекрасный облик вызывал в памяти образ цветущего лотоса, чей стебель пронзает водную толщу, или легкого облака, показавшегося из-за горной вершины. Кто это мог быть, как не Ши Мэй?

– Ваш ученик сегодня весь день принимал больных в Учане и никак не мог отлучиться, поэтому только сейчас приветствует учителя как подобает, – виновато произнес Ши Мэй. – Мне очень совестно, учитель. Пожалуйста, простите меня.

– Ничего страшного.

Чу Ваньнин опустил глаза и принялся внимательно рассматривать Ши Мэя. Да, он превратился в настоящего красавца.

Пять лет назад Ши Мэя можно было сравнить с бутоном, который ныне раскрылся цветком благоухающего в ночи эпифиллума, рядом с которым меркло все остальное. Нежно-зеленая чашечка больше не скрывала сияющие белые лепестки, от которых исходил едва уловимый нежный аромат. Взгляд его лучистых глаз, по форме напоминавших лепестки персика, был ясен и чист, как воды весенней реки. Переносица завораживала плавным изгибом; будь он порезче, это добавило бы его облику излишней порывистости, а будь еще глаже, юноша выглядел бы чересчур мягким и слабохарактерным. Полные алые губы Ши Мэя напоминали тронутые росой вишни, и казалось, будто любое произнесенное ими слово звучит нежнее и слаще, чем у кого бы то ни было.

– Учитель, я очень тосковал без вас.

Ши Мэй очень редко столь открыто выражал свои чувства, так что Чу Ваньнин невольно опешил и поначалу не сообразил, что на это ответить.

Красные влажные глаза Ши Мэя лучше всяких слов показывали глубину его переживаний.

Чу Ваньнин кивнул и сухо ответил:

– Поднимитесь.

Получив разрешение, оба ученика поднялись на ноги.

Только-только восстановивший душевное равновесие Чу Ваньнин вновь бросил взгляд на Ши Мэя и оцепенел от изумления. Ши Мэй теперь выше Сюэ Мэна? От осознания этого Чу Ваньнин едва не поперхнулся, даже закашлялся. Не сдержавшись, он пригляделся повнимательнее и понял: и правда выше, притом намного.

Кроме всего прочего, нынешний Ши Мэй был прекрасно сложен. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги – сквозь общую мягкость его стана проступала внутренняя твердость, отчего молодой человек выглядел изящным и утонченным. И куда подевался былой юнец Ши Мэй, слабый и хрупкий?

Сюэ Мэн внезапно густо покраснел и ткнул Ши Мэя локтем в бок, а потом еще и многозначительно на него посмотрел.

– Это правда должен сделать я? – беспомощно прошептал Ши Мэй.

– Да, лучше ты.

– Но ведь все это целых пять лет готовили для учителя именно вы, молодой господин...

– Мне потому и неловко! Давай-давай. И вообще, часть ты принес сегодня, разве нет?

– Хорошо, – со вздохом сдался Ши Мэй.

Забрав у Сюэ Мэна большой ларец из палисандрового дерева, который тот все это время держал за спиной, Ши Мэй подошел к Чу Ваньнину, который уже успел сесть обратно и вернуться к «львиным головам». Молодой человек двумя руками почтительно преподнес Чу Ваньнину ларец со словами:

– Учитель, мы с молодым господином... пять лет собирали для вас подарки, и все это... не более чем маленькие знаки внимания, прошу, примите их.

Румянец на щеках стоявшего позади Сюэ Мэна становился все гуще. Дабы скрыть смущение, молодой господин пика Сышэн скрестил руки на груди и с деланым спокойствием отвернулся, притворившись, будто его вдруг заинтересовали узорчатые балки зала Мэн-по.

Строго говоря, открывать подарок в присутствии дарителя считалось неприличным, но Чу Ваньнин, как учитель этих двоих, не хотел принимать от них слишком дорогие дары, поэтому, подумав, спросил:

– Что это?

– Просто... безделицы, которые покупались от случая к случаю в разных местах.

Проницательный Ши Мэй прекрасно понимал опасения Чу Ваньнина, поэтому поспешно добавил:

– Они почти ничего не стоили. Если вы переживаете, учитель, то позже, когда вернетесь к себе, откроете и сами все увидите.

Однако Чу Ваньнин возразил:

– Нет никакой разницы, посмотрю я позже или прямо сейчас. Лучше открою.

– Нет-нет-нет! Не открывайте! – Сюэ Мэн сперва оцепенел от ужаса, а потом бросился к Чу Ваньнину, явно собираясь забрать ларец.

Однако Чу Ваньнин уже поднял крышку.

– Куда ты так мчишься? – Он холодно покосился на Сюэ Мэна. – Не боишься упасть?

Сюэ Мэн беспомощно промолчал.

Ларец, как Чу Ваньнин и ожидал, оказался до краев заполнен всякими любопытными безделушками. Здесь были и ленты для волос, украшенные искусной вышивкой, и необычная заколка в форме кольца, и тонкой работы нефритовая пряжка на пояс. Чу Ваньнин вытащил из ларца бутылочку с чудодейственным снадобьем для успокоения духа и в свете свечи увидел на донышке сверкающий отличительный знак мастера Ханьлиня.

Содержимое этого ларца стоило дороже нескольких городов.

Чу Ваньнин в самом деле не представлял, что может сказать своим ученикам. Он поднял свои раскосые глаза от ларца и пристально взглянул на Сюэ Мэна. Тот покраснел еще сильнее.

Сюэ Чжэнъюна это позабавило, и он произнес:

– Примите эти подарки, Юйхэн, Мэн-эр же так старался. Другие старейшины также собираются преподнести вам свои дары, и их уж точно будет не меньше.

– Сюэ Мэн – мой ученик, – возразил Чу Ваньнин, намекая на то, что не желает принимать от своих учеников столько подарков.

– Но ведь в ларце только те вещи, которые я счел подходящими для вас, учитель! – забеспокоился Сюэ Мэн. – Все пять лет я покупал их для вас на собственные деньги. У отца я не взял ни монеты! Учитель, если вы не примете их, я... я...

– Он будет так страдать, что не сможет спать, – договорил за сына Сюэ Чжэнъюн. – А может, еще и от еды отказываться будет.

Чу Ваньнин молчал, понятия не имея, что ответить этим двоим. Опустив голову, он снова заглянул в ларец и заметил среди вещиц еще одну коробочку поменьше.

– А это что?..

Он извлек коробочку из ларца и поднял крышку. Внутри оказались четыре небольших глиняных фигурки. Чу Ваньнин непонимающе покосился на Сюэ Мэна, и тот покраснел так густо, что казалось, ткни пальцем в щеку – и брызнет кровь. Видя, что, учитель смотрит прямо на него, этот выдающийся во всех отношениях молодой человек торопливо опустил голову, будто смущенный маленький мальчик. Чем пристальнее смотрел на него Чу Ваньнин, тем ниже он опускал взгляд, сгорая от невыразимого стыда.

– Что это такое? – спросил Чу Ваньнин.

– Давайте достанем и поглядим, – предложил Сюэ Чжэнъюн, которому тоже было любопытно.

– Не... надо... – едва слышно пробормотал Сюэ Мэн, прижав ко лбу ладонь, но его отец уже радостно выудил глиняные фигурки из коробки.

Фигурки были вылеплены очень криво и вышли невероятно уродливыми. Они почти ничем не отличались друг от друга, кроме размера: одна была чуть повыше трех других, и все. С первого взгляда было ясно, что Сюэ Мэн слепил их своими руками.

Дело в том, что когда-то Сюэ Мэн хотел научиться у Чу Ваньнина искусству изготовления механических воинов. Однако уже на следующий день Чу Ваньнин спровадил его из мастерской учиться бою на мечах. Причина была проста: мало того что за полдня юноша ничего не сделал, так он еще напильником в пылу усердия едва не разнес по камешку всю мастерскую.

Для такой «тонкой натуры» лепить глиняных человечков наверняка было очень тяжелым занятием.

Взяв одну из фигурок, Сюэ Чжэнъюн повертел ее в пальцах и осмотрел со всех сторон, но так и не понял, кого она была призвана изображать.

– Кого ты хотел вылепить-то? – спросил он у сына.

– Никого... Никого не хотел, просто так с глиной забавлялся, – упрямо отозвался Сюэ Мэн.

– Черная фигурка совсем некрасивая, зато та повыше, выкрашенная в белый, очень даже ничего, – пробормотал Сюэ Чжэнъюн и большим пальцем погладил глиняного человечка по голове.

– Не надо! – вскрикнул Сюэ Мэн.

Но было поздно – черная фигурка открыла рот и проговорила:

– Дядя, не трогайте меня.

Сюэ Чжэнъюн с Чу Ваньнином онемели от удивления.

Сюэ Мэн же хлопнул себя по щеке и закрыл глаза рукой, не в силах на это смотреть.

Прошло немало времени, прежде чем Сюэ Чжэнъюн пришел в себя и громко захохотал:

– Ой, не могу! Мэн-эр, ты что, слепил Жань-эра? Каким он у тебя уродцем получился, ха-ха-ха...

– Потому что в жизни он такой же уродливый! – яростно крикнул ставший пунцовым Сюэ Мэн. – Вот фигурка учителя намного красивее! – И ткнул в глиняного человечка белого цвета.

Стоило ему коснуться пальцем головы белой фигурки, как она тут же фыркнула и произнесла:

– Столь наглое поведение недопустимо.

Чу Ваньнин не знал, что и думать.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! – Сюэ Чжэнъюн хохотал так, что у него на глазах выступили слезы. – Прекрасно, просто прекрасно! Ты еще и засунул в фигурки пух с духовными следами голоса, да? Этот болванчик разговаривает совсем как Юйхэн, очень похоже, ха-ха-ха!

– Безобразие, – буркнул Чу Ваньнин, недовольно тряхнув рукавами.

Однако, несмотря на показное возмущение, он бережно убрал все четыре фигурки обратно в коробку и поставил ее рядом с собой. Чу Ваньнин проделал это с совершенно непроницаемым видом, но, когда вновь поднял глаза, они все еще лучились теплом.

– Этот подарок я приму. Все остальное забери и пользуйся сам, мне это без надобности.

– Но...

– Молодой господин, учитель велел вам забрать ларец, значит, так и надо сделать, – с улыбкой прошептал ему Ши Мэй и тихо добавил: – Вы ведь больше всего хотели, чтобы учитель принял именно коробку с глиняными фигурками, верно?

Голова Сюэ Мэна чуть ли не дымилась от смущения. Одарив Ши Мэя гневным взглядом, он толкнул его ногой и молча закусил губу.

Сюэ Мэна с детства превозносили до небес и позволяли ему говорить и делать что вздумается, поэтому все свои чувства от симпатии до ненависти он всегда выражал открыто и с большой горячностью.

Эта особенность Сюэ Мэна, являвшаяся одним из самых ценных его моральных качеств, делала его уникальным в глазах Чу Ваньнина, человека замкнутого и неспособного к открытому выражению чувств, а потому он даже немного завидовал своему ученику. В отличие от Сюэ Мэна, разочарование и душевную боль он всегда скрывал под маской равнодушия.

После возвращения к жизни Чу Ваньнин, конечно, несколько смягчился, но других изменений в себе он пока не отмечал. Впрочем, считал он, изменения в любом человеке не могут происходить быстро, что уж говорить о нем. Даже если он всю жизнь будет пытаться исправить внутренние изъяны, результат вряд ли будет заметен. Да, в этом мире со временен преображается многое, но, скорее всего, он, Чу Ваньнин, останется прежним.

Пиршество подходило к концу, а Мо Жань так и не пришел.

На душе у Чу Ваньнина было очень тоскливо, но ни жестом, ни словом он не выдал себя. На самом деле ему страшно хотелось спросить у Сюэ Чжэнъюна, что же Мо Жань написал в сегодняшнем послании, спросить, куда он, в конце концов, запропастился.

Он пил чашу за чашей, сжимая ее так, что белели костяшки пальцев. Вино обжигало нутро, но все еще недостаточно сильно для того, чтобы он наконец набрался храбрости, повернулся к Сюэ Чжэнъюну и спросил, когда же вернется Мо Жань.

Глава 127. Учитель, осторожно, здесь скользкое дно

Чу Ваньнин ни о чем не спрашивал, Сюэ Чжэнъюн тоже не заговаривал о Мо Жане.

К тому моменту почтенный глава духовной школы пика Сышэн уже находился в порядочном подпитии. В голове у него шумело, а язык потихонечку начал заплетаться.

Внезапно Сюэ Чжэнъюн придвинулся к Чу Ваньнину вплотную и, глядя на него в упор, заявил:

– Юйхэн, вы явно недовольны.

– Вовсе нет.

– Вы сердитесь.

– Вовсе нет, – упорно отвечал Чу Ваньнин.

– Кто же вас расстроил?

Чу Ваньнин промолчал.

Может, спросить? Вдруг от ответа ему станет легче? Возможно, на самом деле Мо Жань написал, что «постарается прибыть» сегодня вечером, а не что «непременно прибудет»; Сюэ Чжэнъюн же, пересказывая послание, просто неверно выразился или же изначально неверно запомнил...

Чу Ваньнин бросил взгляд за распахнутые двери зала, наружу, где давно сгустились сумерки. Пиршество подходило к концу, а место одного из гостей по-прежнему пустовало.

В первый день после возращения Чу Ваньнина из затвора Мо Жань так и не появился. Здесь присутствовали все ученики школы пика Сышэн, кроме него одного. Все были в сборе, даже те, кого Чу Ваньнин никогда прежде не видел и чьих имен не знал.

Без Мо Жаня пиршество было неполным, и даже «львиные головы» вкупе с начиненными рисом корнями лотоса и вином «Лихуабай» не могли рассеять уныние Чу Ваньнина.

Закрыв глаза, он вдруг услышал гомон где-то вдалеке, в небольшой прихожей у дверей в зал Мэн-по.

– Ого! Глядите! Что это там на улице?

– Что там в небе?

Все больше людей собиралось у дверей. Теперь даже внутри зала был слышен оглушительный треск и грохот, подобный то усиливающимся, то затихающим громовым раскатам.

Ученики стали выбегать на лужайку перед залом Мэн-по. Запрокинув головы, они глядели в небо, на снопы сверкающих искр, от которых ночью стало светло как днем. Даже звезды померкли в свете пышных огненных цветов, которые распускались огромными кругами и распадались тысячами сверкающих огоньков.

– Фейерверки!

Младшие ученики сияли от счастья. Вспышки озаряли их юные лица, отражались в их глазах крохотными звездочками.

– Какая красота! В жизни не видел таких больших фейерверков, даже на Новый год!

Чу Ваньнин, пребывавший не в лучшем расположении духа, тоже неторопливо покинул зал Мэн-по. Конечно, он был тронут тем, что Сюэ Чжэнъюн даже устроил красивый фейерверк на празднике в его честь, но все же его душу по-прежнему грызла тоска.

Фью-ю-ю! Новый заряд с пронзительным свистом взлетел под самые облака.

Чу Ваньнин поднял равнодушный взгляд на небо. Вытянутый сноп красных и золотистых искр устремился ввысь, как выпущенная из лука стрела. Это и правда было очень красиво.

Если б только и Мо Жань мог это увидеть...

Тр-рах! Оказавшись вровень с лунным серпом, наконечник ослепительно сияющей стрелы с грохотом взорвался, рассыпавшись десятками тысяч сверкающих золотых нитей. Даже луна, казалось, померкла в этом сиянии, а звезды будто выцвели и стали едва видны. Фейерверк был подобен пышной кроне красной яблони, окутанной облаком облетающих лепестков, подобен хрустальным водам безбрежной полноводной реки с гребешками волн. Окруженный этим шумным, блистающим великолепием, Чу Ваньнин медленно опустил веки.

– Ученик Мо Жань поздравляет учителя с выходом из затвора! – вдруг отчетливо произнес кто-то позади него.

Каждое слово иглой укололо сердце Чу Ваньнина. Он вздрогнул, ощущая себя так, будто вся его спина была утыкана шипами, а в горле застрял пылающий уголек. Сердце, замедлившись, пропустило удар; кровь, казалось, нехотя текла по венам, а воздух совсем перестал проходить в легкие. Резко обернувшись, Чу Ваньнин увидел позади нескольких учеников, которые только что выбежали из зала Мэн-по. Все они пораженно уставились в небеса. Один из них как раз бормотал те самые слова, но вскоре к нему присоединились и остальные.

Младшие ученики, мальчики и девочки, стоявшие как по отдельности, так и небольшими группами, глядели в сияющее огнями ночное небо и в радостном изумлении повторяли фразу: «Ученик Мо Жань поздравляет учителя с выходом из затвора!»

Сперва негромкие возгласы были подобны мягкому приливу, тихому сонному бормотанию, но с каждым повторением слова будто обретали силу, звучали твердо и непоколебимо, как скала, как высокая неприступная гора. Чу Ваньнин резко запрокинул голову и увидел, как под действием струящейся духовной силы огни фейерверка в темном небе сложились в огромную переливающуюся надпись, которую в данный момент читал вслух весь пик Сышэн.

Искры фейерверка слились в величественную звездную реку, которую было видно, пожалуй, даже за сотни ли. Пестрые искрящиеся звездочки стремились к Чу Ваньнину из-за сотен далеких горных вершин, из темных глубин прошлого, из омута нескончаемой ночи, неся с собой радость и печаль того самого человека, которого он так ждал, его тоску и чувство вины.

Чу Ваньнин внезапно ощутил себя щепкой, отданной на волю бурных волн, что плескались в глазах его ученика Мо Жаня. В глазах, которыми он смотрел на своего учителя там, в призрачном царстве, у главных ворот дворца Четвертого Владыки, – глядящих решительно, с обжигающей теплотой.

И Чу Ваньнину было негде спрятаться. Со всех сторон его окружал тихий голос и веселый смех его ученика, и он тонул в нем, как в океанских водах.

Мо Жань все же не успел прибыть к вечернему пиршеству. Дни и ночи он без устали мчался домой, на пик Сышэн, но путь оказался слишком далек и труден.

По счастью, в его вещевом мешке оказался сигнальный фейерверк, изготовленный старейшиной Сюаньцзи на случай непредвиденных опасностей в странствиях. Чтобы воспользоваться этим чудесным изобретением, достаточно было сгустить духовную силу и написать на бумаге сообщение, а потом опустить послание в трубку и поджечь. Неважно, насколько далеко находился попавший в беду заклинатель, – запущенная в небо надпись расцветала таким огромным фейерверком, что его в любом случае было видно с пика Сышэн.

На изготовление одного такого фейерверка уходило много денег и усилий старейшины, но Мо Жань об этом не думал. Он хотел лишь, чтобы учитель на него не сердился. Даже если их разделяли высокие горы и бурные реки, даже если время отказывалось замедлить ход и позволить ему попасть на празднество, Мо Жань хотел, чтобы Чу Ваньнин услышал, как он говорит: «Ученик Мо Жань поздравляет учителя с выходом из затвора!»

Две стражи спустя пиршество подошло к концу. Когда Чу Ваньнин вернулся к себе в павильон Хунлянь, время было уже позднее. Ему не нравилось, что от него пахнет вином, поэтому он решил пойти совершить омовение. Из-за подступающих холодов вода в лотосовом пруду перед павильоном была почти ледяной – искупавшись в нем вчера, Чу Ваньнин долго не мог согреться. Мысленно вздрогнув при этом воспоминании, он вернулся в павильон, захватил деревянную кадушку, чистую одежду на смену и отправился в купальню Мяоинь^[37].

Этой купальней пользовалась вся духовная школа. Чу Ваньнин мылся там лишь в первые месяцы пребывания на пике Сышэн.

«Вряд ли в купальне было много посетителей в столь позднее время», – подумал он. Приподняв тонкую батистовую занавесь, Чу Ваньнин перешагнул порог. Если здания духовной школы пика Сышэн нередко перестраивались, то купальня Мяоинь всегда оставалась неизменной. С четырех сторон ее окружали высокие стены с покрытыми черной черепицей гребнями. Войдя через главный вход, посетитель сперва должен был пройти через галерею с колышущимися кисейными занавесями, в конце которой его ждала узкая деревянная лестница в шесть ступеней, покрытая тунговым маслом для защиты от влаги.

Каждый, кто приходил помыться, оставлял обувь возле лестницы, что позволяло легко определить количество людей в купальне на данный момент.

Разуваясь, Чу Ваньнин заметил рядом с лестницей одинокую пару покрытых грязью сапог довольно большого размера. Несмотря на то что кругом было много свободного места, они не валялись на полу как попало, а аккуратно стояли в уголке.

«Интересно, чьи они? – подумал Чу Ваньнин. – Кто пришел купаться в столь поздний...»

Его мысли, впрочем, на этом не задержались. С кадушкой в руках он босиком спустился по лестнице, откинул последнюю занавесь, отделяющую купальню от прохода, и вышел во дворик.

Все пространство двора было затянуто пеленой густого пара. Где-то под белыми клубами скрывался огромный водоем с горячими источниками. Из-за неровности рельефа над водоемом образовалась широкая завеса водопада, который с глухим рокотом стремил вниз потоки воды. Поднимавшийся от поверхности водоема горячий и ароматный белесый пар, от которого приятно расслаблялось тело, расходился по всей купальне, проникая в каждый ее уголок, в каждую щель.

Из-за густого пара почти ничего не было видно, и, если бы у купальщиков возникло желание хорошенько рассмотреть лица друг друга, им бы пришлось встать почти вплотную. Чу Ваньнин прошел по дорожке, выложенной гладкой галькой, прошел сквозь персиковую рощицу с густо переплетенными ветвями и подошел к ближайшему входу в водоем. Положил кадушку и сменный халат на стоявшую поблизости низенькую каменную скамейку, служившую именно для этих целей, разделся и медленно зашел в воду.

«Как тепло...» Не сдержавшись, Чу Ваньнин довольно выдохнул.

Если бы не его нежелание купаться с толпой народа и еще большее нежелание каждый день ходить сюда глубокой ночью, он бы охотно признал, что его лотосовый пруд по сравнению с этим водоемом – просто убогая холодная лужа.

Сюэ Чжэнъюн все же относился к тому типу людей, кто к любому делу подходит со всей серьезностью и старается продумать каждую деталь. Он лично наблюдал за возведением купальни Мяоинь и ее обустройством. Вокруг водоема круглый год пышно цвели деревья и цветы, струи водопада прекрасно обмывали тело, а те, кто уставал от долгого купания, могли полежать в небольшой деревянной беседке неподалеку и помассировать горячими камнями акупунктурные точки и каналы, по которым текла духовная сила.

После вчерашнего торопливого и бестолкового купания в ледяном пруду у павильона Хунлянь сегодняшнее омовение казалось даже слишком приятным.

На какой-то миг Чу Ваньнин от радости позабыл обо всем на свете. Убедившись, что кругом никого, он с наслаждением нырнул и поплыл в сторону водопада.

Плюх! Вынырнув, Чу Ваньнин провел ладонью по лицу, убирая с глаз воду. На его губах все еще играла легкая улыбка, когда он внезапно заметил совсем рядом, под бурными струями водопада, фигуру мужчины, повернутого к нему спиной. До этого момента из-за шума падающей воды Чу Ваньнин не замечал присутствия другого человека в купальне и обнаружил его лишь после того, как едва с ним не столкнулся. Проплыви Чу Ваньнин чуть дальше, точно задел бы незнакомца пальцами ноги.

К счастью, ему повезло вовремя вынырнуть и не допустить этого, но он все же стоял чересчур близко к мужчине, почти у него за спиной, а это выходило за рамки приличий и вполне могло быть расценено как бесцеремонное и грубое поведение. Незнакомец был очень высоким, намного выше Чу Ваньнина, и выглядел слегка одичалым из-за загорелой до медового оттенка кожи и широких прямых плеч. Стоило ему пошевелить руками, как его лопатки тут же приходили в движение и начинали четче выпирать из спины, будто две золотистых горы, таивших в глубине сокрушительную силу.

Мускулы у незнакомца были хорошо развитыми и крепкими, хоть и не слишком рельефными. Какие-то из падавших на его тело журчащих водяных струй, ударяясь о плечи, тотчас мелкими брызгами разлетались вокруг; какие-то, сливаясь в ручейки, струились по его мужественной и широкой, будто пашня, спине, а некоторые, будто очарованные этим великолепным телом, льнули к нему, словно не находили в себе сил с ним расстаться и желали стать тонким водным покрывалом на этой медовой коже.

Чу Ваньнин резко развернулся, чтобы отойти. Однако то ли дно водоема оказалось слишком скользким, то ли он просто оступился – не удержавшись на ногах, он плюхнулся в воду, взметнув тучу брызг!

– Кхе-кхе!

На этот раз Чу Ваньнину было стыдно настолько, что красными стали не только его уши, но и все лицо. От неожиданности он нахлебался воды и закашлялся. При мысли о том, что в этой самой воде только что мылся другой человек, Чу Ваньнин ощутил раздражение вперемешку с дурнотой и, утратив последние крупицы спокойствия, принялся яростно барахтаться в попытке поскорее встать на ноги.

Да как он, возвышенный и совершенный старейшина Юйхэн, мог... Внезапно чья-то красиво очерченная сильная рука схватила бестолково бултыхавшегося, сгоравшего от стыда Чу Ваньнина и легко выдернула его из-под воды. Это был тот самый незнакомец, которого, очевидно, напугало резкое падение Чу Ваньнина.

– С вами все в порядке? – тихим и низким голосом спросил мужчина, цепко держа Чу Ваньнина за руку. Из-за разницы в росте получалось, что, когда мужчина говорил, чуть склонив голову, его голос звучал у самого уха Чу Ваньнина. – Здесь очень скользкий камень, вам стоит быть осторожнее.

Уши Чу Ваньнина заалели еще сильнее. Он чувствовал, как грудь незнакомца почти касается его спины, как она поднимается и опадает совсем рядом, поднимается и снова опадает... Опадая, она будто милостиво сохраняла Чу Ваньнину жизнь; когда же вновь поднималась, ему начинало казаться, что ему в спину вот-вот упрется лезвие меча или наконечник стрелы.

Чу Ваньнина захлестнули ярость и стыд. Никогда и ни к кому он не стоял так близко!

Резко сбросив руку незнакомца, он отвел глаза и с мрачным лицом ответил:

– Все в порядке.

Рокот водопада приглушил голос Чу Ваньнина, но незнакомец, едва услышав его ответ, почему-то сперва вдруг вздрогнул и замер, а потом приподнял руку с таким видом, словно хотел сказать что-то еще, но так и не осмелился...

Пока он колебался, Чу Ваньнин уже отошел достаточно далеко и встал под грохочущим водопадом, а точнее, попросту спрятался под его сильными струями.

Глава 128. Учитель, не перепутайте одежду

Сердце Чу Ваньнина билось как загнанное, а лицо горело от злости. Боковым зрением он видел, как мужчина в ступоре стоит на прежнем месте, возвышаясь, будто гора. Пусть Чу Ваньнин и избегал прямо смотреть на незнакомца, он всей кожей ощущал на себе его пронзительный взгляд, подобный пышущему жаром клинку, который только-только вытащили из кузнечного горна. Он пронзал водную завесу, превращая капли в клубы белого пара, и решительно упирался Чу Ваньнину прямо промеж лопаток.

По непонятной причине Чу Ваньнин чувствовал себя невероятно оскорбленным. Его лицо кривилось все сильнее, и, кусая губы, он отступил глубже за толщу водопада.

Мужчина, однако, оказался полным болваном. Чу Ваньнин пытался отойти от него подальше, а он потянулся за ним, как марионетка на веревочках.

Чу Ваньнин пришел в бешенство. Этот чертов незнакомец напомнил ему о тех учениках-идиотах, кому вечно было нечем заняться, и они начинали творить всякие глупости. Также он вспомнил девушку, которая некогда, вместо того чтобы спать по ночам, залезала на крышу павильона Хунлянь и ждала, когда он пойдет купаться, чтобы подсмотреть за ним. От этих воспоминаний у Чу Ваньнина волосы встали дыбом, а рука, за которую незнакомец его держал, покрылась гусиной кожей.

К счастью, когда Чу Ваньнин, наглотавшись брызг, добрался до самого укромного уголка водопада, мужчина, похоже, наконец решил от него отстать. То и дело оглядываясь на ходу, он вернулся на прежнее место и встал под струю.

Кое-как уняв раздражение, Чу Ваньнин понял, что больше сидеть в теплой воде точно не хочет, а жаждет только одного – поскорее помыться и уйти.

Он протянул руку к плечу, где раньше висело его банное полотенце, и обнаружил, что его там больше нет. Во время его недавнего головокружительного падения полотенце ушло под воду вместе с завернутыми в него мыльным стручком и ароматным мылом^[38], которые к этому моменту, должно быть, уже растворились...

Пойти на берег за новыми?

И ходить туда-сюда голышом под взглядом того человека?

Лицо Чу Ваньнина из красного стало зеленым, а губы от мысли о предстоящем унижении сжались в тонкую линию.

Нет, он точно никуда не пойдет.

Приняв решение, Чу Ваньнин скрестил руки на груди, прислонился спиной к скале и продолжил стоять под струями как дурак.

Какое-то время они с незнакомцем молчали.

Затем мужчина, повысив голос, неуверенно обратился к Чу Ваньнину:

– Вам, наверное, нужен мыльный стручок?

Чу Ваньнин не отозвался.

– И ароматное мыло, да?

Чу Ваньнин снова промолчал.

– Не будете же вы вот так продолжать мыться одной водой.

Чу Ваньнин прикрыл глаза и, не выходя из-под струи, холодно ответил:

– Просто бросьте их мне.

Но незнакомец не стал ничего бросать – видимо, посчитал, что это будет выглядеть невежливо и неуважительно по отношению к постороннему человеку. Через какое-то время к стоявшему под водопадом Чу Ваньнину неторопливо подплыл движимый духовной силой лист персика, на котором лежал мыльный стручок и два брусочка ароматного мыла.

Едва Чу Ваньнин взял мыльные принадлежности в руки и пригляделся, как тут же невольно обомлел.

Стручок был самый обыкновенный, какими моются все, зато бруски незнакомец выбрал с ароматом цветов сливы и красной яблони – именно те, которые Чу Ваньнину нравились больше всего.

Он непроизвольно бросил внимательный взгляд на скрытую вдалеке за блестящей прозрачной пеленой водопада высокую фигуру.

– Вы хотели эти два? – уточнил мужчина.

– Вполне сойдет, – ответил Чу Ваньнин.

Незнакомец молчал, и они, думая каждый о своем, продолжили мыться в тишине на значительном расстоянии друг от друга. Обтираясь мылом, Чу Ваньнин немного расслабился и даже решил осторожно выйти из-под завесы водопада: поток воды на старом месте был чересчур мощным, и долго стоять под таким было неприятно. Однако стоило ему выйти наружу, как тот человек тут же снова уставился на него. Ладно бы просто смотрел – Чу Ваньнин ощущал в его взгляде нечто странное, какой-то скрытый вопрос, словно незнакомец хотел что-то сказать ему, но сомневался, стоит ли. От этого взгляда волоски на теле Чу Ваньнина вставали дыбом.

Вскоре он не выдержал и решил первым выйти из водоема.

К сожалению, его вещи остались лежать на каменной скамейке, к которой нужно было возвращаться тем же путем. Что ж, ничего не поделаешь. Чу Ваньнин стиснул зубы, напустил на себя хладнокровный вид и направился к месту, где стоял мужчина.

Чу Ваньнин даже предположить не мог, что, как только поравняется с незнакомцем и окажется от него на расстоянии вытянутой руки, тот завяжет свои длинные волосы и, отбросив со лба мокрую челку, внезапно двинется следом за ним, явно намереваясь тоже покинуть водоем.

От раздражения у Чу Ваньнина на висках вздулись вены. Он ускорил было шаг, но наглец тоже пошел быстрее.

Чу Ваньнин едва сдерживался.

На кончиках его пальцев уже начало собираться золотистое сияние. Единственной причиной, по которой он до сих пор не призвал Тяньвэнь, была вовсе не боязнь поранить другого человека, а стремление во что бы то ни стало сперва одеться, а потом уже дать отпор грубияну. Так что Чу Ваньнин еще быстрее двинулся к входным ступенькам.

Незнакомец не стал преследовать его, а, наоборот, остановился.

Однако не успел Чу Ваньнин вздохнуть с облегчением, как вдруг за его спиной раздался голос:

– На ваших волосах... осталась пена.

Чу Ваньнин молча замер.

– Может быть, вам стоит получше их промыть?

В тот самый миг, когда в душе Чу Ваньнина вновь вспыхнул огонь гнева, незнакомец медленно подошел к нему и встал почти вплотную. Теперь его голос раздавался прямо из-за спины Чу Ваньнина и звучал крайне отчетливо.

Не будь Чу Ваньнин так зол, он бы понял, что этот голос, пусть и слегка изменившийся, все-таки звучал очень знакомо. Однако внутри у него, к сожалению, уже бушевало неистовое пламя, готовое вот-вот вырваться наружу.

– Вы... – снова начал было незнакомец.

Однако у Чу Ваньнина уже не было сил сдерживать себя. Резко обернувшись, он взмахнул рукой, и вспышка золотистого сияния Тяньвэнь со свистом устремилась прямо к незнакомцу. Глаза ее владельца метали молнии, сверкая, будто лезвия заточенных клинков.

– Вы что, не в себе? – в бешенстве рявкнул Чу Ваньнин, сгорая от желания прикончить незнакомца на месте.

В миг, когда Тяньвэнь, рассекая пелену тумана, еще неслась прямо к груди того человека, в ее сиянии Чу Ваньнин успел бросить взгляд на его лицо. Он увидел ясные, ласковые глаза, в которых читался стыд. Казалось, внутри тех зрачков светлячками искрятся крупинки звезд, клубятся темные грозовые тучи и плещутся глубокие воды, скрывая под своей поверхностью застарелую боль.

Мо Жань?!

Чу Ваньнин попытался было отдернуть Тяньвэнь, но было уже поздно. Ивовая лоза с шипением долетела до Мо Жаня и резанула его по гладкой крепкой груди. Изо рта Мо Жаня вырвался лишь короткий приглушенный стон, больше он не издал ни звука. На миг опустив голову, чтобы взглянуть на рану, он почти сразу вновь поднял глаза, в которых, однако, не было ни следа гнева или обиды, только полный нежной грусти влажный блеск, будто их омыли первые капли печального осеннего дождя.

Чу Ваньнин быстро отозвал Тяньвэнь и застыл, будто заледенев.

– Почему ты не уклонился? – наконец хрипло спросил он.

– У... учитель... – пробормотал Мо Жань.

Чу Ваньнин был поражен. Он много раз представлял себе их первую встречу, но никак не думал, что она состоится в купальне Мяоинь, прямо в водоеме с горячими источниками.

– Что ты здесь делаешь? Как давно ты вернулся?!

– Только что, – тихо ответил Мо Жань. – Я очень торопился и был весь грязный, не хотел показываться вам на глаза в таком виде. Решил сперва помыться, а уже потом идти к вам на поклон, учитель. Не ожидал, что...

На какое-то время Чу Ваньнин лишился дара речи.

Они оба этого не ожидали.

Оба намеревались встретиться лицом к лицу в приличном виде, в серьезной и торжественной обстановке.

Мо Жань надеялся предстать перед Чу Ваньнином чисто вымытым, безукоризненно одетым и гладко причесанным.

А что в итоге?

Обстановка оказалась не торжественной, а в высшей степени идиотской. Вид у Мо Жаня не то что не был приличным – он выглядел попросту нелепо: какое там «безукоризненно одетый» – стоял в чем мать родила. Хорошо хоть чисто вымытый, этот пункт кое-как удалось соблюсти. Хотя, конечно, он бы предпочел, чтобы его чистое тело было хоть чем-то прикрыто.

Впрочем, на самом деле все это волновало Мо Жаня не так уж сильно.

– Учитель, это... это правда вы...

Все те пять лет, что его учитель спал, Мо Жань бодрствовал. Для Чу Ваньнина этот срок сжался до одной ночи долгого сна, зато для его ученика он длился больше тысячи незабываемых дней, жалящих сердце болью.

Переживания Мо Жаня были гораздо глубже и сложнее, чем у Чу Ваньнина. Глядя на учителя покрасневшими глазами, он произнес, стараясь сдержать клокочущие в душе чувства:

– Прошло так много времени, я... я не смел верить своим глазам. Решил, что обознался, думал, что...

У Чу Ваньнина загудело в голове. Он не находил подходящих слов для ответа, но в конце концов сказал:

– Если ты сомневался, мог просто подойти и спросить. Зачем было молча ходить за мной по пятам?

– Я хотел спросить, – тихо отозвался Мо Жань, – но спустя пять лет... Вот так вдруг увидеть перед собой учителя... Я решил, что... что мне это просто снится...

Видимо, что-то подобное ощущал Мо Жань, глядя на его фигуру за завесой водопада.

За эти пять лет учитель снился ему слишком часто. Мо Жань боялся, что начинает сходить с ума. Страшился того, что эта встреча снова окажется лишь сном и миг спустя он опять проснется на мокрой от слез подушке.

Чу Ваньнин, в чьей душе воцарился полнейший хаос, усилием воли заставлял себя оставаться невозмутимым, что, надо отметить, давалось ему с большим трудом. Его сердце обливалось кровью, но вслух он сухо проговорил:

– Разве может сон быть настолько бредовым?

Услышав такой ответ Чу Ваньнина, Мо Жань сперва опешил, а потом словно вдруг что-то вспомнил и решительно сжал губы. Его глаза вспыхнули таинственным блеском. На самом деле Мо Жань вовсе не собирался обсуждать это прямо в их первую встречу, однако, поколебавшись, все же пришел к выводу, что будет лучше поднять эту тему сейчас, пока Чу Ваньнин еще не отгородился от него высокими стенами, иначе ждать следующей возможности придется долго.

Помедлив, Мо Жань заговорил:

– Учитель, вы не помните?

– Не помню что?

Потемневшие глаза Мо Жаня стали похожи на бездонные омуты.

– Когда-то вы сказали мне, что «слишком хорошие сны никогда не сбываются».

– Но это потому лишь, что... – Чу Ваньнин резко осекся.

Он вдруг вспомнил, что произнес эту фразу на дне озера Цзиньчэн, когда спасал Мо Жаня. Ему тогда было очень плохо, поэтому он и произнес такие безрадостные слова. Странно, но Чу Ваньнин очень легко вспомнил обстоятельства, при которых они прозвучали, несмотря на то что с тех пор прошло уже столько времени.

Но откуда Мо Жань мог знать, что там, на дне озера Цзиньчэн, его спас именно он? Неужели Ши Мэй все ему рассказал?

Подняв глаза, Чу Ваньнин обнаружил, что Мо Жань тоже смотрит на него. И тогда он понял, что его ученик ничего не знал наверняка, а эту фразу произнес лишь для того, чтобы посмотреть, как поведет себя его наставник.

– Так это были вы, учитель? – тихо сказал Мо Жань.

Чу Ваньнин промолчал.

Мо Жань поднял руку, и из разреза на груди стала сочиться алая кровь.

– Все эти годы я много думал о прошлом. Хотел вспомнить все, что вы, учитель, когда-либо делали для меня. – Мо Жань горько улыбнулся. – Думал-думал и вдруг вспомнил ту иллюзию на озере Цзиньчэн... А ведь Ши Мэй никогда не зовет меня полным именем.

Он помедлил, а потом продолжил:

– Чем чаще я возвращался к тем воспоминаниям, тем сильнее они меня мучили. Я очень ждал вашего пробуждения, чтобы увидеться и лично расспросить вас обо всем, что меня интересует.

Чу Ваньнин не отвечал.

– А больше всего я хотел спросить... Учитель, это же вы на самом деле спасли меня тогда на дне озера Цзиньчэн?

С этими словами Мо Жань сделал шаг к Чу Ваньнину, которому сразу захотелось попятиться.

Потому что он вдруг осознал, насколько высоким стал Мо Жань. Тело – настоящая гора, и в каждом его цуне как будто бы скрывается убийственная сила. А еще Чу Ваньнин вдруг увидел, какие яркие у Мо Жаня глаза – озера души, в которых отражается теплый свет утренней зари.

Сердце Чу Ваньнина забилось чаще.

– Это был не я, – сказал он.

Было видно, что Мо Жань ему не поверил.

Взволнованный Чу Ваньнин попытался было, как за спасительную соломинку, ухватиться за какую-нибудь другую тему, но был так напряжен, так растерян и сконфужен, что повторил вопрос, на который уже получил ответ.

– Я нечаянно ранил тебя. Почему ты не уклонился? – спросил Чу Ваньнин, глядя на грудь ученика, где собственной рукой оставил кровоточащий порез.

Мо Жань поначалу изумленно застыл, а потом вдруг опустил ресницы и улыбнулся.

– Вы говорили, что «слишком хорошие сны никогда не сбываются», – повторил он.

Помедлив, Мо Жань пробормотал:

– Я хотел почувствовать боль. Если больно, значит, все взаправду.

Он подошел еще ближе и встал прямо перед Чу Ваньнином.

Радость от внезапной встречи вкупе с мучительной болью сожалений и перенесенных страданий захлестнули Мо Жаня с головой, и он позабыл обо всем на свете, даже о том, что ему следует соблюдать приличия и стоять от своего учителя на некотором отдалении.

Но он об этом забыл.

В тот миг Мо Жань видел перед собой дорогого сердцу человека, а не учителя.

На глазах юноши все заметнее выступали слезы. Он с улыбкой поднял руку и произнес:

– Кажется, мне в глаза попали брызги воды.

И принялся вытирать лицо, то и дело проводя ладонями по глазам.

Чу Ваньнину совершенно не хотелось продолжать глядеть снизу вверх на расчувствовавшегося ученика. Однако как только он опустил глаза, его взгляду предстали сильные плечи и широкая грудь, на которой алел оставленный Тяньвэнь след. Рана слегка разошлась, и каждый раз, когда Мо Жань делал вдох или выдох, на ее краях начинали подрагивать капли невысохшей крови.

– Учитель, я...

Что «я»?

Но прежде, чем Мо Жань успел договорить, Чу Ваньнин вдруг резко развернулся, выбрался по ступенькам из водоема и бросился наутек.

Мо Жань застыл в ошеломлении.

Он и правда убежал... Мо Жань впервые в жизни видел, чтобы его учитель в такой спешке, в таком волнении убегал прочь, будто что-то у него за спиной грозилось съесть его, убить, пережевать его душу.

– ...я правда очень тосковал по вам, – машинально договорил Мо Жань, оцепенело глядя Чу Ваньнину вслед. Потом он обиженно поджал губы.

И почему учитель убежал?.. Чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах, Мо Жань вышел из воды и увидел Чу Ваньнина с попеременно краснеющим и зеленеющим лицом, который второпях одевался. Мо Жань обиделся еще больше.

– Учитель, – пробубнил он.

Чу Ваньнин не обращал на него никакого внимания.

– Учитель...

Чу Ваньнин, по-прежнему не глядя на Мо Жаня, принялся завязывать пояс.

– Ну учи-и-итель...

– Чего тебе?

Чу Ваньнин, которому наконец удалось прикрыть наготу, вздохнул с облегчением: он ощущал себя так, словно вместе с одеянием к нему вернулись и честь, и рассудок. Его брови гневно сошлись на переносице; раскосые глаза со злобой уставились на наглого ученика, который посмел перерасти своего учителя.

– Что это за дело, которое не может подождать, пока мы выйдем из купальни? Почему ты позволяешь себе и дальше разговаривать со мной в таком виде?

Мо Жань стыдливо кашлянул в кулак.

– Мне и самому неловко.

– Тогда, может, уже оденешься?

Мо Жань помедлил, смущенно покосившись в сторону одного из персиковых деревьев поблизости, и сказал:

– Видите ли... – Ему пришлось сделать глубокий вдох и собрать всю решимость, чтобы наконец это произнести: – Учитель, вы надели мою одежду.

И Мо Жань, на щеках которого играл легкий румянец, продолжил внимательно разглядывать колышущиеся ветки персика.

Глава 129. Учитель, вы довольны тем, что видите?

В тот миг у Чу Ваньнина в голове воцарилась полнейшая неразбериха. Земля с небом поменялись местами, океаны перевернулись вверх дном, ветер закручивался яростными вихрями, а налетевшие из ниоткуда черные тучи сыпали молниями и поливали все кругом струями ливня толщиной с руку.

Вернуть ему одежду или не вернуть? Чуть ли не вопрос жизни и смерти.

Не возвращать? Кажется, не самая лучшая мысль. Он уже знает, что надел чужое, и не сможет притвориться, будто не услышал Мо Жаня, верно?

А если вернуть... Разве это будет прилично? Ему вовсе не хотелось на глазах у Мо Жаня одну за другой снимать вещи, до которых он добрался с таким трудом.

На какое-то время между ними повисла неловкая тишина.

– Но я ее выстирал, так что вы, учитель, можете... Можете носить ее, если не брезгуете, – наконец произнес Мо Жань.

– Угу, – отозвался Чу Ваньнин.

Мо Жань облегченно выдохнул. Он всегда был слегка туповат, а потому не сразу сообразил, что к моменту, когда он сказал: «Учитель, вы надели мою одежду», тот, вообще-то, уже надел большую часть его вещей и, если бы он вслух не позволил учителю оставить одежду себе, это бы выглядело так, будто он пытается вынудить Чу Ваньнина раздеться и вернуть ему вещи.

От этой мысли Мо Жань покраснел еще сильнее. К счастью, за годы странствий под открытым небом его кожа утратила прежнюю юношескую белизну, и разглядеть на его загорелом лице румянец теперь было довольно трудно. Однако его сердце все равно стучало так гулко, что он боялся, не услышит ли его Чу Ваньнин. Опустив голову, Мо Жань торопливо отошел в сторону и молча принялся надевать одежду Чу Ваньнина.

Приведя в порядок одежду и волосы, учитель с учеником окинули друг друга взглядом и поняли, что снова попали в неловкое положение, потому что... одежда не подходила им по размеру.

Мо Жаню халат Чу Ваньнина был явно мал. Полы не сходились, и мощная загорелая грудь выглядывала из прорези, а из-под чересчур короткого подола торчали голые ноги. Словом, выглядел он как-то жалко, как побирушка, которому не хватало денег даже на одежду по росту.

У Чу Ваньнина видок был не лучше. Халат Мо Жаня был ему велик, оттого подол не только закрывал его ноги целиком, но и белым облаком волочился за ним по земле. Выглядело это довольно красиво, даже изысканно, правда, лишний раз напоминало Чу Ваньнину о том, что теперь он стал намного ниже своего ученика.

И это весьма больно било по его самолюбию.

– Надо идти, – хмуро бросил Чу Ваньнин.

Подразумевая, что ему надо идти.

Однако Мо Жань этого не понял и воспринял его слова как приглашение идти вместе, поэтому кивнул, подхватил кадушку вместе с грязной одеждой Чу Ваньнина и почтительно двинулся за ним следом.

Чу Ваньнин не знал, как на это реагировать.

Когда они дошли до выхода и откинули занавесь, мигом ощутили, как по-осеннему прохладно было на улице по сравнению с теплой купальней. Чу Ваньнин не сдержался и зябко передернул плечами. Заметив это, Мо Жань спросил:

– Вам холодно?

– Нет.

Мо Жань, который прекрасно знал о невероятном упрямстве Чу Ваньнина, с улыбкой произнес:

– А вот я мерзну.

С этими словами он вскинул руку в воздух. Из центра его ладони вырвался сгусток алого свечения и в один миг накрыл их обоих холодозащитной завесой. Она была очень красивой: сияющая духовная сила струилась по ее куполу, образовывая наверху узор из мелких цветов.

Чу Ваньнин поднял голову и, разглядывая завесу, с каменным лицом произнес:

– Неплохо. Ты достаточно далеко продвинулся в обучении.

– Мне еще далеко до вас, учитель.

– Не так уж и далеко. Моя укрывающая от холода завеса едва ли была бы лучше твоей.

Чу Ваньнин внимательно присмотрелся к бледному цветочному узору на куполе и добавил:

– Цветы персика очень красивые.

– Это цветы красной яблони.

Сердце Чу Ваньнина невольно дрогнуло, а глаза странно блеснули.

– У них ведь по пять лепестков, – продолжал Мо Жань.

Чу Ваньнин смешливо фыркнул, по привычке пряча волнение за деланой пренебрежительностью, и язвительно уточнил:

– У меня научился?

Он никак не ожидал, что Мо Жань прямо взглянет на него своими чистыми, ясными глазами и кивнет.

– И видимо, плохо научился, раз вы смеетесь, учитель.

Чу Ваньнин смутился.

Какое-то время они просто молчи шли рядом. Вскоре Чу Ваньнин, не желая идти вровень с Мо Жанем, слегка ускорил шаг. Следующий теперь немного позади Мо Жань вдруг сказал:

– Учитель, у меня не получилось прибыть до окончания празднества. Вы... сердитесь, да?

– Нет.

– Правда?

– Зачем мне тебя обманывать?

– Тогда почему вы идете так быстро?

Разумеется, Чу Ваньнин не мог честно ответить: «Потому что ты слишком высокий!» Помолчав, он взглянул на небо и ответил:

– Потому что, похоже, собирается дождь.

Чу Ваньнин накаркал: вскоре с мрачного, затянутого тучами неба и правда с шумом полило.

Мо Жань засмеялся.

Его улыбка была такой же красивой, как и пять лет назад, а уж с той ноткой искренности, которая теперь в ней сквозила, и вовсе обезоруживала.

– Что за глупый смех? – поинтересовался Чу Ваньнин, пристально глядя на него.

– Нет, ничего.

Ямочки на щеках Мо Жаня обозначились четче, делая его лицо еще милее.

Он так вымахал, а все хлопал своими длинными закрученными кверху ресницами. Когда Чу Ваньнин оглянулся, то не увидел на его кротком, простодушном лице ни следа злой насмешки или язвительности.

Напротив, его ученик явно был несколько смущен.

– Просто я так давно вас не видел, учитель, что теперь, когда наконец вижу, очень радуюсь.

Чу Ваньнин молча глядел на него, на ямочки от улыбки. Раньше он был уверен, что эти ямочки всегда будут предназначаться одному лишь Ши Минцзину, но вдруг обнаружил, что ошибался. Оказалось, было достаточно всего-то пожертвовать своей жизнью, чтобы Мо Жань улыбнулся и ему.

– Дурак, – буркнул Чу Ваньнин.

Юноша лишь опустил длинные тонкие ресницы и снова улыбнулся. И впрямь дурак.

Мо Жань, который всю дорогу внимательно следил за тем, чтобы не наступить на волочившийся по земле подол Чу Ваньнина, все же случайно на него наступил. Чу Ваньнин взглянул сперва на ногу Мо Жаня, затем ему в лицо. Пусть учитель и выглядел весьма сурово, все же ругаться он не стал.

– Это одеяние вам велико, учитель, – прямо высказался Мо Жань.

Прямо на больное наступил.

Мо Жань решил проводить Чу Ваньнина до самого павильона Хунлянь. Чу Ваньнин чувствовал себя странно: он привык всегда ходить один и редко делил с кем-то зонт, будь то бумажный или зонт-завеса.

По этой причине на полпути к дому Чу Ваньнин остановился и сказал:

– Теперь я создам свою завесу.

Мо Жань с изумлением воззрился на него.

– Но мы же так славно шли под моей, зачем...

– Разве гоже наставнику заставлять ученика держать зонт у себя над головой?

– Но ведь вы столько сделали для меня. – Мо Жань немного помолчал, а затем тихо, проникновенно продолжил: – Все эти пять лет я каждый день старался стать хоть немного лучше, потому что вы, учитель, умеете все на свете и все что угодно можете сделать сами. Я подумал, что если буду знать и уметь хотя бы немножко больше вас, то смогу быть вам полезным, смогу хоть немного отплатить за вашу доброту. Но даже спустя годы усердных тренировок вы по-прежнему остаетесь для меня недосягаемой вершиной. Боюсь, мне целой жизни не хватит, чтобы отблагодарить вас. Поэтому...

Мо Жань опустил голову, и его опущенные руки сами собой сжались в кулаки. Падавший на землю дождь начал собираться в ручейки; на лужах мелкими цветочками распускались и тут же опадали пузыри.

– Поэтому впредь, прошу, позволяйте мне хотя бы такие пустяки, как зонт, который я могу подержать над вами.

Чу Ваньнин молча глядел на него.

– Я бы хотел всю жизнь держать над вами зонт, учитель.

На сердце у Чу Ваньнина внезапно стало горячо. Его ученик произнес такие теплые слова, а ему почему-то вдруг захотелось плакать... Но он, перенеся за свою жизнь столько страданий, просто не мог поддаться слабости.

Сейчас Чу Ваньнин чувствовал себя уставшим от долгой дороги путником, которому наконец посчастливилось найти приют, место, где можно было лечь и отдохнуть.

Мысленно он тут же рухнул без сил, ощущая, как каждая косточка трещит, словно готовая рассыпаться в крошку.

В этой жизни...

В этом году Мо Жаню исполнялось двадцать четыре. Помнится, кто-то сказал, что после двадцати время течет для человека совсем иначе. До двадцати срок в три года или в пять лет кажется таким долгим, что его можно сравнить с целой жизнью; зато после двадцати человек начинает осознавать, как быстро летит время, как стремительно все меняется и, ушедшего, равно как и ушедших, уже не вернуть.

А Мо Жань сейчас говорил, что желает остановиться в потоке стремительно утекающего времени и держать над ним зонт.

У не привыкшего к чужой доброте и заботе Чу Ваньнина в груди разлилось блаженное тепло, от которого ему стало очень больно. Он долго смотрел на Мо Жаня, который так и стоял с опущенной головой, а потом внезапно сказал:

– Мо Жань, посмотри на меня.

Молодой мужчина перед ним поднял голову.

– Скажи это еще раз, – попросил Чу Ваньнин.

Мо Жань смотрел ему в глаза, и Чу Ваньнин все яснее понимал, что это новое, незнакомое для него лицо не имеет ничего общего ни с лицом юноши из его воспоминаний, ни тем более с лицом того страшного человека из его старых бредовых снов.

Это мужественное лицо светилось добротой, спокойствием и стойкостью, отражало пылкость и железную, несгибаемую волю. Прямой, решительный взгляд без капли робости или лукавства прошивал Чу Ваньнина насквозь.

В последний раз Чу Ваньнин видел Мо Жаня пять лет назад, когда тот еще был совсем ребенком; и вот он в мгновение ока превратился в настоящего мужчину, прекрасного и решительного.

И этот мужчина сейчас опустился перед Чу Ваньнином на колено, запрокинул голову и повторил:

– Учитель, я хочу всю жизнь держать над вами зонт.

Потрясенный, Чу Ваньнин не отрываясь глядел на него, на его черные как смоль брови, на изящно очерченный овал лица, на его ясные блестящие глаза и высокую прямую переносицу.

Из робкого побега Мо Жань вырос в прекрасный высокий кедр, поравнялся со своим учителем, а потом и перерос его. Пришел день, когда величественное раскидистое дерево по имени Чу Ваньнин, простояв долгие годы под натиском дождя и ветра, внезапно очнулось ото сна своей иллюзорной жизни и увидело, что дождь наконец закончился, тучи разошлись, а рядом, в нежных лучах рассвета, стоит дерево еще выше, еще прямее и тверже. Оно растет подле него, протягивая в его сторону свои колышущиеся на ветру ветви, что, шумя, будто морской прибой, искрятся в золотистом свете солнца.

И это дерево желает стоять с ним рядом всю жизнь.

До тех пор, пока они оба не лишатся всех ветвей, пока не засохнут и не рухнут на землю рядом друг с другом. Теперь Чу Ваньнин никогда не будет одинок – ни зимой, ни весной, ни летом, ни осенью.

Продолжая глядеть на Мо Жаня, Чу Ваньнин вдруг осознал, что перед ним больше не тот неопытный юный ученик, которого он пять лет назад тащил, израненного и окровавленного, из Цайде домой на своей спине.

С неба все лил и лил дождь, а Чу Ваньнин стоял под защитой завесы из переливающихся цветов красной яблони и впервые в жизни со всем вниманием, цунь за цунем изучал Мо Жаня, взвешивал данное этим человеком обещание всегда быть рядом.

А затем Чу Ваньнин ощутил, как раскаленная лава, что все это время спала крепким сном в его сердце, внезапно пробудилась и начала плавить его кости и внутренности, готовая в любой момент извергнуться наружу. И эта лава собиралась сжечь дотла всю его хваленую сдержанность, всю его гордость... Сжечь все это дотла и обратить в пепел.

Глава 130. Учитель, я вижу вас впервые за пять лет

Он будет всю жизнь держать над ним зонт? Чу Ваньнин не верил в искренность слов Мо Жаня, и в нем проснулось желание перечить.

– Всю жизнь? – все тем же бесстрастным тоном уточнил Чу Ваньнин.

– Всю жизнь.

– Но я, возможно, буду идти очень быстро и забуду о тебе.

– Ничего страшного, я догоню.

– А может, я просто встану и не захочу никуда идти.

– Я постою рядом.

Чу Ваньнина нервировали эти быстрые ответы, над которыми его ученик не задумывался ни на миг. Он раздраженно взмахнул рукавами и бросил:

– А если я попросту не смогу идти?

– Я понесу вас на руках.

Лицо у Чу Ваньнина окаменело.

Мо Жань застыл, только сейчас осознав, что его слова прозвучали чересчур бесцеремонно и непочтительно. Он тут же вытаращил глаза и в волнении замахал руками:

– То есть я понесу вас на спине!

Чу Ваньнин зажмурился. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы подавить страстное желание схватить этого идиота за руку и заставить встать с колен. Он ощущал себя беспомощным, оттого хмурился и выглядел сердитым.

– Да кому нужна твоя спина?

Мо Жань открыл было рот, но так и не придумал, что ответить.

И тяжело же угодить его учителю! Нести на спине – плохо, на руках ему тоже не нравится, на плечо не закинешь, за руку тащить тем более нельзя. Глупый Мо Жань совершенно не представлял, чего бы такого сказать, чтобы Чу Ваньнин остался доволен, поэтому расстроенно уронил голову и стал похож на брошенного пса.

– Я все равно никуда не уйду, – тихо произнес он.

Удивленный Чу Ваньнин промолчал.

– Если вам хочется мокнуть под дождем, я буду рядом с вами.

Чу Ваньнин, привыкший всегда быть один, после этого не допускающего возражений ответа совершенно растерялся, а потому, не подумав, брякнул:

– Я этого не хочу.

Это заставило Мо Жаня наконец умолкнуть. Чу Ваньнин видел лишь его широкий лоб, черные брови и длинные тонкие ресницы, которые подрагивали над его глазами дымчатой занавесью: ветер подует – занавесь приподнимается, наступит безветрие – опадет.

– Учитель... – Мо Жань неверно понял Чу Ваньнина, который отталкивал его под влиянием сильного волнения. – Вы все еще сердитесь на меня, да?..

Чу Ваньнин продолжал барахтаться в пучине сложных чувств и никак не мог из нее выбраться, поэтому не расслышал.

– Что?

– В призрачном царстве я много-много раз просил у вас прощения, но сам понимаю, что этого недостаточно. За эти пять лет не было и мгновения, чтобы я не чувствовал себя виноватым. Я знаю, что в долгу перед вами.

Чу Ваньнин молчал.

– Я хотел стать лучше, хотя бы настолько, чтобы, стоя рядом с вами, не чувствовать себя чересчур грязным, не стесняться поднять голову. Но я... Мне было не угнаться за вами, учитель... Почти каждый день я просыпался со страхом, что все это лишь сон. Я боялся проснуться и узнать, что вы умерли окончательно, что вас больше нет. В моих ушах звучали слова, которые вы произнесли тогда на озере Цзиньчэн, когда спасли меня: «Слишком хорошие сны никогда не сбываются». И мне... мне было так тяжело...

Голос Мо Жаня звучал совсем сипло.

Ему было что сказать, но он не хотел докучать учителю своими излияниями. Ему казалось неприличным продолжать говорить о своей жизни при Чу Ваньнине. Разве можно так безжалостно перекладывать на учителя тяжесть прошедших пяти лет?

Он... Бывало, что он сидел в заснеженной долине, сам не зная, где именно находится и который сейчас час. Тогда он брал иглу и раз за разом до боли колол себя в суставы пальцев. Боль помогала убедиться в том, что его рассудок ясен и он все еще находится в сознании, среди живых.

Так он понимал, что пребывает в реальном мире, а не в том долгом сне, который представляла собой вся его предыдущая жизнь. Мог быть уверен, что, проснувшись, не увидит вокруг изменившуюся до неузнаваемости школу пика Сышэн, а перед собой – Сюэ Мэна с горящим ненавистью взглядом; знал, что духовная школа Жуфэн не окажется в руинах, а в павильоне Хунлянь не будет лежать его учитель, совсем как живой.

«Совсем как живой», «совсем как живой» – разве какие-то еще слова могли причинить Мо Жаню столь же сильную боль?

Удивительно, но даже после того, как Мо Жань узнал, что Чу Ваньнин пожертвовал своей жизнью ради его спасения, и когда во время спуска в загробный мир его сердце сжималось от боли, он все же не ощущал такого беспросветного отчаяния.

Однако чем стремительнее летели дни и чем меньше оставалось до пробуждения Чу Ваньнина, тем сильнее страдал Мо Жань, ощущая себя так, будто его сердце безжалостно полосуют ножом.

Возможно, в годы отшельничества у него было слишком много времени на размышления о своих жизнях. А может, причина заключалась в том, что в отсутствие Чу Ваньнина Мо Жань исступленно старался подражать этому человеку, страстно жаждал разобрать себя на детали и собрать из них отражение учителя.

Словом, ему в голову разом хлынуло все то, на что он раньше не обращал внимания, все, о чем он никогда серьезно не задумывался и о чем постепенно начисто забыл. Воспоминания о прошлом казались ему похожими на грязный мокрый песок, что оголяется после утреннего отлива; а он, один-одинешенек, стоит на берегу и глядит на стихающие волны.

Все вдруг стало таким простым и понятным.

Мо Жань вспоминал прошлую жизнь, бушующий пожар войны и отчаяние своих последних дней. Сюэ Мэн тогда поднялся на пик Сышэн, вошел в преобразившийся павильон Ушань и сквозь слезы спросил Мо Жаня о том, почему он так поступил с собственным учителем.

Сюэ Мэн пытался заставить Мо Жаня хотя бы перед смертью оглянуться и посмотреть на то, что он натворил.

Он говорил: «Мо Жань, подумай хорошенько, отбрось свою свирепую ненависть.

Вспомни.

Когда-то он привел тебя в мир совершенствования, учил тебя боевым искусствам и защищал от опасностей.

Когда-то ты благодаря ему выучился читать, писать, рисовать и складывать стихи.

Когда-то он ради тебя учился готовить и от неуклюжести изранил себе все руки.

Когда-то... когда-то он днями и ночами ждал твоего возвращения, сидел совсем один от сумерек до самого рассвета...»

Но тогда Мо Жань не хотел слушать, не желал оглядываться назад.

Дойдя до берега своей судьбы, он опустил голову и увидел у себя под ногами брошенное отливом одинокое сердце. Сердце, которое некогда любило его, так сильно и искренне, что от этого жара, казалось, вот-вот испарится вся его кровь, а само оно разорвется на части.

А высокомерный и своевольный Мо Жань по невнимательности взял и растоптал его.

Вот так вот взял и растоптал сердце Чу Ваньнина!

Всякий раз, когда Мо Жань об этом думал, ему казалось, будто его тело, истерзанное вдоль и поперек, холодеет до самых кончиков пальцев. Что же он... что же он наделал? За эти две жизни, за прожитые рядом с учителем годы он хоть раз попытался отплатить ему за его доброту? За это время он хоть раз... попытался поставить его в своем сердце на первое место?!

Скотина!

Неужто в прошлом его сердце было из дерева или камня, раз никогда не болело?!

За эти пять лет он множество раз видел Чу Ваньнина во снах, все в тех же белых одеждах и с прекрасным лицом, как и всегда.

И всякий раз, просыпаясь на мокрой от слез подушке, Мо Жань твердил: «Чу Ваньнин, учитель, простите меня, я виноват, я так виноват».

Он повторял одно и то же изо дня в день, но это ни на каплю не помогало заглушить угрызения совести.

Он думал о Чу Ваньнине, когда любовался весенним цветением, вспоминал его, когда наблюдал за падающими снежинками глубокой зимой.

Каждый золотистый рассвет напоминал Мо Жаню свет, источаемый душой Чу Ваньнина, а мрак ночи – его темные глаза. Свет сияющей луны вызывал в памяти его белоснежные одежды, а диск утреннего солнца дарил то же тепло, что когда-то скрывалось в его взгляде. Фигура Чу Ваньнина мерещилась Мо Жаню везде: в полоске занимающейся зари, в сером предрассветном небе и среди величественно плывущих облаков. Чу Ваньнин был повсюду.

Боль и глубокая тоска помогли Мо Жаню даже постепенно забыть об обиде на людей, презиравших его за низкое происхождение, заглушили чувство крепкой привязанности к Ши Мэю.

Однажды на краю заснеженной долины он увидел растущую из трещины в скале веточку голоцветного жасмина, припорошенного снегом.

Какое-то время Мо Жань умиротворенно любовался цветком, а затем вдруг подумал: «О, этот цветок такой красивый. Если бы учитель его увидел, он бы ему наверняка очень понравился».

Эта была простая, мимолетная мысль, точнее, даже мыслишка, проскользнувшая по краю сознания.

И в тот короткий миг вся печаль, что не свела его с ума и не разбила ему сердце сразу после смерти Чу Ваньнина, внезапно хлынула на Мо Жаня рокочущим неудержимым потоком. Дамба длиной в тысячу ли в мгновение ока превратилась в руины, и Мо Жань сломался.

Его громкие, душераздирающие рыдания эхом прокатились по горной долине, вспугнув стаю диких гусей. Мо Жаню было ужасно стыдно за свой хриплый, пронзительный вой над распустившимся в пик холода золотистым цветком.

За эти пять лет он так и не простил себя.

– Учитель... Простите меня... Я так старался прибыть вовремя, даже приготовил подарок, чтобы не приветствовать вас с пустыми руками...

Выдержка, которую он воспитывал в себе каждый день, пошла трещинами, а напускная непринужденность рассыпалась осколками.

Мо Жань, стоявший на коленях перед Чу Ваньнином, окончательно утратил самообладание; ведь если он когда-то и мог себе это позволить, то лишь сейчас, у ног учителя.

– Я... Все-таки я совсем ни на что годен! Первое же обещание, которое я дал после вашего возвращения к жизни, и то не смог выполнить! Я так виноват!

Сердце Чу Ваньнина сжималось при виде преклоненного Мо Жаня. В сущности, он всегда ценил своего нерадивого ученика и теперь, встретившись с ним после долгой разлуки, отнюдь не желал быть причиной его страданий. Однако стоило ему услышать последние фразы, как он, поколебавшись, все-таки спросил:

– Почему же ты опоздал?

– Поначалу... я успевал, но в Цайде наткнулся на разгул нечисти, и...

– Тебя задержало сражение с демонами?

– Простите меня. – Мо Жань низко опустил голову. – Мало того что я опоздал, так еще и ваш подарок оказался почти уничтожен... А еще я с ног до головы был в грязной крови, поэтому сперва поспешил в купальню, и вот...

Сердце Чу Ваньнина смягчилось. «Уважаемый наставник Мо». Нынешний Мо Жань и правда совсем не такой, каким был пять лет назад.

Тогда юноша еще думал только о себе, а теперь наконец понял, что в жизни на самом деле имеет значение. Чу Ваньнин был вовсе не из тех сентиментальных людей, для кого важны романтические условности; он бы скорее разозлился, если бы Мо Жань, зная о разгуле нечисти в Цайде, просто прошел бы мимо, чтобы успеть на пиршество. Однако сейчас, видя перед собой преклоненного молодого мужчину, который неуклюже, но в то же время искренне просил прощения, Чу Ваньнин думал лишь об одном: Мо Жань выглядит так глупо, что это даже немножко мило.

Чу Ваньнин медленно шагнул к нему, ощущая, как в душе разливается блаженное тепло. Он уже протянул руку с намерением помочь Мо Жаню подняться, но тот вдруг глухо произнес:

– Учитель, умоляю, не прогоняйте меня.

На этот раз пришла очередь Чу Ваньнина оцепенеть от изумления. Он понятия не имел о глубоких чувствах стыда и тревоги, что жили в сердце Мо Жаня, поэтому и не ожидал от своего ученика подобных слов.

– Но почему... – неуверенно начал Чу Ваньнин.

– Даже под дождем я останусь рядом с вами, буду догонять вас, оберегать и нести на спине. Даже если вы этого не хотите, даже если это вам совсем не по душе, я умоляю вас: не прогоняйте меня прочь.

Мо Жань наконец поднял голову, и сердце Чу Ваньнина дрогнуло.

Он увидел красные, затуманенные слезами глаза своего ученика.

Всегда решительный и скорый на руку, Чу Ваньнин внезапно растерялся, совершенно не представляя, что сказать.

– Тебе... тебе уже двадцать четыре, почему ты до сих пор... – Помедлив, он тяжело вздохнул и произнес: – Сперва поднимись.

Но Мо Жань остервенело вытер глаза кулаком и упрямо ответил:

– Раз вы не хотите, чтобы я был вашим учеником, не буду вставать.

Какой же он все-таки нахал!

Чувствуя, как затрещала голова, Чу Ваньнин поджал губы, схватил Мо Жаня за запястье и потянул наверх.

Мо Жань принялся кусать губы. Он намеревался продемонстрировать свое упрямство во всей красе и показать, что учителю не удастся его прогнать.

– Учитель, пожалуйста, не прогоняйте меня.

И бухнулся обратно на колени.

Он измучил Чу Ваньнина до такой степени, что тот и впрямь чувствовал себя бессильным перед его упорством. Пришлось сурово воскликнуть:

– Опять упал на колени? Вот возьму и правда прогоню!

Мо Жань замер, ошеломленно хлопая глазами. Внезапно поняв, что именно имел в виду Чу Ваньнин, он так обрадовался, что его глаза засияли.

– Учитель, так вы не вините меня... И вы не рассердились из-за того, что я не сдержал слова и опоздал? Вы...

– Разве я когда-нибудь был настолько малодушным? – раздраженно отозвался Чу Ваньнин.

Мо Жань от избытка чувств хотел было броситься к нему, но Чу Ваньнин испуганно отшатнулся и нахмурил брови.

– Это что еще за поведение? Тебе не стыдно?

– Ой. – Только сейчас Мо Жань понял, что ведет себя в высшей степени недостойно, и принялся торопливо извиняться. – Простите меня, простите, от радости я совсем забылся.

Уши Чу Ваньнина слегка порозовели, но он заставил себя с холодком в голосе произнести:

– Человеку уже за двадцать, а все такой же невоспитанный.

Уши Мо Жаня тоже покраснели от стыда, и он виновато пробормотал:

– Я очень виноват.

Видимо, эта фраза стала у него любимой. Слушая Мо Жаня, Чу Ваньнин испытывал одновременно раздражение, умиление и жалость, а еще ему было немного смешно.

– Вот дуралей, – буркнул он.

А потом внезапно развернулся и пошел прочь.

Связанная с духовной силой хозяина, завеса осталась висеть на прежнем месте, поэтому Мо Жань торопливо вскочил на ноги и помчался следом за учителем – как обещал.

Глава 131. Учитель читает

Той ночью Чу Ваньнин лежал в своей постели в павильоне Хунлянь и ворочался с боку на бок. Заснуть никак не удавалось.

Он все размышлял о том, как вышло, что Мо Жань вырос таким. Уважаемый наставник Мо. Мо Вэйюй. Стоило Чу Ваньнину закрыть глаза, как перед его внутренним взором тут же представало сияющее мужественное лицо его ученика.

За эти годы... Сколько же Мо Жаню пришлось вынести за годы, пока его, учителя, не было?..

Навязчивые мысли не давали Чу Ваньнину провалиться в сон, и он схватил первую попавшуюся книгу, надеясь скоротать время до рассвета.

Это была одна из книг, которые купил Сюэ Мэн. Открыв ее, Чу Ваньнин увидел густые ряды мелких иероглифов и поначалу даже не понял, что именно там написано; однако спустя какое-то время, вчитавшись, он внезапно сообразил, что за книга оказалась у него в руках. С краю тонкой страницы было ровным, аккуратным почерком выведено:

Чу Ваньнин прекрасно знал все иероглифы по отдельности, однако они не желали складываться в цельную фразу.

Молодых героев... О чем не принято говорить... Перечень?

О чем таком не принято говорить?

Вновь опустив глаза в книгу, Чу Ваньнин увидел возле заголовка еще более мелкую надпись:

Чу Ваньнин опешил. Что все это значит? И что там делает его имя?..

Нахмурившись, он повел было пальцем по строчкам именного списка, но первое же имя поразило его так, что он едва не поперхнулся.

Ниже было приписано:

Чу Ваньнин озадаченно глядел на бумагу.

Какое-то время в павильоне царила мертвая тишина. Озарение ворвалось в голову Чу Ваньнина с легким нарастающим жужжанием, которое в конце концов вылилось в оглушительный взрыв. Он свирепо отшвырнул книгу, словно та обожгла ему руку, и она со стуком приземлилась где-то на другом конце комнаты. Глаза Чу Ваньнина яростно сверкали; он едва не потерял сознание от бешенства.

Что он только что прочел? Какое бесстыдство! Просто вопиющая наглость! Грязные мерзавцы! Бесстыжие распутники!!!

Чу Ваньнин долго сидел на постели без движения, пытаясь успокоиться, но так и не смог. Тогда он встал, подобрал валявшуюся на полу книгу и, применив духовную силу, порвал ее на клочки... Однако слова «весьма незауряден, вызывает восхищение» продолжали жестоко жечь его, словно каленое железо. Чу Ваньнин свирепо потер лицо, а потом схватил одеяло и накрылся с головой.

Ну почему в первый же день после выхода из затвора ему пришлось столкнуться с подобным?..

«Мир так изменился, – с обидой подумал Чу Ваньнин. – Мне ужасно хочется лечь обратно в гроб и умереть еще раз!»

Старейшина Юйхэн, однако, всегда был очень требователен к себе и неукоснительно соблюдал дисциплину, поэтому, хоть и не выспался, а в душе из-за навязчивых, приводящих в смятение мыслей царил полный раздрай, утром он поднялся с постели вовремя, оделся должным образом, привел себя в порядок, нацепил на лицо свое привычное бесстрастное и суровое выражение и неторопливо спустился с южного пика горы Сышэн.

Это был день ежемесячной проверки ученических навыков. Тысячи учеников духовной школы пика Сышэн в сияющих на солнце доспехах демонстрировали свои умения на террасе Шаньэ, а старейшины, сидя на возвышении, оценивали их мастерство.

Расположение кресла Чу Ваньнина осталось прежним даже спустя пять лет отсутствия: он все так же сидел по левую руку от Сюэ Чжэнъюна. Подойдя к террасе в своих длинных, волочащихся по земле одеждах, Чу Ваньнин с недовольным лицом поднялся по каменным ступеням, после чего подошел к своему креслу и сел, раздраженно тряхнув рукавами. Налив себе чаю, он взял чашку в руку и перевел взгляд на террасу.

Заметив, что Чу Ваньнин не в настроении, Сюэ Чжэнъюн решил, что тот сердится из-за отсутствия Мо Жаня на вчерашнем торжестве. Он придвинулся поближе к Чу Ваньнину и тихо произнес как бы в утешение:

– Юйхэн, Жань-эр вернулся.

Однако Чу Ваньнин, вопреки его ожиданиям, помрачнел еще сильнее.

– Да, я его видел.

– А? Видел? – Сюэ Чжэнъюн поначалу опешил, но почти сразу закивал. – Ну и славно. И как он вам? Сильно изменился, не правда ли?

– Ага...

Чу Ваньнину совсем не хотелось обсуждать с Сюэ Чжэнъюном Мо Жаня: все же вчерашнее потрясение оказалось чересчур сильным. Ему не хотелось даже отыскать Мо Жаня взглядом в толпе учеников внизу. Опустив голову, Чу Ваньнин взглянул на стол перед собой и отметил:

– Надо же, сколько здесь фруктов и сладостей.

Сюэ Чжэнъюн улыбнулся.

– Вы, должно быть, еще не завтракали? Угощайтесь на здоровье.

Чу Ваньнин не стал отказываться и, взяв печенье в форме цветка лотоса, принялся откусывать от него по маленькому кусочку, запивая чаем. Цвет печенья плавно менялся от желтоватой серединки к пурпурным кончикам лепестков, где был виден каждый тонкий слой теста. Хрустящее печенье таяло во рту, раскрывая на языке потрясающий вкус сладкой начинки из бобовой пасты и лепестков османтуса.

– Работа линьаньских мастеров из павильона Цинфэн?.. – пробормотал Чу Ваньнин.

Потом, повернувшись к Сюэ Чжэнъюну, спросил:

– Их готовил не повар из зала Мэн-по?

– Нет, их принес Жань-эр, дабы почтительно преподнести вам, – с улыбкой ответил Сюэ Чжэнъюн. – Как видите, у других старейшин на столах таких нет.

Услышав это, Чу Ваньнин наконец заметил, что лишь его стол ломился от всевозможных угощений. Помимо разных пирожных и засахаренных фруктов, здесь стояла гладкая нефритово-зеленая пиала с крышкой, под которой прятались ровно три шарика танъюань^[41] со сладкой начинкой.

В отличие от обычных танъюань, эти были сделаны не из клейкого риса, а из клубней линьаньской бразении^[42], отчего тесто было гладким и блестящим, будто белый нефрит.

– О, а эти штучки Жань-эр приготовил сам. Спозаранку явился в зал Мэн-по и попросил разрешения воспользоваться кухней. У красного начинка из бобовой пасты с лепестками роз, у желтого – из арахиса и кунжута, а в зеленом, по его словам, – порошок из тертых листьев чая лунцзин^[43], самых молодых и нежных. Блюдо, конечно, любопытное, только маловато как-то... – Сюэ Чжэнъюн резко понизил голос и следующую фразу произнес почти шепотом: – Все утро пыхтел над ними, так старался, а вышло всего три штуки.

Чу Ваньнин сделал вид, что не услышал.

– Юйхэн, неужели вам их будет достаточно?

– Да, – помолчав, кивнул Чу Ваньнин.

На самом деле он всегда съедал ровно три шарика танъюань. Первый – чтобы почувствовать сладость, второй – ради сладкого послевкусия, а третий шарик дарил чувство насыщения сладким и позволял поставить точку. Четвертый шарик был бы уже лишним, показался бы чересчур приторным.

Какое совпадение! Мо Жань сварил ровно три шарика, не больше и не меньше, столько, сколько Чу Ваньнин бы съел. Выловив белой фарфоровой ложкой симпатичный шарик из перетертого клубня бразении, Чу Ваньнин поднес его ко рту. И размер у них в самый раз, на один укус. Не то что танъюань, которые готовят в зале Мэн-по на Праздник фонарей: такие огромные, что зубы вязнут в них намертво, и приходится тратить немало усилий, чтобы прожевать.

Казалось, тот, кто приготовил эти шарики танъюань, прекрасно понимал, сколько способен вместить рот Чу Ваньнина и какого размера должно быть лакомство, чтобы он насладился им в полной мере.

– У него вышло очень недурно.

– Жаль, что он приготовил их только для вас: никому больше не достанется. Даже мне, собственному дядюшке, ни одного не сделал, – с досадой подытожил Сюэ Чжэнъюн.

Чу Ваньнин на это лишь бесстрастно поджал губы и молча перемешал ложкой оставшуюся в пиале горячую воду. Все танъюань к тому моменту уже были съедены, и их в меру сладкий вкус таял, казалось, не только на языке Чу Ваньнина, но и в его сердце.

Подкрепившись сладким, совершенно не интересующийся шумными показательными выступлениями Чу Ваньнин взял со стола один из свитков и принялся читать обо всех переменах, произошедших в духовной школе пика Сышэн за последние пять лет.

Список новостей составил Сюэ Чжэнъюн, очень сжато и точно, поэтому Чу Ваньнин дочитал очень быстро. Тут он заметил на столе какую-то толстую тетрадь.

– А это...

Чу Ваньнин взял в руки прошивную тетрадь, которая оказалась толщиной с хорошую книгу. Сюэ Чжэнъюн покосился на нее и улыбнулся.

– Это тоже подарок от Мо Жаня. Он рассказал, что вчера, когда спешил на пик Сышэн, по дороге схлестнулся с каким-то демоном и на тетрадь попали капли крови, к тому же в ней порвалось много страниц. Ему было неловко вручать ее вам лично, поэтому он попросил меня положить ее вам на стол.

Чу Ваньнин кивнул и, раскрыв тетрадь, взялся длинными тонкими пальцами за уголок первой страницы, где аккуратными, ровными иероглифами уставного стиля кайшу было выведено: «Письма для моего учителя».

Глаза Чу Ваньнина слегка расширились от изумления. Это что, письма, адресованные ему?

Сердце вдруг словно прижгло раскаленным угольком: на душе стало тепло, и в то же время было очень больно. Чу Ваньнин поднял глаза и бросил взгляд вниз, пытаясь высмотреть Мо Жаня среди тысяч учеников, но повсюду, куда ни глянь, было лишь море сияющих доспехов, похожих на чешую снующих в пруду рыб.

Не найдя в толпе своего ученика, Чу Ваньнин вновь опустил голову и принялся читать.

Оказывается, за все пять лет, что Чу Ваньнин оставался в затворе, не было ни дня, чтобы Мо Жань не думал о нем. Он хотел много о чем рассказать учителю и боялся, что за такой долгий срок все позабудет, поэтому заказал мастеру крепкую, толстенную тетрадь в тысяча восемьсот двадцать пять листов. По подсчетам Мо Жаня, именно столько листов ему должно было понадобиться, чтобы каждый день в течение пяти лет писать по письму своему учителю. Он рассказывал обо всем, начиная с невкусных лепешек, которые ему довелось сегодня съесть, и заканчивая своими успехами в совершенствовании.

Мо Жань подсчитал, что учитель проснется как раз в тот момент, когда он испишет все листы в этой тетради – все тысяча восемьсот двадцать пять, не больше и не меньше.

Однако временами он просто не мог остановиться и продолжал пылко покрывать страницу крошечными, жмущимися друг к другу иероглифами, желая, чтобы Чу Ваньнин тоже узнал о том, как красивы кусты облепихи в северной пустыне, как прекрасна гора Байтоушань в рассветной дымке; жаждал разделить с учителем вкус отведанных сладостей, словно хотел спрятать их среди листов, чтобы Чу Ваньнин, проснувшись, тоже их попробовал. Среди строчек мелких иероглифов, заполнявших всю тетрадь от начала до конца, не было ни высокопарных фраз, ни перечислений пережитых печалей или горестей – одни лишь искренние, простодушные описания счастливых моментов, случившихся в жизни его ученика за пять лет. Мо Жань желал разделить с учителем только хорошее.

Имеющихся страниц, разумеется, не хватило, и Мо Жань стал вкладывать в конец тетради отдельные листы с письмами, и таковых набралась целая стопка...

С влажными от слез глазами Чу Ваньнин медленно переворачивал страницы, наблюдая за тем, как иероглифы Мо Жаня из кривых и неумелых постепенно превращаются в ровные, красивые, изящные. На последних страницах, казалось, еще не высохла тушь, тогда как самые первые записи уже пожелтели и выцвели.

Каждое письмо было подписано словами: «Письмо для моего учителя», и каждая такая надпись отличалась от предыдущих, была написана немного по-своему. Медленно и неуклонно автор писем взрослел, вырастал из легкомысленного юнца в молодого мужчину, глубинной мудростью подобного седовласым старцам.

К концу тетради его иероглифы являли собой образец каллиграфического письма. Каждая черта, будь то откидная вправо или влево, горизонталь или вертикаль, была совершенной, словно иероглифы сошли с живописного полотна, какое часто подписывают стихотворными строками.

Перевернув последний лист, Чу Ваньнин снова вернулся в начало и провел пальцем по словам «Письма для моего учителя».

Письма для моего учителя.

Чу Ваньнин глядел на эту надпись, и ему чудилось, будто он наяву видит, как совсем юный Мо Жань берет кисть и выводит первый иероглиф, а годы спустя он наконец откладывает кисть в сторону и поднимает голову, будучи уже взрослым мужчиной.

Чу Ваньнин словно видел, как с момента написания первого письма и до последнего Мо Жань меняется на глазах, превращаясь во взрослого человека, как его тело вытягивается, а черты приобретают резкость. И каждый из этих дней он садился за стол и писал письмо своему учителю.

– Учитель!

Чу Ваньнин даже не заметил, что показательные выступления давно завершились. Когда кто-то громко окликнул его, Чу Ваньнин резко поднял голову и увидел на террасе Шаньэ Сюэ Мэна, который энергично махал ему рукой.

А возле Сюэ Мэна спокойно стоял широкоплечий молодой мужчина с узкой талией и длинными ногами. Он сильно запыхался после показательных выступлений: от его раскрасневшегося лица исходил жар, а покрытый потом лоб глянцевито блестел в лучах солнца, будто яркий мех гепарда после долгой погони.

Заметив, что Чу Ваньнин смотрит на него, мужчина сперва застыл, а затем вдруг улыбнулся. Его улыбка, сверкнувшая в золотистых утренних лучах, была полна того же очарования, каким преисполнены тихо шелестящие сосновые ветви под рассветным солнцем. В его глазах пылал огонь, но трепет ресниц был полон нежности; мужественное точеное лицо, залитое краской легкого смущения, почти ослепляло своей прелестью. Словом, парень был чудо как хорош.

Чу Ваньнин, невозмутимо скрестив руки на груди, с некоторым высокомерием взирал на него с высоты своего места. Со стороны он казался холоднее льда, и никто не знал, что на самом деле творилось у него в душе.

Стоявший внизу Мо Жань, с лица которого не сходила улыбка, вдруг поднял руку и сперва указал на свою одежду, а затем – на Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин лишь недоуменно прищурил раскосые глаза, так как не понял, что ученик подразумевал под этим жестом.

Тогда Мо Жань улыбнулся еще шире, приложил руки ко рту, чтобы закрыть от чужих глаз то, что собирался сказать, и беззвучно произнес несколько слов, стараясь четко двигать губами.

По лицу Чу Ваньнина ясно читалось, что он опять ничего не понял.

Разумеется, из-за шелеста листвы и шороха ветра он не мог ничего расслышать. Мо Жань беспомощно покачал головой, а потом, улыбаясь краем губ, тронул полу одеяния.

Чу Ваньнин склонил голову.

Лишь после подсказки ученика исполненный благородства и горделивого достоинства старейшина Юйхэн наконец заметил, что по рассеянности надел тот самый халат, который вчера по ошибке забрал у Мо Жаня в купальне, – видимо, очень торопился утром, к тому же вся его одежда в павильоне Хунлянь лежала где-то, сложенная грудой.

Неудивительно, что по дороге на террасу Шаньэ он все время чувствовал, будто по земле за ним что-то тянется! Это, оказывается, был чересчур длинный подол!

Ай да Мо Вэйюй! Чу Ваньнин резко отвернулся в порыве раздражения. Вот же бестактный негодяй, любитель наступать на больную мозоль!

Глава 132. Учитель и Ши Мэй

Под вечер, когда уставшие птицы уже начали возвращаться в свои гнезда, ученики духовной школы пика Сышэн, закончив все свои дневные дела, длинными вереницами потянулись к залу Мэн-по. Один Мо Жань никуда не уходил, продолжал стоять возле деревянных манекенов для отработки ударов, словно кого-то ждал.

За последние годы отношения между Сюэ Мэном и Мо Жанем значительно улучшились, в особенности после того, как Мо Жань прислал превосходный духовный камень, который впоследствии вставили в рукоять Лунчэна. Былая неприязнь больше не мешала Сюэ Мэну повернуться к брату и спросить:

– Есть идешь?

– Чуть позже пойду.

Кожа стоявшего поблизости Ши Мэя в лучах закатного солнца казалась еще более мягкой и сияющей, и весь он блистал несравненной красотой. Ши Мэй заправил за ухо выбившуюся прядку и спросил:

– А-Жань, ты ждешь учителя, да?

– Ага.

Уже в том году, когда Мо Жань с Сюэ Мэном сообща чинили разлом в небесах, было ясно, что Ши Мэй вскоре перерастет «маленького феникса». Мо Жань уже поздоровался с другом на утренней тренировке, однако сейчас, видя, как они с Сюэ Мэном стоят рядом в лучах вечерней зари, он почему-то вдруг почувствовал себя неуютно. Разумеется, Мо Жань вовсе не считал, что Ши Мэй подурнел, просто...

Мо Жаню было сложно выразить это неуловимое чувство. Пожалуй, он просто привык к тому, что Ши Мэй всегда выглядел очень хрупким и Сюэ Мэн вечно загораживал его своим крепким телом. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь будет наоборот.

В конце концов Мо Жань с улыбкой ответил Ши Мэю:

– Я пропустил вчерашнее торжество, поэтому хочу в качестве извинения пригласить учителя спуститься в город и там поужинать. В зал Мэн-по не пойду. Если хотите, можем пойти вчетвером.

Сюэ Мэн с Ши Мэем, не привыкшие есть с Чу Ваньнином за одним столом, молча переглянулись и ушли. Мо Жань, не зная, чем себя занять, присел на большой камень, сорвал стебелек щетинника и стал вертеть его в руках, ожидая, когда Чу Ваньнин спустится с южного пика.

Когда по небу уже разлился багрянец позднего заката, а из-за сизых вечерних облаков выплыл узкий серп луны, на бегущей через бамбуковую рощицу у подножия южного пика тропинке наконец показалась фигура в белых одеждах. Переодетый в новый халат Чу Ваньнин не спеша шагал со свертком в руке. Заметив Мо Жаня, он замер, на его лице на миг отразилась неловкость.

– Я как раз собирался тебя искать... Почему ты здесь?

– Я жду вас, учитель, чтобы пригласить поужинать вместе, – с сияющей улыбкой ответил Мо Жань и спрыгнул с камня, по-прежнему сжимая в руке стебелек щетинника. – В Учане открылось новое заведение. Слышал, они пригласили знаменитого повара из Верхнего царства, который готовит невероятные сладости. Я хотел пригласить вас туда попробовать что-нибудь новенькое.

Чу Ваньнин обвел его фигуру бесстрастным взглядом.

– Вырос, прославился и разбогател?

Мо Жань в ответ только улыбнулся.

Чу Ваньнин хмыкнул и бросил ему сверток.

– Что это? – спросил Мо Жань, поймав его.

– Твоя одежда, – отозвался Чу Ваньнин, который уже пошел вперед.

Мо Жань поспешил догнать его и, идя вровень, с улыбкой заметил:

– Этот халат сшит из очень качественной ткани, поэтому, хоть и легкий, все равно очень теплый. Если он вам понравился, я отнесу его к портному, чтобы тот его ушил, или...

– Я не буду носить то, что уже носили до меня.

Мо Жань на миг растерянно замер, а потом смущенно возразил:

– Я вовсе не это имел в виду, просто... Когда я утром увидел вас в этой одежде, подумал, что она вам понравилась... Прошу прощения, учитель, я не подумал. Давайте я схожу к этому портному и закажу у него для вас такой же.

– Разве тебе известны мои мерки? – спросил Чу Ваньнин.

«А как же», – подумал про себя Мо Жань. Разве он мог не знать, какого размера одежду носит Чу Ваньнин?

– Как же ты собрался заказать одежду без верных мерок? – резонно заметил Чу Ваньнин, встряхнув рукавами.

Мо Жань не нашелся что ответить. Миг спустя он опустил голову и покорно ответил:

– Разумеется, перед тем как идти к портному, я бы спросил у вас, учитель.

Чу Ваньнин взглянул на него с некоторым удивлением.

– Ты что, простудился?

– Нет.

– Почему тогда у тебя такой хриплый голос?

– Перенервничал.

Подумав о чем-то, Чу Ваньнин вдруг резко отвернулся, недовольно поджав губы. На его лице застыло самое мрачное выражение, но кончики ушей слегка покраснели. Этот бледный румянец держался до самого Учана и окончательно сошел лишь в момент, когда они наконец добрались до недавно открывшегося терема Чжунцю^[44] и заняли отдельную комнату с окном.

Это был первый раз, когда Мо Жань со всей серьезностью приглашал Чу Ваньнина разделить с ним трапезу. Конечно, он приглашал учителя и раньше, но либо из вежливости, либо потому, что так было необходимо, – словом, с совсем иным настроем.

Половой терема Чжунцю принес чайник чая «Облака и туман гор Лушань» и мисочки с орехами и семечками, а также почтительно подал двум господам бессмертным с пика Сышэн по свитку из тонких бамбуковых дощечек, на которых были перечислены названия блюд. Принимая свиток из рук прислужника, Мо Жань совершенно естественно улыбнулся ему и сказал:

– Большое спасибо.

Чу Ваньнин мельком взглянул на ученика: раньше у Мо Жаня не было привычки кого-то благодарить.

– Прошу вас, учитель, заказывайте все, что пожелаете. Я бы, однако, порекомендовал вам местную «рыбу-белку»^[45] из окуня-аухи. Я слыхал, у этого блюда очень приятный кисло-сладкий вкус, и выглядит красиво.

Чу Ваньнин кивнул.

– Тогда закажи окуня, а остальное выбери сам.

– Закажу все, что вы любите, – улыбнулся Мо Жань.

– А ты знаешь мои любимые блюда? – безразличным тоном поинтересовался Чу Ваньнин.

– Да, знаю.

Он и раньше знал, но не давал себе труда помнить. Больше такого не повторится.

Разглядывая свитки с названиями блюд, они вдруг услышали на лестнице чьи-то шаги. Нежно зазвенела занавесь из бусин.

– Прошу сюда, господин бессмертный, – раздался снаружи голос полового. – Те, кого вы ищете, заняли отдельную комнату... Нет-нет, напитки еще не подавали.

Нежная белая рука тихонько отодвинула сперва тонкую кисейную занавесь, затем – нити агатовых бус, и в комнату вошел красивый молодой человек с мягкими черными волосами, ясными глазами, на дне которых плескалась затаенная улыбка, с алыми губами и жемчужно-белой улыбкой. В руках он нес кувшин с вином. Обернувшись на гостя, Мо Жань оторопел.

– Ши Мэй? А ты здесь откуда?

– В зале Мэн-по я встретил уважаемого главу, и, когда он услышал о том, что вы ушли поужинать в городе, он сразу подумал: раз заведение открылось недавно, блюда здесь, может, и хороши, а вот вино наверняка не имеет выдержки. Тогда он поручил мне отнести вам «Лихуабай».

С этими словами Ши Мэй качнул в руке пузатый кувшин из красной глины, перевязанный плетью мелодинуса. Внутри шумно плеснуло вино. Казалось, даже сквозь глиняную стенку можно было услышать его чудный аромат.

– Хорошо, что я успел вовремя, – с улыбкой добавил Ши Мэй. – Если бы вы успели заказать вино, кувшин был бы уже не к месту.

– А что насчет тебя? – спросил Чу Ваньнин. – Ты успел поесть?

– Поем, когда вернусь. Вряд ли зал Мэн-по так рано закроют. Думаю, успею.

– Раз ты уже здесь, зачем так спешить обратно? – возразил воспитанный Чу Ваньнин. – Присаживайся за стол.

– Э-э-э... Боюсь, А-Жаню еще один гость дорого обойдется.

Мо Жань засмеялся.

– Ладно тебе! От лишнего стула за нашим столом я не обеднею.

Сказав это, он попросил полового принести еще одну пиалу и палочки. В таком изысканном месте, как терем Чжунцю, гости в отдельных комнатах ели изящными палочками, кончики которых были украшены серебряной и золотой проволокой. Огоньки свечей, отражаясь в них, наполняли комнату искрящимися бликами.

Заняв место за столом, Ши Мэй разлил вино в три белых нефритовых чаши. Над столом тотчас разлился опьяняющий аромат «Лихуабая». Мо Жаню запах был прекрасно знаком: в прошлой жизни он пил это вино после смерти Ши Мэя, а также после смерти Чу Ваньнина, когда всю ночь провел на крыше.

Но в этой жизни все беды были уже позади, и они оба были живы.

Мо Жань вдруг почувствовал, что прошлые любовь и ненависть больше не имеют для него никакого значения. Эти два человека, которые относились к нему лучше всех на свете, живы, а он заработал достаточно денег, чтобы угостить их ужином и выпить с ними. Этого Мо Жаню было вполне достаточно.

Пара чарок вина сейчас за этим столом была для него дороже всех богатств прошлой жизни.

– Пожалуйста, принесите нам «рыбу-белку», «львиные головы» с крабовым мясом, «хрустальные» свиные ножки, копченый окорок с вишней, суп с рыбой, креветками и свиными тефтелями, а еще свинину, запеченную на пару в рисовой муке и обернутую листьями. Во все эти блюда перец не кладите. Дальше: отварную рыбу в остром соусе, острый «мапо тофу» с фаршем, свиной язык с желудком и нарезанным огурцом, тоже перченый, а еще цыпленка гунбао. Эти блюда должны быть острыми-преострыми, чтобы язык немел. Еще, пожалуйста, из соленого: пельмени из тонкого теста с креветками, ребрышки на пару с таро и соевым соусом, морские гребешки в жировой сетке и куриные лапки в соусе из черных бобов. На сладкое... – Мо Жань покосился на Чу Ваньнина и свернул свиток. – Просто принесите по порции всего, что у вас есть.

– Нам столько не съесть, – заметил Чу Ваньнин, не поднимая глаз.

– Заберем с собой, – отозвался Мо Жань.

– По дороге все остынет.

– Попросим повара в зале Мэн-по разогреть.

Чу Ваньнину показалось, что сейчас Мо Жань вел себя точь-в-точь как мелкий делец, который благодаря своему руднику в одночасье разбогател и теперь швырял деньги направо и налево, дабы показать всем, какую роскошь может себе позволить. Впрочем, читать нотации Чу Ваньнину совершенно не хотелось, так что он просто развернул свой свиток, пробежал глазами список и произнес:

– Принесите, пожалуйста, рулетики из бобовой муки, пирожные из клейкого риса в банановых листьях и три пиалы танъюань со сладкой бобовой пастой. Большое спасибо.

Очень скоро одно за другим начали подавать заказанные блюда. Ши Мэй любил острое, Чу Ваньнин – терпеть не мог, так что Мо Жань расставлял тарелки на разных концах стола согласно их предпочтениям. На одной половине стояли более пресные блюда, в которых преобладал зеленый цвет, а на другой – насыщенно-красные от перца. Сочетание цветов получилось красивое.

– А вот и последнее – наше избранное блюдо, «рыба-белка» из аухи!

Вслед за выкриком полового двое прислужников внесли в комнату блюдо с ароматным окунем в густом соусе. На вид рыба весила не менее пяти цзиней. Обжаренный до хрустящей золотистой корочки окунь, разрезанный на ровные ломтики, покоился на огромном плоском фарфоровом блюде небесно-синего цвета. Сверху рыба была полита ярко-красным густым кисло-сладким соусом и посыпана зеленым горошком, тонкой соломкой юньнаньского окорока и почти прозрачными очищенными креветками. Одного взгляда на это блюдо было достаточно, чтобы проснулся зверский аппетит и глаза загорелись от желания попробовать кусочек.

Чу Ваньнин обожал сладкое, а от кисло-сладкого и вовсе терял голову. Хотя при виде рыбы он ни капли не изменился в лице, его глаза невольно заблестели.

И Мо Жань заметил этот блеск.

Половой обвел взглядом их стол и, заметив, что перед Ши Мэем есть свободное место, кинулся было раздвигать тарелки на его конце стола, чтобы поставить блюдо с «рыбой-белкой» туда.

Однако другая пара рук оказалась проворнее. Поднявшись со своего места, Мо Жань принялся переставлять тарелки сам: поставил ближе к себе мясные блюда, к которым Чу Ваньнин обычно почти не притрагивался, а ближе к Ши Мэю перенес те, что были поострее. Таким образом на столе перед Чу Ваньнином образовалось свободное место, и Мо Жань с улыбкой сказал половому:

– Поставьте рыбу вот сюда.

– О, хорошо!

Естественно, половой был счастлив, что гость решил помочь ему с тарелками. Он тотчас принял из рук прислужников блюдо с окунем, поставил его на свободное место и с поклоном удалился.

Мо Жань так быстро и непринужденно переставлял тарелки, что посторонний бы увидел в его действиях не более чем желание помочь половому. Ши Мэй, однако, сразу почувствовал, что за его поведением скрывается особая забота об учителе, и был поражен. Какое-то время он с тенью во взгляде наблюдал за действиями Мо Жаня, а потом будто бы с досадой опустил голову.

За эти пять лет Мо Жань изменился не только внешне – похоже, изменилось и его отношение к их дружбе. Ши Мэй это чувствовал.

Он тоже очень любил «рыбу-белку». Почему же Мо Жань поставил блюдо так далеко от него? Он просто не знал? Или же...

Ши Мэю было прекрасно известно о тяжелом детстве Мо Жаня и о том, что к нему очень редко проявляли доброту. Дружба была для Мо Жаня самым большим сокровищем. Если кто-то протягивал ему даже монетку, Мо Жань в благодарность осыпал его золотом благодарностей.

Судя по всему, от его былой ненависти к учителю не осталось и следа. Доброта Чу Ваньнина к Мо Жаню, видимо, намного превзошла доброту Ши Мэя. При мысли об этом юноша вдруг ощутил, как его сердце обдало волной холода. Он резко поднял голову и вгляделся в освещенные свечами лица Чу Ваньнина и Мо Жаня.

Первый, прикрыв глаза занавесью густых ресниц, со скучающим лицом пил вино; второй же, подперев щеку рукой, с широкой улыбкой на лице пристально глядел на первого, и казалось, будто в его глазах среди сверкающих бликов пляшут редкие весенние снежинки или летящие лепестки с грушевого дерева, озаренные светом луны. Стоило его ресницам дрогнуть, как по его глубоким, будто озера, глазам словно пробегала рябь и отражавшиеся в них звезды рассыпались на тысячи сверкающих осколков.

Отвлекшийся Ши Мэй нечаянно толкнул локтем палочки, и они со стуком упали на пол. Этот звук помог ему прийти в себя. Торопливо извинившись, он нагнулся, чтобы подобрать их, и замер: палочки приземлились прямехонько возле сапога Мо Жаня и теперь, мерцая золотом в полумраке, тихонько лежали там, ожидая, пока Ши Мэй сам их подберет.

Юноша опустил голову ниже и протянул к ним тонкую белую руку.

Конечно, можно было бы попросить полового принести чистые палочки, но Ши Мэй не любил утруждать других по пустякам. Наверное, любой человек, каким бы мягким и уравновешенным ни был его нрав, не смог бы со спокойствием отнестись к такой резкой перемене в отношении к себе. А может, все было гораздо проще. Порой поступки человека определяет лишь спонтанный порыв.

В тот момент Ши Мэю представилась возможность узнать то, что он так хотел узнать: как много симпатии по отношению к нему сохранил в своем сердце Мо Жань? И когда Ши Мэй опустил голову и протянул к палочкам тонкую белую руку...

Они лежали совсем близко от ноги друга, поэтому не было ничего удивительного в том, что Ши Мэй, поднимая палочки, походя коснулся тыльной стороной ладони голени Мо Жаня.

Глава 133. Учитель прекрасно умеет держать мысли в чистоте

Мо Жань пил «Лихуабай», когда вдруг ощутил, как что-то коснулось его ноги. Он машинально попытался отодвинуть ногу, но не успел – ощущение касания стало еще отчетливее, будто что-то очень тесно к нему прижалось.

Мо Жань застыл, не сразу поняв, что произошло. Он был слишком занят заботой о Чу Ваньнине и вообще не заметил, что палочки Ши Мэя упали на пол. Очнулся он лишь после того, как Ши Мэй вежливо попросил слугу заменить грязные палочки и тот побежал выполнять просьбу; но все же Мо Жань еще какое-то время ощущал неловкость.

– Я очень некстати уронил палочки, а они упали прямо возле твоей ноги, – с легкой улыбкой пояснил Ши Мэй.

– А-а-а... – протянул Мо Жань и с облегчением выдохнул.

Он хотел было сказать Ши Мэю еще что-нибудь, чтобы сгладить неловкость, но тот уже отвернулся и потянулся за половником, чтобы налить себе супа.

Мо Жаню стало стыдно за то, что во время застолья он совсем позабыл о своем друге, и он предложил:

– Давай я тебе налью.

– Не нужно, спасибо, я сам справлюсь.

С этими словами Ши Мэй закатал рукава и принялся неспешно наливать себе суп из рыбы с креветками и свиными тефтелями.

Суп тоже ставил на стол Мо Жань, поэтому он оказался рядом с Чу Ваньнином и очень далеко от Ши Мэя. Когда Ши Мэй встал, чтобы наполнить пиалу, это сразу бросилось в глаза, ведь ему пришлось тянуться за супом через весь стол. Один половник, два... Медленно, не спеша.

Мо Жань молча наблюдал за ним. Ши Мэй поймал его обеспокоенный взгляд, но ничего не сказал, лишь едва заметно улыбнулся и опустил глаза, продолжая наливать суп.

Мо Жаню было очень неловко. Как только Ши Мэй закончил, Мо Жань спросил у Чу Ваньнина, не хочет ли он тоже супа, но тот ответил, что не хочет. Тогда Мо Жань взял и переставил супницу на середину стола, так, чтобы каждому было легко дотянуться.

Садясь за стол со своими учителем и старшим соучеником, он не должен был никого выделять.

Внезапно Ши Мэй произнес:

– А-Жань, ты и правда стал очень ответственным и разумным. Совсем не похож на того юного ученика, который вечно сердил учителя. Раз сегодня мы здесь все втроем, я хочу кое о чем тебе рассказать, а еще извиниться перед учителем.

Видя, как он серьезен, и Мо Жань невольно приосанился.

– О чем ты хочешь рассказать?

– Помнишь тот первый раз, когда я принес тебе пельмени? Так вот, их приготовил не я, я вообще никогда не лепил пельмени. Это был...

Мо Жань с улыбкой перебил:

– Я уж думал, что-то серьезное. А ты собираешься рассказать мне о том, что я давно знаю.

– А? Давно знаешь?.. – Красивые глаза Ши Мэя расширились от изумления, и он повернулся к Чу Ваньнину, который сидел и пил вино. – Тебе учитель рассказал?

– Нет. Я все увидел своими глазами как раз перед тем, как отправиться в загробный мир.

Он уже хотел было поведать ту историю во всех подробностях, но Чу Ваньнин внезапно опустил винную чашу на стол и, негромко кашлянув, сурово взглянул на него.

Мо Жань прекрасно знал о том, какой его учитель застенчивый, и сразу понял: Чу Ваньнин совершенно не желает обсуждать случай, когда он проявил слабость.

– В общем, еще пять лет назад я узнал все обстоятельства той истории, но рассказывать очень долго, так что не будем об этом.

– Хорошо, – кивнул ему Ши Мэй.

Затем он повернулся к Чу Ваньнину и продолжил:

– Учитель, тогда вы не хотели сами отнести пельмени А-Жаню и попросили меня это сделать. Поначалу я не видел в этом ничего плохого, но позже заметил, как углубляется недопонимание между вами, и в душе чувствовал себя виноватым. Я хотел сам все объяснить А-Жаню, но так и не осмелился... На самом деле я ни о чем не рассказал и по личной причине: на всем пике Сышэн у меня, кроме молодого господина, был лишь один близкий друг – А-Жань, и я боялся, что он будет расстроен, если узнает правду, поэтому...

– В этом нет ничего предосудительного, ведь я сам запретил тебе ему рассказывать. Разве на тебе есть какая-то вина?

– Но мне было неловко, потому что я чувствовал себя так, будто присвоил ваш добрый поступок, учитель. Прошу, простите меня.

С этими словами Ши Мэй опустил глаза и немного помолчал, после чего добавил:

– И ты прости меня, А-Жань.

Мо Жаню и в голову не приходило винить Ши Мэя за то, что тот не сказал ему правду. Пусть их дружба зародилась благодаря недоразумению с пельменями, которые на самом деле сделал для него Чу Ваньнин, впоследствии доброта Ши Мэя оставалась такой же искренней. И вообще, Ши Мэй просто выполнял поручение учителя и вовсе не собирался присваивать ничьих заслуг.

– Нет-нет, что ты, не принимай так близко к сердцу! – торопливо проговорил Мо Жань. – Да и столько лет уже прошло...

Мо Жань взглянул на его освещенное свечой лицо. В прошлой жизни ему не довелось увидеть взрослого Ши Мэя, потому что к этому моменту тот был уже давно мертв. Он погиб совсем юным, словно прекрасный бутон, увядший прежде, чем успел расцвести, и это мучило Мо Жаня всю оставшуюся жизнь.

Прежде у него не было возможности узнать, что Ши Мэй в свои двадцать пять будет выглядеть вот так. Что он сильно вытянется и станет таким высоким, что его лицо с белой, будто холодный и прекрасный нефрит, кожей и ясными, сияющими глазами будет выглядеть таким нежным и добрым, что любой взглянувший на него невольно думал: даже в гневе оно останется таким же ласковым.

Тревога, которая сжала было сердце Мо Жаня в тугой комок, постепенно ослабила хватку. Он тайком вздохнул с облегчением и внезапно ощутил себя очень счастливым. На душе было тепло и спокойно.

Пусть двадцатипятилетний Ши Мэй по сравнению с тем, двадцатилетним, и казался ему пока немного чужим, непохожим на юношу, с которым они когда-то были близки, Мо Жань все-таки был уверен, что пусть не сразу, но он сможет к нему привыкнуть...

Последние пять лет он провел в странствиях, в таких далеких краях, что никто из здешних и названий-то их никогда не слышал. За это время его жизнь несколько раз висела на волоске, но Мо Жань не знал, было ли это дело рук фальшивого Гоучэня. Словом, пока таинственный злодей не высунется и не будет пойман, можно было быть уверенным: мирных и спокойных дней им не видать, а значит, расслабляться не стоило.

Этих двоих, что сейчас сидели с ним за одним столом, Мо Жань собирался защитить даже ценой собственной жизни.

На этом Мо Жань временно расстался со своими внутренними демонами. Ему, однако, было невдомек, что демоны никогда не сидят без дела, а потому, выпустив Мо Жаня из своих когтей, они тут же прицепились к другому человеку.

Видимо, Чу Ваньнин переел за ужином, поэтому, когда он вернулся домой, его почти сразу одолела сонливость. Поначалу он хотел посвятить всю ночь чертежам, но едва начертил половину усовершенствованного механического воина, как начал зевать и клевать носом. Какое-то время Чу Ваньнин еще работал через силу, но в конце концов не выдержал и, устало моргая, подошел к кровати, прямо в одежде лег на нее и уснул.

Спал он урывками, и ему снилось множество беспорядочных, сбивчивых снов.

В тусклом свете свечи спящий Чу Ваньнин слегка нахмурил брови, словно желая вынырнуть из омута непонятно откуда взявшихся сновидений, но невольно погружался в них все глубже и глубже...

А потом ему снова приснился тот старый сон.

Изменившийся пик Сышэн, такой знакомый и одновременно чужой павильон Даньсинь, совсем взрослый Мо Вэйюй, который сжимает пальцами его подбородок, смотрит на него злым, насмешливым взглядом и произносит неописуемо ужасные вещи.

– Я выполню твою просьбу, если ты встанешь на колени и будешь меня умолять.

Мо Вэйюй из кошмара совершенно не походил на Мо Жаня, которого Чу Ваньнин встретил после возвращения из преисподней: этот выглядел совершенно безумным, а кожа его красивого лица была совсем бледной, вовсе не загорелой, как у настоящего Мо Жаня.

– Сам опускайся на колени... И хорошенько умоляй меня...

Обрывки беспорядочных фраз долетали до ушей Чу Ваньнина из глубин кошмарного сна. Казалось, нечто внутри его головы вот-вот разобьется на осколки и вырвется из оков, а потом набросится на Чу Ваньнина. Его бросало в дрожь от ужаса, и в то же время он испытывал странный трепет.

Во сне Мо Жань подошел к Чу Ваньнину вплотную. Небо и земля вдруг поменялись местами. Затем как никогда отчетливо раздался звук рвущейся ткани, и перед глазами стало темно, будто Чу Ваньнин с головой погрузился в грязную воду. Как и бесчисленное количество раз в прошлом, на этом самом месте сон оборвался.

Правда, раньше после того, как сон заканчивался, Чу Ваньнин засыпал снова и спокойно спал до самого утра. Однако той ночью после завершения кошмара перед его глазами вновь засиял слабый свет.

Чу Ваньнин попытался понять, где именно находится и что перед ним, но в новом сне окружающая обстановка выглядела слишком размытой, будто подернутой парной дымкой. Все, что он кое-как смог разглядеть, – это большое алое пятно прямо перед собой. В самом центре алого пятна стоял Мо Жань, чьи глаза сверкали зловещим, недобрым огнем. Судя по всему, в этом сне он обездвижил Чу Ваньнина, и теперь тот ощущал себя мотыльком, угодившим в паучье гнездо. Как бы яростно он ни старался вырваться, ему было не убежать от темного, безумного взгляда Мо Жаня.

Кажется, Мо Жань ненавидел его и жаждал подвергнуть пыткам. Чу Ваньнин же ничего не мог поделать – его затягивало в эту бездонную алую трясину, и он все падал, падал, падал в этом нелепом сне, от которого бросало в холодный пот...

Наверное, сон оказался чересчур реалистичным и утомительным. На следующий день Чу Ваньнин проснулся лишь около полудня. Пробудившись, он лежал на постели, ощущая лишь туман в голове, и ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя: этот бурный сон, казалось, едва не раскрошил его душу в мелкий порошок.

Чу Ваньнин прижал ладони к щекам и с силой потер лицо, отчего, впрочем, ему не стало легче.

Да что же с ним такое?

Чу Ваньнин сжал губы и уже хотел было пойти окунуться в ледяную воду лотосового пруда, но едва коснулся мысками пола, как ощутил колебание в завесе, окружавшей павильон Хунлянь. Это означало, что кто-то пришел.

Мгновенно изменившись в лице, Чу Ваньнин резко дернул одеяло на себя и прикрыл нижнюю половину тела. Гость двигался весьма быстро – видимо, пользовался цингуном. Почти сразу раздался глухой стук в дверь.

– Учитель, вы проснулись?

Тот самый мужской голос, который Чу Ваньнин этой ночью слышал во сне. Правда, внутри кошмара голос был ниже и мрачнее, а еще звенел от безумия; этот же, что раздался из-за двери, звучал мягко и вежливо, в нем даже сквозила некоторая тревога. Судя по всему, обладатель голоса заметил, что уже полдень, а Чу Ваньнин до сих пор не встал, и невольно забеспокоился.

Чу Ваньнин прислонился к спинке кровати, сжимая в руках одеяло. Стоило ему услышать этот голос, как незримая стена между сном и реальностью тотчас начала рассыпаться.

Он уже хотел лечь обратно и притвориться, что спит, но Мо Жань вдруг сказал:

– Учитель, вы дома? Если позволите, я войду.

Чу Ваньнин не сразу смог понять, откуда именно доносится голос – из-за вполне реальной двери или же из глубин его ночного кошмара.

Ощущая во всем теле невероятную слабость, он сидел на постели и бездумно глядел в пространство, пока Мо Жань не толкнул дверь и не перешагнул порог. Лишь тогда Чу Ваньнин наконец резко пришел в себя и вспомнил, что хотел притвориться спящим, но было уже поздно.

Очутившись в спальне, Мо Жань увидел сидящего на кровати Чу Ваньнина. Длинные черные волосы широким покрывалом рассыпались по его плечам, еще сильнее подчеркивая белизну лица, блестевшего в солнечных лучах, будто гладь замерзшего озера. Весь его облик источал холодную суровость. Стоило ему поднять глаза на Мо Жаня, как тот почувствовал, будто в него уперлись два обнаженных льдисто-блестящих клинка.

Однако слегка покрасневшие уголки этих холодных глаз мигом рушили суровый и неприступный образ. За ледяным блеском безжалостных клинков скрывались гнев и обида – отголоски дурного сна.

Глядя на учителя, Мо Жань невольно затаил дыхание. В его груди словно рухнула в океан огромная каменная глыба и подняла высокую волну, едва ли не достающую до самых небес...

Глава 134. У учителя хороший аппетит

Мо Жань долго молчал. В конце концов он беспокойно сглотнул и усилием воли заставил себя успокоиться, а потом вышел на середину комнаты и с непринужденной улыбкой поприветствовал Чу Ваньнина.

– Оказывается, вы все это время были здесь, учитель... Почему же вы не отзывались?

– Только проснулся, – сухо ответил Чу Ваньнин.

В руках у Мо Жаня был пятиярусный бамбуковый короб для еды, на вид весьма увесистый. Юноша хотел было поставить его поудобнее, но одного взгляда на стол хватило, чтобы понять всю тщетность этой затеи: столешница была сплошь завалена напильниками, буравами, гвоздями, какими-то деталями и чертежами. Пришлось тащить короб прямиком к кровати Чу Ваньнина.

Похоже, настроение у наставника после пробуждения было еще хуже, чем в прошлый раз. Наблюдая за Мо Жанем с явным раздражением, он хмуро спросил:

– Что ты делаешь?

– Вы поздновато проснулись, учитель, и в зале Мэн-по уже не осталось ничего съестного. Мне все равно было нечем заняться, так что я приготовил кое-чего по мелочи, чтобы позавтракать вместе с вами.

С этими словами Мо Жань открыл короб и извлек из верхних ящиков тарелку обжаренных грибов, блюдце с нежными салатными листьями, порезанными ромбиками, «серебряные рулетики»^[46] и корни лотоса в сладком сиропе, а с самого нижнего яруса достал две теплые чаши блестящего рассыпчатого отварного риса и пиалу бульона на копченом мясе с зимними ростками бамбука.

Две чашки риса...

Чу Ваньнин несколько оторопел. Неужели Мо Жань искренне считает, что у него такой зверский аппетит?

– На столе небольшой беспорядок. Учитель, вы желаете есть в кровати или мне следует прибраться на столе и поставить еду там?

Чу Ваньнину, конечно, совсем не хотелось есть в постели, но в данный момент так было удобнее.

– На столе слишком много всего, и убирать придется долго, так что лучше поем прямо здесь.

Мо Жань с улыбкой кивнул.

– Хорошо.

Приходилось признать, что готовил Мо Жань и в самом деле очень неплохо. У него и пять лет назад блюда уже получались очень вкусными, нынче же он превосходил мастерством любого заурядного повара. Кроме того, каким-то непостижимым образом он сумел точно угадать пристрастия Чу Ваньнина. Зная, что учитель не любит есть по утрам кашу, Мо Жань пожарил для него свежие грибы. В «серебряных рулетиках» вместо сладкой бобовой пасты была начинка из батата; в супе плавали только самые нежные верхушки бамбуковых побегов, а в меру жирные кусочки копченого окорока окраской напоминали горизонт в красках вечерней зари...

Мо Жань никогда не спрашивал Чу Ваньнина о его предпочтениях в еде, но приготовил все, что тот любил, с такой точностью, будто они прожили бок о бок много лет.

Чу Ваньнин ел с большим удовольствием. С виду он казался спокойным и невозмутимым, но его палочки не замирали ни на миг. Допив последний глоток бульона, Чу Ваньнин поднял глаза и понял, что Мо Жань сидит рядом на его постели, поставив ногу на каркас стоящего поблизости стула, и с затаенной улыбкой наблюдает за ним, подперев щеку рукой.

– В чем дело? – Чу Ваньнин машинально достал платок и принялся вытирать рот. – У меня что-то прилипло к губам?..

– Нет, – ответил Мо Жань, – просто я рад, что вы едите с аппетитом, учитель.

Чу Ваньнин почувствовал себя неуютно от этих слов и сухо отозвался:

– Ты все очень вкусно приготовил, но многовато. В следующий раз одной пиалы риса будет достаточно.

Мо Жань, кажется, хотел что-то сказать, но в последний момент решил промолчать. Его губы растянулись в улыбке, обнажив жемчужно-белые ровные зубы.

– Угу.

Какой же рассеянный человек его учитель. В серьезных вопросах всегда такой внимательный и осторожный, зато в бытовых – полный разиня. Даже не заметил, что в коробе лежала не одна пара палочек, а две.

Чу Ваньнин в одиночку съел то, что было приготовлено на двоих, да еще и пожаловался, что это для него многовато, переел он, видите ли...

Чем дольше Мо Жань об этом думал, тем смешнее ему становилось. Не сдержавшись, он потер руками виски и тихо фыркнул. Его опущенные ресницы слегка затрепетали.

– И что тебя снова насмешило?

– Ничего-ничего.

Мо Жань очень боялся ранить самолюбие Чу Ваньнина. Приходилось постоянно быть начеку, чтобы в нужный момент помочь учителю сохранить лицо и не засмущать его, поэтому он торопливо заговорил о другом:

– Учитель, я внезапно вспомнил, о чем хотел у вас спросить еще вчера.

– О чем же?

– По пути домой я услышал, будто великий мастер Хуайцзуй покинул пик Сышэн за день до вашего пробуждения. Это правда?

– Да, все верно.

– Получается, когда очнулись, вы с ним так и не увиделись?

– Нет.

Мо Жань облегченно вздохнул.

– Значит, в неуважении к наставнику вас обвинить точно нельзя. А то я слышал, как вас, учитель, порицали, мол, вы пренебрегли всеми правилами вежливости: великий мастер Хуайцзуй пять лет всеми силами старался вернуть вас к жизни, а в итоге не услышал от вас и слова благодарности. Но поскольку великий мастер ушел прежде, чем вы очнулись, получается, что вы ни в чем не виноваты. Вряд ли бы вы, едва проснувшись, тут же помчались бы в храм Убэй, чтобы упасть на колени у его ворот и лить благодарные слезы. Как же надоели эти сплетники! Раз теперь все стало ясно, я обязательно попрошу дядю на завтрашнем утреннем собрании упомянуть...

– Не надо, – вдруг перебил Чу Ваньнин.

– Почему?

– Мы с великим мастером давно испытываем друг к другу неприязнь, – пояснил Чу Ваньнин. – Даже если бы после моего пробуждения он еще был здесь, я бы все равно не стал его благодарить.

Мо Жань опешил.

– Но почему? Мне известно, что некогда вы покинули храм Убэй и разорвали отношения с великим мастером Хуайцзуем, но в час, когда вам грозила смертельная опасность, он все же пришел, чтобы помочь, разве это не...

Однако прежде, чем он успел договорить, Чу Ваньнин снова перебил:

– Я не могу и не хочу вдаваться в подробности наших с ним отношений. Впредь, если кто-то станет утверждать, что я бессовестный, хладнокровный и бесчувственный, – на здоровье. Очевидно, что это чистая правда.

– Какая же это правда? – поспешно возразил Мо Жань. – Вы же... вы же совсем не такой!

Чу Ваньнин резко вскинул голову. Выражение его лица стало ледяным, как у дракона, которого ткнули в самую уязвимую чешуйку под горлом, и оттуда хлынула кровь.

– Мо Жань, – вдруг сказал он, – как много ты обо мне знаешь?

– Я...

Мо Жань глядел в ясные глаза Чу Ваньнина и чувствовал в его взгляде пронизывающий до костей холод. Казалось, стоит обладателю этих глаз потерять бдительность – и разрушительная морозная волна прокатится по всем окрестным городам и полям.

На миг Мо Жаню жутко захотелось брякнуть: «Очень много! Я очень много знаю о вас! Конечно, что-то из вашего прошлого мне неизвестно, но я был бы рад послушать ваши рассказы, хотел бы разделить с вами эту ношу. Вам не стоит постоянно все носить в себе, запирать сердце на тысячи замков и возводить вокруг себя стены одна выше другой! Неужели вы не устали от этого? Неужели вам ни капли не тяжело?»

Но разве мог Мо Жань сказать такое вслух? Ученику Чу Ваньнина не дозволялось грубить и перечить.

Так что Мо Жань предпочел прикусить язык.

Надолго повисла тишина. Наконец Чу Ваньнин, весь напряженный, словно натянутая тетива, немного расслабился и со слегка усталым вздохом произнес:

– Люди – не святые мудрецы, и они бессильны перед волей Небес. Есть вещи, к которым попросту не получается относиться так, как хотелось бы. Ладно, хватит. Больше не заговаривай со мной о великом мастере Хуайцзуе. Выйди, мне нужно переодеться.

– Хорошо...

Мо Жань опустил голову и молча собрал посуду в короб. Уже подойдя к двери, он обернулся и спросил:

– Учитель, вы не сердитесь на меня?

Чу Ваньнин пристально взглянул на него.

– С чего бы мне сердиться?

На лице Мо Жаня тут же расцвела улыбка.

– Тогда хорошо, очень хорошо. А можно мне завтра тоже прийти?

– Как хочешь. – Чу Ваньнин помедлил, а затем, будто вспомнив о чем-то, добавил: – И впредь не надо говорить «я войду» и прочие подобные слова.

– Почему? – опешил Мо Жань.

– Все равно же зашел! К чему тогда пустая болтовня? – снова рассердился Чу Ваньнин.

Он сам не знал, на кого злится – на Мо Жаня или на себя.

Лишь когда озадаченный Мо Жань наконец ушел, Чу Ваньнин встал с постели. Обуваться ему не хотелось, поэтому он босиком подошел к книжному шкафу и взял с полки свиток из бамбуковых дощечек. С тихим шелестом развернув свиток, Чу Ваньнин молча уставился на первые строки темным, непроницаемым взглядом. Этот свиток великий мастер Хуайцзуй оставил на его подушке перед уходом; он был защищен заклинанием, и прочесть его мог только Чу Ваньнин. Сверху ровным аккуратным почерком было написано: «Только для молодого господина Чу».

Какой вздор – собственный наставник называет его «молодым господином Чу».

Послание было не очень длинным. В начале говорилось о том, на что Чу Ваньнину следует обращать внимание после пробуждения, но большая часть сообщения касалась «просьбы» автора. Великий мастер Хуайцзуй настоятельно просил Чу Ваньнина, чтобы тот, как восстановит силы, непременно встретился с ним на горе Лунсюэ^[47], что находилась в окрестностях храма Убэй. В письме великий мастер, ссылаясь на свой преклонный возраст, слезно просил Чу Ваньнина исполнить эту просьбу, утверждал, что времени у него осталось немного и есть прошлые события, о которых он доселе вспоминает с тоской и стыдом.

Застарелый недуг... Гора Лунсюэ... Чу Ваньнин нахмурился и так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

И как его можно излечить? Разве то, что было разрушено, то, что было безвозвратно утрачено на горе Лунсюэ, еще можно восстановить?

Или мастерство Хуайцзуя настолько велико, что он сможет исцелить даже такие тяжелые увечья?!

Чу Ваньнин резко распахнул глаза. Его ладонь вспыхнула золотистым светом. Миг – и свиток из бамбуковых дощечек в его ладони стал пеплом.

В этой жизни ноги его больше не будет в храме Убэй, и он больше никогда не назовет Хуайцзуя «учителем».

В мгновение ока пролетели четыре дня с момента выхода Чу Ваньнина из затвора. Сюэ Чжэнъюн вызвал его в павильон Даньсинь и вручил свиток с поручением. Развернув его, Чу Ваньнин увидел всего пару строчек.

Он вопросительно посмотрел на главу школы пика Сышен.

– Должно быть, вы вручили мне не тот свиток?

– Как это? – Сюэ Чжэнъюн сам пробежал глазами послание. – Нет, все верно.

Чу Ваньнин прищурился.

– Но здесь написано: «Помогите крестьянам из деревни Юйлян^[48] с уборкой урожая».

– А вы что, не сможете?

Чу Ваньнин промолчал.

– Правда не сможете?! – вытаращился на него Сюэ Чжэнъюн.

Вопрос сильно смутил Чу Ваньнина, поэтому он мгновенно вышел из себя.

– Неужели нет какого-то нормального поручения?! К примеру, изгнать нечисть, победить какого-нибудь демона или что-то в этом роде?

– В последнее время в наших землях довольно спокойно и нечисть почти нигде не бушует, – ответил Сюэ Чжэнъюн. – Ну не отказывайтесь, тем более что с вами поедет Жань-эр. На худой конец просто посидите и отдохнете, а он пусть трудится в поте лица. Для молодого парня собрать с поля рис да выбить из колосьев зерна – сущий пустяк, правда же?

Чу Ваньнин еще сильнее нахмурился.

– И с каких это пор последователи духовной школы пика Сышэн занимаются подобными пустяками?

– Мы всегда принимали такие поручения... Помнится, когда кошка матушки Ван из поселка Учан забралась на дерево и не могла спуститься, именно Ши Мэй снимал ее оттуда. Просто раньше у нас было гораздо больше трудных дел, и по мелочам мы вас не беспокоили, – объяснил Сюэ Чжэнъюн. – Поначалу я хотел отправить в эту деревню кого-нибудь другого, но потом подумал, что вам стоит чем-нибудь заняться. Для разминки. Ведь вы только недавно проснулись...

– Но я все равно не... не хочу собирать рис. – Чу Ваньнин осекся, едва не сказав «не умею» вместо «не хочу».

– Говорю же, пусть этим займется Жань-эр, – сказал Сюэ Чжэнъюн. – А вы отнеситесь к этому поручению как к возможности временно покинуть гору, отдохнуть и развеяться.

– А что, без всяких поручений я не могу отдохнуть и развеяться?

– Ваша правда. – Сюэ Чжэнъюн поскреб в затылке. – Но вообще деревня Юйлян находится не так далеко от городка Цайде. Жань-эр, конечно, залатал брешь в тамошней завесе, но он все-таки не вы. Может, прогуляетесь до деревни Юйлян, а заодно проверите, все ли в порядке с завесой и не нужно ли ее укрепить?

Лишь после этого Чу Ваньнин наконец почувствовал необходимость своего присутствия в тех краях. Молча свернув свиток с поручением, он покинул павильон Даньсинь.

Глава 135. Учитель украдкой учится

Юйлян была крошечной деревенькой, где в основном жили одни старики. Молодежи среди жителей было совсем мало, поэтому каждый год, когда приходила пора собирать урожай, деревня обращалась за помощью к господам бессмертным с пика Сышэн.

Подобные поручения, не имеющие ничего общего с совершенствованием, в других духовных школах не принимали. Но Сюэ Чжэнъюн, вышедший, как и его брат, из низов, с детства привыкший к лишениям и даже, поговаривали, когда-то просивший милостыню, не только не отказывал старикам-крестьянам, но, напротив, относился их просьбам с большим вниманием и всегда посылал в помощь учеников своей духовной школы, дабы те хорошенько исполнили все, что требуется.

Деревня Юйлян находилась не очень далеко от пика Сышэн, но и не сказать чтобы близко: идти туда пешком было долго и тяжело, а ехать в повозке – кичливо.

Поэтому Сюэ Чжэнъюн велел подготовить для Чу Ваньнина с Мо Жанем пару добрых коней. Спустившись к подножию горы, Чу Ваньнин увидел Мо Жаня, который стоял под высоким кленом. Была поздняя осень, и все деревья давно окрасились в золото и багрянец. Подувший ветерок всколыхнул ветви клена, усыпанные красными заиндевевшими листьями, и те тотчас засияли, словно парчовые, заблестели, будто чешуйки резвящихся в реке карпов.

Дразня лошадей пучком люцерны, Мо Жань держал в руке поводья вороного, пока другой, белый, дружелюбно терся мордой о его щеку. Когда сзади раздались шаги Чу Ваньнина, Мо Жань обернулся, и в тот самый миг несколько багряных листочков слетели с ветки прямо ему на лицо. Молодой человек запрокинул голову, стряхивая листья, и улыбнулся.

– Учитель!

Чу Ваньнин замедлил шаг и остановился на последних ступенях лестницы.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь густое переплетение ветвей, лился на зеленые от мха каменные ступени и освещал стоявшего неподалеку от Чу Ваньнина молодого мужчину. Видимо, из-за того, что Мо Жань собирался заниматься уборкой урожая, сегодня на нем была не обычная одежда, какую носят все ученики школы пика Сышэн, и не тот печально известный длинный белый халат.

Мо Жань был одет в черное холщовое платье простого кроя, а его запястья прикрывали обыкновенные наручи без украшений. Однако безыскусный наряд ничуть не мешал разглядеть узкую талию молодого человека, его длинные ноги и широкие плечи – с первого взгляда было ясно, что он обладал превосходной фигурой. Ворот холщовой рубахи был запахнут неплотно, и в просвете проглядывал участок кожи медового цвета со скрывающимися под ней крепкими тугими мышцами, что поднимались и опускались в такт дыханию.

Если манеру Сюэ Мэна одеваться можно было назвать непристойно броской – он обожал с головы до пят вырядиться в сверкающие серебряные доспехи и вышагивать по округе эдаким павлином с распущенными перьями, – то в незатейливом и грубоватом образе Мо Жаня ощущалось невинное, безыскусное очарование... Словом, сразу создавалось впечатление, что этот молодой человек – простой, честный и искренний, стойкий перед искушениями и не умевший ничего, кроме как самозабвенно трудиться.

Несколько раз оглядев его с ног до головы, Чу Ваньнин позвал:

– Мо Жань.

– Да? В чем дело, учитель? – с улыбкой спросил этот крепко сбитый молодой человек.

– Тебе не холодно с распахнутым воротом? – с каменным лицом поинтересовался Чу Ваньнин.

Поначалу Мо Жань опешил, но тут же решил, что учитель таким образом проявляет заботу о нем. Совершенно счастливый, высокий и стройный красавец бросил пучок люцерны обратно в корзинку с травой для лошадей и отряхнул ладони, после чего в два шага взбежал по лестнице и замер перед Чу Ваньнином. Прежде чем тот успел что-то сообразить, Мо Жань схватил его за запястье.

– Совсем не холодно! Я трудился все утро, и сейчас мне даже жарко. – Он с простодушной улыбкой прижал ладонь Чу Ваньнина к своей вздымающейся груди. – Вот, можете сами проверить!

Как горячо.

Грудь Мо Жаня полыхала жаром. А еще эти глаза, сияющие, будто звезды... Чу Ваньнин, помрачнев, оттолкнул его руку.

– Что ты себе позволяешь?

– Ой... Я что, вспотел?

Вспомнив о любви Чу Ваньнина к чистоте и о том, как его раздражали чужие прикосновения, Мо Жань невольно смутился и виновато поскреб затылок.

– Прошу прощения за грубость, я не подумал...

Чу Ваньнин не стал ждать, пока он совершит еще какую-нибудь глупость. Ступая по гладкому серому камню подошвами белоснежных сапог, он спустился вниз, подошел к вороному коню и ловким прыжком вскочил в седло.

В лучах слепящего солнечного света, на фоне уходящего в бесконечность ковра багряных листьев, Чу Ваньнин в белоснежных одеждах статно восседал на высоком вороном коне. Слегка повернув голову, он бросил взгляд с высоты седла на своего ученика, и на его прекрасном, будто выточенном из холодного нефрита лице проступило дерзкое, надменное выражение. В конце концов, он оставался несравненным старейшиной Юйхэном, лучшим из лучших во всей Поднебесной.

– Я отправляюсь в путь. Догоняй.

С этими словами Чу Ваньнин сжал бока коня длинными стройными ногами и, не оглядываясь, помчался вперед по дороге.

Какое-то время Мо Жань просто стоял и отупело глядел ему вслед, обнимая полупустую корзину с люцерной. Затем, опомнившись, быстро приторочил корзину к седлу белого коня, вскочил к нему на спину и, не зная, плакать ему или смеяться, завопил:

– Тот вороной был для меня! Учитель, ну почему вы не смотрите, куда садитесь?.. Учитель! Подождите меня!

Спустя меньше чем половину стражи стремительной скачки они добрались до деревни Юйлян.

За пределами деревни на несколько десятков му^[49] во все стороны простирались рисовые поля, где среди золотистых волн качающихся колосьев трудилось около тридцати крестьян. Работоспособного народа в деревне было мало, поэтому урожай собирали все, от мала до велика. С подвернутыми штанами, согнув спины, они размахивали серпами, и их мокрые от пота лица ясно говорили о том, насколько тяжелый это был труд.

Мо Жань сразу направился к деревенскому старосте и передал ему письмо от главы, после чего без лишних разговоров переобулся в чуни из конопляного волокна и пошел срезать колосья. Сил и энергии у этого парня и так было хоть отбавляй, к тому же он был совершенствующимся, так что работенка казалась ему сущим пустяком. Мо Жаню потребовалось совсем немного времени, чтобы собрать урожай аж с двух больших участков.

Солнце нагревало сваленные на краю поля золотистые рисовые колосья, и над полями, смешиваясь с тихим шуршанием серпов о стебли, плыло нежное благоухание свежесобранных злаков. На гребне высокой межи сидела девушка и, собирая колосья, беззаботно напевала старую народную песню:

Песенка с нежной мелодией и несколько нескромным содержанием свободно лилась из уст крестьянки и плыла между небом и землей, проникая в сердце каждого слушателя:

Чу Ваньнин не пошел работать в поле. Он сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и крупными глотками пил горячую воду из кувшина. Слушая пение девушки, Чу Ваньнин нашел глазами вдалеке черный силуэт молодого человека, усердно срезающего колосья.

– До чего непотребная, похабная песня, – допив воду, холодно бросил Чу Ваньнин и пошел возвращать старосте кувшин.

Староста глядел на него с некоторым замешательством.

– Что такое? – раздраженно спросил Чу Ваньнин.

– Господин бессмертный, а вы... работать не будете? – Староста оказался человеком прямолинейным и, раз его спросили, честно задал животрепещущий вопрос. Его седая борода подрагивала, а густые, почти белые брови сошлись на переносице. – Вы... прибыли, чтобы следить за работой?

Чу Ваньнин промолчал. Такую неловкость он испытывал впервые в жизни. Работать в поле...

Сюэ Чжэнъюн же сказал, что он может просто посидеть рядышком, пока Мо Жань трудится! Или все-таки ему тоже нужно что-то делать?

Но он же всего этого не умеет!

Деревенский староста продолжал глядеть на него в упор. Парочка стоявших поблизости старух и ватага ребятишек, услышав, о чем они говорят, подняли головы и стали пялиться на безукоризненно одетого совершенствующегося с пика Сышэн.

Девочка с собранными в два пучка волосами с присущей детям непосредственностью спросила звонким голоском:

– Матушка, матушка, у братца-даоса такая белая одежда, как же он будет работать в поле?

– Такие рукава широкие... – пробубнил другой ребенок.

– И сапоги такие чистые...

Каждое слово безжалостно кололо Чу Ваньнина в спину, будто иголкой, и ему сразу стало неприятно. Он еще какое-то время стоял на месте, но вскоре понял, что больше не может делать вид, будто так и надо. Даже не переобувшись, Чу Ваньнин взял в руку серп и спустился на рисовое поле. Ступни тотчас провалились в рыхлый слой земли. Воду с поля уже слили, ее осталось по щиколотку, но она была совершенно ледяной. Хмурясь от неприятного ощущения в ногах, Чу Ваньнин попробовал сделать пару шагов, а потом на пробу махнул серпом. К сожалению, он не знал, как правильно держать инструмент, поэтому срез вышел неровным.

– Пф-ф, братец-даос такой неуклюжий! – захихикали двое ребят, которые сидели под тутовником и, подперев щеки ладонями, наблюдали за господином в белом одеянии.

Чу Ваньнин не удостоил их ответом.

Не желая больше находиться рядом с этими людьми, он с лицом мрачнее тучи двинулся в сторону крепкого, разгоряченного работой парня, который вдалеке срезал рисовые стебли. По пути Чу Ваньнину приходилось прилагать немало усилий, чтобы, шагая по топкой земле, сохранять ровную походку и невозмутимое выражение лица.

Он хотел тайком подсмотреть, как Мо Жань срезает рис, и действовать так же.

Как говорил Конфуций, «из троих идущих рядом обязательно есть у кого поучиться». Чу Ваньнин собирался украдкой поучиться у собственного ученика.

Очевидно, в области земледельческих работ мастерство Мо Жаня было несоизмеримо выше, чем у Чу Ваньнина. Он стоял под лучами палящего солнца и, согнув спину, мерно взмахивал серпом, один за другим срезая пучки золотистых колосьев, которые послушно падали прямо в его широкие объятия. Срезанные стебли он сперва держал в одной руке, а когда набиралась полная охапка, бросал их в бамбуковую корзину у себя за спиной.

Мо Жань так сосредоточился на работе, что даже не заметил подошедшего Чу Ваньнина. Он продолжал усердно, с большим рвением трудиться, опустив мягкие пушистые ресницы. Вокруг точеного носа с высокой переносицей залегли тени, по щекам катились блестящие капельки пота. От всей его фигуры веяло какой-то дикостью, жаркой и необузданной, бурной и давящей. В лучах солнца его кожа сияла подобно раскаленной бронзе, когда ее, яркую и блестящую, все еще полыхающую искрами, опускают в ледяную воду.

Какое-то время Чу Ваньнин просто стоял на почтительном расстоянии, любуясь ловкими движениями молодого человека. Потом, словно опомнившись, он нахмурился, помотал головой и что-то пробормотал себе под нос, после чего с каменным лицом двинулся дальше.

Он же собрался украдкой учиться!

Чу Ваньнину нужно было подсмотреть, как именно Мо Жань держит серп в руке и под каким углом срезает колос. Почему в руках у Чу Ваньнина рисовые стебли ведут себя как неподатливая проволока, а под серпом его ученика целые пучки превращаются в нежные, хрупкие стебельки повилики и охотно, чуть ли не наперегонки падают ему прямо в руки?

Чу Ваньнин так пристально наблюдал за Мо Жанем, что не заметил лягушку, которая с громким «ква!» выскочила откуда-то из-под его ног и, высоко подпрыгивая, ускакала наверх по межевой насыпи.

Чу Ваньнин дернулся от испуга и поспешно убрал ногу, но поле оказалось чересчур скользким. Поверженный бравой воинственной лягушкой, благородный и величественный старейшина Юйхэн стал заваливаться вперед!

Вжух!

Сотворить заклинание Чу Ваньнин уже не успевал. Понимая, что вот-вот упадет лицом в грязь в самом прямом смысле, он непроизвольно ухватился за человека, который трудился неподалеку. Как назло, именно в тот миг, когда Чу Ваньнин вцепился в пояс Мо Жаня, его ноги проскользили на несколько шагов вперед. Пошатнувшись, он рухнул прямо на широкую грудь своего ученика и тут же почувствовал, как его обхватила пара сильных рук.

Глава 136. Учитель, расслабьтесь немного

Мо Жань стоял себе и спокойно срезал рис, когда кто-то внезапно схватил его за пояс и начал тянуть вниз. Само это уже достаточно его напугало, но еще большее потрясение он испытал, когда обернулся и увидел позади Чу Ваньнина, который вдобавок вот-вот должен был плюхнуться лицом в грязь.

Мо Жань мгновенно бросил серп и повернулся, чтобы поймать Чу Ваньнина, но тот рухнул так резко, что к тому моменту уже почти наполовину растянулся на земле, и поддержать его под руку Мо Жань не успевал. Мужчина в летящих белых одеждах, источающий легкий аромат яблоневых цветов, упал прямо на Мо Жаня, который без раздумий обхватил его руками. Рисовые колосья, лежавшие в его согнутой руке, рассыпались по земле.

– Учитель, почему вы здесь? – воскликнул еще не до конца опомнившийся Мо Жань. – Напугали меня.

Чу Ваньнин молчал.

– Земля в поле очень скользкая, вам следует быть осторожнее.

Чу Ваньнин продолжал молчать, низко опустив голову. Он был смущен настолько, что не находил в себе сил произнести хоть слово.

Отпустив Мо Жаня, он наконец выпрямился, твердо встал на ноги и сделал глубокий вдох, а потом вдруг взял и оттолкнул ученика. Внешне Чу Ваньнин выглядел вполне спокойным, но его глаза сверкали, как речные воды под солнечными лучами, а по суетливым, порывистым движениям сразу становилось ясно, что его хваленое самообладание – не более чем маска.

Мо Жань вдруг заметил, что уши учителя приобрели красивый светло-пунцовый оттенок нежных цветов персика.

Сам Чу Ваньнин в тот момент был в бешенстве. Сам не зная, на кого именно злится, он процедил:

– Что смотришь? Не на что тут смотреть!

Мо Жань судорожно затряс головой.

– Ну и что мотаешь головой? – еще сильнее взъярился Чу Ваньнин. – По-твоему, это смешно?

Мо Жань немедленно прекратил трясти головой и быстро покосился на учителя.

Было очевидно, что Чу Ваньнина жег стыд и он по старой привычке пытался прикрыть его вспышкой гнева. По его глазам можно было легко понять, что он чувствовал на самом деле.

Скорее всего, он ощущал себя опозоренным, потому что упал на глазах у своего ученика. Или потому, что упал, испугавшись лягушки. Жутко стыдно.

Это было так мило, что Мо Жань не выдержал и улыбнулся.

Улыбка ученика разозлила Чу Ваньнина еще больше. От гнева его черные брови встали почти вертикально; казалось, даже его нос вот-вот скривится в гульку от негодования.

– И что ты улыбаешься? Да, я не умею ни собирать урожай, ни возделывать землю! Что в этом смешного?

– Нет-нет-нет, что вы, совсем ничего смешного, вообще ни капли, – поспешил успокоить его Мо Жань.

Он тут же перестал улыбаться и придал своему лицу самое серьезное выражение, но пусть смешливая улыбка сошла с его губ, она по-прежнему плескалась на дне его глаз, и ее яркий, невыразимо ослепительный блеск было невозможно скрыть.

Если бы Мо Жань потерпел еще немного, вопрос с этим происшествием был бы закрыт. Однако, как назло, в тот самый миг успешно взобравшаяся на гребень межи лягушка вновь надула щеки и с необычайно важным видом дважды громко квакнула, будто демонстрируя свое превосходство.

Все усилия Мо Жаня пропали даром. Не выдержав, он отвернул голову в сторону и прикрыл рот ладонью якобы в попытке скрыть приступ кашля, но так и не сумел замаскировать рвущийся наружу хохот.

Чу Ваньнин едва не тронулся умом от ярости. Хлюпая по вязкой земле, он развернулся в сторону межи, намереваясь забраться на нее и покинуть поле, но Мо Жань окриком его остановил.

Они стояли совсем близко друг от друга, и в другое время Мо Жань просто потянул бы Чу Ваньнина обратно, но теперь он сделать этого не мог. В его носу все еще стоял слабый яблоневый аромат, который источали одежды Чу Ваньнина. Стоявший перед Мо Жанем человек был неописуемо прекрасен, и он собирался относиться к нему бережно, почитать его и поклоняться ему, как небожителю, и ни в коем случае не ранить своей грубостью.

Именно поэтому Мо Жань лишь окликнул:

– Учитель!

– Что? Еще не насмеялся? – покосился на него Чу Ваньнин.

На щеках у Мо Жаня обозначились очаровательные ямочки, благодаря чему его улыбка выглядела совсем не насмешливой, а, наоборот, ласковой и приятной.

– Вы хотите научиться, да? Я могу показать вам, как нужно орудовать серпом, это совсем не трудно. Вы, с вашим умом, учитель, все схватите на лету.

Пока Мо Жань показывал ему, как правильно срезать рисовые колосья, Чу Ваньнин невольно размышлял: как так получилось, что он пришел только украдкой понаблюдать за чужой работой, а в итоге стал учеником собственного ученика?

Ну и ну, все с ног на голову.

Мо Жань, однако, учил его очень добросовестно, был мягок и обходителен, не смеялся над неуклюжими движениями Чу Ваньнина.

Брови Мо Жаня были чернее туши, а черты лица приобрели резкость, каковой в юношестве точно не было. Теперь лицо этого молодого мужчины наводило на мысли об отваге и решимости, скрытых в его душе. Хоть его красота и несла на себе некий отпечаток дикости и бунтарского самовольства, взгляд его глаз лучился мягкостью и спокойствием; но в то же время в этих зрачках как будто скрывалось что-то еще. Эта мягкость была чересчур глубокой, будто скрывала множество переживаний, накопившихся за долгие годы.

– Вот так, нужно просто немножко сноровки. Понимаете?

– Да...

Чу Ваньнин пытался следовать указаниям Мо Жаня, но у него еще не получалось срезать рис так же ловко. Он привык работать с твердой древесиной, но перед мягкими стеблями оказался совершенно беспомощен.

Мо Жань, стоя в сторонке, немного понаблюдал за его действиями, а потом протянул ладную руку с красиво очерченными мускулами и поправил серп в руке Чу Ваньнина.

– Опустите палец ниже, – наставлял Мо Жань, стоя за спиной у Чу Ваньнина. – Будьте осторожны, не пораньтесь.

– Уж постараюсь, – сухо отозвался тот.

– И расслабьтесь немного, не стоит так напрягаться.

Чу Ваньнин промолчал.

– Расслабьтесь.

Но чем больше Мо Жань это повторял, тем сильнее каменела спина Чу Ваньнина, а руки напрягались так сильно, что едва разгибались.

«Расслабьтесь, расслабьтесь»... Можно подумать, он сам не хочет расслабиться! Но легче сказать, чем сделать!

Чу Ваньнин чувствовал, что еще немного – и его голова попросту задымится.

– Почему вы так напряжены? – удивленно спросил Мо Жань. – Вам нужно рассла...

– Я расслаблен!

Чу Ваньнин резко обернулся и вперил в Мо Жаня тяжелый взгляд. Они с учителем стояли так близко друг к другу, что, если бы этот взгляд превратился в два лезвия, они бы пронзили сердце Мо Жаня насквозь.

Мо Жань тотчас отдернул руку и, выпрямившись, смущенно предложил:

– Тогда, может быть... попробуете сами?

– Ага.

Мо Жань снова улыбнулся, а потом подобрал свой серп, отошел немного в сторону и вернулся к работе. Срезав пару пучков рисовых стеблей, он вдруг о чем-то вспомнил и опять повернулся к Чу Ваньнину.

– Учитель.

– Чего тебе? – мрачно отозвался Чу Ваньнин.

Мо Жань указал на его сапоги:

– Вам лучше разуться.

– Не буду.

– Но тогда вы рискуете опять поскользнуться, – попытался убедить его Мо Жань. – У ваших сапог слишком гладкие подошвы. А я не смогу вовремя подхватывать вас всякий раз, когда будете падать.

Чу Ваньнин угрюмо задумался над его словами, а потом все-таки отошел к межевой насыпи, стянул сапоги и бросил их возле стога, после чего босиком вернулся на прежнее место и с головой погрузился в срезание рисовых колосков.

К полудню Чу Ваньнин худо-бедно научился управляться с серпом, и его движения стали гораздо более легкими и ловкими. Стог, в который они с Мо Жанем подкидывали срезанные колосья, мало-помалу превратился в высокий золотистый холмик.

Собрав урожай с большого участка поля за один заход, Чу Ваньнин слегка утомился. Он выпрямился и, переводя дух, утер пот со лба уголком рукава. Гулявший над золотистыми волнами колосьев сухой ветерок принес с собой приятную осеннюю прохладу. Чу Ваньнин вдруг чихнул. Мо Жань тут же обернулся и озабоченно поинтересовался:

– Вы, наверное, замерзли?

– Нет, – покачал головой Чу Ваньнин. – Просто зола^[50] в нос попала.

Мо Жань улыбнулся и хотел было что-то добавить, но тут издалека, со стороны тутовой рощицы, вдруг раздался звонкий голос молодой крестьянской девушки.

– Еда готова! – кричала она, рупором приложив руки к губам. – Идите есть! Обед!

– Наверное, это та самая девушка, которая пела, – не оборачиваясь, произнес Чу Ваньнин.

Повернув голову, Мо Жань прижал ко лбу ребро ладони и вгляделся в даль, после чего подтвердил:

– Да, это и впрямь она. Вы узнали ее по голосу, учитель?

– Да. Только она могла позвать всех обедать таким мелодичным и переливчатым криком.

С этими словами Чу Ваньнин понес к «золотистому холмику» последнюю корзину с колосьями. Его ноги были все в грязи, так что обуваться ему совсем не хотелось, поэтому он двинулся в сторону тутовой рощи как был босиком. Мо Жань с улыбкой покачал головой и, подхватив с земли его сапоги, поспешил следом.

Крестьянский обед варили в огромных котлах. Когда женщины приволокли три больших бадьи и подняли крышки, оказалось, что в первой был дымящийся отварной рис, во второй – тушеная с мясом капуста, а в третьей – тофу в овощном бульоне.

На самом деле простой люд Нижнего царства жил не то чтобы очень хорошо, и мясо у крестьян считалось непозволительной роскошью; однако раз уж к ним в деревню прибыли господа бессмертные с самого пика Сышэн, староста решил потчевать гостей и мясом тоже, а не одними овощами. По этой причине в капусте было достаточно много не только обыкновенного мяса, но и нарезанной грудинки.

Едва с бадьи сняли крышку, над поляной тотчас заструился аппетитный мясной аромат. Здоровенные деревенские мужики принялись взволнованно сглатывать слюну.

– Еда у нас скромная, но вы уж не откажите в милости и угоститесь, господа бессмертные, – зычным голосом пригласила Мо Жаня с Чу Ваньнином к трапезе жена старосты, дородная женщина лет пятидесяти, и широко, весело улыбнулась. – Мясо мы мариновали сами, и все овощи – с огорода. Надеюсь, не побрезгуете.

– Что вы, что вы, ни в коем случае не побрезгуем, – поспешно замахал руками Мо Жань.

Он наполнил рисом две миски; одну протянул учителю, а другую оставил себе.

Заглянув в бадью, Чу Ваньнин слегка занервничал: капусту с мясом покрывал толстый слой острого перца. Тетушка же, как назло, начала обхаживать Чу Ваньнина с большим радушием и тотчас налила ему целый половник обжигающе острого бульона, а потом еще и подложила ему в миску сразу несколько кусков ароматного мяса, красного от специй.

Для привыкших к острому жителей царства Шу такой обед, разумеется, был просто до смерти вкусным. Для Чу Ваньнина же он мог закончиться смертью в буквальном смысле.

В то же время воротить нос от угощения, предложенного с такой сердечностью, было бы нехорошо, и Чу Ваньнин застыл в нерешительности, не зная, как поступить. Тут вдруг чья-то рука протянула ему другую миску с рисом, политым овощным супом с тофу. Конечно, это блюдо было попреснее и пожиже, но как раз такие Чу Ваньнин и любил.

– Давайте поменяемся, – предложил Мо Жань.

– Не нужно, ешь сам, – сразу отказался Чу Ваньнин.

Услышав это, жена старосты в изумлении замерла. Прошло немало времени, прежде чем она наконец очнулась и, хлопнув себя пол лбу, воскликнула:

– Ох ты, неужели господин бессмертный не может есть острое?

Видя, как устыдилась женщина, Чу Ваньнин поспешил ее успокоить:

– Нет-нет, могу, немножко.

С этими словами он взял палочками немного политого острым бульоном риса и положил в рот.

В наступившей тишине крестьяне наблюдали, как лицо Чу Ваньнина стремительно покраснело, напряженно сжатые губы задрожали, и...

– Кхе-кхе-кхе-кхе...

Чу Ваньнин разразился оглушительным кашлем.

Кто сказал, что в мире всего три невыносимых вещи: любовь, нищета и чихание? Очевидно, в этот список следует добавить перец.

Чу Ваньнин переоценил свои силы, а вот остроту перца, наоборот, недооценил. Его лицо побагровело от приступа жесточайшего кашля, и он не мог вымолвить ни слова. Потрясенные крестьяне замерли. Чей-то несмышленый ребенок, спрятавшись за взрослым, захихикал было, но быстро получил подзатыльник.

Мо Жань поспешно отложил свою миску с палочками, наполнил супом еще одну и протянул ее учителю. Как только Чу Ваньнин выпил бульон, ему стало немного полегче; однако встреча горячего бульона с обожженным перцем языком все же причинила ему ужасную боль. Чу Ваньнин поднял красное, пышущее жаром лицо, взглянул на Мо Жаня слезящимися глазами и сипло потребовал:

– Еще.

Глава 137. Мы с учителем остались на ночлег в чужом краю

Мо Жань склонился над бадьей и налил для Чу Ваньнина еще супа. Когда он передавал миску, его пальцы случайно коснулись руки учителя, и он дернулся от неожиданности. Рука дрогнула, и суп пролился на землю.

Чу Ваньнин слегка нахмурился, но ему было не до опрятности. Он подхватил миску и стал жадно пить суп в надежде наконец-то заглушить мучительное жжение во рту. Мо Жань же сидел рядом и молча глядел на его воспаленные, ярко-красные от острого перца губы, похожие на спрятанные среди листвы сочные плоды или пышные бутоны на кончиках ветвей.

Шлеп! Мо Жань вдруг резко вскинул руку и залепил самому себе пощечину.

Крестьяне ошеломленно перевели на него взгляды. Повисла мертвая тишина.

Мо Жань смущенно кашлянул и хриплым голосом пояснил:

– Комар на щеку сел.

– Ой-ой! – вдруг преувеличенно громко заголосила какая-то девушка. – Осенние комары самые злющие! Хотят кровушки напиться, чтобы зиму пережить. Но у вас, господин бессмертный, наверное, есть с собой целебная мазь?

– А? – Мо Жань удивленно повернулся на голос.

К нему обращалась хорошенькая девушка в ватной курточке нефритово-зеленого цвета. Ее блестящие волосы цвета воронова крыла были заплетены в длинную косу. Выразительные глаза и темные брови ярко выделялись на фоне светлой нежной кожи, но глядела девушка весьма дерзко. Как только они с Мо Жанем встретились взглядами, ее глаза вспыхнули страстным огнем.

Мо Жань молчал. В его голове промелькнула лишь одна мысль: а, кажется, это та самая девушка, которая недавно пела.

Он не уловил ее посыл, зато крестьянка, которая сидела рядом с той девушкой, – весьма проницательная женщина, родившая за свою жизнь семерых детей, мгновенно сообразила, о чем думает девица.

– Господа бессмертные пробудут у нас в деревне совсем недолго, как урожай соберем – сразу уедут. Разве они стали бы брать с собой снадобья на такой короткий срок? – доброжелательно пояснила она. – Лин-эр, чуть погодя занеси господину горшочек мази.

Девушка по имени Лин-эр тут же просияла:

– Чудно! Тогда вечером занесу господину бессмертному снадобье.

Мо Жань только беспомощно вздохнул про себя. Он и рта не успел открыть, а эти две порывистые женщины уже все решили за него. Повернувшись к Чу Ваньнину, он увидел, как тот достал носовой платок и с едва заметным отвращением принялся неторопливо стирать с пальцев капли пролитого супа.

Мо Жань был не силен в общении с женщинами, поэтому шепнул Чу Ваньнину:

– У меня тоже все руки в супе. Когда закончите, пожалуйста, дайте мне свой платок, я ладони протру.

Чу Ваньнин передал ему свой платок, тот самый, с вышитыми цветами яблони.

Мо Жань вспомнил, что в Персиковом источнике Чу Ваньнин пользовался тем же самым платком. Пусть его учитель и выглядел холодным, высокомерным и безразличным ко всему, в душе он был сентиментальным однолюбом – это Мо Жань подметил еще в прошлой жизни. Он мог десятилетиями не менять расстановку мебели в своем жилище, одеваться в одной и той же манере. Мо Жань, однако, не ожидал, что у него даже к носовым платкам то же самое отношение.

Платок выглядел довольно изношенным, и нитки вышивки давно полиняли, но сентиментальный Чу Ваньнин явно привязался к нему и даже не думал выбрасывать.

Вытерев руки, Мо Жань еще раз внимательно взглянул на платок и внезапно заметил, что, хотя цветы яблони были вышиты весьма тщательно и с вниманием к деталям, стежки выглядели кривыми и неаккуратными. С первого взгляда было ясно, что вышивал новичок. Мо Жань невольно застыл в изумлении.

Наверное, учитель сам вышивал эти цветы в свободное время. Представив, как Чу Ваньнин, с его каменным лицом, деловито протыкает иголкой ткань и стежок за стежком вышивает цветы яблони, Мо Жань не смог сдержать улыбки...

Он хотел получше рассмотреть платок, но Чу Ваньнин протянул руку и забрал его обратно.

– Зачем забираете? – спросил Мо Жань. – Давайте я его постираю.

– Я могу сделать это сам, – отрезал Чу Ваньнин и снова взял в руки свою миску.

Мо Жань, в планы которого не входило опять наблюдать за тем, как учитель пытается свести счеты с жизнью, торопливо поменял его миску на свою.

– Возьмите мою, я еще из нее не ел.

– Если вы не можете есть острое, господин бессмертный, то и не надо, ничего страшного! – вмешалась жена старосты.

Чу Ваньнин поджал губы, опустил глаза и надолго замолчал. Потом наконец выдавил:

– Прошу прощения.

Он поменялся мисками с Мо Жанем. Забрав у Чу Ваньнина перченое мясо, Мо Жань немедленно подхватил палочками и положил в рот кусок жирной грудинки.

В миг, когда он сидел рядом с Чу Ваньнином, слушая шорох ветра в осенней листве и кваканье лягушек на рисовых полях, Мо Жаню в голову вдруг пришла совершенно нелепая, вздорная мысль: как было бы славно, если бы они могли вот так вот просидеть всю жизнь. Раньше он постоянно ощущал себя обделенным, а потому как безумный кидался все отнимать у других. Ныне же он ясно чувствовал, что у него все есть, а большего он и желать не смел.

Страда обычно длилась чуть больше половины месяца, и все это время Чу Ваньнину с Мо Жанем предстояло провести в деревне Юйлян.

Деревенька была не из зажиточных, однако пара свободных домиков для господ бессмертных нашлась без труда. Правда, с мебелью возникли сложности. Жена старосты скрепя сердце принесла было им пару толстых тюфяков, но Мо Жань с Чу Ваньнином, как воспитанные люди, тактично отказались, не желая обделять бедных жителей деревни.

– Нам будет тепло и на рисовой соломе, – сказал Чу Ваньнин. – На тюфяках лучше спите сами.

– Мы как-никак совершенствующиеся, – с улыбкой добавил Мо Жань. – Не станем же мы отбирать у вас постели.

Староста, мучаясь угрызениями совести, все повторял:

– Ох, простите нас, раньше-то тюфяков много у нас было, да только о прошлом годе, когда разгул нечисти был, деревня погорела, и многие вещи...

– Ничего страшного, – успокоил его Чу Ваньнин.

Им пришлось произнести еще пару утешающих фраз, прежде чем староста с женой наконец ушли к себе. Мо Жань стал помогать учителю с постелью. Он намеревался подложить под циновку Чу Ваньнина побольше рисовой соломы, чтобы постель получилась помягче. В эти мгновения он ужасно напоминал пса, который приволок в дом свою лежанку в надежде устроиться у хозяина в ногах.

Какое-то время Чу Ваньнин, прислонившись к краю стола, бесстрастно наблюдал за действиями ученика, а потом сказал:

– Уже достаточно. Еще немного – и я буду спать не на постели, а в стогу.

Мо Жань смущенно поскреб в затылке:

– Сегодня не было времени, но завтра я обязательно схожу на ближайший рынок и куплю для вас хороший тюфяк.

– Ты, значит, уйдешь за тюфяком, а вся работа в поле останется на мне? – Чу Ваньнин красноречиво покосился на ученика. – И так хорошо. Получилось просто отлично.

Он подошел ближе и принюхался.

– Пахнет рисом.

– Нет, так не годится, – запротестовал Мо Жань. – Учитель, вам нельзя мерзнуть, вы же...

– Зима пока не пришла, – нахмурив брови, перебил его Чу Ваньнин. – Зудишь и зудишь, зудишь и зудишь... К чему столько разглагольствований? Давай, иди к себе. Я устал за день и ног не чувствую, хочу поскорее лечь спать.

Мо Жань послушно удалился.

Сняв сапоги, Чу Ваньнин зачерпнул из чана воды, по-быстрому ополоснул ступни и уже хотел забраться на лежанку, как вдруг раздался гулкий стук в дверь: это вернулся Мо Жань.

– Учитель, я вхожу!

– Я же просил, не произноси эти слова, когда заходишь в мою комнату! – вскипел Чу Ваньнин.

Но Мо Жань в ответ на его вспышку гнева только улыбнулся и протиснулся в приоткрытую дверь, толкнув створку головой: руками сделать это он никак не мог. Рукава Мо Жаня были закатаны по локоть, в руках он держал кадку с чистой горячей водой, над которой поднимался белесый пар.

Глаза молодого человека за пеленой пара светились как-то особенно ярко, почти обжигали своим блеском.

Опустив кадку возле постели Чу Ваньнина, Мо Жань, крайне довольный собой, улыбнулся, так, что на его щеках четко обозначились ямочки, и сказал:

– Учитель, вы весь день трудились, поэтому вам стоит хорошенько попарить ноги. А как закончите, я разомну вам ступни, и тогда ляжете спать.

– Не...

– Знаю, вы хотите сказать: «Не надо», – с улыбкой прервал его Мо Жань. – А вот и надо. После первого дня работы в поле всегда сильно ломит спину. Если вы не отдохнете как следует, завтра не сможете встать с постели, и деревенские ребятишки опять станут над вами смеяться.

Вода в кадке обжигала, но не настолько, чтобы нельзя было потерпеть.

Чу Ваньнин опустил в воду босые ноги с округлыми пальцами и выступающими косточками на плавных изгибах лодыжек. Кожа на его ступнях, давно не бывавших на солнце, была такой белой, что казалась почти прозрачной.

Взглянув на его ноги, Мо Жань вдруг подумал, что, пожалуй, они красивее и белее, чем у всех этих нежных прелестниц царства Шу.

Пока Чу Ваньнин парил ноги, Мо Жань сидел за столом и читал книгу, которую взял с собой с пика, – скучный трактат об исцеляющих даосских техниках. В доме стало тихо настолько, что они оба невольно начали дышать медленнее и тише, дабы другой не услышал. Тишину в комнате, освещенной одной лишь свечой, нарушал лишь тихий плеск воды, раздававшийся, когда Чу Ваньнин менял положение ног.

– Я попарил ноги, и они больше не ноют. Можешь возвращаться к себе.

Но Мо Жань уходить не собирался: он больше не верил Чу Ваньнину, когда тот произносил что-то вроде «не больно» или «терпимо». Отложив книгу, он опустился на одно колено у постели Чу Ваньнина и схватил его за ногу, которую тот не успел отдернуть.

– Я вернусь к себе, когда разомну вам ноги, – не допускающим возражений тоном сказал Мо Жань, твердо глядя ему в лицо.

Чу Ваньнину жутко хотелось хорошенько пнуть ученика, чтобы поскорее проваливал из его комнаты и перестал своевольничать.

Но сильная рука Мо Жаня цепко удерживала его ступню, прижимаясь к коже мозолистым подушечками и ложбинкой между большим и указательным пальцами. Распаренные ноги Чу Ваньнина стали гораздо чувствительнее, и от прикосновения Мо Жаня ему стало очень щекотно. Теперь пришлось сделать надо собой усилие, чтобы не засмеяться. Так он упустил возможность проявить строгость и прогнать Мо Жаня.

Мо Жань уже опустил его ступню себе на колено и принялся тщательно ее разминать.

– Учитель, вам, наверное, было холодно работать в поле, да? – спросил Мо Жань, не отрываясь от своего занятия.

– Сносно.

– И под ногами были одни гнилые листья да сухие стебли... Глядите, вот тут царапина.

Чу Ваньнин взглянул на свою правую ногу – на ней и впрямь обнаружилась пустяковая ранка.

– Всего лишь маленькая царапина. Я ее даже не чувствую.

– Я взял с собой целебную мазь для ран, – сказал Мо Жань. – Подождите немного, учитель, я ее принесу и помажу вам ступню. Эту мазь изготовила тетушка, и она очень хорошо заживляет, за ночь все пройдет.

С этими словами он тут же умчался к себе. Его жилище находилось прямо напротив дома Чу Ваньнина, через дворик, всего в десятке шагов, поэтому он очень скоро вернулся с горшочком душистой мази.

– Тебе все лишь бы по-своему делать, да?

– Нет, просто, если ранка загноится, потом проблем не оберетесь. Давайте ногу, учитель.

Чу Ваньнин был ужасно смущен. Ноги всю жизнь были для него очень интимной частью тела; он всегда был безукоризненно одет и обут и уж точно не привык разгуливать по округе босиком. Его ног никогда не касался даже чужой взгляд, не то что чужие руки.

Именно потому, что Чу Ваньнин совершенно не представлял, каково это, когда тебе разминают ноги, он и позволил Мо Жаню помассировать ступни. Он даже представить себе не мог, что после массажа наступит такое приятное расслабление, а в груди начнется покалывание, будто сердце грызут муравьи. Из-за этих ощущений он заметно колебался, прежде чем снова протянуть ученику стопу.

Мо Жань глядел на его порозовевшие от горячей воды чистые ноги, прикрытые краем одежды, на ровные, изящные пальцы, на ногти, напоминавшие блестящий тонкий лед, какой покрывает гладь южных озер в суровые морозные зимы; однако после распаривания кончики его пальцев приобрели бледный пунцовый оттенок, отчего казалось, будто в каждую из льдинок вмерз готовый вот-вот раскрыться цветок красной яблони.

Мо Жань вновь опустился на колени и бережно, с почтением взял в руки эту теплую яблоневую ветвь.

И он ощутил, как эта ветвь слегка задрожала в его ладонях, трепеща лепестками.

– Учитель...

– В чем дело?

Голос Чу Ваньнина будто бы звучал более хрипло, чем обычно. Мо Жань резко поднял голову. В тот самый миг горящая свеча заплакала воском, и с нее с оглушительным треском посыпались искры. Мо Жань с Чу Ваньнином столкнулись взглядами. В приглушенном свете глаза у обоих горели особенно ярко.

– Вы...

Чу Ваньнин спрятал глаза за завесой густых ресниц и невозмутимо произнес:

– Мне щекотно. Давай побыстрее.

Мо Жань тихо угукнул, опустил голову и постарался обработать ранку как можно скорее.

– Ну вот, учитель, готово! – наконец произнес Мо Жань. Все это время, прикасаясь к учителю, он здорово робел, поэтому объявил о завершении своих трудов несколько громче, чем нужно. Чу Ваньнин даже вздрогнул от неожиданности.

Пока учитель обувался, Мо Жань с опущенной головой тихо сидел рядом, как смышленый и послушный пес.

– Как следует отдохните, учитель, – сказал Мо Жань. – Если завтра у вас что-нибудь заболит, не ходите в поле. Я один могу выполнить работу за двоих.

Однако Чу Ваньнин не успел ничего ответить, так как из-за двери вдруг раздался очаровательный девичий голосок:

– Господин бессмертный Мо, а господин бессмертный Мо! Вы дома?

Глава 138. Учитель – самый притягательный человек для других

Чу Ваньнин поднял глаза и, бросив на своего ученика бесстрастный взгляд, произнес:

– Это к тебе.

– А? Кто мог прийти ко мне в такой поздний час?

Чу Ваньнин вытеснил из головы Мо Жаня все остальные мысли. Молодой человек напрочь забыл обо всем, что произошло днем за обедом, в том числе и о том, что деревенская девушка обещала принести ему целебную мазь.

– Наверняка та девушка, которая пела днем. Самая красивая в деревне, – как бы ненароком отметил Чу Ваньнин.

– Да?.. А мне почему-то показалось, что все девушки в этой деревне одинаково красивые...

Услышав это, Чу Ваньнин ненадолго умолк, а потом поинтересовался:

– Неужели за пять лет, что мы не виделись, ты успел ослепнуть?

Вопрос поставил Мо Жаня в тупик. Учитель говорил своим обычным равнодушным тоном, но, когда Мо Жань вскинул на него глаза, сразу заметил в его взгляде смешливые искорки. Видимо, Чу Ваньнин был в хорошем настроении, раз подшучивал над своим учеником. Мо Жаню невольно стало приятно от этой мысли, и у него на душе тоже вмиг посветлело.

У двери жилища Мо Жаня с украшенным белыми цветами синим тряпичным свертком в руках действительно стояла та девушка по имени Лин-эр и усердно звала:

– Господин бессмертный Мо! Господин...

– Я здесь, – внезапно раздался у нее за спиной низкий мужской голос.

Лин-эр обернулась и увидела Мо Жаня, который откинул занавеску на входе в дом напротив и, улыбаясь ей, привалился боком к дверному косяку.

– Милая девушка, уже довольно поздно. Что-то случилось?

Лин-эр сперва удивилась, потом обрадовалась и подошла к нему.

– Хорошо, что вы еще не легли спать. Вот, возьмите, это от моей тетушки, она велела принести. Вы... попробуйте, должно помочь.

С этими словами девушка передала ему сверток. Развернув ткань, Мо Жань увидел внутри три глиняных горшочка.

– А что это?

– Мазь из целебных трав, – охотно пояснила Лин-эр и с улыбкой указала на свою щеку. – В полдень вы сказали, что вас вот сюда комар укусил...

– А, точно.

Мо Жань невольно смутился. Укус комара был сущим пустяком, но эта девушка все равно запомнила и не поленилась принести ему снадобье.

Какие же в деревне Юйлян добросердечные жители...

– Но укусил, видимо, не так уж и сильно. – Лин-эр вдруг привстала на цыпочки и добросовестно осмотрела щеку Мо Жаня. Ее улыбка засияла еще ярче. – Даже шишки от укуса не видно.

Мо Жань сухо кашлянул.

– Ну, я все-таки совершенствующийся...

Лин-эр тут же радостно хлопнула в ладоши.

– Да уж, вы, бессмертные заклинатели, такие интересные люди! Будь у меня природные способности, я бы тоже хотела заниматься совершенствованием. Жалко, конечно, но мне не суждено.

Они обменялись еще парой фраз, а потом Мо Жань поблагодарил девушку и с мазью в руках вернулся в дом. Чу Ваньнин к тому моменту уже пересел за стол и неторопливо листал оставленную Мо Жанем книгу. Услышав шаги, он поднял голову и уставился на горшочки в руках у ученика.

– Лекарственная мазь на травах, – смущенно пояснил Мо Жань.

– Тебя и впрямь укусил комар? – поинтересовался Чу Ваньнин. – Подойди, я посмотрю.

В свете свечи кожа Мо Жаня приобрела особенно глубокий медовый оттенок, отчего лицо молодого человека казалось еще более мужественным. Какое-то время Чу Ваньнин молча искал укус, а потом наконец спросил:

– И куда укусил? Где шишка?

Мо Жань смущенно поскреб затылок.

– Кожа у меня толстая, прочная, давно все рассосалось. – Он поставил все три горшочка с охлаждающей мазью Чу Ваньнину на стол. – Мне это снадобье незачем, так что оставлю его вам, учитель. Вас комары кусают чаще.

Чу Ваньнин не стал отказываться от мази, только сказал:

– Сперва мазь от ран, теперь – от укусов. Того и глядишь, скоро открою лавку снадобий.

Мо Жань потер свой красивый прямой нос и улыбнулся, очень сдержанно, но в то же время открыто и добродушно. Глядя на эту улыбку, Чу Ваньнин протянул руку, ткнул Мо Жаня пальцем в лоб и сказал:

– Уже поздно. Возвращайся к себе и ложись спать.

– Ага. Приятных снов, учитель.

– Приятных снов.

Правда, той ночью приятных снов не случилось ни у одного, ни у другого. Они лежали каждый в своем убогом домишке, разделенные двориком в десять шагов шириной, и ворочались с боку на бок, не в силах уснуть.

Мысли Чу Ваньнина были очевидны: он размышлял о том, что теперь Мо Жань явно относится к нему совсем иначе, чем пять лет назад, и пусть он к этому пока не привык, в глубине его души расцветала невиданная доселе радость.

Мо Жаню не давали уснуть куда более сложные размышления. Он крутился с боку на бок, подкладывал руки под голову и ковырял пальцем доски, вспоминая события прошедших пяти лет и думая об учителе. Он чувствовал, что и Чу Ваньнин стал относиться к нему иначе, мягче, чем прежде, будто простил его за все былые проступки и был готов вновь проявлять к нему доброту, но в то же время почему-то от случая к случаю все равно сердился на него по каким-то непонятным причинам.

В конце концов Мо Жань вспомнил, что уже давно не виделся с Ши Мэем.

Верно, ему следует подумать и о Ши Мэе. Но Ши Мэй... На самом деле все это время, с тех пор как Мо Жань вернулся на пик Сышэн и увидел Ши Мэя, его не покидало ощущение, что они стали друг другу чужими.

Оберегать Ши Мэя уже давно превратилось у него в привычку, и он проявлял заботу о нем, даже не задумываясь. Он делал так всегда. Но что дальше? Мо Жань был по-прежнему очень привязан к Ши Мэю пятилетней давности, но красивого молодого мужчину, в которого Ши Мэй превратился пять лет спустя, он в свое сердце так и не пустил.

Мо Жань понятия не имел, что ему делать с этим ощущением отчужденности. Откуда оно взялось в его душе? Как поступить?

На следующий день Чу Ваньнин поднялся спозаранку. Выйдя на улицу, он столкнулся с Мо Жанем, который в тот же самый момент откинул занавеску и вышел наружу.

– Доброе утро, учитель, – поприветствовал его Мо Жань.

– Доброе. – Чу Ваньнин мельком покосился на него. – Не выспался?

Мо Жань через силу улыбнулся:

– Не привык к такой постели. Ничего страшного, в полдень вздремну.

Они вместе отправились в поля. Утренний воздух был напоен свежим, сладковатым ароматом трав; на окружающих просторах царило полное безмолвие, которое изредка нарушало лишь лягушачье кваканье да стрекот цикад.

Чу Ваньнин сладко зевнул. Внезапно его взгляд зацепился кое за что забавное, и он не смог сдержать улыбки.

– Мо Жань.

– Да?

Чу Ваньнин протянул руку и вытащил из его волос застрявшую рисовую соломинку.

– Что, всю ночь без остановки катался по постели? – с легким смешком произнес он. – Вся голова в соломе.

Мо Жань уже хотел начать объясняться, но тут вдруг заметил, что у Чу Ваньнина в волосах тоже застряла короткая соломинка, и невольно рассмеялся.

– Выходит, вы тоже по постели катались, учитель.

С этими словами он вытянул из волос Чу Ваньнина блестящий стебелек.

На востоке всходило солнце. Учитель и ученик, залитые золотистым сиянием первых утренних лучей, стояли и смотрели друг на друга. Как и всегда, один – слегка опустив голову, в то время как другому приходилось едва заметно задирать подбородок.

Вот только пять лет назад опускал голову Чу Ваньнин, а задирал – Мо Жань. Теперь же все было ровно наоборот. Время неумолимо шло вперед; Мо Вэйюй больше не был тем юнцом, на которого учитель смотрел сверху вниз.

Казалось, только теперь прошедшие годы наконец спокойно улеглись в голове, и пришло время принять произошедшие изменения. Мо Жань вдруг, не удержавшись, спрыгнул с межи на поле, а потом повернулся к Чу Ваньнину, раскинул руки в стороны и крикнул:

– Учитель, прыгайте, я ловлю!

– Ты с ума сошел? – отозвался Чу Ваньнин, глядя на него с межи высотой всего в половину человеческого роста.

– Ха-ха-ха!

Чу Ваньнин разулся и грациозно спрыгнул на запруженное водой поле. Ступням тут же стало холодно. Затем он решительным взмахом рукава отмерил себе большой участок поля и сказал:

– Вот это все – мое. Вчера я срезал меньше колосьев, чем ты, но сегодня тебе точно придется признать поражение.

Мо Жань поднял руки и задумчиво поскреб одной из них в затылке. Его губы изогнулись в улыбке, и на щеках появились ямочки.

– Хорошо. Если я проиграю, приготовлю для вас много-много печенья в форме цветов лотоса, а еще настряпаю «львиных голов» с крабовым мясом.

– И сладких корней лотоса с клейким рисом, – добавил Чу Ваньнин.

– Хорошо! Ну а если вы проиграете, учитель? – Глаза Мо Жаня заискрились, будто звезды, отраженные в озерной воде, или озорные солнечные блики. – Что тогда?

Чу Ваньнин равнодушно покосился на него:

– А что ты хочешь?

Мо Жань задумчиво пожевал губами. Подумав немного, ответил:

– Если вы проиграете, то будете должны съесть много-много печенья в форме цветов лотоса и «львиных голов», которые я для вас приготовлю. – Помедлив, он мягко добавил: – И много-много сладких корней лотоса с клейким рисом.

«Неважно, победите вы или проиграете, учитель. Я в любом случае сделаю так, чтобы вы радовались».

Если в первый день у Чу Ваньнина плохо получалось собирать рис, то на второй он орудовал серпом уже вполне умело. Он был из тех, кто всегда шел до победного конца. Да, пусть еще вчера над ним смеялись, но сегодня уже никто не смел глядеть на него снисходительно. Закусив удила, он с головой погрузился в монотонную работу и уже к полудню собрал намного больше, чем Мо Жань.

Когда они с крестьянами уселись под тутовыми деревьями обедать, Чу Ваньнин лучился довольством. Разумеется, вслух он ничего не говорил, да и по его как всегда невозмутимому лицу было сложно что-то понять, однако его взгляд то и дело устремлялся вдаль, туда, где на поле высокой золотистой горой возвышался стог собранного им риса.

– Лин-эр, пойди и дай господину бессмертному добавки.

Они сидели кружком, и тетушка краем глаза приметила, что в миске Мо Жаня, который ел очень быстро, вот-вот проглянет дно.

Мо Жань стремительно, словно куда-то торопился, отставил миску с палочками в сторону и с улыбкой отказался:

– Не надо, я уже сыт. Мне нужно ненадолго покинуть деревню по одному делу, попозже вернусь. А вы пока обедайте.

На лице удивленной Лин-эр тотчас проступила легкая тревога.

– Что же, господин бессмертный, вы больше не будете? Может, вам не понравилась еда? Если вам такое не по душе, я... я могу... приготовить для вас что-то другое...

– Нет-нет, все было очень вкусно! – простодушно улыбнулся Мо Жань, который, конечно же, даже не догадывался о тайных надеждах девушки, и, махнув рукой на прощание, пошагал в сторону конюшни.

– Куда ты? – спросил у него Чу Ваньнин.

Мо Жань вполоборота улыбнулся ему.

– Нужно купить кое-что. Я скоро вернусь.

– Господин бессмертный...

– Ладно, пусть идет, – сухо произнес Чу Ваньнин и подцепил палочками кусок жареного тофу.

Хотя эти господа бессмертные и прибыли в деревню вместе, люди опытные сразу поняли, кто из двоих стоит выше по положению и чье слово имеет больший вес. Кроме того, Чу Ваньнин обладал такой холодной и суровой внешностью, что после того, как он открыл рот и дал ученику свое дозволение, крестьяне больше не осмелились настаивать и отпустили Мо Жаня с миром.

После обеда каждый занялся делом по душе. Кто-то прилег на землю и жевал листья табака, кто-то, зажмурившись, грелся на солнышке и дремал. Женщины собрались рядышком и принялись шить теплую одежду, а дети с радостным гомоном носились вокруг на бамбуковых палочках-лошадках. Чья-то донельзя тощая кошка с надеждой обнюхивала землю, пытаясь найти среди объедков чем бы поживиться. Ее розовый нос подрагивал, втягивая воздух, а уши настороженно встали торчком.

Чу Ваньнин сидел, привалившись спиной к стогу, и отдыхал с чашкой горячего чая в руках. Заметив несчастную тощую кошку, он поманил ее рукой, чтобы дать ей что-нибудь, но та, к сожалению, людям не доверяла. Стоило Чу Ваньнину поднять руку, как она тут же зашипела, уверенная, что он хочет ее ударить, и умчалась прочь.

Чу Ваньнин молча глядел ей вслед. Неужели он настолько страшный, что даже кошки его боятся?

Он как раз обдумывал эту мысль, угрюмо подперев щеку рукой, когда рядом вдруг раздалось тихое позвякивание медных пластинок. К Чу Ваньнину в приподнятом настроении подошла Лин-эр, тоже с чаем в руках, и присела рядом.

Чу Ваньнин повернул голову и бесстрастно взглянул на нее. Девушка и впрямь была невероятно хороша собой. Больше всего удивляло то, что она не была худосочной – напротив, имела весьма крепкую и ладную фигуру, что было редкостью для жительниц захолустных деревень. Кроме того, она явно знала толк в нарядах. Денег на украшения у нее не было, но она насобирала кусочки меди и металлические пластинки, дочиста отмыла их, а потом отшлифовала до формы кружочков, проделала дырочки и пришила к одежде. При каждом шаге пластинки издавали тихий мелодичный звон, а еще ярко блестели на солнце.

– Господин бессмертный, – звонко позвала она Чу Ваньнина сладким, как перезревшие ягоды, голосом.

– Что вам нужно? – спросил Чу Ваньнин голосом холодным, как предрассветная дымка.

Лин-эр немного ошарашил его грубый тон, но она тут же расплылась в улыбке.

– Ничего. Просто увидела, что вы сидите тут совсем один и скучаете, и решила немножко с вами поболтать.

Чу Ваньнину слабо верилось в то, что его лицо располагало к дружескому общению, – кошка была тому ярким доказательством. Но кошка не человек. Кошка не знает, что такое холодный расчет, зато у человека могут быть самые разные мотивы.

Как и следовало ожидать, сперва Лин-эр, отвлекая внимание, трещала о всяких пустяках, а потом как бы невзначай спросила:

– Господин бессмертный, а у вас на пике Сышэн... каких людей принимают в ученики? Как думаете, я бы... подошла?

– Протяните руку, – велел Чу Ваньнин.

– Ой...

Широко раскрыв глаза от волнения, она незамедлительно и с большим воодушевлением исполнила его просьбу. Чу Ваньнин приложил кончики пальцев к ее запястью и долго слушал сердцебиение, после чего наконец убрал руку и подытожил:

– Не подходите.

Лин-эр вдруг залилась румянцем.

– Это потому что я... не обладаю природным талантом?

– Когда я попросил вас протянуть руку, вы сразу поняли, что я буду проверять ваше духовное ядро. Из этого я делаю вывод, что вы уже задавали кому-то такой же вопрос, – пояснил Чу Ваньнин. – Барышня, ваша судьба никак не связана с совершенствованием. Даже если вы будете заниматься духовными практиками до преклонных лет, у вас все равно не получится заложить основу для формирования ядра, и все эти годы, проведенные в горах, вдали от людей, пройдут зря. Оставьте эти мысли, так будет лучше всего.

Лин-эр ничего не ответила, только опустила глаза с крайне разочарованным видом. Прошло немало времени, прежде чем она наконец покачала головой и тихо произнесла:

– Большое вам спасибо за наставление, господин бессмертный.

– Не стоит благодарности.

Лин-эр молча пошла прочь. Чу Ваньнин же глядел ей вслед, испытывая смешанные чувства. В Нижнем царстве гораздо больше людей жаждали попасть в какую-нибудь духовную школу, чем в Верхнем. Причина была проста: для жителей Верхнего царства совершенствование было не более чем способом добиться известности и тем самым приумножить славу своего рода. Для людей из Нижнего царства возможность идти по пути совершенствования порой означала шанс выжить.

Чу Ваньнин снова откинулся спиной на стог и отпил из чашки. Заметно похолодало, поэтому чай даже за такое короткое время успел остыть. Он в три глотка допил остатки и прикрыл глаза, намереваясь немножко отдохнуть. Вчера Чу Ваньнин заснул слишком поздно, а сегодня еще и все утро трудился, так что из дремоты он провалился в долгий сон почти до вечера.

Когда Чу Ваньнин проснулся, небо уже алело красками заката. Над вершинами деревьев с карканьем кружили вороны, между межами ровными рядами лежали срезанные рисовые стебли, а в воздухе парила мелкая шелуха.

Чу Ваньнин в изумлении резко распахнул глаза. Он хотел просто немного подремать, привалившись к стогу, а сам проспал до самых сумерек. Видимо, из почтения к высокому положению бессмертного крестьяне не посмели его разбудить и так и оставили спать. Кто-то вдобавок накрыл его одеждой, судя по всему боясь, как бы он не простудился.

Одежда... Чу Ваньнин хотел было сесть, но тут вдруг уловил знакомый запах. Стряхнув с себя остатки сна, Чу Ваньнин опустил взгляд и понял, что этот толстый и грубый, но чисто выстиранный халат, от швов которого до сих пор пахло мыльным стручком, принадлежал Мо Жаню.

Почему-то при мысли об этом Чу Ваньнин расхотел вставать и расслабленно лег обратно, натянув халат до середины лица, так, что остались видны одни глаза.

Прищурившись, Чу Ваньнин устремил взгляд на поле и сквозь пелену густых ресниц увидел силуэт хозяина халата. Он нашел Мо Жаня глазами очень быстро: все-таки теперь его ученик превратился в высокого и прекрасно сложенного красавца и, где бы он ни стоял, его статная фигура всегда выделялась среди окружающих.

В данный момент молодой человек помогал старосте и остальным грузить собранный урожай в повозку. Он стоял спиной к Чу Ваньнину. Видимо, после целого дня тяжелой работы ему было очень жарко, поэтому он, как и остальные крестьяне, разделся до пояса, оголив крепкую спину.

Будто почувствовав на себе чей-то взгляд, Мо Жань обернулся, и Чу Ваньнин торопливо зажмурился, притворяясь спящим.

Прошло немало времени, прежде чем он осмелился опять тихонечко приоткрыть глаза и через щелку взглянуть на своего ученика из-под густых ресниц. Мо Жань к тому времени давно отвернулся. Лин-эр спрыгнула с межи, подошла к нему и, в смущении потупив глаза, протянула платок.

– Вот, господин бессмертный, промокните пот.

Мо Жань, который шел к телеге с охапкой рисовых колосьев, с улыбкой ответил:

– Я сейчас занят, подожди немного.

Счастливая Лин-эр стояла рядом и наблюдала за работой Мо Жаня, изредка подбирая выпавшие колоски, чтобы помочь.

– Спасибо, – сказал Мо Жань, удивленный таким рвением.

Девушка вся просияла – еще бы, ведь ее поблагодарил такой высокий, сильный красавец, от которого так и веяло обаянием мужественности. Слушая его прерывистое дыхание и глядя на крепкие мышцы его плеч, Лин-эр невольно зарделась.

– Господин бессмертный, если не утрете пот со лба, он затечет вам в глаза.

– Не могу, руки заняты, – торопливо отозвался Мо Жань.

Она совсем позабыла, что мужчинам и женщинам, которые не связаны личными отношениями, не следует прикасаться друг к другу, и, сжав в руках платок, ласковым голоском произнесла:

– Я могу вытереть вам...

Однако прежде, чем она успела договорить, по ее спине вдруг пробежал странный холодок.

Никто не заметил, когда к ним подошел Чу Ваньнин. На его плечи до сих пор был накинут плотный черный халат Мо Жаня, а лицо излучало легкое раздражение человека, который только-только проснулся.

– Мо Жань, – позвал он.

– Да?

Мо Жань, который еще мгновение назад был страшно занят, тотчас опустил охапку рисовых колосьев, утер нос и обернулся. Стоило ему увидеть лицо учителя, как он немедленно расплылся в улыбке.

– Вы проснулись, учитель!

– Тебе не холодно? – поинтересовался Чу Ваньнин, смерив его взглядом с ног до головы.

– Жарко! – с улыбкой отозвался Мо Жань.

В тот самый миг капля пота, которая давно собралась между его черных бровей, наконец сорвалась вниз и попала аккурат в правый глаз. Ойкнув, Мо Жань зажмурился, потом приоткрыл левый глаз и уставился на Чу Ваньнина взглядом, в котором читалась настойчивая просьба. Разумеется, брать платок у девушки ему было неловко, поэтому он решил попросить Чу Ваньнина:

– Учитель, мои глаза...

– Свой платок я постирал.

Лин-эр поспешно предложила:

– Тогда возьмите мой...

Но Чу Ваньнин, не обращая на девушку ни малейшего внимания, шагнул ближе, с бесстрастным лицом запрокинул голову и аккуратно промокнул лоб Мо Жаня краем своего белоснежного рукава.

Глава 139. Хороших снов, учитель

От неожиданности Мо Жань застыл. Нос уловил знакомый слабый аромат яблоневых цветов. Пусть лицо Чу Ваньнина ничего не выражало, его рукав касался глаз и бровей Мо Жаня очень бережно, и пот он вытирал с большой тщательностью. А главное – сейчас этот человек в белоснежных одеждах стоял так близко, что Мо Жань мог даже разглядеть каждую морщинку в уголках его глаз.

– Твоя взяла. Но ты не разбудил меня вовремя, поэтому твоя победа не может считаться честной, – внезапно заявил Чу Ваньнин, закончив промакивать своему ученику лоб.

Мо Жань сперва растерялся, но почти сразу с улыбкой возразил:

– Победил вовсе не я, а вы, учитель.

– Разве ты после обеда больше не собирал рис?

– Нет. Там оставалось совсем немного, и все собрали прежде, чем я вернулся с рынка. Я там провел немало времени, покупая всякие необходимые для зимовки вещи, потом еще долго ходил по домам, раздавал... – пояснил Мо Жань. – В общем, вы, учитель, собрали гораздо больше меня.

Чу Ваньнин негромко хмыкнул: было заметно, что он доволен. Помедлив, он поинтересовался:

– И что же ты купил? Тюфяки?

Прежде чем Мо Жань успел ответить, стоявшая рядом Лин-эр, которой показалось, что она молчит уже слишком долго, с улыбкой встряла в беседу:

– Господин бессмертный купил целую кучу всего! Бедная лошадка, которой пришлось тащить все это добро, с ног валится от усталости.

– Какую там кучу, просто немножко угля, мяса, сладостей всяких.

– А вот и нет! – возразила Лин-эр. – Еще господин бессмертный купил по тюфяку для всех жителей деревни! Тетушка, которая отбивала для них хлопок, до самой деревни помогала ему толкать телегу, такая она была нагруженная!

– Откуда у тебя столько денег? – поразился Чу Ваньнин.

– Скопил потихоньку, – улыбнулся Мо Жань. – На самом деле тюфяки были совсем недорогие, намного дешевле тех, что продают в Верхнем царстве.

– Ну а мясо?

– Заодно купил там же. Отдал старосте, пусть завтра для всех пожарят.

– А сладости? – с каменным лицом поинтересовался Чу Ваньнин.

Лин-эр весело захлопала в ладоши и сказала:

– Для деревенских детишек прикупил, ясное дело! Как только господин бессмертный Мо вернулся, сразу все им раздал – и солодовые карамельки, и османтусовые пирожные и еще много всего. Почти никто из наших ребятишек в жизни такого не пробовал, так что они сейчас на вершине блаженства. – Помедлив, девушка радостно добавила: – И мне тоже досталось немножко.

Эта девица явно была из общительных: уже несколько раз с поразительной непосредственностью вклинивалась в их разговор. До этого Чу Ваньнин совершенно не обращал на нее внимания, однако стоило ей упомянуть о том, что она попробовала сладости, как он тут же перевел на нее колючий взгляд.

– И как, вкусно?

– Очень, – немедленно ответила Лин-эр, не замечая подвоха. – Так сладко!

Чу Ваньнин неожиданно холодно усмехнулся.

– Ну так почему бы не съесть еще?

С этими словами он раздраженно тряхнул рукавами и пошел прочь. Мо Жань не понял, чем опять недоволен учитель, и хотел было броситься за ним, но тут у него перед глазами вдруг стало черно: это Чу Ваньнин скинул с плеч и швырнул ему в лицо халат. Мо Жань стянул его с головы и с тревогой уставился на Чу Ваньнина.

– Учитель?

– Стоишь тут голый! Что за вид? Тебе не холодно, а я мерзну от одного взгляда на тебя! Живо одевайся! – сурово велел Чу Ваньнин.

Мо Жаню было жарко, но он не посмел ослушаться и тут же молча натянул плотный халат. Ткань тут же намокла от пота и стала противно липнуть к телу. Мо Жань поднял трепещущие ресницы и непонимающе уставился на учителя.

Чу Ваньнин же, насупив длинные тонкие брови вразлет, продолжал:

– И запахни поплотнее, нечего стоять тут с воротом нараспашку! Никакого понятия о приличиях!

Мо Жань немедленно плотнее запахнул полы и туго затянул ворот, так, что теперь наружу не проглядывало ни кусочка голого тела. Почему-то это вызвало у Чу Ваньнина еще большее раздражение. Выругавшись себе под нос, он вновь тряхнул рукавами и направился прочь, оставив Мо Жаня стоять и смотреть ему вслед глазами недоумевающего глупого пса. Деревенский староста с женой и Лин-эр, наблюдавшие за этой сценой, были порядком озадачены.

Лин-эр с грустью прошептала:

– Какой злой этот господин бессмертный... Никогда не видела людей с таким непредсказуемым нравом... – В ее негромком голосе отчетливо слышалась жалость, а также желание угодить Мо Жаню. – Ваш учитель с вами слишком суров, а вы с вашим мягким и добрым нравом терпите и не...

Бормоча, она обернулась и вдруг столкнулась взглядом с Мо Жанем. Недосказанные слова застряли у нее в горле.

Лицо всегда такого доброжелательного и смешливого господина бессмертного Мо резко помрачнело, а взгляд сверкнул яростью оскалившегося волка.

Девушка мигом прикусила язык, но Мо Жань уже отвернулся, и теперь было трудно разглядеть, что именно пряталось на дне его глаз. Сердце Лин-эр взволнованно стучало. Она не могла понять, пригрезилось ей или же из-под личины сдержанного и добродушного человека на миг и впрямь проглянул свирепый оскал хищника.

– Извините, – глухо произнес Мо Жань. – Продолжайте без меня. Я беспокоюсь за учителя, пойду посмотрю, как он.

С этими словами он широким шагом устремился в ту сторону, куда ушел Чу Ваньнин.

Он нашел учителя на берегу реки. В воздухе кружил тростниковый пух; заходящее солнце уже наполовину затонуло в сверкающих водах, отчего вся река казалась объятой пламенем.

Мо Жань стремительно подбежал к Чу Ваньнину и остановился у него за спиной.

– Учитель! – позвал он, слегка запыхавшись.

Чу Ваньнин не ответил.

– Что я сделал не так?

– Ничего, – сказал Чу Ваньнин.

– Но тогда почему вы недовольны?

– Я доволен.

Мо Жань растерялся.

– Что?

Чу Ваньнин повернулся к нему и угрюмо произнес:

– Я доволен и недоволен одновременно.

Не собираясь играть с учителем в разгадывание загадок, Мо Жань внимательно вгляделся в его лицо, а потом, вдруг о чем-то вспомнив, не смог сдержать улыбки.

– Я знаю, почему вы недовольны, учитель.

Руки Чу Ваньнина, спрятанные под широкими рукавами, сами собой сжались в кулаки. Его плечи едва заметно дрогнули, но лицо, как и прежде, сохраняло самое невозмутимое выражение.

– Сказал же, я...

Но Мо Жань уже подошел ближе и, с улыбкой заложив руки за спину, встал на один из крепких корней прибрежного баньяна, что стелились по земле, словно оголенные кровеносные сосуды, переплетались друг с другом и неспешно ныряли вглубь почвы.

Встав на один из таких корней, Мо Жань казался еще выше, чем был.

Крайне раздраженный Чу Ваньнин покосился на него и потребовал:

– Слезай!

– Угу.

Мо Жань легко спрыгнул с древесного нароста и приземлился прямо перед Чу Ваньнином. Баньян напоминал свернувшегося на земле спящего дракона: на земле почти не осталось места, еще не занятого его толстыми корнями. Чу Ваньнин как раз стоял на свободном пятачке, и Мо Жаню ничего не оставалось, кроме как встать почти вплотную к нему – только так он бы перестал возвышаться над учителем.

Мо Жань опустил голову, и ресницы Чу Ваньнина затрепетали от его дыхания. Это смутило Чу Ваньнина, и он с каменным лицом велел:

– Залезь обратно.

Мо Жань не удержался от смешка:

– То слезь, то залезь, потом опять слезь... Учитель, вы решили надо мной поиздеваться?

Чу Ваньнин и сам осознавал, что под влиянием гнева вел себя по-идиотски, и, как только это вскрылось, тут же помрачнел и умолк.

Мо Жань вытащил руку из-за спины. В его протянутой ладони откуда-то появилась пригоршня завернутых в тонкую рисовую бумагу пестрых солодовых карамелек.

– Не злитесь, я вам тоже оставил.

Ярость Чу Ваньнина достигла предела, и он, насупив брови, крикнул:

– Мо Вэйюй!!!

– Да! – Мо Жань немедленно вытянулся в струнку.

– Да кому нужны твои сладости? Я что, по-твоему, трехлетний ребенок? Я вообще... М-м-м!

В рот ошеломленному Чу Ваньнину сунули яркую конфету. Миг спустя у него заалели уши, а следом и все лицо – то ли от смущения, то ли от гнева. В улыбающегося молодого человека вперились его изумленные и одновременно яростные глаза.

– Конфетки со вкусом молока, – заметил Мо Жань. – Ваши любимые.

Чу Ваньнин растерял все слова. Он чувствовал себя беспомощным, как кот с остриженными когтями. Он мог сколь угодно топорщить шерсть, скалить зубы и махать лапами – эта угрожающая поза больше никого не пугала. Чу Ваньнин так и стоял с молочной конфетой во рту. Ветер трепал выбившиеся из-за поспешного бегства волосы у его висков, похожие на мягкие травинки. Мо Жань глядел на них, и все его нутро зудело от желания протянуть руку и заправить их ему за ухо.

Мо Жань был из тех, кто не ждет, а сразу делает, поэтому и впрямь протянул руку к голове Чу Ваньнина. Тот по-прежнему молча смотрел на него.

– Я купил сладости для всех жителей деревни, но все самое лучшее оставил для вас, учитель! – с улыбкой сообщил Мо Жань. – Конфеты я припрятал в рукаве, а пирожные положил на стол в вашей комнате, чтобы эти маленькие сорванцы их не увидели и вечером вы могли бы спокойно ими насладиться. Печенье в форме цветов лотоса такое красивое, что, если бы дети их увидели, тут же начали бы у вас клянчить.

Чу Ваньнин молчал долго, до тех пор, пока молочная конфета окончательно не рассосалась у него на языке. Лишь после этого он наконец поднял глаза на молодого мужчину, который стоял перед ним под старым деревом, в окружении порхающих пушинок тростника. В конце концов Чу Ваньнин обронил несколько слов, которые никак не вязались с его предыдущими гневными выпадами:

– Сладкие корни лотоса с клейким рисом?

– Купил, – с улыбкой подтвердил Мо Жань.

– «Львиные головы» с крабовым мясом?

– Тоже купил.

Чу Ваньнин молча склонил голову, ощущая, что за сегодня его авторитет чересчур много раз оказывался втоптан в землю. Решив поднять его и отряхнуть от грязи, Чу Ваньнин выпрямился, гордо вскинул подбородок и заявил:

– Жаль, что нет вина «Лихуабай».

Наверное, он решил, что с поднятым подбородком будет выглядеть очень внушительно и его ученик, чувствуя давление, тут же присмиреет. Однако такой прием мог бы сработать лишь во времена юности Мо Жаня, когда тот еще был ниже своего учителя. Чу Ваньнин даже не догадывался, что сейчас его поза не производила никакого эффекта. Мо Жань глядел на плавную линию его подбородка, на выступавший кадык, на белую, будто фарфор, кожу его шеи и думал: «Вот дурачок».

– Есть, – проговорил Мо Жань.

– Что? – не понял Чу Ваньнин и нахмурился.

– Вино «Лихуабай». Его я тоже купил.

Чу Ваньнин опять словно онемел.

– По пути на рынок я подумал: а вдруг учителю захочется выпить? – продолжал Мо Жань. – К счастью, нашел его и смог купить.

Глядя в упор на ученика, который так старался ему угодить, Чу Ваньнин вдруг понял, что совершенно не представляет, что сказать. Он чувствовал, что ни его придирки, ни нарочитая суровость не имеют совершенно никакого смысла. Тогда он наконец расслабился; прислонившись к стволу баньяна спиной, он оглядел Мо Жаня с ног до головы и сказал:

– Мо Жань.

– Да?

– Ты сильно изменился.

Произнеся эти слова, Чу Ваньнин почему-то заметил в глазах Мо Жаня мелькнувшую тревогу. Его ученик взмахнул длинными густыми ресницами и спросил:

– И вам нравятся эти изменения, учитель?

– Неприязни не испытываю, – ответил Чу Ваньнин.

Тут он вдруг еще о чем-то вспомнил. Выпрямился, поднял руку и, поколебавшись, коснулся пальцами бока Мо Жаня. Тот вздрогнул и опустил глаза, в замешательстве и даже с некоторым беспокойством глядя на учителя.

– Я читал о том, как ты сражался с водным демоном реки Хуанхэ, – произнес Чу Ваньнин. – Он ранил тебя в это место, верно?

– Да...

Чу Ваньнин едва слышно вздохнул, а потом похлопал Мо Жаня по плечу.

– Ты стал достойным человеком и вполне имеешь право называться «уважаемым наставником Мо».

– Ваш ученик недостоин.

Чу Ваньнин улыбнулся одними губами и ткнул ученика пальцем между бровей.

– И то верно. День-деньской носишься повсюду одетый как попало, разве так ведут себя уважаемые наставники? Ладно, идем. Солнце уже зашло, пора возвращаться домой, ляжем сегодня пораньше. Что мы должны делать завтра?

– Кажется, будем отваривать, а потом отбивать рис, чтобы сделать няньгао^[51], – подумав, ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин кивнул, а потом вдруг сказал:

– Больше не раздевайся где попало.

– Хорошо, – покраснев, ответил Мо Жань.

– Если жарко, сядь и отдохни.

– Ладно.

Чу Ваньнин ненадолго задумался, а потом добавил:

– Не забывай брать с собой платок – нечего дразнить незамужних деревенских девиц. У тебя же он есть?

– Нет... – виновато отозвался Мо Жань.

– Чем же ты вытираешь лицо?..

– Рукавом...

Собственная неотесанность вызвала у Мо Жаня еще большее смущение.

Пораженный Чу Ваньнин надолго умолк.

– Как-нибудь выкрою для тебя платок, – наконец пообещал он.

Глаза Мо Жаня вспыхнули радостью.

– Для меня?

– Угу.

– Как здорово! – воскликнул совершенно счастливый Мо Жань. – А когда?

– Точно после того, как закончим дела здесь, – нахмурился Чу Ваньнин.

– Тогда... можно мне тоже с цветком яблони?

– Постараюсь.

Получив от учителя такое обещание, Мо Жань весь вечер сиял от счастья. Он вертелся с боку на бок под новеньким одеялом и никак не мог заснуть от радостной мысли, что сумел обменять пригоршню конфет на платок, скроенный и вышитый руками самого учителя.

В течение пяти лет Мо Жаню не давали заснуть только тяжелые мысли, которые заставляли его ворочаться и страдать до самого утра.

А сегодня впервые за долгое время он не мог уснуть от внутреннего ликования.

Сердце билось как бешеное и не желало утихомириться. В конце концов Мо Жань не выдержал, вскочил с постели и выглянул в окошко, из которого как раз виднелось окно спальни Чу Ваньнина. Мо Жань весь обратился в зрение. Сквозь щель приоткрытой створки в комнату лилась сладкая свежесть ночного сельского простора; глаза же выхватывали из темноты кусок крохотного двора и тусклый свечной огонек в домишке напротив.

Чу Ваньнин еще не спал. Интересно, чем он был занят? Размышлял над тем, какой именно платок сшить для Мо Жаня, или же ел печенье в форме цветов лотоса? Мо Жань долго-долго глядел на теплый желтый огонек. Когда же он погас и Чу Ваньнин отправился спать, Мо Жань с толикой сожаления в голосе прошептал:

– Доброй ночи, учитель.

И про себя добавил: «Хороших снов, Ваньнин».

Глава 140. Учитель, переверните

Той ночью, как и пожелал ему Мо Жань, Чу Ваньнин и впрямь увидел сон, вот только, к сожалению, совсем не хороший.

Приснилось ему, что он вернулся в Цайде, во времена раскола Небес. Вот только теперь ему помогал латать завесу не Мо Жань, а Ши Мэй.

Со свинцово-серых небес падал густой снег. Ши Мэй не выстоял: пронзенный узким клинком демонической ци, он рухнул с высоты увитой драконами колонны прямо в бескрайнее снежное море. Подбежавший Мо Жань подхватил на руки залитого кровью Ши Мэя и упал на колени у ног учителя, умоляя его спасти собственного ученика.

Чу Ваньнин и сам этого хотел. Вот только по причине того, что завесу создавали двое, вражеский удар тоже пришелся по обоим, и он получил такие же тяжелые раны, как и Ши Мэй. Бледный Чу Ваньнин не произносил ни слова в ответ на мольбы Мо Жаня из страха, что, если откроет рот, оттуда тотчас хлынет кровь, а нечисть, учуяв его слабость, набросится со всех сторон и разорвет их обоих в клочья.

– Учитель... Умоляю вас... Прошу...

Мо Жань плакал и раз за разом стучал лбом о землю, отвешивая учителю земные поклоны.

В конце концов Чу Ваньнин закрыл глаза и просто сбежал...

Ши Мэй погиб. И Мо Жань так и не простил за это своего учителя.

Дальше Чу Ваньнин увидел во сне пик Сышэн, а именно мост Найхэ. Стоял сезон весенних заморозков; с неба лил дождь, и от влаги на деревьях вовсю набухали почки. Он одиноко шел под зонтом по мощенной серым камнем тропинке, такой длинной, что казалось, будто она вовсе не имеет конца.

Внезапно Чу Ваньнин заметил, что навстречу ему с другой стороны моста идет человек, весь в черном и без зонта, со стопкой книг, обернутых в промасленную бумагу. Чу Ваньнин невольно замедлил шаг.

Тот человек, без сомнения, тоже заметил его, но замедляться не стал, лишь скользнул по нему холодным взглядом из-под намокших ресниц.

Чу Ваньнин хотел окликнуть его: «Мо...»

Однако Мо Жань не дал Чу Ваньнину ни малейшего шанса заговорить с ним. Сжимая в руках стопку с книгами, он пошел по левому краю моста, так, что еще цунь – и он бы точно свалился в реку. Все ради того лишь, чтобы быть как можно дальше от Чу Ваньнина, что шел по правой стороне.

На середине моста они поравнялись: тот, кто раньше всегда ходил только под зонтом, и тот, кто никогда им не пользовался.

Затем они разминулись. Человек с книгами, не оглядываясь, пошел дальше; другой застыл на месте.

Дождевые капли стучали по куполу зонта. Чу Ваньнин так долго стоял без движения, что его ноги онемели и потеряли чувствительность, будто влажный и промозглый шуский воздух просочился даже меж его костей.

Он вдруг почувствовал себя очень уставшим, настолько, что не имел сил идти дальше.

Картину сновидения заволокла холодная тяжелая темнота... Холодная, как тот дождь, и тяжелая, как обе его ноги, которые отказывались повиноваться.

Спящий Чу Ваньнин перевернулся на другой бок и сжался в комок. Из уголка его глаза вытекла и упала на подушку слеза. Он смутно осознавал, что это был всего лишь сон, но не понимал, почему происходящее выглядело таким реальным. Настолько, что он мог явственно ощутить ненависть, разочарование и мрачную решимость Мо Жаня.

Но... И что, это все?

Неужели на этом все закончится?

Чу Ваньнин не желал мириться с таким положением вещей, и, кажется, именно из-за его нежелания сдаваться вокруг вновь посветлело. Он по-прежнему находился внутри сна, но откуда-то знал, что со дня смерти Ши Мэя прошло уже очень много времени.

Мо Жань день ото дня становился все мрачнее, угрюмее и немногословнее. Он, как и прежде, посещал занятия, но только слушал Чу Ваньнина и никогда с ним не разговаривал.

Чу Ваньнин не стал даже пытаться объяснить ему, почему тогда не спас Ши Минцзина. Он видел, как теперь стал относиться к нему Мо Жань, и понимал: раз уж дошло до этого, бесполезно что-либо объяснять.

В тот день, на одном из занятий, Мо Жань по указанию Чу Ваньнина стоял на верхушке сосны и отрабатывал умение концентрировать духовную силу.

По неизвестной причине Мо Жань вдруг, как был, с прямой спиной рухнул с дерева вниз, будто разом обессилел. Чу Ваньнин не раздумывая бросился к нему и крепко обхватил руками, но применить заклинание уже не успевал. Они вдвоем упали на землю.

К счастью, глинистая почва под деревом была достаточно мягкой, к тому же сверху ее устилал толстый слой опавшей листвы, поэтому ни ученик, ни учитель не ушиблись. Единственное, Чу Ваньнин сильно рассек запястье о сучок. Из рваной раны ручьем на землю хлынула кровь.

Какое-то время Мо Жань молча разглядывал его рану, а затем впервые за долгое время поднял глаза и прямо посмотрел Чу Ваньнину в лицо.

– Учитель, у вас кровь идет, – сказал он наконец.

Несмотря на то что он произнес эту фразу довольно черствым тоном, в целом ее можно было принять за проявление заботы.

– У меня в мешочке цянькунь есть целебная мазь и повязки. Давайте перевяжу.

Они сидели на мягкой лесной подстилке, и воздух над их головами был напоен нежным сосновым ароматом. Не произнося ни слова, Чу Ваньнин наблюдал за тем, как Мо Жань в тишине накладывает ему на руку повязку, виток за витком, виток за витком.

Ресницы юноши легонько трепетали. Чу Ваньнин не видел выражения лица ученика, но на миг ему вдруг жутко захотелось набраться смелости и спросить: «Мо Жань, ты правда так сильно меня ненавидишь?»

В те мгновения ветерок задувал так слабо и приятно, солнце пригревало, в листве стрекотали насекомые, а его раненая рука лежала в ладонях Мо Жаня, который молча накладывал повязку. Все вокруг дышало покоем и безмятежностью.

Чу Ваньнин так и не проронил ни слова, чтобы не разрушить тихое идиллическое очарование этой картины.

Ему вдруг подумалось, что ответ на вопрос не так уж и важен. Важно было лишь то, что в этом сне даже после смерти Ши Мэя его кровь, его раны могли ненадолго вернуть Мо Жаня к реальности и побудить его хотя бы немного смягчиться.

Когда Чу Ваньнин проснулся на следующее утро, ему не сразу удалось отойти от странного сна.

Он лежал на постели и как наяву ощущал не только тупую боль в раненой руке, но и остаточное тепло чужих рук. Прошло немало времени, прежде чем Чу Ваньнин наконец устало потер ладонями лицо. Ему вдруг стало смешно.

И что за ерунда ему приснилась!

Говорят, ночью людям обычно снится то, о чем они думали днем, и во снах отражаются их самые тяжелые душевные переживания. Но ему приснилась смерть Ши Мэя... И правда, совершеннейший вздор.

Поднявшись с постели, Чу Ваньнин торопливо умылся, оделся, причесался, стараясь как можно скорее оставить позади воспоминания о сумбурном сновидении.

Сегодня им вместе с деревенскими предстояло делать няньгао.

В Нижнем царстве няньгао обязательно ставили на стол в канун Нового года, чтобы привлечь удачу в наступающем году. Для приготовления этого блюда короткозерный и клейкий рис перетирали в муку накануне вечером, а затем высыпали в кадку, ставили на огонь и варили на пару. Хоть это и была очень долгая и трудоемкая работа, выполняли ее обычно женщины и старики, и помощь крепких, здоровых мужчин им была не нужна. По этой причине Чу Ваньнин мог позволить себе встать позже, чем обычно, и не спеша идти к месту, где вскоре должна была закипеть работа.

Добравшись до гумна, Чу Ваньнин увидел огромный котел, а над ним – деревянную бадью в пол человеческого роста, в которой на исходящем из котла пару варилась клейкая масса из рисовой муки. Жена старосты стояла рядом на низенькой скамеечке и время от времени подсыпала муку в пышущую влажным жаром кадку. Вокруг очага с шумом носились деревенские детишки и время от времени доставали кочергой из углей то печеный арахис, то кукурузные початки.

Чу Ваньнин с удивлением обнаружил, что Мо Жань встал так же рано, как и вчера, и помогал жене старосты следить за огнем. Одна из девочек, хохоча, бежала слишком быстро, поэтому споткнулась и с размаху шлепнулась на землю. Всхлипнув пару раз, она во весь голос разревелась.

– Чего валяешься? – Мо Жань помог девчушке подняться и отряхнул с ее платьица грязь и золу. – Ударилась где-нибудь?

– Лучку... – Малышка, рыдая, подняла свою ладошку, вымазанную в грязи, и показала Мо Жаню.

Он тут же подхватил ребенка на руки и отнес к колодцу, а потом набрал ведро чистой воды и вымыл девочке руки. Чу Ваньнин стоял довольно далеко от них и не мог слышать, что Мо Жань сказал малышке, но увидел, что та тут же перестала реветь. Она повсхлипывала еще немного, но больше плакать не стала, а еще через пару мгновений и вовсе залилась веселым смехом, повернула к Мо Жаню свою заплаканную сопливую мордашку и начала о чем-то радостно с ним щебетать.

Тихо стоя в стороне, Чу Ваньнин смотрел, как его ученик развлекает девочку, чтобы та больше не плакала, как он несет ее обратно к очагу, как вытаскивает из огня печеный батат, аккуратно счищает шкурку и вкладывает клубень в руки малышке.

Он все глядел и глядел на этого Мо Вэйюя, и ему казалось, будто вместе с тем он воочию видел, как именно его ученик провел последние пять лет.

– О, учитель, вы уже пришли?

– Да.

Чу Ваньнин еще немного постоял на прежнем месте, а потом подошел к Мо Жаню и присел рядом. Он некоторое время глядел на яркий огонь, пылающий под котлом, после чего спросил:

– И что там печется?

– Арахис, бататы, кукуруза, – перечислил Мо Жань. – Раз вы пришли, я запеку для вас конфету.

– Разве конфеты тоже можно запечь на огне?

– Лучше не пробуйте, иначе все сгорит, – хихикнул Мо Жань. – Давайте я.

С этими словами он выудил из кармана карамельку с молочным вкусом, снял с нее рисовую бумажку, а затем сжал ее железными щипцами и сунул в пламя. Подержал конфету на огне совсем недолго. Перевернув ее пару раз, Мо Жань тут же вытянул щипцы из-под котла и взял конфету пальцами.

– Ой-ой, горячо. – Мо Жань долго дул на конфету, прежде чем поднести ее ко рту Чу Ваньнина. – Вот, попробуйте.

Чу Ваньнин совершенно не привык, чтобы его кормили с рук, поэтому забрал у Мо Жаня конфету. Жар костра размягчил молочно-белую сладость, и от этого вкус молока стал еще более насыщенным.

– Неплохо, – оценил Чу Ваньнин. – Запеки еще.

Мо Жань подогрел на огне еще одну конфету. Чу Ваньнин и ее сперва взял в руки, а потом с удовольствием съел.

– Давай еще одну.

Так Мо Жань разогрел для учителя восемь штук подряд. Когда же сунул в огонь девятую, к нему вдруг подбежал мальчик и попросил вытащить для него печеный батат. Руки Мо Жаня были заняты конфетой, поэтому пришлось попросить помощи у учителя.

Чу Ваньнин взял другие щипцы и подцепил ими самый крупный из клубней. Заметив это, Мо Жань торопливо попросил:

– Этот положите обратно. Берите тот поменьше, который рядом.

– Но большой же лучше.

– Большой еще не готов, – с улыбкой пояснил Мо Жань.

– А ты откуда знаешь, что не готов? – упрямо спросил Чу Ваньнин.

– Уж можете мне поверить – я постоянно вот так запекал бататы, когда ночевал под открытым небом. Дайте мальчику клубень поменьше, он точно сладкий и вкусный.

Чу Ваньнину ничего не оставалось, кроме как подцепить щипцами маленький батат вместо большого. Ребенок, разумеется, понятия не имел, какой выдающейся личностью считался Чу Ваньнин в мире совершенствующихся; видя, как тот собирается вытащить для него из огня клубень, мальчик наклонился к нему и прошептал:

– Большой братец, я хочу съесть тот большой.

– Скажи об этом другому большому братцу, – ответил Чу Ваньнин. – Это он не дает тебе тот клубень. Говорит, еще не пропекся.

Мальчик тут же перебежал к Мо Жаню.

– Братец Мо Жань, я хочу тот большой.

– Тогда придется немного подождать, – ответил Мо Жань.

– А «немного» – это сколько?

– Досчитай от одного до ста.

– Я только до десяти умею... – обиженно протянул малыш.

Мо Жань рассмеялся.

– Ну, тогда в наказание придется тебе есть маленький.

Поняв, что ничего не поделаешь, ребенок с тяжелым вздохом принял этот удар несправедливой судьбы и грустно наклонил голову, пробубнив:

– Ладно, маленький так маленький.

Чу Ваньнин принялся очищать для него клубень. К моменту, когда он уже почти снял всю кожуру, конфета в щипцах у Мо Жаня нагрелась и стала такой мягкой, что грозила совсем растаять, поэтому должна была быть съеденной незамедлительно. Мо Жань торопливо сдернул ее с щипцов и протянул Чу Ваньнину.

– Учитель, скорее, откройте рот...

Занятый чисткой батата, Чу Ваньнин, не думая, открыл рот. Лишь когда Мо Жань положил ему на язык тающую молочную конфету, он понял, что именно только что произошло. Его уши тотчас заалели от смущения. Да ведь он съел конфету с руки собственного ученика!

– Хотите еще?

Чу Ваньнин легонько кашлянул. К счастью, на его лице плясали яркие отблески огня в открытом очаге, и никто не заметил, какое странное выражение только что промелькнуло на его лице.

– Не хочу, – ответил он.

– Хорошо, что вы наелись, – со смехом произнес Мо Жань. – А то у меня всего одна конфета осталась. Если бы вы захотели еще, мне было бы нечем вас кормить.

Расслабленный Мо Жань не особенно задумывался над тем, правильные ли подбирает слова в разговоре с наставником.

Чу Ваньнина же так ошеломила его непосредственная, а потому грубая фраза, что он надолго погрузился в задумчивое молчание.

Когда рисовая мука достаточно пропарилась, пришло время отбивать тесто. С этим могли справиться только крепкие, сильные мужчины, так что бравые деревенские парни взяли в руки колотушки. Деревенский староста дал обернутую марлей деревянную колотушку Мо Жаню и уже хотел было вручить вторую такую же Чу Ваньнину, но Мо Жань с улыбкой остановил его, сказав:

– Староста, мой учитель никогда этого не делал, у него не получится.

Стоявший рядом Чу Ваньнин промолчал.

В душе он был очень недоволен, даже, пожалуй, сердит. До нынешнего момента еще никто ни разу не говорил, что у него что-то «не получится».

Из уст других людей Чу Ваньнин привык слышать лишь просьбы и мольбы в духе «господин бессмертный, пожалуйста, помогите».

И вот первый раз в жизни его вежливо отодвинули в сторонку, пояснив, что работа ему не по уму и не по плечу.

Чу Ваньнин был так раздражен, что испытывал непреодолимое желание всплеснуть рукавами и яростно крикнуть: «Да это у тебя не получится!»

Но все-таки стерпел и промолчал.

Потому что Мо Жань был прав: Чу Ваньнин действительно не знал, как это делается.

В итоге староста поставил их двоих возле каменной ступы, где уже лежала пышущая жаром горка пропаренной муки.

– Учитель, – обратился к Чу Ваньнину Мо Жань, – сейчас я начну отбивать тесто, а вы не забудьте переворачивать няньгао после каждого третьего удара. Будьте осторожны, не ошпарьтесь ненароком. И не торопитесь, а то рука попадет под мою колотушку.

– Если сможешь попасть по мне колотушкой, то такому божественному дарованию явно больше нечему учиться. Сможешь сойти с пути совершенствования и ступать заниматься земледелием.

Мо Жань в ответ только улыбнулся.

– Я просто предупредил, на всякий случай.

У Чу Ваньнина не было ни малейшего желания тратить время на пустые разговоры, тем более что другие уже приступили к работе в парах, и ему совсем не хотелось от них отстать. Он занял свое место возле ступы и велел:

– Начинай.

Мо Жань с размаху опустил колотушку. Первый же удар оказался таким сильным, что колотушка глубоко увязла в мягкой разогретой муке, которая тут же обволокла ее конец со всех сторон. Трижды отбив муку колотушкой, Мо Жань поднял на Чу Ваньнина ясные глаза и попросил:

– Учитель, переверните.

Чу Ваньнин послушно перевернул комок на другую сторону, и Мо Жань вновь принялся отбивать его тяжелой колотушкой.

Постепенно они вошли в ритм: как только Мо Жань, совершив три удара подряд, поднимал колотушку повыше, Чу Ваньнин проворно переворачивал тесто для няньгао; а когда он убирал руки, Мо Жань снова опускал колотушку. С виду казалось, будто отбивать тесто для няньгао очень просто, но на деле человек с колотушкой в руках должен был не только обладать большой силой, но и уметь правильно ее применять, а еще быть очень выносливым, ведь ему предстояло опускать и поднимать свой инструмент бессчетное множество раз. Работа считалась оконченной, лишь когда тесто из рисовой муки становилось мягким и вязким настолько, что не разрывалось на отдельные куски.

Так они трудились какое-то время. Мо Жань еще даже не раскраснелся и не запыхался, а крестьяне у соседней ступы успели подустать и начали поддерживать ритм ударов колотушки зычными выкриками:

– Раз, два, три... Раз, два, три...

Мо Жаню показалось, что в этом и впрямь есть смысл, поэтому он начал подлаживаться под их выкрики. К моменту, когда тесто в ступе начало превращаться в вязкую массу, их соседи уже совсем выбились из сил; зато Мо Жань был по-прежнему бодр.

– Давайте еще раз, – сказал он и улыбнулся наставнику.

Чу Ваньнин покосился на него. Под лучами солнца на лбу молодого человека блестел пот; пусть он и не пыхтел, как делал бы на его месте уставший человек, его губы все же были слегка приоткрыты, а грудь вздымалась и опускалась чаще, чем обычно.

Заметив, что Чу Ваньнин смотрит на него, Мо Жань сперва застыл, а потом поднял руку и торопливо вытер лицо рукавом.

– В чем дело? – с улыбкой спросил он, и его глаза сверкнули как звезды. – У меня лицо в муке?

– Нет.

– Но что тогда?..

Чу Ваньнин видел, что Мо Жаню ужасно жарко и он весь обливался потом, но тем не менее даже не думал ослабить добросовестно затянутый под горлом ворот. Ему внезапно стало жалко своего ученика, и он спросил:

– Тебе не жарко?

Вчера Чу Ваньнин спрашивал, не холодно ли ему, а сегодня его интересует, не жарко ли. Мо Жань испытал полнейшее недоумение. Очевидно же, что сегодня погода была такой же, как вчера. Озадаченно похлопав глазами, Мо Жань ответил:

– Вполне терпимо.

– Если жарко, разденься.

– Но вам не нравится, когда я раздеваюсь, так что не буду.

– Ты весь в поту, а это еще противнее, – пояснил Чу Ваньнин.

К тому времени Мо Жань и впрямь уже весь был липким от пота, поэтому, едва получив от учителя дозволение, сразу же снял с себя халат с нижней рубахой и отошел, чтобы кинуть их на жернов неподалеку. Чу Ваньнин неодобрительно взглянул на его обнаженный торс, но в душе ему правда не хотелось, чтобы его ученик мучился от жары. Он глядел на стоящего возле жернова Мо Жаня, на его широкую обнаженную спину и крепкие руки. Как только Мо Жань снял нижнюю рубашку, казалось, можно было явственно ощутить исходящий от него поток жаркого воздуха. Он действительно был весь в поту: спина, сплошь покрытая ручейками, влажно заблестела на солнце. Похожий на вынырнувшего из воды русала, он обернулся и лучезарно улыбнулся Чу Ваньнину. Его красота поистине ослепляла.

– Господа бессмертные, пить не хотите? – спросила жена старосты, которая ходила от одной ступы к другой с чайником и подносом.

Мо Жань вернулся к ступе, снова поднял колотушку и с улыбкой ответил:

– Нет, спасибо, я еще не хочу.

Тут к подносу потянулась чья-то рука и схватила одну из чашек.

Под изумленными взглядами Мо Жаня и жены старосты Чу Ваньнин с шумом осушил чашку и тут же протянул ее обратно со словами:

– Налейте еще, пожалуйста.

– Учитель, неужели ваша жажда настолько сильна?

По какой-то неясной причине этот вопрос вызвал у Чу Ваньнина раздражение. Он резко поднял голову и, сверкая глазами, угрожающим тоном переспросил:

– Жажда? Нет у меня никакой жажды.

И с бульканьем опорожнил еще одну чашку.

Мо Жань смотрел на Чу Ваньнина с недоумением. Неужели болезненная гордость его учителя достигла такой степени, что теперь ему стыдно даже испытывать жажду?

Глава 141. Учитель обливается ледяной водой

Выпив воды, они вернулись к работе.

От размашистых движений очертания тела Мо Жаня стали резче, порывистее. Свет солнца стекал по его крепким мускулам, будто струи бурлящего золотого водопада. Когда он поднимал руки с колотушкой, его плечи расправлялись во всю ширь, являя взгляду гладкую мощную грудь, будто высеченную из раскалившегося под солнцем камня, где под пеленой жара и буграми тугих мышц скрывалась поразительная сила.

Деревянная колотушка яростно вбивала в дно каменной ступы мягкое влажноватое тесто. Оно вновь и вновь жадно обволакивало конец колотушки, и та поднималась, чтобы сначала сбросить белоснежную расплющенную лепешку, а потом снова на нее обрушиться...

Мо Жань продолжал работать, демонстрируя поистине неисчерпаемую силу. Он был целиком сосредоточен на деле; его дыхание участилось, грудь вздымалась в такт сердцебиению, между черных бровей собрались капли пота, а кадык то и дело дергался вверх-вниз. Глядя на него, Чу Ваньнин мало-помалу отвлекся и погрузился в глубокие раздумья, из которых его вывел окрик Мо Жаня:

– Учитель!

Вероятно, Мо Жань звал его уже не первый раз.

– Учитель! Учитель?

Лишь тут Чу Ваньнин наконец пришел в себя. Сглотнув, он устремил на Мо Жаня не до конца прояснившийся взгляд:

– А?

Мо Жань смотрел на учителя сверху вниз, и оттого, что он был разгорячен работой, его взгляд казался обжигающе горячим.

– Учитель, пора перевернуть.

Чу Ваньнин молчал, чувствуя, как под этим взглядом сон и реальность начинают сплетаться в его сознании. У него вдруг сильно закружилась голова, а перед глазами будто промелькнула алая тень. Этот смутный призрак напугал Чу Ваньнина до ужаса, и он поспешно зажмурился, тряся головой... Что происходит? Это какие-то видения?

Сердце Чу Ваньнина в страхе сжалось. К голове прилила горячая кровь, а на спине выступил холодный пот.

Ощутив неладное, Мо Жань опустил колотушку на землю и подошел к нему.

– Учитель, что с вами? Вам плохо?

– Нет. Просто солнце так палит, что в глазах зарябило, только и всего. Не стой слишком близко, ты весь потный.

Опустив глаза, Мо Жань оглядел себя и понял, что Чу Ваньнин прав. Ему тут же стало неловко, ведь он прекрасно знал, как сильно его учитель любит чистоту. Мо Жань тотчас отошел от Чу Ваньнина, но внимательного взгляда с него спускать не спешил.

До окончания работы Чу Ваньнин больше не проронил ни слова. Когда же все расселись отдыхать и дожидаться, пока няньгао приготовятся на пару, обнаружилось, что учитель куда-то исчез.

– А, господин бессмертный Чу? Он сказал, что у него разболелась голова, и пошел к себе домой прилечь, – рассказал староста. – Когда он уходил, я заметил, что щеки у него были какие-то красные. Может, жар у него?

Услышав это, встревоженный донельзя Мо Жань не остался помогать упаковывать готовые няньгао, а бегом бросился к домику Чу Ваньнина.

Толкнув дверь, он увидел пустую постель и занервничал еще больше. Внезапно со стороны кухни до его слуха донесся плеск воды. Мо Жань не раздумывая откинул занавеску и ворвался внутрь.

И увидел своего учителя, который стоял босыми ногами на глиняном полу в чем мать родила и поливался водой из наполненной доверху деревянной бадьи.

Но ведь стоял конец десятого месяца, и даже сезон выпадения инея^[52] уже миновал! Он что... обливался ледяной водой?!

Мо Жань потрясенно уставился на голого Чу Ваньнина, то краснея, то бледнея, а изредка и зеленея лицом.

– Господин бессмертный Мо! – внезапно закричали снаружи. – Господин бессмертный Мо, вы тут?

Мо Жань вздрогнул и обернулся. Прежде чем он успел что-то предпринять, тонкая девичья рука откинула занавеску в сторону, и в дом вошла Лин-эр.

– Почему вы так быстро убежали? – спросила она, проходя дальше в комнату. – Матушка велела мне позвать вас отведать сладких няньгао. А вы...

Тут она заметила обнаженного Чу Ваньнина и резко осеклась.

Пару мгновений стояла тишина.

– Ой!!! – вскрикнула девушка и поспешила зажмуриться.

На лицо Чу Ваньнина было страшно взглянуть. Он даже предположить не мог, что, когда он решит ненадолго уединиться, чтобы совершить охлаждающее омовение, к нему в дом ворвутся целых два непрошеных гостя. Ну и дела, в самом деле!

Он уже хотел было броситься за одеждой, но вовремя вспомнил, что с обычной небрежностью скинул свои вещи прямо у порога. И теперь, чтобы одеться, ему надо на глазах у девушки голышом пройти через кухню, так, что ли?

Пока Чу Ваньнин безуспешно ломал голову над тем, что же ему делать, Мо Жань просто подошел к нему вплотную, уперся ладонями в стену позади и закрыл его своим телом.

Затем Мо Жань повернул голову и велел Лин-эр:

– Выйди.

– А, ага! Да-да!

Девушка так перепугалась, что еще пару мгновений стояла в оцепенении, прежде чем наконец развернулась и спотыкаясь выбежала на улицу, а потом взяла и припустила прочь так быстро, как только могла.

Чу Ваньнин молчал.

Мо Жань с мрачным лицом проследил за Лин-эр. Лишь убедившись, что она убежала достаточно далеко, он с облегчением выдохнул, повернул голову обратно, и его взгляд упал на бесстрастное лицо Чу Ваньнина.

Только сейчас Мо Жань осознал, что повел себя как злобный пес, который охранял свою кость: ощерив зубы, прогнал прочь того, кто пытался к ней подойти.

– Учитель... – после долгого молчания наконец заговорил Мо Жань. – Учитель, я схожу... принесу вашу одежду.

Он развернулся и широким шагом пошел к двери за одеждой учителя.

Чу Ваньнин по-прежнему стоял, прижимаясь спиной к стене, и тяжело дышал. Он ощущал себя так, словно только что пробежал по меньшей мере сто ли и совершенно выбился из сил. Прищурив раскосые глаза, он взглянул на спину своего ученика, который подбирал брошенную одежду с пола, и вдруг вспомнил о том, что он сейчас... Пару мгновений Чу Ваньнин не моргая глядел в никуда, а потом резко вернулся к реальности.

Когда Мо Жань вошел, Чу Ваньнин обливался водой, стоя к нему спиной; к моменту же, когда он развернулся передом, Мо Жань уже стоял к нему вплотную и вниз не смотрел.

Но если сейчас Мо Жань с одеждой в руках обернется...

Чу Ваньнин впал в панику. Он видел, что его ученик уже закончил разбирать вещи, обхватил ворох руками и начал поворачивать голову...

Чу Ваньнин видел всего два выхода из этого положения. Первый – притвориться, что у него резко заболела нога, и присесть; второй – ослепить Мо Жаня на оба глаза.

Однако прежде, чем он успел выбрать лучший из двух ужаснейших вариантов, Мо Жань повернулся к нему и сказал:

– Учитель, вы...

«Вы» – что? Он так и не договорил.

Потому что стоило ему бросить взгляд на открывшуюся картину, как все слова попросту застряли у него в горле.

Глава 142. Учитель, это настоящая пытка

За долю мгновения до того, как Мо Жань обернулся, Чу Ваньнину пришла в голову еще одна блестящая мысль. В самый последний момент он взял и развернулся к стене лицом, уперевшись в нее обеими руками и открыв удивленному взгляду ученика свою ровную мощную спину.

Теперь Мо Жань точно не мог увидеть его срамного места, так что Чу Ваньнин похвалил себя за невероятную находчивость.

Мо Жань же долго молча глядел на него, не в силах вымолвить ни слова, а потом наконец спросил:

– Учитель, а вы... чего делаете?

Чего он делает?

Э-э-э... Поза и правда выглядела странновато. Нужно было срочно придумать какую-нибудь убедительную причину...

Чу Ваньнин постарался придать своему лицу самое холодное и суровое выражение, после чего вполоборота взглянул на Мо Жаня, изо всех сил стараясь не выдать смущения.

Мо Жань уже успел положить его одежду в сторону и подошел поближе.

После долгих молчаливых раздумий Чу Ваньнин наконец выдавил из себя два слова:

– Потри спину.

– А? – Голос Мо Жаня словно застыл где-то у него в горле и оттого прозвучал слегка гнусаво, что не лишило его некоторой притягательности. – Что?

Это и правда было первое, что пришло разволновавшемуся Чу Ваньнину на ум; но раз уж он это произнес, оставалось только напустить на себя невозмутимый вид и холодно продолжить:

– Раз уж пришел, потри мне спину перед уходом.

Мо Жань не нашелся что на это ответить.

– Последние дни мы занимались тяжелым трудом, и я весь пропотел. Мне от этого неуютно. – Чу Ваньнин прилагал все силы, чтобы его голос звучал как можно непринужденнее. – Так что хорошенько обтереться не помешает.

Он понятия не имел, достаточно ли естественно звучала его ложь и удалось ли ему задурить Мо Жаню голову.

Однако в итоге Мо Жань послушно сходил за махровым полотенцем, смочил его теплой водой и стал тереть учителю спину.

Юйхэн Ночного Неба всегда славился своей мудростью, но эта выходка точно была самой идиотской за всю его жизнь.

Сосредоточенный как никогда, Мо Жань вел полотенцем по лопатке Чу Ваньнина с таким напряжением во всем теле, будто на него наложили сковывающее заклинание. За прошедшие пять лет он, кажется, научился всему на свете, но сейчас, стоя возле учителя, ему казалось, будто он ничего не умеет и не может.

Кожа Чу Ваньнина была тонкой, как пелена предрассветного тумана. Стоило посильнее нажать, как туман тотчас рассеивался и сквозь него проглядывали первые красные лучи. Учителю, наверное, больно, если тереть до красноты, да?

Но в то же время Мо Жань боялся, что если будет тереть недостаточно сильно, то от него не будет никакого проку и учитель просто посмеется над ним.

Так они двое мучились довольно долго, прежде чем Чу Ваньнин наконец не выдержал и хрипло произнес:

– Достаточно, можешь идти. Дальше я сам, до всего остального смогу дотянуться.

Мо Жань едва не испустил облегченный вздох. Его лоб покрывала испарина.

– Хорошо... учитель... – глухо отозвался он и, откинув занавеску, вышел.

Чу Ваньнин еще долго приходил в себя, по-прежнему упираясь в стену лбом. Его уши были такими же алыми, как следы от полотенца на его спине.

В мгновение ока пролетело больше полумесяца с того дня, как они прибыли в деревню Юйлян. Страда подходила к концу.

После того случая, когда Мо Жань тер ему спину полотенцем, Чу Ваньнин стал старательно избегать своего ученика, словно тот был хищным зверем или какой-то ядовитой тварью. Чу Ваньнину было ужасно стыдно оттого, что он предстал перед собственным учеником в столь неподобающем виде.

Дни проходили тихо и мирно.

Однажды деревенские охотники поймали в горах упитанную кабаргу. Жители предложили развести вечером костер на гумне у въезда в деревню и устроить пир.

Каждый принес с собой что-то из съестного – сладостей или вяленого мяса, а деревенский староста откупорил два больших кувшина крепкой гаоляновой водки. Вся деревня шумной толпой расселась вокруг костра; вдыхая аппетитный запах истекающего жиром жареного мяса кабарги, люди ели, пили и веселились в свое удовольствие. Мо Жань с Чу Ваньнином не стали садиться рядом. Они заняли места по разные стороны от костра и теперь, разделенные огнем, незаметно поглядывали друг на друга.

Каждый считал, что смотрит на другого совершенно незаметно, но они постоянно встречались глазами. Всякий раз приходилось делать вид, будто этот взгляд был случайным, и с деланым равнодушием опускать глаза, чтобы потом, улучив момент, когда другой не смотрел, снова украдкой взглянуть на него.

Громко потрескивали дрова в костре, и ярко полыхало оранжевое пламя.

Отовсюду раздавался смех и радостные голоса – пир был в самом разгаре. Однако эти двое никого не видели и не слышали; лишь повисшая в небе луна освещала их истомившиеся души.

Водка старосты быстро кончилась. Деревенские пригорюнились: им явно не хватило, и хотелось продолжения веселья.

Тут Мо Жань вспомнил, что у него в домике лежал кувшин превосходного «Лихуабая». Сообщив деревенским, что сейчас за ним сходит, он поднялся на ноги и двинулся в сторону своего жилища. На полпути Мо Жань услышал позади себя чьи-то шаги.

– Кто там? – спросил он, обернувшись.

Шуршащие шаги тотчас стихли. Миг спустя из-за угла медленно, неуверенно вышагнула нога в нежно-зеленой туфельке, расшитой желтыми цветами.

– Лин-эр? – удивленно воскликнул Мо Жань. – А, так это ты.

Лин-эр многовато выпила. Ее щеки цвета белоснежного нефрита ярко раскраснелись, а губы слегка припухли и приобрели еще более сочный алый оттенок. Девушка стояла в лучах холодного лунного света и влюбленно глядела на Мо Жаня. Ее пышная грудь вздымалась и опадала в такт учащенному дыханию.

– Подождите, господин бессмертный Мо, – произнесла Лин-эр, – мне нужно вам кое-что сказать.

Глава 143. Оказывается, учитель для меня – недосягаемый лунный свет, кровь моего сердца и моя величайшая беда

Каким бы тугодумом ни был Мо Жань, жаркий взгляд девушки говорил красноречивее любых слов.

– Барышня Лин-эр, ты многовато выпила, – торопливо сказал он. – Лучше завтра погово...

– А я хочу сегодня! – резко взвилась девица. В гневе она была страшна: волосы растрепались во все стороны, а глаза засверкали яростным огнем.

Опасаясь с ней связываться, Мо Жань уже собрался сбежать с помощью цингуна, но девушка успела крепко ухватить его за рукав.

– Отпусти меня, – потребовал Мо Жань, который тоже начал злиться, и в то же время ему было немного смешно.

– Не отпущу.

Пьяному, как говорится, море по колено, а Лин-эр к тому же еще была и не из робких. Она не день и не два вынашивала идею уцепиться за господина бессмертного с пика Сышэн, поэтому, не сдерживаясь, громко заявила:

– Ты мне нравишься! А я тебе?

Мо Жань ничего на это не ответил, и Лин-эр встревожилась.

Увидев Мо Жаня в день его приезда в деревню Юйлян, она почувствовала, что этот парень явно очень сильный и могущественный, а потом вдобавок узнала, что он и есть тот самый «уважаемый наставник Мо», о котором последние несколько лет судачили все вокруг. Ее сердце тотчас оказалось в плену – она безнадежно влюбилась.

Однако пора уборки урожая подходила к концу, а это означало, что Мо Жань скоро уедет. Лин-эр же была не более чем простой деревенской девчонкой из Нижнего царства, которая не могла похвастаться ничем, кроме красивого личика и ладной фигурки. Лин-эр не знала, что именно Мо Жань о ней думал, но она понимала: если не признается ему прямо сейчас, другой возможности у нее не будет. Именно поэтому тем вечером Лин-эр, выпив для храбрости, пошла следом за Мо Жанем, преградила ему путь и смело сказала о своих чувствах.

Честно говоря, подобный напор слегка напугал Мо Жаня.

Щеки Лин-эр вспыхнули румянцем.

Как бы было славно, подумала она, если бы Мо Жань ответил ей взаимностью. Помимо того, что она заполучила бы невероятно красивого возлюбленного, она еще и смогла бы с его помощью взлететь из своей захолустной деревни на самую вершину пика Сышэн. Ей бы больше не пришлось терпеть обиды и унижения, и она бы прожила жизнь в счастье и достатке...

– Мне жаль, барышня Лин-эр, но тебе все-таки придется меня отпустить.

Всего одной фразой Мо Жань безжалостно уничтожил красивую иллюзию, которую Лин-эр успела построить в своей голове. Одно легкое движение – и не осталось ничего, кроме осколков.

Побледневшее лицо Лин-эр пошло пятнами и уродливо скривилось.

– Я... я что, некрасивая? – сдавленным голосом спросила она.

– Очень красивая, – вежливо ответил Мо Жань, мягко отрывая от себя ее руку, – но мне ты не нравишься.

Если бы он остановился на «очень красивая» и не стал бы продолжать фразу, Лин-эр сохранила бы хотя бы кроху самолюбия; однако этим своим «но мне ты не нравишься» Мо Жань попросту растоптал остатки ее гордости.

Глаза Лин-эр тотчас наполнились слезами, но вовсе не от грусти. Она, конечно, восхищалась Мо Жанем, но ее чувства к нему еще не успели достаточно глубоко укорениться в сердце – желание вырваться наверх, к лучшей жизни, было гораздо сильнее. Так что сейчас Лин-эр горевала скорее из-за разбитой мечты, а не из-за несостоявшейся любви.

– Тогда... – заговорила девушка, сдерживая слезы. – Тогда какие тебе нравятся?

– Мне?..

Вопрос Лин-эр здорово озадачил Мо Жаня.

А действительно, какие ему нравятся? Мо Жань растерянно молчал, не зная, что ответить.

– Ну скажи, какие тебе нравятся? – повторила Лин-эр, шаг за шагом подходя все ближе. Ее красивые глаза не отрываясь следили за Мо Жанем, дабы не упустить ни единой перемены в выражении его лица.

На самом деле эта девушка заслуживала жалости. У нее была старшая сестра, которая еще несколько лет назад вышла замуж за обыкновенного торговца тканями из Верхнего царства и уехала с ним в Лэйчжоу, где зажила припеваючи.

Как-то раз Лин-эр с матушкой отправились навестить ее сестру и приволокли ей в качестве гостинца на своих спинах целую кучу сушеной рыбы с перцем. Вот только сестрин муж, раздосадованный как рыбной вонью, так и нищенским видом тещи и свояченицы, посчитал, что оставить их в своем доме – значит покрыть себя позором, а потому уже через пару дней спровадил их с глаз долой. Поступок зятя оставил в душе Лин-эр глубокую рану. В тот день она твердо решила, что ни за что не будет прозябать в нищете, и поклялась устроиться в жизни даже получше старшей сестры, а потом сторицей отплатить ей за нанесенную тогда обиду.

Именно поэтому все эти годы Лин-эр искала для себя героя, в чьи руки она могла бы вверить себя и свою судьбу, которую так жаждала изменить.

Ей правда очень не хотелось отпускать Мо Вэйюя.

Лин-эр была так взволнована, что почти обезумела. Пошатываясь от выпитого, она подошла к Мо Жаню вплотную и привалилась к нему своим изящным гибким станом. Лин-эр знала, что, когда она летом проходила мимо полей, все местные мужчины тайком провожали ее жадными взглядами, поэтому решила сделать ставку на свою соблазнительную фигуру и попытаться пробить железные доспехи уважаемого наставника Мо своими мягкими округлыми формами.

– Что же во мне не так? Просто отвергаешь меня, даже не задумавшись ни на миг?

Горячее мягкое тело Лин-эр прижалось к Мо Жаню, но тот ощутил лишь неприязнь и тут же с помрачневшим лицом оттолкнул ее.

– Барышня Лин-эр, мы знакомы всего ничего. С какой стати ты должна мне нравиться? О чем тут вообще думать?

– Пока не попробуешь, не узнаешь!

Видя, что Лин-эр опять собралась приникнуть к нему, Мо Жань торопливо произнес:

– Больше ко мне не подходи!

– Настолько не нравлюсь? – Лин-эр неверяще округлила глаза. – Ни чуточки?.. Ни капли?..

– Ни на чуточку не нравишься.

По ее лицу Мо Жань понял, что, судя по всему, выразился недостаточно ясно, а в таких делах лучше обрубить сразу и окончательно, поэтому, пусть он и осознавал, что поступает жестоко, все же добавил:

– И меня к тебе совсем не влечет.

Лин-эр онемела от потрясения.

То, что она Мо Жаню «не нравилась», она еще могла понять.

Но «совсем не влечет»...

Много ли неженатых мужчин способны устоять перед красивой женщиной с ладным телом, которая к тому же добровольно бросается в объятия, да еще и резко бросить ей в лицо суровое «меня к тебе совсем не влечет»? Да как можно совсем не желать обладать такой красотой?

Лин-эр долго стояла столбом, прежде чем наконец проговорила:

– Ты... Да как ты... Как такое...

Она была настолько ошеломлена, что и двух слов не могла связать.

Мо Жань и по ее невнятному бормотанию прекрасно понял, о чем она думала, но не имел ни малейшего желания что-то ей объяснять. Они двое встретились на дороге жизни совершенно случайно; девушка захотела большой и чистой любви, а молодой человек – нет.

Пусть себе думает что хочет.

– Прости, – тихо сказал ей Мо Жань и нырнул в сумрак ночи.

Прохладный ветер дул прямо в лицо, и ему поневоле пришлось зажмурить глаза.

Благодаря разговору с Лин-эр Мо Жань вдруг подумал о том, что он, видимо, неверно понимал значение слова «любовь».

Лин-эр спросила его: «А какие тебе нравятся?»

Кажется, он ни разу в жизни не задавал себе такой вопрос.

Каждый, кому не посчастливилось получить достаточно человеческого тепла и у кого никогда не было права выбора, обычно готов отдать всего себя тому, кто, в отличие от прочих, просто проявил к нему хотя бы каплю доброты.

«Какие нравятся?» Мо Жань даже мысленно не смел спросить себя о таком.

На самом деле у каждого человека имеются свои вкусы и предпочтения. В детстве Мо Жань часто видел на улице, как другие дети тянут отца или мать за краешек одежды и клянчат: «Хочу вот это, с луком» или «Мама, красный фонарик красивее, чем желтый, хочу красный».

Сам Мо Жань не мог произнести ничего подобного, потому что это было бы совершенно бессмысленно: единственным, что он мог получить на ужин, была самая дешевая пшеничная лепешка. И то ее приходилось разрывать пополам, чтобы поделиться с мамой.

Когда они стали жить в «веселом доме», Мо Жань часто украдкой подглядывал за детишками богачей, которые приходили послушать музыку, и слышал, как они, покачивая шелковыми веерами, лениво произносили что-нибудь в духе: «Мне понравилась Цуй-эр, которая пела в прошлый раз. Пусть и сегодня она поет. У нее и голосок такой сладкий, и собой прелестна».

На взгляд Мо Жаня, сестрица Цуй-эр по красоте и в подметки не годилась сестрице Байжун. Но кого волновало, что он там думал?

Никто никогда не спрашивал его: «А что тебе нравится?» Всякие цветистые фигуры речи вроде «права выбора» или «чувства прекрасного» могли звучать лишь из уст богачей. С Мо Жанем же все было просто: что дают – тому и радуйся. Дают еду – будь благодарен; дают, чем прикрыть наготу, – лей счастливые слезы... «Нравится»?

Бред какой-то. С какой стати ему может что-то нравиться? Как он смеет что-то предпочитать? Разве у него есть право выбирать? Все, что у него есть, – только его никчемная жизнь, за которую к тому же приходится бороться из последних сил.

С течением времени привычка вцепляться мертвой хваткой во все, что попадало в руки, так прочно укоренилась в Мо Жане, что ни дорогие одежды, ни облака ароматного амбрового и камфорного дыма, такие густые, что он невольно начинал чихать, не могли перекрыть нищенскую вонь, въевшуюся ему в кости.

Если окинуть внимательным взором предыдущую жизнь Мо Жаня, ту, где он все детство провел в нищете и где все его радости и печали были для других не дороже грязи под ногами, становилось ясно, почему никто за все годы так и не задал ему вопрос: «А что тебе нравится?»

Впоследствии, когда Мо Жань стремительно вознесся на вершину и провозгласил себя императором, его приближенным, опасающимся по неосторожности угодить в немилость, оставалось лишь пытаться угадывать его желания. Задать ему вопрос «А что вам нравится?» никто даже не осмеливался.

А вот Лин-эр только что вдруг взяла и спросила. Казалось бы, вопрос – куда уж проще, однако он действительно поставил Мо Жаня в тупик.

Кто же ему нравится?

Всю свою жизнь Мо Жань провел в бедности и убогости. Он и мечтать не смел ни о каком драгоценном чувстве, и его самого никто никогда не любил всем сердцем. Он не имел о любви ни малейшего представления, зато в его жизни был человек, к которому он испытывал глубочайшую ненависть.

Но эта ненависть была ошибкой.

Если даже то чувство, которое, как ему казалось, было вполне осознанным и понятным, оказалось неправдой... как он может дать ответ на вопрос, который ему до этого не задавали ни разу в жизни?

Да Мо Жань и задумываться о таком не смел.

Ровно до нынешнего момента, пока Лин-эр не пристала к нему с этим вопросом. Теперь же, после того как Мо Жань какое-то время потаращился внутрь своего сердца, он наконец осознал, что если и существует некто, кто ему безмерно дорог, то это его учитель. Он именно тот человек, который заслуживает его благодарности, его уважения и любви...

Лишь это имя всплыло в его подсознании, пробилось из глубин сердца несмелым ростком.

В тот миг в голове Мо Жаня будто что-то с грохотом обрушилось. Бурный поток, который он все эти годы сдерживал стенами своего невежества и глупого упрямства, со всесокрушающей мощью захлестнул его и поглотил.

Один лишь Чу Ваньнин...

И это всегда был один лишь Чу Ваньнин... Ответом на этот вопрос всегда было только одно имя: «Чу Ваньнин»!

В глазах у Мо Жаня потемнело. Заблуждения его двух жизней рассыпались обломками и барабанили по его сердцу яростным дождем из тяжелых камней разрушенных стен вперемешку с битым кирпичом и кусками черепицы. Он почти задыхался.

Вот, оказывается... как все обстояло на самом деле...

Его учитель был единственным ответом.

Когда Мо Жань вернулся к костру с кувшином «Лихуабая» в руках, Лин-эр там уже не было.

Никто даже не заметил ухода какой-то там девицы, и об их с Мо Жанем недавнем разговоре, разумеется, тоже не знал ни один человек. Каждый налил себе вина, и шумный праздник продолжился.

После третьей чарки деревенские решили сыграть в игру. Они попросили одного из присутствующих бить в барабан, а сами сплели из рисовой соломы венок и стали передавать его друг другу под гулкие удары. В миг, когда барабанный бой стихал, тот, у кого оказывался венок, был обязан вытянуть бумажку с вопросом и честно на него ответить.

Для всех крестьян Нижнего царства эта игра была излюбленным способом отдохнуть и развлечься после тяжелой работы. Правила были предельно просты, поэтому даже бесконечно далеким от подобных развлечений людям вроде Чу Ваньнина не составляло труда присоединиться.

– Отлично, теперь очередь старины Бая! Давай-давай, тяни!

Старина Бай со страдальческим лицом вытащил из большой чаши сложенную бумажку, развернул и прочел:

– «Какие бабы красивее: с большой грудью или с большим задом?»

Все разразились хохотом.

– И какой тупица это написал?! – заорал красный от злости старина Бай, потрясая бумажкой.

– Ладно тебе, – со смехом потянул его за полу один из мужиков. – Отвечай давай.

Женушка старины Бая тоже присела рядышком и внимательно уставилась на супруга своими выпуклыми лягушачьими глазами. Под тяжестью ее взгляда старина Бай весь взмок и покрылся мурашками ужаса. Он долго тянул с ответом, но потом наконец тихо произнес:

– Думаю, все они одинаковые.

Кто-то тут же со смехом выкрикнул:

– Неча врать-то! На днях сам мне тут распинался, мол, бабы с большим задом и красивее, и рожают легче! Чего врешь-то? Пей, пей давай! Налейте ему в наказание!

Ничего не поделаешь, пришлось старине Баю, горестно скривившемуся, опорожнить чарку. Едва он присел на свое место, как его супружница тотчас склонилась к его уху и принялась пилить.

Чу Ваньнин наблюдал за игрой из гущи людей. С одной стороны, все это действо немало его смущало, но с другой – пробуждало в нем нешуточный интерес. Правда, последний вопрос был чересчур похабным; если бы он попался самому Чу Ваньнину, тот бы точно ничего не смог ответить.

Староста вышел вперед с черной лентой в руке и, хихикая, объявил:

– Давайте-ка сменим барабанщика! Пущай старина Чжан спустится да тоже с нами сыграет. Кто на его место?

– Давайте я, – немедленно предложил Чу Ваньнин.

Он подошел к большому барабану, обтянутому толстой воловьей шкурой, взял колотушку и присел рядом на землю.

Староста как следует завязал ему лентой глаза и, подправив краешки, поинтересовался:

– Не туго?

– Нет.

– Видно что-нибудь?

– Ничего.

Староста улыбнулся и продолжил:

– Тогда просим вас, господин бессмертный, немножко постучать в барабан. Как захочется остановиться, сразу опускайте колотушку.

– Хорошо, – кивнул Чу Ваньнин.

Он поднял колотушку и пару раз неторопливо ударил в барабан, а затем резко ускорился. Воздух над поляной наполнился гулом частых беспорядочных ударов.

Глаза Чу Ваньнина были закрыты лентой, и он не мог видеть пристального взгляда Мо Жаня, направленного на него через пламя костра.

Мо Жань продолжал глядеть на учителя сквозь снопы взметавшихся к небу искр, которые напоминали оранжевых светлячков, растворявшихся в ночной тьме. Он смотрел на сидящего на земле возле барабана мужчину, чьи белые одежды ярко выделялись на фоне ночной черноты, и его острый, как кончик ножа, взгляд цунь за цунем скользил вниз от лба Чу Ваньнина к его носу, губам и подбородку.

Да, ошибки быть не могло.

Единственным ответом на тот вопрос был его учитель, Чу Ваньнин.

Только он.

Один лишь Чу Ваньнин.

До чего же глуп он был, слепо следуя за навязчивой идеей о ненависти к своему учителю, которая столько лет мешала ему видеть правду!

Но сегодня Мо Жань наконец прозрел.

Однако прежде, чем он успел хорошенько обдумать это...

Раздался последний громкий «бум». Пару мгновений над поляной еще висело гулкое эхо, а затем все звуки окончательно стихли.

Именно в тот момент, не раньше и не позже, соломенный венок упал Мо Жаню на колени. Молодой человек растерянно взял его в руку, поднял глаза и увидел, как Чу Ваньнин, выдохнув, снял с головы повязку. Его сверкающие лунным блеском раскосые глаза обвели толпу взглядом, полным чистого и искреннего любопытства.

Ему тоже было интересно, кому достался венок в тот миг, когда он перестал бить в барабан. Так они с Мо Жанем встретились взглядами и в неловком молчании уставились друг на друга.

– Вот это удача, господин бессмертный Мо! – засмеялся староста и потянул Мо Жаня, чтобы тот встал.

Поколебавшись, Мо Жань, как предписывалось правилами, водрузил соломенный венок себе на голову. Его темные глаза ярко сияли, но он все еще был слегка растерян. С венком на голове, Мо Жань снова осторожно перевел взгляд на Чу Ваньнина, и в свете пламени костра на его красивом загорелом лице вдруг вспыхнул румянец.

Чу Ваньнин глядел на своего ученика удивленными глазами: странное поведение Мо Жаня поразило и даже слегка напугало его.

Мо Жань же молча опустил глаза и поджал губы. Сейчас он выглядел как робкий и во всем послушный молодой дурачок, настолько нелепый и неуклюжий, что это вызывало жалость и в то же время умиление.

Если до этого Чу Ваньнин был слегка сбит с толку, то сейчас пребывал в полном ужасе.

Нет, ему, верно, это чудится!

Чем еще объяснить то, что сей великовозрастный «дитятко» вдруг стал вести себя так странно, будто наелся каких-то неправильных зелий?

Глава 144. Учитель, луна сегодня такая красивая

Мо Жань вытянул из чаши бумажку и развернул.

Прочтя написанное в ней, он сперва выдохнул с облегчением, а потом вдруг снова напрягся.

– Ну, чего там? – поинтересовался староста.

Мо Жань показал ему бумажку. Взглянув на нее, староста засмеялся.

– Ха-ха, а удача и впрямь на вашей стороне, господин бессмертный Мо! Хорошо, что с вами не приехали сестрицы-соученицы по духовной школе, а то какая-нибудь из них бы точно обиделась.

Чу Ваньнину и до этого было интересно, что же за вопрос попался его ученику, а после слов старосты он и вовсе, сгорая от любопытства, уставился на бумажку таким взглядом, словно жаждал проделать в ней дырку.

– Но позвольте, уважаемый староста, разве это не нарушение правил? – со смешком произнес Мо Жань. – Все отвечали только на один вопрос, а этот – как на целых три.

– Повезло вам, конечно, господин бессмертный, вытянуть именно эту бумажку, – ответил староста. – Но если вопрос вам не по душе, кидайте обратно и тяните новый.

Если он будет тянуть снова, вполне возможно, вытащит еще один вопрос в духе «Какие бабы красивее: с длинными ногами или с тонкой талией?».

– Ладно-ладно, пусть остается этот, – с улыбкой согласился Мо Жань.

Вернув бумажку старосте, он громко объявил:

– Мне выпал такой вопрос: «Расскажите о трех самых любимых людях в вашей жизни».

Чу Ваньнин молча смотрел на него.

Тут к костру вернулась Лин-эр с красными от слез глазами. Боясь, как бы кто не увидел, что она только что плакала, девушка не стала протискиваться вперед, а села как можно дальше от костра, так что Мо Жань ее не заметил.

Честно говоря, после того как вопрос прозвучал вслух, Мо Жань вообще перестал на кого-либо смотреть. Вопрос оказался чересчур личным. Мо Жань стеснялся глядеть кому-нибудь в лицо, уверенный, что тогда не сможет выдавить из себя ни слова, поэтому стал смотреть на огонь, заплясавший в его черных зрачках.

Отблески пламени то выхватывали из темноты его красивое лицо целиком, то вновь прятали его в вечерних сумерках. Мо Жань долго в глубокой задумчивости глядел на огонь, прежде чем наконец заговорил:

– Тогда первой назову свою матушку. Она покинула меня довольно рано, и я, по правде говоря, уже почти не помню ее лица. Помню только, что, пока она была со мной, у меня всегда была еда и спалось мне сладко и безмятежно. Так что, если говорить о трех самых любимых людях, моя матушка будет одной из них.

Староста кивнул, сказав:

– Каждая мать любит свое дитя, как корова – своего теленочка. Хорошо, один человек господину бессмертному засчитан.

– Тогда вторым будет мой старший соученик. Он всегда был очень добр ко мне, и, пусть мы не связаны кровными узами, для меня он как брат.

Чу Ваньнин знал, что Мо Жань ответит именно так, поэтому почти не испытал никакого волнения и его лицо тоже осталось бесстрастным. То, что Мо Жань упомянет Ши Мэя, было очевидно с самого начала. Чу Ваньнин собственными ушами слышал, что Мо Жань сказал «Ши Мэю» тогда, на озере Цзиньчэн, поэтому совершенно не удивился. Он просто глядел на озаренного светом костра молодого человека перед собой, на его твердые, словно выструганные из дерева черты – красивые и в то же время несущие на себе печать внутреннего упрямства.

Говорят, глаза – зеркало души. Глаза Мо Жаня были темными, но ярко, одухотворенно сияли, словно две лампы, готовые не угасать целую вечность.

Человеку с такими глазами было суждено идти по жизни с несгибаемым упорством.

Мо Жань продолжал что-то говорить о Ши Минцзине, о том, какой он со всех сторон хороший, но Чу Ваньнин уже не слушал. Ночной ветерок вдруг показался ему чересчур холодным и пронизывающим; он налил себе чаю, чтобы согреться, и, сжав чашку в ладонях, стал пить маленькими глотками.

Чай теплой волной прокатился по горлу и попал в желудок. Чу Ваньнин ощутил, что ему и впрямь стало теплее, даже сердце слегка оттаяло.

Он налил себе еще чашку и уже поднес ее к губам, когда Мо Жань вдруг закончил свой рассказ о Ши Минцзине и, помедлив, произнес:

– И есть еще один человек. Третий, кого я назову, – это мой учитель.

– Кхе-кхе-кхе! – Словно обжегшись, Чу Ваньнин поперхнулся чаем и закашлялся, после чего покраснел как рак, опустил голову и начал сосредоточенно вытирать со стола пролитый чай, избегая смотреть на Мо Жаня.

Если человека, который в области чувств и отношений привык всегда держаться в тени, выдернуть из его норы, он лишь распереживается, увидев, какой он пыльный и грязный, и захочет только одного – поскорее спрятаться обратно в свою темную дыру и свернуться там калачиком.

Однако Мо Жань, очевидно, не собирался давать ему такую возможность.

Чу Ваньнин был настолько замкнутым, что, если его не удержать за рукав, оставалось бы только лицезреть его удаляющуюся фигуру со спины. Внешне он казался резким и суровым; его глаза вечно метали молнии, от его облика веяло обжигающим холодом – словом, он старался произвести впечатление грозного, жесткого и беспощадного человека. Но Мо Жань прекрасно знал, что все это было не более чем искусной маской, ставшей привычной за долгие годы.

Тогда, на затянутой клубами пара кухне зала Мэн-по, он видел душу Чу Ваньнина, такую нежную, жалкую и беспомощную.

Мо Жань не хотел позволять своему учителю и дальше безжалостно зажимать себя в тисках.

Чу Ваньнин больше не должен был носить эту пугающую злобную маску. И если снять ее учителю не позволяла болезненная гордость, Мо Жань поможет ему.

Чая пролилось совсем немного, и Чу Ваньнин давно вытер все капли, но продолжал без остановки тереть платком сухую столешницу.

Он так привык прятаться в своем коконе, что так и не смог поднять голову.

Постепенно Чу Ваньнин осознал, что вокруг повисла подозрительная тишина. Вдруг какой-то ребенок негромко хихикнул и прошептал, вроде бы стараясь говорить как можно тише, но услышали тем не менее все сидящие вокруг костра:

– Мама, господин бессмертный Чу такой глупый.

Мать поспешно зажала рукой рот своему прямолинейному малышу:

– Тш-ш-ш!

Но Чу Ваньнин все слышал: ребенок назвал его глупым...

Нет, слово «глупый» в жизни не стояло рядом с именем старейшины Юйхэна! Да, он был заносчивым, резким, грубым и черствым, но никак не...

– Учитель, боюсь, вы так скоро в столе дыру протрете.

У его низкого столика стояли ноги в черных матерчатых сапогах. Так близко, что еще немного – и это можно было бы счесть вопиющим нарушением правил приличия. Над Чу Ваньнином, высокая, как гора, нависла черная давящая тень, отчего у него даже перехватило дыхание. Он чувствовал себя униженным, а вдобавок смутился, и это разозлило его еще больше.

Чу Ваньнину вдруг стало очень обидно. Он злился на себя и на свою неожиданную беспомощность.

Именно поэтому он резко отшвырнул платок, вскинул голову и вызывающе уставился на своего ученика раскосыми глазами, полными ярости. Чу Ваньнин будто бы собирался вот-вот броситься в бой.

Мо Жань мягко, почтительно попросил:

– Учитель, взгляните на меня.

Поскольку Чу Ваньнин поднял голову в тот же самый момент, со стороны могло показаться, будто эта фраза послужила чем-то вроде заклинания. Один лишь Чу Ваньнин знал, что это было не более чем совпадение: он поднял глаза вовсе не потому, что Мо Жань его об этом попросил.

Но разве от этого был какой-то толк?

Не только Мо Жань, но и все окружающие тут же решили, будто Чу Ваньнин, услышав мольбу ученика, не смог ему отказать и сразу же сделал то, о чем он просил.

Сразу же.

Никакие другие два слова не смогли бы заставить Чу Ваньнина почувствовать себя настолько опозоренным, уронившим свое достоинство на глазах у толпы народа.

Лицо Чу Ваньнина застыло, будто выточенное изо льда, но его глаза зажглись опасным огнем. Однако все, что он видел перед собой, – только ласковый взгляд Мо Жаня, теплый, как безбрежные воды весенней реки, что мигом погасили ярость в Чу Ваньнине и погребли на илистом дне резкие слова, готовые вот-вот сорваться с языка.

– Учитель, – продолжил Мо Жань, – мой третий ответ – это вы.

Чу Ваньнин, у которого не было возможности излить свое раздражение, сделал каменное лицо и отозвался:

– Угу.

Невозмутимый, отрешенный, спокойный и сдержанный – да, таким и должен быть уважаемый наставник Чу, равнодушно взирающий свысока на простых смертных с их сложными чувствами. Чу Ваньнин мысленно даже поаплодировал самому себе.

Вот только Мо Жань почему-то все равно смотрел на него со смешинкой во взгляде.

«Этот уважаемый наставник Чу, – думал про себя уважаемый наставник Мо, – видимо, совсем дурачок, да?»

Чу Ваньнин даже не подозревал, что собственный ученик уже давно мысленно пришлепнул ему на лоб бирку с надписью «Дурачок». Мо Жань давно уяснил, что чем сильнее его учитель волнуется, тем старательнее изображает на лице надменное равнодушие.

– И что? Зачем ты подошел? – спросил Чу Ваньнин.

Вопрос неожиданно попал в точку. Улыбка застыла на лице Мо Жаня.

Он многое хотел сделать, но не смог вымолвить ни слова.

Чу Ваньнин был его учителем, и пять лет назад именно он защищал его и наставлял. Мо Жань же только и делал, что проявлял непослушание да старался держаться подальше. Ныне же, когда они наконец сблизились, Мо Жань стал все время думать о том, как бы проявить свою привязанность к Чу Ваньнину.

И каким образом он должен это сделать?

Идей у Мо Жаня почти не было.

Его учитель всегда стремился превзойти остальных в мастерстве, был идеальным и безукоризненным, а потому вряд ли нуждался в помощи своего ученика, в его посильной поддержке. Мо Жань вдруг почувствовал себя совсем глупым и несуразным. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что ему следует держаться от учителя на почтительном расстоянии, а еще лучше воздвигнуть ему алтарь и опуститься перед ним на колени.

Иного способа порадовать Чу Ваньнина Мо Жань не придумал, и он понятия не имел, чего бы хотел от него сам учитель.

– Я... я просто хотел, чтобы вы об этом узнали, – наконец ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин продолжал молча смотреть на него.

– И не смог сдержаться, хотел, чтобы все вокруг тоже узнали... – добавил Мо Жань.

– Узнали о чем?

Мо Жань улыбнулся, и его черные глаза вспыхнули ярким, почти обжигающим огнем.

– О том, как мне повезло, – радостно произнес он, – стать учеником лучшего, самого лучшего, самого-пресамого наилучшего учителя во всей Поднебесной.

Фраза Мо Жаня с повторами слова «лучший» получилась крайне корявой; очевидно, выразить эту мысль ему было очень нелегко, поэтому она и прозвучала так нескладно.

Чу Ваньнин, не моргая, смотрел на него каким-то непонятным, глубоким взглядом, и лишь его ресницы слегка трепетали.

Мо Жань сделал глубокий вдох. Он и сам не знал, откуда в нем вдруг взялась безрассудная храбрость, но чувствовал: если не сделает это сейчас, то вряд ли ему когда-нибудь снова представится возможность так бесцеремонно выразить все, что было на душе.

Внезапно Мо Жань опустился на колено, чтобы оказаться на одном уровне с сидящим Чу Ваньнином, но из-за высокого роста он все равно смотрел на учителя сверху вниз.

Но это его уже не волновало. Мо Жань чувствовал лишь, как бешено билось его сердце, стремительно разгоняя по венам кровь.

– Учитель.

Чу Ваньнин понял, что дело плохо.

Глаза молодого человека прожигали его насквозь, давили на него так сильно, что он невольно отпрянул.

Острый взгляд пронзил его насквозь.

Ему было некуда бежать. Охотничья стрела поразила лесного оленя в ногу, и он, изможденный, рухнул на землю. Пораженный, Чу Ваньнин глядел на Мо Жаня, который в юношестве был строптивым и непослушным, а нынче был готов вытащить из груди и преподнести своему учителю собственное сердце, был способен смотреть на него глазами, полными обжигающей, искренней преданности.

В этом мире всегда найдутся люди, которые в отсутствие каких-либо привязанностей будут вести себя развязно и легкомысленно, ни с кем не считаясь, и сам Небесный император будет им не указ.

Однако как только в их жизни появляется кто-то важный, они тотчас приходят в себя и становятся крайне обходительными, ибо испытывают опасение, как бы этот «важный» их не возненавидел. Теперь они беспокоятся из-за всего на свете. Какой там Небесный император – даже событие, не имеющее никакого отношения к предмету их чаяний, заставляет их с волнением искать в нем подоплеку. Великое Небо, цикада на дереве застрекотала, какой ужас! Неужели это знак, что он меня ненавидит?

Глава 145. Теперь учителю есть с кем разделить трапезу

Леса окрасились багрянцем. Страдная пора подошла к концу.

Жители деревни Юйлян приготовили для Чу Ваньнина с Мо Жанем целую кучу больших и малых узелков с вяленым мясом, няньгао, благовониями и сукном. То и дело кто-нибудь из крестьян подходил к ним и что-нибудь всовывал в руки.

Разумеется, в духовной школе пика Сышэн хватало и еды, и сукна, но деревенские таким образом благодарили «уважаемых наставников» за помощь и на отказ принять подарки точно обиделись бы. Так что Чу Ваньнину с Мо Жанем пришлось забрать все узелки. Староста помог загрузить их в седельные сумки.

Лин-эр тоже пришла проводить гостей. В руках у нее была бамбуковая корзинка, накрытая голубой тканью в мелкий цветочек, под которой оказались паровые лепешки и с десяток вареных яиц с зеленой скорлупой.

Лин-эр подошла к коню Мо Жаня и встала прямо перед ним. Она уже хотела поднять на молодого человека свои большие пронзительные глаза, но вспомнила тот вечер, когда выпила лишнего и смело призналась ему в своих чувствах. Ее взгляд смущенно вильнул в сторону. Лин-эр долго мялась, но потом все же подошла поближе, подняла корзинку над головой и обратилась к красавцу-всаднику:

– Господин бессмертный Мо, это... это я приготовила утром. Возьмите, перекусите по дороге с господином бессмертным Чу.

Мо Жань колебался. Не вполне уверенный в мотивах ее поступка, он не знал, стоит ли принимать дар или лучше вежливо отказаться.

Лин-эр угадала ход его мыслей. Она резко подняла голову. Ее щеки раскраснелись от смущения, но во взгляде читалось упрямство вперемешку с обидой.

Да, некогда она и впрямь изо всех сил пыталась очаровать этого выдающегося господина бессмертного. Однако Лин-эр точно не относилась к числу девушек, которые, позабыв о гордости, продолжают преследовать мужчину даже после того, как получили отказ.

– Не извольте беспокоиться, господин бессмертный, – произнесла она. – Все, чего хочет Лин-эр, – это поблагодарить вас за то, что целых полмесяца вы помогали нашей деревне.

После этих слов Мо Жань все-таки взял у нее корзинку. Откинувшись в седле, он бросил на девушку взгляд из-под полуопущенных ресниц и искренне поблагодарил:

– Спасибо, барышня.

– Вы слишком добры, господин бессмертный.

Видя, что Лин-эр смогла справиться с собой, Мо Жань проникся к ней некоторым уважением и спросил:

– Что ты будешь делать теперь?

– А почему вы спрашиваете?

– Мне кажется, ты не из тех, кто жаждет провести в родной деревне остаток своих дней.

Лин-эр улыбнулась, и ее глаза сверкнули непримиримостью.

– Хочу отправиться в Верхнее царство попытать счастья. Я слыхала, глава духовной школы Жуфэн добр и милосерден, всегда помогает беднякам. Если кто-нибудь из Нижнего царства придет в Линьи и станет заниматься там честным трудом, его точно не выгонят. А я готовить умею, неплохо шью и вышиваю, так что как-нибудь да устроюсь.

О самом главном девушка, разумеется, умолчала. Дело в том, что среди Десяти великих школ духовная школа Жуфэн была самой крупной и ей принадлежали весьма обширные земли: под ее покровительством находилось целых семьдесят два города. Линьи же был сердцем земель Жуфэн, и из десяти прохожих на его улицах пятеро были совершенствующимися. Отправившись туда, Лин-эр с легкостью нашла бы себе хорошего мужа.

Чу Ваньнин не догадывался о ее намерениях, поэтому, услышав, что она хочет отправиться в Линьи, нахмурился и сказал:

– Земли духовной школы Жуфэн – не самое безопасное место для молодой девушки, и жизнь там вовсе не так легка, как вам кажется. Если хотите переселиться в Верхнее царство, почему бы вам не направиться в Янчжоу, на остров Линьлин?

– В Янчжоу мне не выжить, там цены слишком высокие, – ответила Лин-эр. – Большое спасибо за участие, господин бессмертный, но Лин-эр сама может решить, что для нее лучше.

Чу Ваньнин понял, что пытаться переубедить ее бесполезно, поэтому оставил девушку в покое.

Они с Мо Жанем подстегнули лошадей и пустились в обратный путь.

На подъезде к Цайде спешились, чтобы Чу Ваньнин мог внимательно осмотреть защитную завесу. К счастью, поток духовной силы оставался таким же обильным и все было в полном порядке, поэтому они сели на коней и дальше поехали не останавливаясь, чтобы к полудню наконец добраться до пика Сышэн.

Чу Ваньнин пошел отчитываться перед Сюэ Чжэнъюном об исполненном поручении, а Мо Жань, которому было совершенно нечем заняться, отправился шататься по пику Сышэн. На мосту Найхэ он заметил человека, который натирал каменного льва на одной из опор моста.

«Ого, – подумал Мо Жань, – видать, опять кого-то в наказание заставили чистить каменные фигуры на мосту».

Зная, что всем наказанным обычно бывает жутко неловко, когда на них смотрят, Мо Жань решил не подниматься на мост. Он уже собрался развернуться и пойти в другую сторону, когда тот человек вдруг закричал ему:

– А-Жань!

Присмотревшись, Мо Жань понял, что каменного льва чистил не кто иной, как Ши Мэй. Мо Жань замер, поразившись сразу двум вещам: во-первых, тому, что такой примерный ученик, как Ши Мэй, вдруг получил наказание, а во-вторых, тому, как Ши Мэй теперь выглядел.

С тех пор как Мо Жань впервые увидел выросшего Ши Мэя, прошло уже немало времени, но он так до сих пор и не привык к новому, зрелому облику своего старшего соученика. Напротив, с течением времени Ши Мэй казался ему все более чужим, вплоть до того, что, встретившись с ним на мосту, Мо Жань его даже не узнал.

– Почему ты здесь? Что-то натворил? – спросил Мо Жань, подходя ближе.

Ши Мэй смутился:

– Да... Нас с молодым господином вместе наказали.

– С Мэнмэном? – Помедлив, Мо Жань улыбнулся.

В том, что Сюэ Мэн опять что-то натворил, не было ровным счетом ничего нового или удивительного.

– И во что он опять тебя втянул?

– Сказал, что хочет сходить в запретную область на заднем склоне и половить там демонов для тренировки.

Мо Жань красноречиво промолчал.

– Кончилось тем, что он едва не пробил брешь в завесе, которую учитель залатал еще до своей смерти.

Мо Жань не знал, смеяться ему или плакать.

– Демоны для него что, как кошечки-собачки? Собрался поймать себе парочку и держать как питомцев? Ты тоже хорош! Вовсе необязательно участвовать во всех его идиотских затеях. Почему ты не попытался его отговорить?

Ши Мэй только беспомощно вздохнул.

– Конечно пытался, но без толку. А потом я испугался, как бы с ним что-нибудь не случилось, поэтому тоже пошел... Ладно, хватит об этом. К счастью, все обошлось. А-Жань, лучше о себе расскажи. Вы ведь с учителем провели полмесяца в деревне Юйлян, помогали жителям с уборкой урожая, верно?

– Ага.

– И как? Все прошло благополучно?

– Да, все было прекрасно.

Поболтав еще немного ни о чем, они распрощались, и Мо Жань в одиночестве побрел дальше по тенистой тропе. Вернувшись мыслями в прошлое, он еще яснее осознал, что единственной причиной зарождения их с Ши Мэем дружбы была та самая тарелка приготовленных учителем пельменей.

Тогда Мо Жань выбрал не того. Не понял оказанной ему милости, не разглядел самоцвета среди стекляшек и позволил глазам обмануть сердце, а потому столько лет отплачивал за доброту совершенно не тому, кто по-настоящему этого заслуживал.

К ужину Сюэ Мэн худо-бедно закончил раскладывать по порядку книги и свитки во втором книгохранилище. Охая и ахая на все лады от усталости, он лег грудью на стол в зале Мэн-по и принялся жаловаться. Он, мол, так устал, что даже любимая рубленая курятина с перцем его совсем не радовала. Поигрывая от скуки палочками для еды, Сюэ Мэн вдруг увидел Чу Ваньнина, который как раз зашел в зал Мэн-по. Сюэ Мэн тут же встрепенулся и, вскочив с места, закричал:

– Учитель!

Чу Ваньнин посмотрел в его сторону и коротко кивнул.

Мо Жань сидел рядом с Сюэ Мэном, ведь они втроем с Ши Мэем привыкли есть вместе. Однако сегодня, стоило Чу Ваньнину появиться, как Мо Жань тут же сдвинул все тарелки в сторону, чтобы освободить побольше места.

– Что ты делаешь?

Мо Жань лишь молча улыбнулся Сюэ Мэну, а потом встал и помахал Чу Ваньнину рукой.

– Учитель, присаживайтесь.

Сюэ Мэн и Ши Мэй молча посмотрели на него.

Уважение – это одно, а совместная трапеза – совсем другое.

Чтобы люди могли сидеть за одним столом и друг при друге обгрызать кости, они должны быть связаны достаточно близкими и доверительными отношениями. По крайней мере, они должны снисходительно относиться к чавканью, оплошностям и плохим манерам друг друга.

Ши Мэй и Сюэ Мэн так и не привыкли делить трапезу со спокойным и сдержанным Чу Ваньнином, а потому всегда старались этого избегать.

Для них совместный ужин с учителем ничем не отличался от торжественного пиршества: приходилось постоянно следить за своими жестами и помнить об учтивости. А когда всю трапезу вынужден сидеть с прямой, будто застывшей спиной, без возможности расслабиться, сразу и аппетит пропадает.

Чу Ваньнин все прекрасно понимал, поэтому бросил на Мо Жаня многозначительный взгляд и покачал головой, после чего с несколькими пресными овощными блюдами на подносе направился к своему привычному месту.

Целых пять лет он не ужинал в зале Мэн-по. Подойдя к столу, Чу Ваньнин заметил прибитую к уголку тонкую медную дощечку с мелкой чеканной надписью уставным стилем кайшу: «Почетное место старейшины Юйхэна».

Чу Ваньнин оторопел.

Сюэ Чжэнъюн что, совсем умом тронулся?!

С грохотом опустив на стол деревянный поднос, Чу Ваньнин мрачно устроился на другом месте и уже хотел было приступить к трапезе, когда кто-то внезапно с шумом отодвинул стул напротив и опустился прямо на «почетное место старейшины Юйхэна». Свой поднос пришелец поставил вплотную к подносу Чу Ваньнина, так близко, что они почти упирались друг в друга.

Чу Ваньнин поднял голову:

– И зачем ты пришел?

– Мне с ними тесно, – ответил Мо Жань, с улыбкой приподнимая пиалу с рисом. – Поэтому решил поужинать с вами, учитель.

Чу Ваньнин озадаченно покосился на стол, за которым остались Сюэ Мэн с Ши Мэем. И как там могло быть тесно?

В недоумении пребывал не он один: внезапно покинутые Мо Жанем друзья тоже втихомолку поглядывали в их сторону с крайне озадаченными лицами.

– Этот сукин сын совсем сбрендил, что ли? – пробормотал Сюэ Мэн.

Ши Мэй не нашелся с ответом.

А Мо Жань о них и думать забыл. От одного взгляда на блюда, которые выбрал Чу Ваньнин, ему резко поплохело. Учитель был крайне избирателен в еде, если не сказать капризен: и то ему не нравилось, и это вызывало у него отвращение. Мо Жань знал, что так нельзя, иначе с возрастом начнутся проблемы со здоровьем.

Раньше ему не было дела до рациона Чу Ваньнина, но теперь все изменилось. Некогда учитель отдал за него жизнь, а потом они вместе вернулись в человеческий мир, рука об руку пройдя через тяжелые испытания, оставаясь рядом и в жизни, и в смерти. Само собой разумеется, Мо Жань отныне был обязан заботиться о своем учителе, в том числе и о том, чтобы тот хорошо питался.

Вот только накормить Чу Ваньнина было так же сложно, как привередливого кота. Целая наука. Ни в коем случае нельзя было навязывать блюда; если Чу Ваньнин не хочет, заставить его что-то съесть невозможно.

Тут Мо Жаня осенила блестящая мысль. Он взял палочками кусок тушенного в сладком соевом соусе «красного» мяса с жирком и положил в тарелку Чу Ваньнина.

– Вот, учитель, попробуйте.

Как и следовало ожидать, Чу Ваньнин нахмурился:

– Мне не нравится мясо с жиром, забери.

Готовый к такому ответу Мо Жань с улыбкой настоял:

– Но я слышал, что оно получилось очень сладким, потому что его готовили по рецепту кухни Цзяннани.

– В Цзяннани «красное» мясо готовят совсем не так, – возразил Чу Ваньнин.

– Но откуда вы можете знать, что блюдо не то, если даже не попробовали?

– Уже по виду все понятно.

– А повар сказал, что это цзяннаньская кухня. – Мо Жань с улыбкой закинул удочку и теперь ждал, когда рыбка клюнет на наживку. – Повар зала Мэн-по – человек опытный, разве он мог ошибиться? Наверное, вы, учитель, так давно не были в родных местах, что уже и забыли, как в ваших краях выглядит «красное» мясо.

– Вздор! – отозвался Чу Ваньнин. – Как я могу ошибаться?

Мо Жань тут же положил в рот кусочек мяса и сделал вид, будто пытается как можно тщательнее распробовать вкус, после чего убедительно заявил:

– Мне все же кажется, что вы ошибаетесь, учитель. Мясо и правда очень сладкое. Может, сами попробуете, если не верите?

Возмущенный Чу Ваньнин, который даже не догадывался о намерениях своего ученика, тоже взял палочками кусок тушеного мяса и сунул в рот.

– Что скажете? – Мо Жань едва сдерживал смех, наблюдая за болтающейся на крючке рыбкой.

Чу Ваньнин сурово сдвинул брови и ответил:

– Не то, слишком много бадьяна. Пойду скажу повару, что цзяннаньское «красное» мясо так не готовят.

– Ой-ой! – Мо Жань поспешил схватить учителя за рукав. Кто же знал, что он все воспримет так серьезно? Если он сейчас правда побежит читать нотации повару, обман тут же вскроется!

– Учитель, не надо так спешить, – торопливо произнес Мо Жань. – Повар сейчас наверняка очень занят. Раз вы попробовали и поняли, что вкус не тот, значит, блюдо и впрямь неправильно приготовлено. Попозже я сам поговорю с поваром, а теперь давайте лучше поедим.

Подумав, Чу Ваньнин пришел к выводу, что его ученик прав, поэтому сел обратно и молча принялся за еду.

А Мо Жань решил попробовать снова схитрить. На этот раз он положил учителю в тарелку кусок рыбы.

Палочки Чу Ваньнина замерли в воздухе.

– Селедка?

– Ага.

– Я ее не ем, забери.

– А почему не едите?

– Не нравится.

Мо Жань расплылся в улыбке.

– Потому что в ней много костей?

– Нет.

– Но ведь всякий раз, когда едите рыбу, вы выбираете либо ту, где нет костей, либо где они большие и их легко вытащить. Учитель, неужели вы правда не умеете есть рыбу с мелкими костями? Ха-ха-ха!

Мо Жань хорошо знал слабые места Чу Ваньнина и мог вертеть им как хотел. Учитель и правда снова заглотил наживку.

– Какая чушь, – раздраженно ответил он, тут же подцепил палочками кусок селедки, сунул его в рот и начал демонстративно жевать, пытаясь доказать, что спокойно может есть рыбу с костями.

Так, снова и снова попадаясь на уловки ученика, Чу Ваньнин незаметно для себя съел намного больше, чем обычно, и по крайней мере по разочку отведал все виды овощей, поел и мяса, и рыбы. Когда он ел один, то управлялся с блюдами очень быстро, однако эта трапеза продлилась больше половины стражи.

К моменту, когда они с Мо Жанем отнесли грязную посуду и вышли на улицу, Сюэ Мэн с Ши Мэем уже давно ушли, и в самом зале Мэн-по осталось всего несколько припозднившихся учеников. Мо Жань шел с Чу Ваньнином по тенистой тропе, ведущей к павильону Хунлянь. Солнце клонилось к закату, и со всех сторон подступала вечерняя мгла.

Дул свежий вечерний ветерок. Мо Жань, который беспечно шагал по тропе, сложив руки на затылке, вдруг улыбнулся.

– Учитель.

– Что такое?

– Ничего, просто захотелось окликнуть вас.

– Мне кажется, ты просто объелся на ночь глядя и теперь дуришь.

Улыбка Мо Жаня стала еще мягче.

– Да, я и правда славно наелся. Учитель, а можно я теперь всегда буду есть с вами?

– С чего вдруг? Ты что, поссорился с Сюэ Мэном?

– Нет-нет, – со смехом отмахнулся Мо Жань, – просто я не ел с ними за одним столом целых пять лет, и теперь мне как-то неуютно сидеть вместе с ними. Но если мое присутствие будет вам мешать, я завтра найду себе другое место и поем один.

Чу Ваньнин промолчал.

Разумеется, Мо Жань не мог откровенно сказать ему: «Когда вы едите в одиночестве, мне вас жалко» или «Я хочу заставить вас есть побольше». Не имело смысла произносить такие слова: Мо Жань знал, что на Чу Ваньнина они не подействуют. Поэтому оставалось лишь напустить на себя жалкий вид и показать, что это ему не хочется трапезничать одному, что это он нуждается в компании и знает, что такой добрый человек, как Чу Ваньнин, ни за что ему не откажет.

По глазам учителя Мо Жань видел, что тот колеблется. Чтобы добиться желаемого, оставалось только чуть-чуть поднажать, поэтому Мо Жань добавил:

– По правде говоря, есть одному мне бы совсем не хотелось.

– Почему?

Мо Жань опустил пушистые ресницы и улыбнулся. Его улыбка была наполовину искренней, а наполовину – нарисованной для Чу Ваньнина, которого он хотел подсечь, как рыбку.

– Учитель, разве вам не кажется, что, когда кто-то в одиночестве просто бездумно съедает свой обед, он лишь набивает себе живот, и все?

Мо Жань на миг умолк. В сияющих лучах вечерней зари он убрал со лба выбившуюся из-за ветра прядь волос и пристально взглянул Чу Ваньнину в лицо, сияя улыбчивыми ямочками на щеках.

– Когда два человека едят вместе, попутно беседуя о том о сем, еда как будто становится гораздо вкуснее, и, когда она попадает в желудок, там разливается приятное тепло. Вот это называется есть по-настоящему, а не просто утолять голод.

Чу Ваньнин хранил молчание.

– Учитель, можно я завтра сяду к вам за стол?

Если быть честным, устоять против вкрадчивых, согревающих душу и сердце слов этого похожего на песика с волчьим нутром молодого человека было почти невозможно.

Мо Жань тем временем продолжал упорные попытки тронуть сердце Чу Ваньнина:

– Учитель, я пять лет провел совсем один вне стен родной школы. Теперь, когда вы вернулись к жизни, я хочу всегда делить с вами трапезы. Мне без вас будет непривычно. Да и я не ем ни кроличьи головы, ни утиные шеи. – Тут он тихонько хихикнул, потянул Чу Ваньнина за рукав и нахально заявил: – Если я пообещаю вместе с вами есть тофу с зеленым луком и сладкие корни лотоса с клейким рисом, вы сразу согласитесь, правда же?

Лучше бы он этого не говорил. Чу Ваньнин немедленно вспомнил кое о чем и помрачнел. В конце концов он холодно усмехнулся и ответил:

– Согласиться-то я соглашусь, но тогда по утрам ты должен будешь есть то же самое, что и я.

Не сообразив, в чем был подвох, Мо Жань поспешно выразил согласие и лишь потом спросил:

– А «то же самое» – это что?

– Соленый загустевший тофу, – безжалостно пояснил Чу Ваньнин. – С сушеными водорослями.

Мо Жань онемел.

Разумеется, учитель воспользовался возможностью отомстить ему за те слова, которые в бытность Ся Сыни услышал от них с Сюэ Мэном во время похода за супом гудун!

Чеканя слова сквозь сжатые зубы, Чу Ваньнин добил:

– И с креветками.

Глава 146. Учитель, она что, правда собирается замуж?

С того самого дня посетители зала Мэн-по могли постоянно наблюдать новое удивительное зрелище: теперь «почетное место старейшины Юйхэна», куда доселе не смел присесть ни один посторонний, занимал Мо Вэйюй.

Пришедшие в зал Мэн-по ученики могли видеть, как Мо Жань с Чу Ваньнином сидят за одним столом друг напротив друга и вместе едят, притом парень все время подкладывает что-нибудь учителю в тарелку.

– Тсс, глядите, брат Мо опять положил старейшине кусок говяжьей грудинки! Ого, и большой такой! Готов побиться об заклад, что старейшина Юйхэн не станет его есть.

Неподалеку от них перешептывалась кучка учеников, вполголоса делая ставки.

– Я тоже ставлю на то, что не съест. Старейшина Юйхэн, судя по всему, не очень-то жалует говядину.

– Тогда я поставлю на то, что съест. Все-таки голубиные яйца перед этим он съел!

Вся компания затаив дыхание украдкой наблюдала за столом старейшины. Вот Чу Ваньнин сдвинул брови, вот ткнул кончиками палочек в кусок говядины, вот сдержанно что-то сказал Мо Жаню.

Наблюдатели сидели довольно далеко и не могли слышать их разговор, однако Мо Жань явно что-то ответил Чу Ваньнину, после чего тот помрачнел еще больше.

Ученики, которые поставили на то, что Чу Ваньнин не станет есть, просияли от радости. Они так сосредоточенно наблюдали за его поведением, что едва не ткнули полные супа ложки себе в носы.

– Смотрите-смотрите, не ест старейшина, не ест!

– Да не толкай ты меня локтем! И потише говори, а то, если старейшина Юйхэн услышит, что вы на него деньги ставите, шкуры с вас спустит!

– Хе-хе-хе, да мне плевать. Эти двадцать листков серебра будут наши!

С этими словами он потянулся к лежащим на столе листкам сусального серебра. Однако прежде, чем его пальцы успели коснуться «трофеев», сосед взволнованным шепотом прикрикнул на него:

– Погоди, еще неясно, кто победил! Старейшина опять зашевелил палочками!

– Чего?

Они вновь украдкой повернули шеи. Как раз в этот момент Чу Ваньнин подхватил палочками кусок говяжьей грудинки. Ученики следили за старейшиной полными надежды взглядами, чувствуя себя так, словно его белоснежные пальцы удерживали палочками не только мясо, но и их сердца, которые, будто и правда подвешенные в воздухе, от напряжения сжались до боли.

– Ешь, ешь, ешь... Двадцать серебряных, двадцать серебряных, двадцать серебряных... – тряся ногой от волнения, без остановки бормотал ученик, поставивший на то, что Чу Ваньнин съест предложенный кусок грудинки. Внезапно его взгляд словно остекленел, и он весь застыл, как будто заледенел с головы до ног.

– Ай!

Старейшина Юйхэн решительно бросил мясо обратно в тарелку Мо Жаня!

Проигравший ученик попросту растерял все слова.

– Ха-ха-ха, победили, мы победили, хоть ты и был близок!

– А я с самого начала говорил, что старейшина точно не будет это есть. Так что давай, двигай к нам серебро.

Ученик тяжело вздохнул и разочарованно поник, стукнувшись лбом о столешницу, после чего повернул голову набок и устремил на Чу Ваньнина неподвижный взгляд, ощущая ком в горле.

«Старейшина, какую же ошибку я совершил! Не стоило мне ставить на вас деньги. Взял и проиграл все подчистую, даже то, что отложил на покупку духовных камней в этом месяце!»

Увлеченный самобичеванием парень увидел, как Мо Жань двинул локтем, а потом слегка наклонил свое внушительное тело вперед и еще что-то сказал Чу Ваньнину. А потом разгромленный в пух и прах ученик собственными глазами увидел, как брат Мо снова взял палочками кусок грудинки, на этот раз даже с кусочками овощей, и поднес прямо к губам Чу Ваньнина.

Ученик был потрясен: неужели брат Мо собирается положить еду прямо старейшине в рот?!

Чу Ваньнин, разумеется, к такому не привык, поэтому требовательно постучал своими палочками по палочкам Мо Жаня, после чего что-то сказал ему с суровым лицом. По губам ясно читалось: «Положи!»

Мо Жань с улыбкой опустил палочки с едой, но не к себе в тарелку, а в пиалу учителя. Чу Ваньнину ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и под жадными взглядами десятка с лишним человек молча съесть мясо с овощами.

Над столом азартных спорщиков повисла тишина – все попросту остолбенели от этого зрелища. Ученики, которые уже успели забрать себе выигрыш, сидели, в онемении разинув рты. Листки сусального серебра выпали из разжавшихся пальцев и вновь рассыпались по столу.

Зато тот парнишка, который еще мгновение назад в подавленном настроении лежал головой на столе, немедленно выпрямился. Он снова был полон воодушевления, его глаза блестели, когда он начал возбужденно шептать:

– Ха-ха-ха, а поражение-то обернулось победой! Победой, ясно вам? Вы уж извините, братцы, но серебришко возвращается ко мне, ха-ха-ха! Я богат, богат! А завтра снова сыграем, хе-хе, завтра можно еще разок!

Тем временем учитель и ученик продолжали спокойно обедать, даже не подозревая о том, что происходило за одним из столов в стороне от них. Мо Жань неторопливо копался палочками в собственной тарелке, наблюдая, как Чу Ваньнин, опустив голову, доедает говяжью грудинку.

В зале Мэн-по было довольно жарко, и Мо Жань по локоть закатал рукав на левой руке, обнажив крепкое предплечье, где под медовой кожей перекатывались упругие мышцы. Он налил в пиалу горячего супа и, воспользовавшись тем, что Чу Ваньнин не смотрел, положил туда побольше ребрышек. Они тут же провалились на самое дно, где их было сложно заметить сразу.

– Вот, учитель, поешьте горячего супа, он поможет изгнать из тела холод.

– Это бульон?

Мо Жань невинно захлопал глазами.

– Ой, кажется, да. Когда брал, не обратил внимания.

Чу Ваньнин взглянул на пиалу. На поверхности золотистого бульона плавал яркий зеленый лист салатной капусты. Суп выглядел аппетитно, так что он не стал отказываться и зачерпнул ложку.

– Вкусно?

– Неплохо.

– Тогда съешьте побольше, – улыбнулся Мо Жань, – чтобы не пропадало.

Чу Ваньнин холодно взглянул на него.

– Еще смеешь командовать? Впредь не бери так много блюд. Сам не можешь съесть, и мне приходится тебе помогать.

– Ха-ха, хорошо. В следующий раз возьму поменьше.

Лишь после того как Чу Ваньнин милостиво кивнул в ответ, Мо Жань обхватил ладонями пиалу с бульоном, который был таким горячим, что пришлось сперва хорошенько подуть на него. Когда облачко теплого пара рассеялось в воздухе, на поверхности отразилось мужественное лицо Мо Жаня.

Горячий бульон – поистине чудесное блюдо. Казалось бы, всего лишь пиала кипятка, в котором плавает немножко мяса с овощами и специи, однако его тепло способно согреть как нутро человека, так и его душу. Чувство удовлетворения расходится по всему телу подобно мелким, блестящим на солнце волнам, которые появляются на глади озера, когда в него бросают камешек.

Мо Жань тихонько вздохнул, наслаждаясь этим редким в его жизни моментом покоя.

Оказывается, для него беззаботное время имело вкус бульона в пиале.

Из-за этой пиалы он некогда стал кровожадным чудовищем и убивал людей десятками тысяч, и из-за нее же его сейчас так мучила совесть, вгрызаясь в кости и раздирая нутро.

Мо Жань сжал пиалу в ладонях и очень быстро выпил все без остатка.

Пусть сердце грызла тревога, пусть душу терзали муки раскаяния и неуверенность в завтрашнем дне, сейчас Мо Жань не желал обо всем этом думать. В его жизни было так мало по-настоящему хороших дней, что каждый приходилось чуть ли не силой вырывать у судьбы. Сейчас Мо Жань хотел без спешки, с чувством и толком распробовать лакомство. На самом деле он всегда завидовал людям вроде Сюэ Мэна, которые, родившись в богатой семье, могли позволить себе беззаботно наслаждаться жизнью.

Мо Жань не умел быть беззаботным. За каждое из жалкой кучки земных благ, которые ему доставались, он боролся, ощерив зубы; когда удавалось урвать лакомый кусок, он тут же жадно его сжирал, щелкая волчьей пастью, пока не отняли. Мо Жань оставался верен своей изначальной звериной натуре: он мог быть спокоен, лишь когда добыча проваливалась в брюхо и лежала там, как в самом надежном тайнике, – только тогда он ощущал, что она ему по-настоящему принадлежит и никто не сможет ее отнять.

В детстве он отбирал еду у других детей, в прошлой жизни забрал у совершенствующихся всю Поднебесную, а в нынешней хотел забрать себе только эту пиалу бульона.

Мо Жань знал, что совершил немало зла, и с ужасом ждал того дня, когда его постигнет неизбежная кара. А до того он хотел лишь сцапать хотя бы жалкий кусочек счастья, сцапать и пуститься во всю прыть, пытаясь оставить далеко позади неотвратимую длань судьбы.

Как и все люди, которые сперва совершили тяжкое зло, а потом раскаялись и решили начать все сначала, Мо Жань, хоть внешне всегда улыбался, в душе постоянно испытывал жгучую тревогу. Ему было прекрасно известно, что поговорка «Что посеешь, то и пожнешь» возникла не на пустом месте. Едва затихал веселый оживленный шум вокруг, Мо Жань тут же чувствовал, что спокойная и безмятежная реальность перед его глазами – не более чем иллюзия, мираж, фальшивка и в конечном итоге он все равно проснется там, в безлюдном павильоне Ушань, в пустом и холодном аду.

Вот почему сейчас Мо Жань так торопился выпить побольше бульона, пока он не остыл.

Даже если когда-нибудь и впрямь наступит час расплаты за содеянное, если он будет с презрением отвергнут людьми, осужден самой судьбой и вновь сброшен в холодную бездну, воспоминание об этих нескольких глотках тепла поможет ему и в одиночку вынести все тяготы.

– О чем задумался? – поинтересовался Чу Ваньнин.

– А? – негромко переспросил Мо Жань и тут же расплылся в улыбке. – Так, ни о чем. Когда наемся, люблю сидеть и бездумно смотреть в одну точку.

Чу Ваньнин окинул взглядом его пустую пиалу.

– Уже все выпил?

– Да.

– Тебе так понравился сегодняшний бульон с ребрышками?

– Ха-ха, ага.

Чу Ваньнин взял его пиалу и сказал:

– Пойду схожу за добавкой для тебя.

Он очень быстро вернулся к столу с большой пиалой, доверху наполненной мясным бульоном, таким горячим, что Чу Ваньнин, едва опустив пиалу на стол, тут же схватился за кончики ушей: и ушам тепло, и пальцы можно остудить.

Затем он сел на свое место и сказал:

– Вот, пей.

– Какая большая миска.

– Только не спеши, – произнес Чу Ваньнин. – Захочется – всегда можно взять еще, никто у тебя не отнимет.

Мо Жаня так тронули эти простые слова, что он обхватил ладонями пиалу и, опустив в нее взгляд своих иссиня-черных глаз, улыбнулся и слегка гнусаво отозвался:

– Хорошо.

Чу Ваньнин не знал, что на самом деле в тот миг Мо Жань, который сжимал в руках полную миску горячего супа, изо всех сил пытался сдержать слезы, потому что услышал от кого-то слова: «Есть еще, никто у тебя не отнимет».

Все пять лет, пока Чу Ваньнина не было рядом, Мо Жань страдал и винил себя.

Пять лет спустя учитель сказал ему: «Не спеши».

Сердце вдруг пронзило острой болью. Чем больше они с Чу Ваньнином сближались, тем сильнее Мо Жань мучился. Если не обращать внимания на некоторые мелочи, можно легко упустить из виду скрытые за ними глубокие чувства. Однако сейчас, усердно вглядываясь в эти мелочи, Мо Жань наконец заметил, с каким терпением, с какой мягкостью и добротой всегда обходился с ним Чу Ваньнин.

А он в прошлой жизни взял и погубил такого замечательного человека. За какие же такие заслуги в новой жизни Мо Жань получил шанс снова быть рядом с ним?

Сердце содрогалось, мучительно трепыхалось в груди. С одной стороны, Мо Жань ощущал себя недостойным, чувствовал, что ему следует держаться от Чу Ваньнина подальше. Да какое он имеет право улыбаться Чу Ваньнину, пытаться быть добрым к нему? Ну и наглость!

Однако с другой стороны Мо Жань постоянно испытывал острую потребность поступать именно так. А вдруг все именно так и должно быть? А вдруг так можно? Им еще предстоит такая долгая жизнь. Может, он просто станет понемножку искупать некогда совершенное зло?

«Я порочен с головы до ног, и я вернулся сюда, оставив за спиной горы трупов.

И руками, которые в прошлой жизни были по локоть в крови, в этой жизни я сжимаю пиалу горячего наваристого супа.

Я готов провести остаток своих дней на коленях, согласен, чтобы после смерти моя душа вернулась в преисподнюю. Я надеюсь лишь, что вы... согласитесь принять из моих рук чашу и пригубить ее».

– Учитель.

Оказалось, в какой-то момент к ним подошел Сюэ Мэн.

Мо Жань тотчас пришел в себя. На самом деле с тех пор, как Чу Ваньнин оказался в затворе, Мо Жаня днями и ночами изводили тревога и чувство вины. Если бы он продолжал пребывать в столь тяжелом душевном состоянии долгое время, окружающие точно начали бы чураться его мрачного вида, так что он всякий раз старался справиться со своими болезненными переживаниями. Лишь в последний год ему стало немного лучше.

Но время от времени что-нибудь – неосторожное слово или неприятное событие – все равно задевало Мо Жаня, вновь ввергая его в пучину страданий и ненависти к себе.

Когда он поднял голову и взглянул на Сюэ Мэна, тот невольно вздрогнул, увидев угрюмое выражение его лица.

– Ох ты ж! Чего уставился, сукин ты сын? Я тебе денег должен или что?

Мо Жань и сам знал, что еще не до конца вернулся к реальности, поэтому через силу улыбнулся и ответил:

– Переел слегка. Тебе нужно поговорить с учителем? Хорошо, тогда я пока выйду проветриться.

– Стой, не уходи. Дело и тебя тоже касается.

– Меня? А что за дело?

Сюэ Мэн напустил на себя таинственный вид.

– Только не сильно расстраивайся, когда узнаешь...

– Довольно тянуть, Сюэ Мэн, говори прямо, – прервал его Чу Ваньнин.

– А, хорошо. – Одернутый учителем Сюэ Мэн, которому хотелось сперва разжечь всеобщее любопытство, сообщил: – Дело такое: только что доставили приглашение на свадьбу Сун Цютун.

Сердце Мо Жаня екнуло от ужаса, и он смертельно побледнел.

И его ужас был связан вовсе не с Сун Цютун, а с Сюэ Мэном... Мо Жань прекрасно знал, какая дрянь эта Сун Цютун, поэтому принял твердое решение избегать любой встречи с ней. В этой жизни лист их отношений остался девственно чист, и их не связывало ровным счетом ничего.

Но Сюэ Мэн... С чего он вдруг решил, что известие о свадьбе Сун Цютун непременно расстроит Мо Жаня?

Сердце сжалось в тугой тревожный комок. В тот миг Мо Жань вдобавок вспомнил о фальшивом Гоучэне, об этом закулисном злодее, который сделал им столько гадостей, а затем залег на дно и за последние пять лет ни разу не показал носа.

Если этот человек действительно перерожденный, то он знает прошлое Мо Жаня и все совершенное им в прошлой жизни зло как свои пять пальцев!

Пытаясь совладать с собой, бледный Мо Жань спокойно посмотрел на Сюэ Мэна и спросил:

– А при чем тут я?

– А сам не понимаешь, что ли? – с каким-то странным лицом ответил Сюэ Мэн. – Сегодня из духовной школы Жуфэн доставили приглашение на свадьбу, а вместе с ним – отдельное послание для тебя от барышни Сун. Разве стала бы она тебе писать, если бы вас ничего не связывало? Мо Жань, без обид, но мне просто интересно, когда ты успел с ней спутаться?

От смятения Мо Жань надолго замолчал, чувствуя себя как на иголках.

– Написала мне? – наконец переспросил он. – Может, это какая-то ошибка?..

– Никакой ошибки. – С этими словами Сюэ Мэн достал из-за пазухи бумажный конверт и шлепнул на стол перед Мо Жанем. – Черным по белому написано: «Господину бессмертному Мо в собственные руки с поклоном от Цютун». Какая тут может быть ошибка?

Мо Жань скользнул взглядом по конверту. Сердце бухало в груди подобно огромному барабану, а в голове пронеслось бесчисленное множество самых разных предположений.

Почерк, без сомнений, принадлежал Сун Цютун. Но почему в этой жизни, где они лишь мельком встретились пару раз, она накануне собственной свадьбы решила написать ему письмо?

Сюэ Мэн недовольно скрестил руки на груди.

– Вскроешь у себя в комнате или прямо тут, в нашем присутствии?

Повернув голову, Мо Жань увидел, что Чу Ваньнин тоже пристально смотрит на него, слегка нахмурив тонкие брови вразлет.

– Ну, будешь вскрывать? – с нескрываемым раздражением повторил Сюэ Мэн, который больше всего на свете ненавидел беспорядочные связи между мужчинами и женщинами и всегда очень бурно проявлял свою к ним неприязнь.

Похоже, не вскрыть послание было нельзя...

Мо Жань несмело протянул к конверту похолодевшие пальцы, молча взял его в руки и надорвал.

Глава 147. Учитель, давайте поговорим

Внутри конверта оказался тонкий листок бумаги, на котором было написано лишь несколько коротких фраз.

Пробежав письмо глазами, Мо Жань мысленно вздохнул с облегчением, чувствуя, как сердце откуда-то из пяток возвращается на положенное ему место. Только сейчас он осознал, что его одежда вся промокла от холодного пота.

Сюэ Мэн заглянул Мо Жаню через плечо, чтобы тоже прочесть послание.

– Чего? – Между его бровей залегла глубокая складка. – А почему тут это?

– А что еще тут может быть? Сказал же, мы с ней не особенно близко знакомы. – Успокоенный, Мо Жань искренне улыбнулся и опустил письмо на столешницу. – А ты такого тумана напустил, что я уже и сам перепугался.

Дело было вот в чем. За время пятилетних странствий Мо Жань истребил множество демонов, о которых ходила самая дурная слава. Среди них был один карп-оборотень, много лет докучавший жителям деревень близ озера Юньмэнцзэ. Хотя этот невероятно сильный демон и обитал в неведомой глуши, немало совершенствующихся отправлялись туда, чтобы сразиться с ним; в итоге их кости становились украшением его пещеры.

Безусловно, в наполненных демонической ци водах озера Юньмэнцзэ любому духу было бы очень легко превратиться в сильного оборотня, вот только карпы по натуре своей вовсе не агрессивные, поэтому карп-оборотень, в общем-то, не должен был превратиться в такое страшное и жестокое существо, каким стал. Мо Жань дрался с ним больше восьмидесяти раз, прежде чем ему удалось задушить противника с помощью Цзяньгуй. Когда же он вспорол рыбе брюхо, сразу стало ясно, почему карп был таким сильным.

– У карпа-оборотня, которого я тогда убил, в брюхе оказался «лунный самоцвет», – с улыбкой пояснил Мо Жань. – Камень тысячи лет вбирал в себя свет луны и превратился в духовный камень высочайшего качества. Словом, наилучший выбор для тех, кто хочет усилить свое оружие или развить духовное ядро.

– Но ведь она демоница-бабочка, – заметил Чу Ваньнин. – Зачем ей этот камень?

– Говорит, что просит для своего будущего мужа, так как его духовное ядро принадлежит к элементу огня, а он в последние годы слишком стремительно продвигался по пути совершенствования, из-за чего рискует впасть в безумие. По этой причине она не пожалеет никаких денег, чтобы выкупить у меня «лунный самоцвет» и в качестве приданого передать мужу для подавления дурной ци.

Сюэ Мэн одобрительно кивнул.

– Готова отдать любые деньги ради благополучия своего мужа. Какая редкая доброта.

Мо Жань в ответ на это только засмеялся.

– Откуда, по-твоему, она возьмет деньги? Разумеется, выпросит в духовной школе Жуфэн. Какой братец-соученик сможет отказать красавице со сладким голоском? Вот ты бы смог?

Сюэ Мэн тут же в ярости выпучил глаза.

– Нечего так обо мне говорить, будто я какой-то сумасшедший сластолюбец!

– Да не злись ты, я просто для примера сказал, – миролюбиво отозвался Мо Жань, возвращая Сюэ Мэну послание.

В духовной школе пика Сышэн все письма без ответа складывали в особый ящик, который стоял в книгохранилище.

– Сдай архивариусу, – сказал Мо Жань.

– Сдать? – опешил Сюэ Мэн.

– Не хочешь? Ну сожги тогда.

– Да не в этом дело, – с некоторым беспокойством произнес Сюэ Мэн. – У девушки свадьба, и она просит у тебя духовный камень для своего жениха, да не за просто так: говорит, никаких денег не пожалеет. Значит, просит от всего сердца. Почему же ты не хочешь ей его продать?

– Да я бы с радостью, тем более что мне этот камень совершенно ни к чему. Только вот так получилось, что я уже подарил его тебе.

– М-мне?

– Ну да, – с улыбкой подтвердил Мо Жань и указал на клинок, который болтался у Сюэ Мэна на поясе. – Несколько лет назад я прислал духовный камень и попросил дядюшку вставить его в рукоять Лунчэна, помнишь? Благодаря ему твой клинок стал намного сильнее. Вдобавок ты прекрасно с ним управляешься, так что он почти не отличается от божественного оружия. Не хочешь сказать спасибо тому карпу-оборотню?

Сюэ Мэн разинул рот от изумления и надолго лишился дара речи.

Он знал лишь, что во время долгих странствий по Поднебесной Мо Жань раздобыл какой-то ценный камень, а где и как – его не особенно волновало. В душе Сюэ Мэна всегда сохранялась некоторая предвзятость по отношению к Мо Жаню. Неважно, был его двоюродный брат плохим человеком или же встал на путь исправления, Сюэ Мэн все равно не мог принять его и внутренне отталкивал. Услышав от отца, что присланный Мо Жанем камень поможет значительно усилить Лунчэн, Сюэ Мэн был не только тронут, но и здорово обижен: это выглядело так, словно он ни с того ни с сего принял дар от давнего соперника. Не желая ни о чем спрашивать, он просто отдал отцу Лунчэн, чтобы тот отнес его в кузницу дворца Тасюэ.

Кто же знал, что Мо Жань прислал ему не обычный духовный камень, а бесценный «лунный самоцвет»? Узнав об этом, Сюэ Мэн испытал противоречивые чувства.

– Спасибо, – наконец сухо проронил он.

– Не за что, – с улыбкой отмахнулся Мо Жань. – Это было просто счастливое стечение обстоятельств.

Сюэ Мэн помрачнел еще сильнее и упрямо заявил:

– Я не тебя благодарю, а дохлого карпа-оборотня. Ему спасибо.

– Ха-ха-ха-ха-ха... Ну, тогда дай зарок во имя своего благодетеля и больше не ешь карпов!

– Хм!

Отсмеявшись, Мо Жань вдруг вспомнил кое о чем. Улыбаясь так широко, что были видны глубокие ямочки на щеках, он спросил:

– Ты мне так голову заморочил, что я совсем забыл спросить: а за кого Сун Цютун замуж выходит-то? Она всего лишь младшая ученица, а из ее замужества раздули такое событие, что школа Жуфэн повсюду приглашения рассылает. Неплохо, да? Они что, решили через брак Сун Цютун породниться со поместьем Битань?

– Не-а.

– Не с ними? А я-то думал, раз Жуфэн с Битань в таких дружеских отношениях, вполне могли отдать Сун Цютун их главе, старикан – тот еще сластолюбец, – со смешком заметил Мо Жань. – Ну и с кем тогда? Кто еще мог посвататься в школу Жуфэн, да еще с такой помпой... Дворец Тасюэ, что ли?

– Да о чем ты вообще? – покосился на него Сюэ Мэн. – Почему это обязательно должен быть брачный союз с другой школой?

От неожиданности улыбка застыла на губах Мо Жаня.

– Ну и за кого же она выходит?

– Да за Наньгун Сы! Забыл, что ли? Этот дикий жеребец из Жуфэн уже вошел в брачный возраст, а Сун Цютун очень красива, они хорошо будут смотре...

Однако прежде, чем он успел закончить фразу, Мо Жань вдруг вскочил со своего места и в ужасе вскричал:

– За Наньгун Сы?!

– Ну да, а что? – подскочив от неожиданности, отозвался Сюэ Мэн.

– Она... Почему она выходит замуж за Наньгун Сы? Как такое могло случиться?..

Потрясенный до глубины души, Мо Жань долго не мог успокоить бушующий в его сердце шторм и все бормотал:

– Наньгун Сы...

В том, что эта новость потрясла Мо Жаня, не было ничего удивительного.

Дело в том, что в его прошлой жизни Наньгун Сы к этому времени уже умер от болезни!

В последние годы Мо Жань всеми помыслами пребывал с народом, страдающим под гнетом тяжелых времен, а потому не особенно интересовался делами именитых духовных школ. С Жуфэн он и вовсе не имел ни малейших связей, и вполне естественно, что она его не волновала. Ровно до нынешнего момента, когда Сюэ Мэн внезапно объявил о свадьбе Сун Цютун и Наньгун Сы. Лишь сейчас Мо Жань ясно осознал... Это неправильно. Все это – неправильно. В этом мире все было по-другому, притом не только у самого Мо Жаня, но даже у школы Жуфэн, которая никак не была с ним связана.

Похороны сменились свадьбой, и человек, который давно должен лежать в могиле, берет в жены девушку, которая в прошлой жизни была при Мо Жане императрицей... Это жуткое известие встало ему поперек горла, не давая сделать и вдоха.

Наньгун Сы что, совсем слепой? Как он мог полюбить такую женщину?

Впрочем, без поздравлений и подарков все равно было не обойтись. Как можно не явиться на свадьбу, если сам глава Наньгун прислал приглашение? Свадебное пиршество было назначено на пятнадцатый день нынешнего месяца, так что Сюэ Чжэнъюн передал все дела школы старейшинам Таньлану и Сюаньцзи, а сам стал готовиться к отъезду в Линьи.

Согласно правилам мира совершенствующихся, помимо него, на свадьбе непременно должны были присутствовать также госпожа Ван с Сюэ Мэном и Мо Жанем. Кроме того, Наньгун Сы отправил особое приглашение Чу Ваньнину. В своем послании молодой господин школы Жуфэн выразил старейшине Юйхэну благодарность за наставления, которые получил от него в юношестве, и попросил удостоить его свадьбу своим личным присутствием, так что Чу Ваньнину тоже предстояло отправиться в Линьи.

– Ныне духовная школа Жуфэн – крупнейшая в нашем государстве, и на свадьбе сына их главы соберутся уважаемые люди со всей Поднебесной, – сказал Сюэ Чжэнъюн. – Мы у себя на пике Сышэн обычно не обращаем внимания на всякие пустяки, но, раз нам предстоит посетить столь важное событие, придется соблюдать все правила, чтобы не стать посмешищем.

– Какие еще правила? – спросил Сюэ Мэн. – По-моему, я и так все соблюдаю.

Сюэ Чжэнъюн дернул его за собранные в узел волосы.

– У тебя на голове золотой венец, а так нельзя.

– А что с ним не так?

Госпожа Ван мягко улыбнулась и заговорила:

– Мэн-эр, это первая свадьба, на которой ты будешь гостем, поэтому ты многого не знаешь. Матушка объяснит, а ты слушай внимательно. На свадьбах в Верхнем царстве только жених может скреплять волосы золотыми шпильками. Если ты придешь на свадьбу в золотом венце, все решат, что ты хочешь похитить невесту, и будут смеяться.

Сюэ Мэн тотчас залился краской и, запинаясь, ответил:

– По-похитить? Не-не-не нужны мне ни-никакие невесты.

– А потом вас с барышней Сун схватят и запрут вместе в какой-нибудь комнатушке! Что, страшно? – насмешливо вставился Мо Жань.

– Да это тебя надо под замок посадить! – взъярился смущенный Сюэ Мэн. – Я просто не стану надевать золотой венец, и все!

Тут снова заговорил Сюэ Чжэнъюн:

– Как я вижу, вы не слишком хорошо представляете, как должен быть одет гость на свадьбе. Поступим так: я прикажу сшить вам по подходящему костюму, и вы просто наденете их на торжество.

Помедлив, он повернулся к Чу Ваньнину и нерешительно спросил:

– Юйхэн, вы согласны?

Насчет внешнего вида остальных Сюэ Чжэнъюн не особенно переживал: самое худшее – поднимут их на смех, и всего делов. Однако Чу Ваньнин так привык к своему повседневному одеянию, что вполне мог заявиться на свадьбу в своих траурных белых одеждах. Если это случится, Наньгун Лю точно разъярится до кровавой рвоты, и тогда о дружеских отношениях пика Сышэн со школой Жуфэн можно будет забыть.

Но Чу Ваньнин ответил:

– Согласен.

Вечером накануне отбытия Сюэ Чжэнъюн получил одежду для свадебного пира, сшитую специально приглашенным для такого случая портным из Линьи. Строгие, торжественные одеяния были сшиты очень аккуратно и вышли такими красивыми, что даже привередливый Сюэ Мэн удовлетворенно кивнул.

Мо Жань со стопкой новой одежды в руках поднялся на южный пик. Войдя в ворота, ведущие во двор павильона Хунлянь, он громко объявил:

– Учитель, дядя велел мне передать вам новую одежду!

Дойдя до берега лотосового пруда, Мо Жань увидел, что Чу Ваньнин практикуется во владении мечом.

Он тут же вспомнил о том, что вторым оружием Чу Ваньнина как раз был меч. Он, однако, обладал такой смертоносной и всесокрушающей мощью, что Чу Ваньнин его почти никогда не использовал. Но любой меч, как и мастерство, затупляется, если его время от времени не доставать из ножен и не оттачивать. Даже если Чу Ваньнин никогда не призывал свой божественный меч, он все равно иногда брал в руки какой-нибудь другой клинок и практиковал технику.

Возможно, во время тренировки ему стало жарко, поэтому он сбросил верхнее одеяние и остался в одном шелковом нижнем платье. Шелк трепетал на вечернем ветру, придавая облитой холодным лунным светом фигуре Чу Ваньнина весьма возвышенный вид.

Сегодня он собрал волосы не в высокий хвост, а в аккуратный высокий пучок, отчего его лицо выглядело еще более худощавым и одухотворенным. Клинок звенел в руках Чу Ваньнина, а его острое лезвие сверкало, будто покрытое инеем. В мягких и плавных движениях Чу Ваньнина чувствовалась твердость и решительность; его ноги то проворно перемещались по земле, то вдруг словно врастали в нее. Льдисто сверкающий клинок то мягко взмывал вверх, словно лепесток отраженного в глади пруда лотоса, то бросался вперед яростной морозной молнией, словно сорвавшийся с небес дракон. Нападение и защита, удар и отбив – все это Чу Ваньнин исполнял в совершенстве, не допуская ни малейшего изъяна в своих движениях. Наблюдавший за ним Мо Жань не сумел обнаружить ни одной, даже крошечной ошибки в технике учителя.

Внезапно Чу Ваньнин резко сдвинул брови и махнул мечом в сторону пруда с лотосами. Стремительный и мощный удар заставил воду в пруду разойтись в стороны, и давление остаточной духовной силы оказалось столь велико, что стенки водного коридора еще долго не смыкались... «Разрезающий воду удар»! Чу Ваньнин легко оттолкнулся от земли носками ног и, взмыв в воздух, изящно пронесся меж прорезанных им же волн. Потом он резко раскинул в стороны руки с трепещущими на ветру белыми рукавами и, будто сошедший из небесных чертогов небожитель, плавно опустился на крышу беседки, стоявшей на противоположном берегу.

– Учитель!

Испугавшись, что сейчас учитель снова взмоет в воздух и куда-нибудь умчится, Мо Жань торопливо побежал к беседке, на бегу окликая Чу Ваньнина. Яркая луна висела высоко в небесах, освещая росшую возле беседки высокую яблоню, которая усыпала прохладные сумерки мягкими и белыми, словно пушистые снежинки, лепестками. Чу Ваньнин стоял на самом краю крыши. Полы его одеяния слегка разошлись, позволяя лунному сиянию пролиться на белоснежную кожу. Услышав крик Мо Жаня, Чу Ваньнин опустил голову и взглянул на ученика своими темными и в то же время ярко блестевшими глазами. От упражнений с мечом он часто и тяжело дышал, приоткрывая заалевшие губы, и от этого выглядел еще прекраснее.

– Что ты здесь делаешь?

Вечерний ветер разметал выбившиеся волосы на его висках, и он прищурился, внимательно глядя на Мо Жаня.

– Я принес вашу новую одежду. Пожалуйста, примерьте, точно ли она вам впору?

Чу Ваньнин только тихо хмыкнул в ответ. Ему вдруг пришло в голову, что Мо Жаня теперь тоже зовут уважаемым наставником, а он с момента своего пробуждения еще ни разу не сходился с ним в поединке. Повинуясь порыву, Чу Ваньнин в один миг спрыгнул вниз с мечом в руке и воскликнул:

– Сперва попробуй остановить мой меч!

Глава 148. Учитель – настоящий чудик

Мо Жань опешил. Он никак не ожидал, что Чу Ваньнин и правда попытается ткнуть его мечом, но успел торопливо уклониться, и острие прошло мимо, чиркнув по его груди.

– Учитель, если вы хотите со мной сразиться, я согласен, но сначала примерьте новую одежду. Дядя ждет моего возвращения с ответом, подошло вам или нет.

– Сначала схватка, потом примерка.

– Но дядя правда очень ждет и нервничает. Портной еще не ушел, чтобы сразу забрать костюм и перешить, если окажется не совсем впору.

– Тогда тем более не будем терять время.

Мо Жань растерянно промолчал.

В этом Чу Ваньнин с Сюэ Мэном были очень похожи: оба обожали состязаться в силе и обоих было невозможно от этого состязания удержать. Пока они беседовали, меч Чу Ваньнина успел множество раз с тихим свистом атаковать жизненно важные точки в теле Мо Жаня. К счастью, натренированному Мо Жаню удалось избежать всех ударов. В противном случае, даже если с ним самим все было бы в порядке, новая одежда учителя под градом атак точно превратилась бы в отрепье.

Яростный взмах меча едва не ранил Мо Жаня в плечо, но Чу Ваньнин вовремя повернул клинок, и удар пришелся плашмя.

– И это все, на что вы способны, уважаемый наставник Мо? – вызывающе, с явной издевкой поинтересовался Чу Ваньнин.

Зажатый в угол Мо Жань, да еще со стопкой одежды в руках, которую даже некуда было положить, горько усмехнулся:

– Судя по всему, учитель, вы не собираетесь мне уступить. Напротив, хотите вдоволь надо мной поизмываться.

Чу Ваньнин слегка нахмурил брови и пронзил его острым, как кинжал, взглядом.

– Неужели ты правда думал, будто я всю жизнь буду тебе уступать?

– Ха-ха... И то верно.

– Так ты будешь сражаться или нет?

– Хорошо-хорошо, буду, теперь вы довольны? – Мо Жань с улыбкой покачал головой, и кончики его пальцев озарило алое сияние. – Явись, Цзяньгуй!

Цзяньгуй тотчас явилась на зов. Однако поскольку в руке у Чу Ваньнина был самый обычный клинок, Мо Жань не стал вливать в лозу духовную силу, а просто покрепче перехватил рукоять. В этот момент Чу Ваньнин как раз сделал новый выпад. Отскочив назад на несколько чи, Мо Жань стремительно взмахнул ивовой лозой, и она прочно обвила рукоять меча Чу Ваньнина. Тот, однако, не придал этому никакого значения. Дернув запястьем, он мгновенно высвободил клинок, после чего молниеносно, будто призрак, переместился за спину Мо Жаню и приставил острие к его шее.

Прямо позади Мо Жаня прозвучал слегка хмурый голос учителя:

– Ты не старался. Давай еще раз.

Его дыхание обдало ухо Мо Жаня теплой волной. Мо Жань нервно сглотнул, и его кадык дернулся прямо под острым лезвием. Он ответил с глухим смешком:

– Не спешите с выводами, учитель. Лучше присмотритесь хорошенько, правда ли я не старался?

Едва он это сказал, как Чу Ваньнин вдруг понял, что лоза Мо Жаня каким-то образом успела обвить всю его руку, надежно удерживая ее на месте и не давая шевельнуться даже на цунь.

Чу Ваньнин долго рассматривал свою руку, а потом его глаза остро вспыхнули.

– Хм? Неплохо. Беру свои слова назад.

Мо Жань улыбнулся.

– Думаете, этого будет достаточно?

– А что еще нужно?

– Я хочу, чтобы вы переоделись.

Чу Ваньнин холодно хмыкнул.

– Поговорим об этом, когда определим победителя.

С этими словами он собрал мощный поток духовной силы в правой руке и заставил Цзяньгуй разжать хватку, а затем резко отпрыгнул назад, увеличив расстояние между собой и противником. Одновременно с этим клинок ярко сверкнул, взметнувшись к небу, и понесся прямо к шее Мо Жаня.

Тому ничего не оставалось, кроме как повыше вскинуть лозу в попытке отразить удар. Длинный меч и ивовая лоза со звоном столкнулись в воздухе. Поскольку ни в том, ни в другом оружии не было духовной силы, их столкновение не представляло собой ничего впечатляющего, не было ни молний, ни языков пламени; однако каждый удар, каждое движение были в высшей степени прекрасны, плавны и свободны, будто бегущий водный поток. В одной руке Мо Жань все еще держал сшитый для Чу Ваньнина торжественный наряд, поэтому его противник тоже использовал только одну, правую, руку. Всего за несколько мгновений они успели обменяться более чем сотней ударов, и было невозможно определить, кто же из них одерживает верх.

Чу Ваньнин тяжело дышал. Капля горячего пота пробежала по его тонкой брови и, сорвавшись вниз, повисла на ресницах, но он был так увлечен схваткой, что даже не заметил этого. Даже когда капля все-таки просочилась через ресницы и попала ему в глаз, Чу Ваньнин стерпел жжение и даже не моргнул. Его глаза полыхали, будто северное сияние в ночном небе, и этот ослепительный свет потрясал до глубины души.

Ученик Бессмертного Бэйдоу сумел в полной мере пробудить в своем учителе дух соперничества. Чу Ваньнин всегда любил славные жаркие схватки и дружеские поединки, но ему никогда не попадалось достойных противников, поэтому обычно в бою он всегда оставался холоден и безразличен к происходящему. Мо Жань же, словно пылающий факел, взял и – бум! – поджег бурлящее в его душе крепкое хмельное озеро так, что пламя вмиг взметнулось до небес.

Ближе к концу схватки длинный клинок Чу Ваньнина, который уже едва мог выдерживать град яростных ударов, вдруг угрожающе задребезжал. Как только противники вновь ринулись друг к другу и схлестнулись в воздухе, меч громко лязгнул и на глазах у двух «уважаемых наставников» осыпался на землю сверкающей металлической пылью!

– Даже меч уже сломался, – беспомощно протянул Мо Жань. – Вы правда все еще хотите сражаться?

У Чу Ваньнина в глазах по-прежнему ярилось пламя сигнальных костров, зовущих в битву. Когда он отшвырнул в сторону бесполезную рукоять, полы его белого одеяния слегка разошлись в стороны, подчеркнув стройность его фигуры.

– Хочу, – коротко и уверенно отозвался Чу Ваньнин.

Мо Жань еще не успел убрать Цзяньгуй, а Чу Ваньнин уже рванул к нему, будто выпущенная из лука стрела, как гепард в лесной чаще, как сокол, увидевший свою добычу среди снегов. Мо Жань поспешно отозвал лозу и выставил вперед руки, блокируя удар. Они двое вновь сошлись в схватке, на этот раз врукопашную, и принялись обмениваться проворными ударами.

В отличие от схватки с холодным оружием, в рукопашном бою более высокому и крепко сложенному человеку гораздо легче получить преимущество; а так как по навыкам Мо Жань и его учитель находились примерно на одном уровне, теперь Чу Ваньнин очевидно находился в менее выгодном положении.

– Учитель, – с улыбкой окликнул его Мо Жань, – давайте закончим. Честно говоря, в схватке без духовных сил вам меня не одолеть.

– Дерзкий наглец! – в ярости выпалил Чу Ваньнин.

– Нет-нет, я и не думал дерзить! Если вы сердитесь, я дам вам фору в десять ударов.

– Мо Вэйюй! – Смущенный Чу Ваньнин разъярился еще больше, и его удары стали быстрее и свирепее.

В воздухе нежной метелью кружили яблоневые лепестки; внизу же, под деревом, учитель и ученик наносили друг другу удары руками и ногами, и каждый всеми силами стремился одержать верх над противником. После более чем восьмидесяти коротких схваток Чу Ваньнин мало-помалу начал ощущать, что силы покидают его: до прихода Мо Жаня он половину стражи упражнялся с мечом, а потом больше сотни раз сошелся с учеником в бою, поэтому к настоящему моменту был сильно измотан.

Но его глаза по-прежнему ярко сияли, сердце гулко и быстро билось в груди, а красивое лицо светилось воодушевлением.

Чем дольше длилась их схватка, тем тупиковее казалась борьба их почти равных сил. Внезапно пригнувшись, Чу Ваньнин попытался атаковать Мо Жаня локтем под ребра, но тот цепко перехватил его руку.

Двое противников тесно прижались друг к другу, их напряженные руки била дрожь...

Ладонь Мо Жаня так сильно стиснула руку Чу Ваньнина, будто он хотел своими длинными грубыми пальцами переломить кости его запястья.

Жажда победы так сильно разгорелась в груди Мо Жаня, что он дернул Чу Ваньнина вбок и резко, с силой развернул, выкрутив ему руку. Когда опешивший Чу Ваньнин пришел в себя, он обнаружил, что оказался в крепких потных объятиях своего ученика.

– Все еще хотите сражаться? – послышался сзади насмешливый голос Мо Жаня.

Спина Чу Ваньнина тесно прижималась к широкой груди Мо Жаня. Когда он говорил, его голос звучал над самым ухом Чу Ваньнина, чью оголенную шею в этот момент обдавало горячим дыханием. В тот день Чу Ваньнин завязал волосы в высокий пучок, поэтому ничто не спасало его беззащитную шею от страшного, кровожадного, будто у дикого зверя, дыхания противника.

– Учитель, вы все еще хотите сражаться?

Чу Ваньнин молча прикусил нижнюю губу. Его глаза налились кровью от ярости.

Он ни за что не сдастся!

Все волосы на его теле встали дыбом, и он сквозь зубы процедил:

– Отпусти меня!

Его слова прозвучали очень резко, и все тело била дрожь. Уставший от битвы Мо Жань так и не понял, в чем заключалась причина этой дрожи.

Над ухом Чу Ваньнина снова раздался низкий, слегка хриплый голос, который шутливо поинтересовался:

– А если я вас отпущу, вы пойдете в дом и переоденетесь?

Чу Ваньнин яростно сверкнул покрасневшими глазами и гневно крикнул:

– Отпусти!

Попытка вырваться привела лишь к тому, что захват Мо Жаня стал лишь сильнее и грубее – он едва не вывихнул Чу Ваньнину плечо. Обмякнув, тот не сдержался и издал низкий хриплый стон.

Мо Жань почти инстинктивно оттолкнул учителя от себя, не решаясь больше так жестко его удерживать.

И в тот самый миг, когда он разжал руку, высвободившийся Чу Ваньнин, в котором бурлила жажда убийства, обхватил рукой свою ноющую вывернутую руку, а потом вскинул ногу и с резким разворотом нанес жестокий и точный круговой удар. Застигнутый врасплох Мо Жань повалился на землю. Он даже предположить не мог, что измотанный учитель вдруг возьмет и со всей силы его лягнет. Едва не потеряв сознание, Мо Жань лежал на земле и морщился от боли в ребрах, которые, кажется, были сломаны.

– Учитель, это было слишком...

Последнее слово – «нечестно» – Мо Жань произнести вслух не осмелился. Он сощурил глаза, в которых стояли слезы боли, с усилием приподнял голову и взглянул на Чу Ваньнина. Нижнее одеяние учителя было в полном беспорядке. В пылу схватки белые шелковые полы широко разошлись в стороны, обнажив гладкую крепкую грудь, которая вздымалась и опадала в такт его частому, прерывистому дыханию. Тяжело дыша, Чу Ваньнин стал поспешно поправлять одежду. Выбившиеся из пучка волосы в беспорядке прилипли к его лбу и вискам, а белки глаз все еще сохраняли гневный розоватый оттенок.

Чу Ваньнин медленно выпрямился и посмотрел на своего ученика сверху вниз. Его подбородок был гордо вздернут кверху; грозный и властный взгляд сверкал высокомерием.

Как только дыхание Чу Ваньнина слегка выровнялось, он произнес:

– Ты проиграл. И твой высокий рост тебя не спас.

Мо Жань не знал, плакать ему или смеяться. Он заговорил, и в уголках его губ выступила кровавая пена:

– Конечно проиграл! Вы, учитель, своим ударом переломали мне все ребра.

Стоило ему это сказать, как сердце Чу Ваньнина тут же кольнула тревога. Он был так поглощен жарким боем, что даже не помнил, довел ли до конца свой последний удар. Подойдя поближе, он наклонился и нажал рукой на грудь Мо Жаня.

– Куда я тебя ударил?

– Сюда...

– Больно?

Разумеется, Мо Жаню было больно. Однако ему уже не пятнадцать лет, чтобы тут же начать плакаться учителю.

Видя, что выглядит Мо Жань скверно, Чу Ваньнин взял в одну руку стопку своей новой одежды, а другой попытался обхватить ученика и поднять на ноги. Однако неожиданно для него самого оказалось, что он потратил в схватке почти все силы, а Мо Жань вдобавок был слишком высоким и очень тяжелым. Чу Ваньнин не только не смог поднять ученика с земли, но, напротив, сам всем весом рухнул на него. Человек под ним глухо застонал от боли. Чу Ваньнин поспешно сел и принялся ощупывать ребра Мо Жаня.

– Неужели что-то серьезное? – Лицо Чу Ваньнина побелело.

Мо Жань скривился и прижал ладонь ко лбу.

– Сначала слезьте с меня.

Раз он мог говорить, значит, все было не так уж и плохо, его не раздавили насмерть. Чу Ваньнин начал приподниматься, но он был так измотан, что после падения ему было сложно снова встать: ноги были как ватные и совсем его не держали. Не в силах сохранять вертикальное положение, Чу Ваньнин самым жалким образом рухнул обратно на Мо Жаня.

Пару мгновений учитель с учеником молча смотрели друг на друга.

Чу Ваньнин так редко бывал неуклюжим, что в этот момент ощутил себя ужасно опозоренным. Позеленев от злости, он все же кое-как поднялся на ноги и зашагал прочь, не произнеся ни слова.

Глава 149. Учитель, я не могу встать

Ранним утром следующего дня Сюэ Чжэнъюн с госпожой Ван стояли у ворот духовной школы пика Сышэн, ожидая своих трех попутчиков. Первым явился Сюэ Мэн. Обычно он кичливо вышагивал по пику Сышэн в синей ученической одежде с легким серебристым доспехом. Сегодня же, одетый в изысканный торжественный костюм, с самой простой прической, скрепленной одной лишь зеленой нефритовой шпилькой, он казался совсем другим человеком – более утонченным, спокойным и рассудительным.

Заметив отца с матерью, Сюэ Мэн слегка смутился.

– Доброе утро, отец, матушка, – поприветствовал он их, оправив рукава.

Сюэ Чжэнъюн не удержался от восхищенного вздоха.

– Какой ты красивый, Мэн-эр! Прямо копия матушки.

Госпожа Ван опустила свои прекрасные глаза и покраснела, смущенная похвалой супруга. Затем жестом подозвала к себе Сюэ Мэна:

– Иди сюда, Мэн-эр. Подойди.

Сюэ Мэн встал прямо перед ней. Слегка запрокинув голову, она долго разглядывала сына, и в ее глазах, казалось, промелькнули месяцы и годы, когда рос ее ребенок.

– Этот костюм так красиво оттеняет твою белую кожу, – наконец с тихим вздохом произнесла госпожа Ван. – Ты очень хорошо выглядишь.

Сюэ Мэн с улыбкой отозвался:

– Это вы родили меня таким красивым, матушка.

– Какой же ты болтун, прямо как твой отец. – Госпожа Ван тяжело вздохнула. – Казалось, прошло лишь мгновение, а уже пролетело больше двадцати лет...

Тут Сюэ Мэн начал догадываться, к чему клонит его матушка. Улыбка вдруг застыла у него на губах, и он инстинктивно отступил на полшага.

Но разве могли эти полшага помочь ему избежать серьезного разговора, который его матушка вознамерилась провести?

Как и следовало ожидать, госпожа Ван притянула его обратно и проникновенно произнесла:

– Мэн-эр, сегодня мы отправимся в духовную школу Жуфэн, дабы поздравить молодого господина Наньгуна с радостным событием. Гляди, вы с ним почти одного возраста. Не пора ли и тебе задуматься о браке?

– Матушка, но я пока не хочу... У меня и возлюбленной-то нет... – пробормотал Сюэ Мэн.

– Мне это прекрасно известно. Именно поэтому на свадебном пиру тебе стоит повнимательнее приглядываться к девушкам из других школ. Твоя избранница не обязана быть писаной красавицей или происходить из богатой и знатной семьи – главное, чтобы это была славная и добрая девушка. Если тебе кто-нибудь придется по душе, я похлопочу, чтобы тебя к ней сосватать.

Сюэ Мэн зарделся.

– Матушка, но ведь рано еще о сватовстве говорить!

– Я лишь хочу напомнить тебе о таком важном деле...

– Но мне совсем никто не нравится. Матушка, девицы из Верхнего царства, которых мы с вами видели, не могут сравниться со мной по красоте. Если я возьму такую в жены, это совсем не сделает мне чести, правда же? Нет-нет, никакой женитьбы. – Сюэ Мэн часто затряс головой.

Затем он добавил:

– И почему именно я? Вообще-то, Мо Жань старше меня на целый год! Что же вы за него не тревожитесь? Да и учитель тоже...

– Где старейшина Юйхэн и где ты! Считаешь, вас можно сравнивать? – засмеялась госпожа Ван. – Ладно, тебя никто ни к чему не принуждает. Матушка лишь просит тебя присмотреться к девушкам вокруг. Если тебе никто не приглянется, то ничего страшного. Не стану же я тебя связывать и силком тащить на брачный обряд, правда?

Сюэ Чжэнъюн, однако, ненадолго задумался, а потом сказал:

– А мне кажется, что Мэн-эр прав. Я уже как-то говорил с Юйхэном о том, что ему пора подыскать себе спутницу на пути совершенствования.

– А? – поразился Сюэ Мэн. – Отец, вы говорили об этом с учителем и он на вас не разозлился?

– Разозлился, еще как, – горько усмехнулся Сюэ Чжэнъюн. – Выгнал меня взашей.

Госпожа Ван открыла рот от удивления.

А Сюэ Мэн сказал сквозь хохот:

– Да ведь учитель – истинный бессмертный мастер, он в шаге от того, чтобы стать небожителем! Да что там, он уже превосходит всех небожителей вместе взятых! Он давным-давно порвал со всеми земными привязанностями. Зачем ему сдалась спутница?

Сюэ Чжэнъюн вздохнул, явно не желая соглашаться с сыном, и уже хотел продолжить спор, но госпожа Ван вдруг прикрыла лицо рукавом и прошептала:

– Супруг мой, ни слова больше: старейшина Юйхэн идет.

В уцелевших клочьях утреннего тумана показалась фигура Чу Ваньнина. Облаченный в свободные, стелющиеся по земле одежды с развевающимися рукавами, он медленно шел к воротам, ступая по влажным каменным плитам.

Чу Ваньнин был одет в торжественный серебристо-голубой халат, окаймленный изысканной вышивкой из золотых нитей, которые при каждом его шаге вспыхивали на солнце и переливались сверкающими ручейками. Его прическу скрепляла белая нефритовая шпилька, украшенная резным рубиновым цветком сливы. Скромный, в высшей степени благопристойный облик Чу Ваньнина был пронизан холодом и отстраненностью, граничащими с высокомерием.

Глядя на старейшину, Сюэ Чжэнъюн подумал, что правда в их с сыном споре явно не на его стороне. Он открыл было рот, но почти сразу его закрыл.

Да, подумал он, а ведь Мэн-эр прав.

Какая женщина сможет стоять рядом с таким человеком и не окажется испепеленной его сиянием, не сбежит от его подавляющей мощи?

Между тем это спустившееся в мир смертных божество наконец добралось до ворот. Остановившись, оно нахмурило брови, взглянуло на Сюэ Чжэнъюна и сказало:

– Приветствую уважаемого главу.

– Ха-ха... Да, Юйхэн, вам очень идет этот костюм.

Чу Ваньнин поднял руку с зажатым в ней мешочком для благовоний диковинной формы со множеством чрезвычайно сложных завязок.

– Этот мешочек прислали вместе с одеждой, – пояснил Чу Ваньнин, покачивая им в воздухе. – Но он какой-то необычный.

– А, просто он завязывается в традиционной веревочной технике Линьи. А что не так?

Этот божественно одаренный бессмертный, паривший над суетным миром на недосягаемой для других высоте, слегка нахмурил брови и ответил:

– Я не могу его завязать, это слишком сложно. Прошу, уважаемый глава, покажите, как нужно.

Сюэ Чжэнъюн сильно удивился, а затем три раза показал Чу Ваньнину, как завязывать узел, но у того никак не получалось, поэтому в конце концов Сюэ Чжэнъюн просто сдался. Не в силах больше смотреть на их мучения, Сюэ Мэн предложил свою помощь, после чего быстро и ловко подвязал мешочек с благовониями к его поясу. Слегка удивленный Чу Ваньнин взглянул на результат и одобрительно отметил:

– Неплохо.

Мысли стоявшего поблизости Сюэ Чжэнъюна невольно потекли в прямо противоположном направлении. «Великое Небо, – думал он, – да если у такого человека не будет спутницы на пути совершенствования, он не сможет о себе позаботиться и, чего доброго, долго не проживет».

Через некоторое время появился и Мо Жань. Выглядел он не очень хорошо: вчерашний удар Чу Ваньнина оказался чересчур жестоким, но Мо Жаню было неловко обращаться к целителю, ведь тот бы непременно поинтересовался, кто именно нанес ему травму, а он не хотел никому рассказывать, что навлек на себя гнев старейшины Юйхэна и тот его пнул с размаху.

В итоге Мо Жаню пришлось попытаться излечить себя с помощью медитации. Только недавно он наконец почувствовал себя немного лучше, по крайней мере грудь перестала болеть при вдохе.

Рядом с Сюэ Чжэнъюном Мо Жань увидел Чу Ваньнина, который стоял и спокойно ждал его вместе со всеми. В серебристо-голубом торжественном одеянии с расшитой золотом каймой и высоким воротом, такой холодный и серьезный – очень красивый и в высшей степени благочестивый мужчина.

Мо Жань почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди, а дыхание, которое он еле-еле выровнял, снова сбилось и каждый вдох опять давался ему с невероятным трудом.

Временно препоручив все дела духовной школы старейшине Таньлану, Сюэ Чжэнъюн вместе со своими спутниками отправился в путь.

Когда никуда особенно не спешили и в компании был Чу Ваньнин, обычно путешествовали на повозке. Эта поездка не стала исключением. Все сели в повозку и неспешно направились по казенному тракту в Линьи, по дороге наслаждаясь красотами либо помогая изгонять мелкую нечисть из окрестных сел и деревень.

Так примерно десять дней спустя они наконец добрались до Дайчэна.

Поскольку этот город славился своими румянами и помадой, по прибытии Сюэ Чжэнъюн тут же повел госпожу Ван в одну из лавок. Сюэ Мэн, которого передергивало от нежного воркования этих голубков, наотрез отказался идти с родителями. Вместо этого он вместе с Чу Ваньнином и Мо Жанем отправился в ближайшую чайную, где они присели за стол и стали дожидаться возвращения супругов.

Видя кругом знакомые места, учитель и его двое учеников невольно предались воспоминаниям.

– Жаль, с нами нет Ши Мэя, – сказал Сюэ Мэн, – а то получилось бы в точности как шесть лет назад, когда мы вчетвером отправились за божественным оружием. Можно было бы даже снова подняться на пик Сюйин и поглядеть, что там творится.

– Не боишься, что фальшивый Гоучэнь все еще там? – со смехом отозвался Мо Жань. – А ну как увидит тебя и тут же утащит на дно озера – поболтать о старых временах.

Как только речь зашла о фальшивом Гоучэне, Чу Ваньнин нахмурился и сказал:

– Кажется, за последние пять лет он так ничего и не предпринял.

– Сложно сказать, – ответил Мо Жань. – За это время произошло несколько громких происшествий, связанных с божественным оружием, правда, ни одно из дел раскрыть так и не удалось. Я подозреваю, что за всем этим стоял именно он, но доказательств у меня нет.

Крутя в руке чашку, Сюэ Мэн взглянул на Мо Жаня и сказал:

– А мне кажется, что все эти происшествия не имеют к фальшивому Гоучэню никакого отношения. Сам посуди: несколько лет назад он потратил столько сил и времени на поиски определенного духовного воплощения, а когда нашел тебя, воплощение древесной духовной сущности, то начал неотступно преследовать в попытках убить. Так что, если так подумать, охотиться он должен за людьми, а не за оружием.

– Однако за последние пять лет не случалось такого, чтобы люди внезапно начали пропадать один за другим, – задумчиво заметил Чу Ваньнин.

Мо Жань, подперев щеку рукой, согласно поднял руку.

– И меня тоже никто не пытался заманить в какую-нибудь западню. Правда, может статься, что он просто не знал, где меня искать, ведь последние годы я провел в постоянных странствиях.

Все трое умолкли, погрузившись в размышления. Лишь когда хозяйка подала им чай с засахаренными фруктами, Сюэ Мэн поскреб в затылке и наконец нарушил молчание:

– А может, он за свою жизнь совершил столько зла, что сам же от него и погиб?

Чу Ваньнин с Мо Жанем вопросительно уставились на него.

– Не смотрите на меня так. Всякие жуткие техники часто обращаются против самих заклинателей и все такое, – пробормотал Сюэ Мэн. – А иначе почему он за пять лет никак себя не проявил?

– Есть одна возможная причина, – вдруг произнес Мо Жань.

– Какая?

– Смотри, а ведь наш учитель эти пять лет тоже ничего не делал.

Мо Жань успел сказать лишь часть того, что хотел, а Сюэ Мэн уже ударил его палочками по руке.

– Ты чего несешь? Подозреваешь учителя в том, что он и есть фальшивый Гоучэнь?

– Может, дашь мне сперва договорить? – с усталостью в голосе откликнулся Мо Жань. – Я лишь привел пример. Просто я подумал: если допустить, что нераскрытые кражи божественного оружия не связаны с фальшивым Гоучэнем, то получится, что за пять лет он и правда совсем ничего не сделал. Тогда может ли статься, что он, как и наш учитель, по какой-либо причине – к примеру, из-за ранения – был вынужден где-то скрываться и попросту не мог покинуть убежище?

Тут Мо Жаню в голову пришла еще одна мысль, которая попросту потрясла его.

– Учитель...

– В чем дело?

Мо Жань сперва замотал головой, как будто сам себе не хотел верить, но, поколебавшись, все же промямлил:

– Великий мастер Хуайцзуй...

Он не знал насчет других великих совершенствующихся, но ему, как и остальным, было прекрасно известно, что мастер Хуайцзуй последние пять лет неотлучно находился в павильоне Хунлянь возле тела Чу Ваньнина и не показывался в миру.

Великий мастер Хуайцзуй.

Однако эта мысль была слишком крамольной. Как-никак именно великий мастер Хуайцзуй некогда обучил Чу Ваньнина всему, что тот знал, и поскольку Мо Жань не был уверен в том, как Чу Ваньнин на самом деле относился к своему бывшему учителю, то и не осмеливался опрометчиво выдвигать против него обвинения.

– Забудь об этом, – ответил Чу Ваньнин. – Это не может быть он.

Он произнес эту фразу вскользь, но в его голосе не было и капли сомнения.

Мо Жань немедленно кивнул и умолк. Раз уж Чу Ваньнин не хочет говорить о своих юных годах, проведенных в ученичестве у мастера Хуайцзуя, не стоит на него давить никакими вопросами.

Однако Мо Жань продолжил рассуждать в том же направлении:

– Тогда есть ли еще какие-нибудь знаменитые совершенствующиеся, которые последние пять лет совсем не показывались на людях?

– Цзян Си, глава духовной школы Гуюэе, – сказал Сюэ Мэн. – На великом собрании совершенствующихся в горах Линшань главы всех других школ присутствовали, лишь он один сказался больным и не приехал. И вообще на людях он показывается крайне редко.

Мо Жань хихикнул.

– Но ведь он был старшим соучеником твоей матушки! Неужели ты его подозреваешь?

– Цзян Си всегда был о себе очень высокого мнения, и ему всегда не давало покоя то, что духовная школа Жуфэн превзошла его Гуюэе, – вставился Чу Ваньнин. – Поэтому он не появляется ни на каких больших собраниях не только последние пять лет – он старается меньше показываться с тех самых пор, как Наньгун Лю возглавил все Десять великих школ.

– Тогда, раз он не подходит, других не знаю, – сказал Сюэ Мэн. – Эх, ладно, раз не получается понять, лучше оставим это. У нас слишком мало зацепок, и от этих бесплодных рассуждений у меня уже голова трещит.

В это время к ним как раз вернулись госпожа Ван и Сюэ Чжэнъюн. День клонился к вечеру, и они впятером стали решать, где в Дайчэне остановятся на ночь.

– Я знаю тут один очень славный постоялый двор, – заговорил Сюэ Мэн. – Там даже имеется свой горячий источник.

Напрягшийся при этих словах Мо Жань промолчал.

У него не было ни малейших сомнений насчет того, о каком именно постоялом дворе говорил Сюэ Мэн – о том самом, где они вчетвером остановились шесть лет назад перед походом на пик Сюйин.

Они с учителем тогда вместе купались в том источнике...

Прервав поток воспоминаний на этом моменте, Мо Жань глухо кашлянул и молча отвернулся, не желая, чтобы кто-нибудь заметил стыд и неловкость на дне его глаз.

Сюэ Мэн обожал все преувеличивать, такой уж он был человек. Рассказывая о том, что ему очень нравилось, он превозносил предмет описания и не видел в нем ни малейшего недостатка; зато если что-нибудь вызывало у него неприязнь, он тут же с упоением втаптывал это в грязь и побивал палками. Однако, как говорится, никто не знает сына лучше его отца. Сюэ Чжэнъюн поверил хвалебной песне сына лишь наполовину и вдобавок уточнил у Мо Жаня:

– Жань-эр, ты, должно быть, тоже бывал на том постоялом дворе. Что скажешь?

Мо Жань кашлянул еще пару раз и ответил, не смея прямо смотреть дяде в глаза:

– Он довольно неплох.

– Тогда давайте переночуем там, – решил Сюэ Чжэнъюн.

У Мо Жаня сразу вспотели ладони, а пальцы слегка сжались под влиянием внутреннего напряжения.

Он опустил голову и послушно угукнул в ответ.

Закончив обсуждение, все поднялись из-за стола. Сюэ Мэн доел орешки, отряхнул ладони от крошек и тоже встал. Обернувшись, он увидел, что его старший двоюродный брат все еще сидит на своем месте, притом с каким-то странным выражением на лице.

– Что с тобой? Пошли!

Мо Жань же, упорно не желая вставать из-за стола, налил себе еще чашку чая и продолжил сидеть в какой-то неловкой и напряженной позе.

– Заказали так много всего, а не доели. Не стоит быть такими расточительными, – откашлявшись, произнес Мо Жань. – Вы идите, а я догоню, как только допью чай, я знаю дорогу.

Глава 150. Мы с учителем поменялись комнатами

Сказать по правде, в прошлом городок Дайчэн процветал исключительно благодаря пику Сюйин. После же той громкой истории с фальшивым Гоучэнем, когда все божественное оружие в озере Цзиньчэн оказалось уничтожено, город постепенно пришел в упадок. Многие постоялые дворы, в которых некогда останавливались толпы явившихся за оружием совершенствующихся, разорились из-за отсутствия постояльцев, и их хозяевам пришлось искать себе другое занятие для заработка.

Однако подворье с горячим источником, где некогда провели ночь Чу Ваньнин с учениками, все еще упорно боролось за жизнь. А поскольку множество гостей направлялось в школу Жуфэн на свадьбу молодого господина Наньгуна именно через Дайчэн, у этого постоялого двора появилась прекрасная возможность хотя бы на время вернуть себе былое процветание.

Сюэ Чжэнъюн откинул в сторону бамбуковую занавесь и прошел в главный зал со словами:

– Хозяин, комнаты нам!

– Вас четверо?

Прежде чем Сюэ Чжэнъюн успел ответить, позади раздался негромкий спокойный голос:

– Нет, пятеро.

Это оказался Мо Жань, который шел так быстро, что успел нагнать своих путников в этот самый момент.

Сюэ Мэн, заметив его, слегка удивился.

– Так быстро? Семечки вместе с шелухой, что ли, глотал?

Мо Жань не стал ничего на это отвечать.

– Значит, пятеро гостей. Сколько вам потребуется комнат?

– Одну – нам с супругой, и еще три самых лучших, что у вас есть, – ответил Сюэ Чжэнъюн. – Всего четыре.

– Прекрасно! – радостно отозвался хозяин. – Четыре комнаты!

Затем он достал из шкафчика ключи и, растягивая звуки, зычно пригласил:

– Прошу, на второй этаж, уважаемые гости!

Мо Жань молча одарил его хмурым взглядом.

Вот же тупица, думал он про себя, сдал сразу четыре комнаты и рад! Да чему тут радоваться, ну чему? Ну заработаешь ты побольше, и что в этом такого?

– Жань-эр, ты чего край стойки так сжимаешь?

Мо Жань невозмутимо убрал руку и раздвинул губы в холодной улыбке. По доске в том месте, где он ее сжал, пробежало несколько трещин. Сдави он сильнее – и та бы, чего доброго, вовсе разломилась бы на куски.

– Нет, ничего, – отозвался он.

Взяв у Сюэ Чжэнъюна ключ, он поднялся по лестнице, дошел до двери своей комнаты и, пораженный, остановился перед ней. Затем он повернул голову и увидел, что Чу Ваньнин смотрит на него.

– Это твоя комната?

– Э-э-э... Да.

Мо Жань нерешительно опустил ресницы, но уже через мгновение, не сдержавшись, вновь поднял на Чу Ваньнина свои черные блестящие глаза.

– Учитель, а вы помните?

– Помню что?

Мо Жань указал на дверь своей комнаты и сказал:

– Когда мы прибыли сюда за божественным оружием, вы, учитель, ночевали именно в этой комнате.

Чу Ваньнин ничего не ответил.

Мо Жань сосредоточенно следил за его лицом. В его голосе, как бы он ни пытался это скрыть, сквозила слабая надежда:

– Вы помните, учитель?

Чу Ваньнин же про себя подумал: «Разве я мог это забыть?»

С каждой преодоленной ступенью этой старой, давно не чиненной лестницы на него сыпались все новые воспоминания, которые медленно заполняли разум вместе со скрипом и запахом прогнившей от времени древесины.

Он будто воочию видел, как юный Мо Жань с лицом, полным презрения ко всему миру вокруг, распахивает дверь и ухмыляется ему. Ямочки на его щеках в тот момент были едва заметны, и все же остались в памяти Чу Ваньнина на долгие годы.

Видя, что учитель по-прежнему не произносит ни слова, Мо Жань, как будто разочарованный, опустил глаза и сказал:

– А может, я что-то путаю...

– Не путаешь.

Мо Жань резко поднял голову.

Чу Ваньнин взглянул на него и с едва заметной улыбкой повторил:

– Не путаешь. Это и правда та самая комната.

Эти слова, словно сноп искр, упали на сухие тоскливые пустоши в глазах Мо Жаня и мигом разожгли бушующее пламя. Он расплылся в такой сладкой и счастливой улыбке, будто только что сунул в рот невероятно вкусную конфету, а потом указал на дверь нынешней комнаты Чу Ваньнина и произнес:

– А вы сегодня будете ночевать в той, где тогда ночевал я.

Мо Жань был так рад, что сразу выпалил то, о чем подумал, не особенно задумываясь над своими словами.

Чу Ваньнина же его фраза сильно смутила. Улыбка мигом исчезла с его лица, и он сердито бросил:

– А вот этого я не помню.

С этими словами он прошел прямиком в свою комнату и хлопнул дверью, оставив Мо Жаня в коридоре в полном одиночестве.

Э-э-э... И что такого он сказал, чтобы так разозлить учителя?

Вечером Мо Жань лежал на постели, положив руки под голову, и отчаянно скучал. От нечего делать он принялся размышлять о способах поладить с Чу Ваньнином.

Умом Мо Жань не блистал. Ему всегда казалось, что его учитель похож на большого белого кота. Он хотел подружиться с ним, хотел проявить заботу об этом белоснежном котике, но всякий раз, погладив его пушистый бок, в ответ получал удар когтистой лапой, словно его поглаживания коту были совсем не по вкусу.

Мо Жань очень переживал из-за того, что не знал, где этого кота можно гладить, а к каким местам лучше вообще не прикасаться. Он напоминал человека, который только-только завел котенка и совершенно не представлял, что теперь с ним делать.

Удрученный Мо Жань перевернулся на бок и зажмурился.

Он вдруг вспомнил планировку комнат на этом постоялом дворе и понял, что его кровать от кровати в соседней комнате отделяет всего лишь тонкая деревянная стенка. Как только эта мысль посетила голову Мо Жаня, ему окончательно расхотелось спать.

Интересно, Чу Ваньнин уже ушел купаться или только готовился пойти?

Но из его комнаты не доносилось ни единого звука... А если Чу Ваньнин тоже не собирается идти в купальню, то сейчас он, наверное, уже лег?

Не утерпев, Мо Жань придвинулся еще ближе к стене и плотно прижался к доскам. В отличие от глинобитных стен, деревянные – совсем тонкие, не больше трех пальцев толщиной. Теперь они лежали так близко, что Мо Жань, казалось, слышал, как бьется сердце Чу Ваньнина, а тот, в свою очередь, как будто улавливал его дыхание.

Тук-тук-тук!

Мо Жань вздрогнул и раздраженно крикнул:

– Кто там?

От его крика Чу Ваньнин за стеной тоже дернулся и в тот же миг осознал, что все это время Мо Жань и впрямь лежал у самой стены, так близко от него самого, что казалось, будто обладатель этого низкого хрипловатого голоса лежит на той же самой подушке.

Чу Ваньнин невольно сжал кулаки и распахнул в темноте свои раскосые глаза.

– Это я, Сюэ Мэн, – ответили из-за двери. – Матушка сказала, что наши с тобой вещи уложены вместе. Давай открывай быстрее, я, вообще-то, помыться хочу.

Разумеется, подслушивать было нехорошо, но Чу Ваньнин утешал себя тем, что Сюэ Мэн слишком громко шумел, а из-за чересчур тонких досок происходящее в соседней комнате и так было прекрасно слышно.

В общем, подслушивать он и не думал.

С этой мыслью Чу Ваньнин завернулся в одеяло и вновь придвинулся к стене.

Из соседней комнаты донесся скрип постели, а чуть погодя – звук открывшейся двери и голос Сюэ Мэна:

– Ого, ты что, уже лег спать? В такую рань?

– Я притомился, – кашлянув, ответил Мо Жань. – Уже почти уснул, а ты меня разбудил своими воплями. Все, забирай свои вещи и уходи. Давай, иди-иди.

– Да чего ты меня так торопишь? – Сюэ Мэн помедлил, а затем заговорил снова, и в его тоне слышалось явное сомнение. – Еще так рано, а ты уже запер дверь и торчишь в своей комнате, не выходишь. Кипятишься, хотя я с тобой всего парой слов обменялся. Ты тут что...

Что? Что он там делал?

Глава 151. Учитель, вчера я сказал это сгоряча

Пока Чу Ваньнин размышлял, за стеной снова раздался хмурый голос Мо Жаня:

– Ты куда смотришь? Хватит выдумывать. Бери уже свои вещи и катись.

Сюэ Мэн опешил.

– По-твоему, я куда-то смотрю?

Мо Жань промолчал.

Сюэ Мэн долго что-то обдумывал, разглядывая лицо своего старшего двоюродного брата, а потом вдруг резко заорал, злой и смущенный одновременно:

– Да о чем ты вообще думаешь?! Я хотел сказать, что ты наверняка тут заперся, потому что решил, мол, в купальне слишком много народу, поэтому можно как-нибудь подмыться водичкой прямо в комнате! А у тебя в голове мало того что одна грязь, так ты еще и на меня думаешь, будто я такой же!

Лицо лежавшего в соседней комнате Чу Ваньнина потемнело. «В голове одна грязь»...

Тем временем Сюэ Мэн, пыхтя от злости, смерил Мо Жаня пристальным взглядом и добавил:

– Я и не думал о подобных вещах, ты сам об этом заговорил. Так неужели ты тут только что...

– Ты вроде мыться собирался? Хватит уже языком чесать!

– Ну уж нет. Я вдруг понял, что ты как-то подозрительно себя ведешь. – Чем дольше Сюэ Мэн слушал резкий тон Мо Жаня и глядел в его черные глаза, где уже зажигались опасные искры, тем сильнее чуял неладное. – Едва достигнув совершеннолетия, ты целыми днями пропадал по «веселым» домам, но за последние годы, проведенные в странствиях, ни разу даже интрижки не завел. С чего это ты вдруг так изменился?

Мо Жань продолжал молчать. Чу Ваньнин же прислушивался к этой тишине и напряженно ждал – ему тоже было очень интересно, что Мо Жань на это ответит.

Молчание затягивалось, и с каждым мгновением Чу Ваньнина одолевало все более сильное беспокойство. Почему же он не отвечает? Ему неловко? Может, он раскаивается? Или же...

– Ты правда хочешь знать?

В голосе Мо Жаня отчетливо слышался гнев.

Ему еще хватало наглости злиться!

Чу Ваньнин мысленно неодобрительно прищелкнул языком. Он полагал, что Сюэ Мэн задал вполне разумный вопрос. Подумаешь, кто-то вскрыл твои грязные секреты, чего сразу злиться и отмалчива...

Додумать мысль до конца он не успел.

– Наигрался, натешился, скучно стало, – отозвался Мо Жань. – Доволен? Все, теперь выметайся.

Сюэ Мэн вместе с Чу Ваньнином по другую сторону стены потеряли дар речи.

Надолго повисла мертвая тишина. А потом Сюэ Мэн взорвался ревом, да таким, что его, наверное, слышало все подворье:

– Мо Вэйюй, бесстыжий ты сукин сын! Проходимец вонючий!!!

– Да-да, как скажешь. Уходи уже, хватит мешать мне спать.

– Не трогай меня, ты! Мерзость!

– И почему это я мерзкий?

– Ты, ты... – запинаясь, бормотал Сюэ Мэн. Его красивое личико заливала краска смущения.

Изначально он хотел уколоть Мо Жаня, пристыдить его и никак не ожидал, что тот возьмет и сам бессовестно припрет его к стенке своим ответом. Сюэ Мэн не мог не вспомнить о том, что ему уже минуло двадцать и Наньгун Сы в том же возрасте, к примеру, уже женится на первой красавице мира совершенствующихся, четвертый молодой господин палаты Цзяндун стал отцом троих детей, а уж о Мэй Ханьсюэ из куньлуньского дворца Тасюэ и говорить нечего... По крайней мере, он к двадцати годам умудрился не помереть от какой-нибудь срамной болезни.

В общем, один лишь Сюэ Мэн пока ни разу не имел ни с кем любовной связи, и ему было обидно.

И обижался он вовсе не потому, что был тайным сластолюбцем, – Сюэ Мэн таковым не был. Просто он ощущал, что даже в этом деле Мо Жань обошел его, да не просто обошел, а оставил далеко позади, что страшно злило. Если бы Мо Жань хотя бы не затрагивал эту тему или промолчал бы, глубоко устыдившись, самолюбие Сюэ Мэна бы, возможно, не было так сильно уязвлено; однако Мо Жань взял и еще с таким пренебрежением бросил ему...

«Наигрался, натешился».

Такого удара по самоуважению юный господин Сюэ снести не мог.

Он еще долго стоял и тыкал, не в силах произнести хоть что-нибудь другое, а потом наконец с негодованием прорычал:

– Мерзкий, как ни посмотри! Грязная скотина!

С этими словами Сюэ Мэн вышел, хлопнув дверью.

Чу Ваньнин тоже был слегка ошарашен. Хоть он и обладал гораздо большей выдержкой, чем Сюэ Мэн, непристойные слова Мо Жаня, в которых сквозило явное намерение задеть побольнее, невольно подняли в его душе целую бурю негодования, и буря эта не стихала еще очень долго.

Низким голосом, похожим на рык притаившегося в чаще льва, этот юнец за стеной произнес ужасную грубость. Слившись воедино, этот тихий яростный голос и произнесенные им грубые слова безжалостно ткнули Чу Ваньнина прямо в сердце, словно толстая раскаленная кочерга.

Он судорожно сглотнул, и его глаза мрачно сверкнули.

В прошлом Мо Жань часто нарушал запрет и бегал по публичным домам, поэтому для Чу Ваньнина, разумеется, не было секретом, что он вовсе не был таким же чистым и невинным, как Сюэ Мэн.

Но едва Сюэ Мэн начал ворошить прошлое, Чу Ваньнин невольно задумался о том, как его ученик некогда страстно предавался плотским утехам с теми обольстительными белокожими красавицами, как снова и снова, раз за разом бросал вызов строгому своду правил духовной школы пика Сышэн.

Душа Чу Ваньнина пылала праведным гневом.

Он был в такой ярости, что даже его глаза слегка покраснели, и в темноте казалось, будто они приобрели оттенок яблоневых лепестков...

Тут снова вернулся Сюэ Мэн.

– Открой!

– Что на этот раз?

– Пока с тобой собачился, забыл, зачем пришел! Где моя одежда?!

– На столе. Сам возьмешь.

– Хм!

Сюэ Мэн схватил свои вещи и тут же вышел, кипя от возмущения.

После этого наконец стало тихо. До слуха Чу Ваньнина сперва донеслись тяжелые шаги Мо Жаня, затем – глухой скрип кровати. На этот раз Чу Ваньнин отчетливо услышал, как его ученик за стеной улегся на постель, даже как будто почувствовал, как та закачалась под весом огромного разгоряченного тела.

Чу Ваньнину ужасно захотелось пить.

Он уже начал было приподниматься, чтобы налить себе воды, но, как только Мо Жань опять лег на кровать, Чу Ваньнин понял, что, если сейчас встанет, человек за стеной точно это услышит. Так что он, не шевелясь, застыл на месте, словно камень, ледяной снаружи и ярко-алый внутри.

Мо Жаню за стеной тоже было неспокойно.

Сюэ Мэн притащился именно в тот момент, когда он прилег отдохнуть, да еще и начал приставать с какой-то ерундой, вот Мо Жань и не выдержал: взял и бессовестно выкрикнул те грубые слова. И теперь его беспокоило, услышал ли это Чу Ваньнин.

Если он не спал, то наверняка услышал...

Чем дольше Мо Жань об этом думал, тем сильнее сожалел о своем поступке. Чу Ваньнин слышал, как он за стеной со скрипом ворочался на постели, и ясно ощущал его волнение.

Через какое-то время Чу Ваньнин услышал совсем рядом тихий голос Мо Жаня:

– Учитель...

Проворочавшись уйму времени, Мо Жань так и не нашел покоя. Не в силах выдержать давление распирающего его беспокойства, он решил тихонько позвать Чу Ваньнина и посмотреть, отзовется тот или нет.

– Учитель, вы спите?

Чу Ваньнин молчал.

– Вы меня слышите?

Сердце Чу Ваньнина стучало, как боевой барабан. Стук собственного сердца казался ему таким оглушительным, что он, смущенный, тихонько накрылся одеялом с головой, как будто пытался спрятать от человека за стеной свое сердцебиение, которое тот и так не мог слышать.

– Учитель...

Даже сквозь толстое одеяло голос Мо Жаня все равно звучал отчетливо, будто его обладатель лежал прямо рядом с Чу Ваньнином.

– Вы слышите, что я говорю?

Чу Ваньнин твердо решил притвориться глухим. Разумеется, он прекрасно понимал: Мо Жань задает этот вопрос как раз в надежде, что его учитель ничего не слышит.

Если он выдаст себя хоть звуком, завтра при встрече они с Мо Жанем не смогут смотреть друг другу в глаза.

Мо Жань еще несколько раз окликнул его глубоким, глухим голосом, но за стеной было тихо. Мо Жань тихонько вздохнул. Он поверил в то, что учитель спит, и успокоился, но в то же время почувствовал укол сожаления.

В глубине души ему все-таки хотелось, чтобы Чу Ваньнин обратил на него внимание.

Мо Жаню оставалось только погладить ладонью разделявшую их тонкую стену, закрыть глаза и в очередной раз похоронить глубоко в сердце слова, которые он так жаждал сказать своему учителю.

На следующее утро Мо Жань поднялся очень рано.

Зная, что кухня Линьи вряд ли придется Чу Ваньнину по вкусу, а никаких пресных блюд на постоялом дворе не подавали, он решил сходить на рынок и купить еды, а потом на время занять кухню и приготовить что-нибудь учителю на завтрак.

– Ох, молодой господин, в такую рань изволили на рынок прийти! Взгляните, какая редька! Возьмете? Свежая, сочная!

– Взгляните на эти украшения, молодой господин! Браслеты, ожерелья, шпильки – все есть, и сработано с большим искусством!

– Заходите, поглядите! Всевозможные духовные камни для усиления вашего оружия! Подходите, подходите!..

Поначалу Мо Жань хотел купить необходимые продукты и сразу уйти, однако когда он с наполненной доверху корзиной шел мимо разных лавочек, то увидел на одном из прилавков целую кучу красивых блестящих вещиц. Одна из них привлекла его внимание, и он невольно подошел ближе и остановился посмотреть.

Там уже стоял какой-то мужчина в плаще с капюшоном и оглядывал блестящие безделушки.

Когда он поднял руку, из-под черного рукава показались тонкие, изящные пальцы с нежной белой кожей. Именно они и побудили Мо Жаня обратить внимание на их обладателя.

Поначалу, посматривая на фигуру под плащом, он решил, что перед ним мужчина, но нежная бледная рука заставила его в этом усомниться.

Мо Жань повернул голову и с любопытством взглянул на лицо незнакомца, но увидел только полоску черной вуали, а над ней – холодные глаза, скрытые в тени широкого капюшона.

Когда они встретились взглядами, Мо Жань по привычке улыбнулся.

Однако незнакомец тут же отдернул руку, которой уже потянулся было к одному из духовных камней. Краем глаза Мо Жань увидел на его большом пальце особое кольцо лучника – серебряное, с частым узором в виде змеиных чешуек.

Узор на кольце внезапно показался Мо Жаню очень знакомым. Он хотел приглядеться, но рука уже спряталась под темным рукавом. Скользнув по лицу Мо Жаня равнодушным взглядом, незнакомец молча развернулся и пошел прочь.

– Чудак какой-то... – пробормотал Мо Жань.

Впрочем, приглашения на свадьбу молодого господина духовной школы Жуфэн рассылали по всей Поднебесной, и нынче в Линьи стекалось столько диковинного народа, что этот с ног до головы закутанный в плащ незнакомец просто терялся на их фоне.

В этот момент со стороны черного хода раздался звон колокольчика. Занавесь приподнялась, и в лавку вышла хозяйка.

Мгновенно позабыв о встрече с незнакомцем в черном, Мо Жань с улыбкой указал на одну из волшебных вещиц с прилавка и спросил:

– А это почем, хозяйка?

Глава 152. Глядите, учитель! Это Мэй Ханьсюэ!

Хозяйка лавки зевнула и, лениво потянувшись, приготовилась обслужить покупателя – высокого, красивого молодого мужчину, который стоял у порога ее лавки в сияющих лучах утреннего солнца. С первого взгляда становилось ясно, что этому стройному, гибкому, изящному и благородному незнакомцу привычнее держать в руке меч, а не корзинку, и по торговой улице он должен был пройти с возвышенным и отстраненным видом, не обращая внимания ни на кого вокруг.

Но этот красавец, вопреки ожиданиям, приветливо улыбался, сияя едва заметными ямочками на щеках и трепеща мягкими густыми ресницами. В руках он держал бамбуковую корзину, в которой лежали вовсе не духовные камни с волшебными растениями или свитки с заклинаниями, а свежие овощи и фрукты: алые наливные яблоки, пухлая белая редька и яркие зеленые листья салата со сверкающими капельками невысохшей росы. На этом фоне лицо посетителя выглядело еще более красивым и мужественным.

Зевающая хозяйка так и замерла с открытым ртом, ошеломленно разглядывая молодого мужчину перед собой, чей образ объединял в себе железную твердость и обезоруживающую мягкость. Женщина еще долго стояла, хлопая глазами, и никак не могла прийти в себя.

– Хозяйка?

– Ох, да-да! Чего желаете, господин бессмертный?

– Вот их. – Мо Жань взял с прилавка пару подвесок со светло-красными кристаллами. – Почем?

– А у вас острый глаз, молодой господин! Эти парные подвески сделаны из камней драконьей крови высшего сорта, которые огранили мастера дворца Тасюэ. Пусть сами камни и не очень дорогие, подвески из них обладают особой силой. Вам, молодой господин, наверняка известно, что, как только у человека, который носит подвеску, поднимается температура, камень драконьей крови тут же становится ярко-красным...

Подумав о чем-то своем, Мо Жань негромко кашлянул и сказал:

– Да, заверните, пожалуйста.

Затем он купил подарки и для Сюэ Мэна с Сюэ Чжэнъюном и госпожой Ван. Вернувшись на постоялый двор, он положил на стол узелок с купленной мелочовкой и вытащил из-за пазухи маленький пакет с подвесками. Лежавшие внутри каплевидные украшения уже покраснели от тепла его тела. Одну из подвесок Мо Жань отложил, а вторую тут же повесил себе на шею...

После этого он тщательно расправил ворот, чтобы подвеску точно не было видно, а потом взял и аккуратно завернул вторую.

– Подарок? Мне? – Сидевший за столом Сюэ Мэн держал в руке подаренную Мо Жанем кисточку для рукояти меча с таким лицом, словно увидел призрака. – И зачем ты мне ее подарил? Неужто решил извиниться за вчерашнее?

– Да о чем ты вообще? – с улыбкой ответил ему Мо Жань. – Очевидно же, что ты первый начал меня задирать. Просто подумал, что эта вещица довольно симпатичная, вот и купил. Подвесишь на свой клинок, красиво будет.

Помедлив, Мо Жань добавил:

– Мы так редко выбираемся куда-то все вместе. Конечно, следовало купить что-нибудь на память. Я и учителю, и дядюшке с тетушкой купил подарки, сущие безделки, почти ничего не стоили.

– И нам? – удивилась госпожа Ван.

– Вам, тетя, я дарю коробочку для пудры из агарового дерева, а дяде – подвеску на веер, – перечислил Мо Жань, одновременно вручая всем купленные вещицы. Последней он протянул Чу Ваньнину подвеску из камня драконьей крови. – А вот это – вам, учитель.

– Что это?

– Подвеска на шею. – Ладонь Мо Жаня под камнем была горячей и влажной. – Камень драконьей крови изгоняет из тела холод. В Линьи их как раз добывают, вот я и купил вам такой, чтобы он вас согревал.

Чу Ваньнин принял подарок: камни драконьей крови стоили недорого, но и впрямь были весьма полезны.

– Большое спасибо, – поблагодарил он.

– Не за что! Учитель, может, примерите?

Чу Ваньнин бросил на Мо Жаня быстрый взгляд и вполне естественным жестом надел подвеску на шею. Бледный красноватый камень ярко заблестел, и Сюэ Мэн, глядя на него, не выдержал:

– Красивый! Вот это славная вещица, гораздо лучше моей кисточки. Где купил? Я тоже такую хочу.

– Там больше не осталось, эта была единственная, – ответил Мо Жань. – Я себе тоже хотел купить, но других не было.

Крайне разочарованный Сюэ Мэн поглядел на свою кисточку, затем перевел взгляд на подвеску на шее у Чу Ваньнина и пробормотал:

– Просто не верится, таких камней в Линьи должно быть пруд пруди. Вот доберемся до школы Жуфэн, я спрошу у Наньгун Сы. У него их наверняка куча, может, даже целая гора...

Мо Жань не обращал на его бормотание никакого внимания. Он смотрел на Чу Ваньнина, который надел подвеску, но не спрятал ее под ворот, и теперь она болталась у него на одежде, не касаясь кожи. Слегка занервничавший Мо Жань терпел какое-то время, но потом не выдержал и сказал:

– Учитель, эту подвеску так не носят.

– А?

– Она должна висеть у вас под одеждой.

С этими словами Мо Жань наклонился к Чу Ваньнину, чтобы заправить подвеску ему под ворот, но оказался слишком близко, так, что его горячее дыхание обожгло ухо учителя, и тот немедленно его оттолкнул.

Чу Ваньнин опустил взгляд. Он выглядел холодным и суровым, но Мо Жань, приглядевшись, заметил, что уши учителя стали пунцовыми, как лепестки красной яблони.

Пораженный этим зрелищем, Мо Жань невольно задумался: и чего такого он сделал, что учитель так смутился? Вроде никаких границ приличия не переходил, просто хотел помочь с подвеской, но в этом же нет ничего постыдного...

Мо Жань еще долго размышлял над этим вопросом, но ответа так и не нашел. Тем временем Чу Ваньнин с невозмутимым лицом и все такими же красными ушами спрятал подвеску под одеждой.

Затем он поднял голову и коротко взглянул на Мо Жаня. Ему было слегка жарко, так что он протянул руку... Но Мо Жань схватил ручку чайника раньше.

– Лучше не пейте этот чай. Он уже остыл, а пить холодное вредно для желудка.

Чу Ваньнин молча смотрел на него. Его рука по-прежнему была вытянута в сторону чайника – тем самым он показывал, что как раз таки хотел выпить холодного чаю.

– Я схожу и принесу вам чашку горячего.

– Не нужно...

Но Мо Жань уже пошел за хозяином. Через какое-то время он вернулся с чайником свежезаваренного и обжигающе горячего чая. Налив чашку, он передал ее Чу Ваньнину со словами:

– Вот, учитель, пожалуйста.

– Верно, Юйхэн, вам стоит пить горячий чай, холодный и правда вреден.

Чу Ваньнину пришлось взять чашку с горячим чаем. Он подул на него, но пить так и не стал – отставил в сторону.

После завтрака, когда компания уже готовилась покинуть постоялый двор, в зал с улицы зашло несколько новых посетителей.

Главный среди них был одет в бледно-голубой плащ, украшенный узором в виде листьев и трав. Его лицо скрывал капюшон, и выглядел человек так скромно и неприметно, что его невозможно было бы заметить среди толпы. Когда же он, перешагнув порог, увидел Сюэ Чжэнъюна, тут же сам подошел к нему и вежливо поклонился.

– Здравствуйте, дядя Сюэ.

– А вы...

Незнакомец снял капюшон. Сюэ Мэн тут же громко ахнул и попятился, Сюэ Чжэнъюн же улыбнулся:

– Ох, да ведь это же Ханьсюэ!

Мэй Ханьсюэ поднял голову. Он от природы обладал белоснежной кожей, красивой высокой переносицей и четко очерченными надбровными дугами, а его глаза казались бездонными озерами – словом, своей незаурядной красотой этот молодой человек ярко выделялся среди других людей. Помимо всего прочего, его безупречная кожа даже в полумраке продолжала источать слабое сияние: вероятно, из-за того, что он вырос в ледяных землях хребта Куньлунь. От всего его облика веяло морозом; он ослеплял своим блеском и в то же время выглядел холодным и надменным.

Словом, если судить лишь по внешности, никто бы в жизни не поверил, что перед ним стоит тот самый Мэй Ханьсюэ, известный на весь мир совершенствующихся своими развратными любовными похождениями.

– Ваш покорный слуга был занят делами во дворце Тасюэ и потому прибыл только сегодня. Не ожидал встретить вас здесь, дядя Сюэ. – Мэй Ханьсюэ выглядел таким холодным, что, хоть его губы и сложились в учтивую улыбку, глаза смотрели совершенно равнодушно, а от его скромных и почтительных речей ощутимо веяло прохладой. – Хотел засвидетельствовать вам с тетушкой свое почтение.

– Чудесно, чудесно! Ох, вот бы и Мэн-эр был таким же учтивым.

Сюэ Мэна фраза отца совсем не обрадовала. Стоя позади, он принялся пронзать Мэй Ханьсюэ злыми взглядами, похожими на ядовитые стрелы, каждая из которых жалила еще сильнее и свирепее предыдущей.

«Ну и гад же этот Мэй Ханьсюэ! – думал Сюэ Мэн. – На людях – один, а на самом деле – совсем другой! Просто проходимец вонючий, вот он кто. Я своими глазами видел в Персиковом источнике, каков он. А теперь стоит тут перед старшими с таким серьезным видом, словно он какой-нибудь ищущий просветления монах, который дал обет целомудрия. Ай да актер!»

Но Мэй Ханьсюэ в сторону своего товарища по детским играм даже не глядел. Его губы еле-еле шевелились, когда он, скромно потупив взор, вежливо произнес:

– Вы, видно, изволите шутить, дядя. Молодой господин Сюэ – настоящий «любимец Небес», победитель великого состязания в горах Линшань. Разумеется, он превосходит других во всем.

– Точно, отец, этот парень – как раз один из тех, кого я победил...

– Мэн-эр...

Только когда госпожа Ван, которой стало стыдно за поведение сына, потянула Сюэ Мэна за руку, раздраженный «маленький феникс» наконец захлопнул клюв, но из его ноздрей, казалось, все равно вот-вот должен был повалить дым.

– Вы сейчас направляетесь в школу Жуфэн, дядя? – спросил Мэй Ханьсюэ.

– Да, уже пора. Даже если приедем немного раньше, ничего страшного. Чего у Наньгун Лю в достатке, так это места! Кажется, он обещал за месяц до свадьбы и на месяц после освободить для гостей целый город, чтобы те могли с удобством разместиться? – со смехом сказал Сюэ Чжэнъюн. – Так что мы хотели поскорее отправиться туда и дать молодому поколению возможность познакомиться поближе.

С этими словами он покосился на Сюэ Мэна, как бы намекая, что намеревается подыскать ему невесту.

Сюэ Мэн промолчал.

– Ну а ты, Ханьсюэ? Не отправишься сразу в Жуфэн?

– Глава дал мне кое-какие поручения, так что я сперва останусь в Дайчэне на несколько дней, закуплю побольше духовных камней и отвезу их во дворец Тасюэ, а в Жуфэн отправлюсь за день до свадьбы. Уверен, что успею вовремя.

– Ясно же, почему ты не хочешь приезжать слишком рано, – пробормотал себе под нос Сюэ Мэн. – Боишься, что родственники благородных девиц, которых ты обесчестил, поймают тебя и поколотят, как собаку.

Мо Жань навострил уши и с улыбкой поинтересовался:

– Что ты там бормочешь, Мэнмэн? Какая собака?

Сюэ Мэн фыркнул и, скрестив руки на груди, отозвался:

– Никакая. Заклинание одно вспомнил.

– Пф-ф, думается мне, это было заклинание жестокого убийства господина прямо перед нами.

– Хватит чушь нести!!!

Услышав перешептывания Мо Жаня и Сюэ Мэна, Мэй Ханьсюэ наконец взглянул в их сторону. Столкнувшись с ним взглядом, Сюэ Мэн опешил. С этим Мэй Ханьсюэ что-то явно было не так. Тогда, в Персиковом источнике, Сюэ Мэн сам видел его нежный, даже в гневе смеющийся взгляд; во взгляде же человека перед ним не было не только ни капли нежности – в них вовсе ничего не шевелилось. Его глаза были холодными и пустыми и смотрели зло, даже когда их владелец улыбался.

Пока Сюэ Мэн стоял, хлопая глазами, ему вдруг вспомнилось, что во время разлома Небес, когда Мэй Ханьсюэ с другими учениками школы дворца Тасюэ пришел им на помощь, он тоже на глазах у всех присутствующих притворялся серьезным и надежным. Сюэ Мэн пришел в ярость. Да как этот малый ухитряется так хорошо играть свою роль? Как у него получается так правдиво притворяться? Просто скотина в облике человека! Выхолощенный негодяй!

– Эй, Мэн-эр, ты куда?

– Тут слишком душно! Я вас на улице подожду. Как закончите – выходите!

С этими словами Сюэ Мэн стремительно направился к дверям, откинул занавеску и вышел, кипя от гнева. «Любимец Небес» был по-настоящему обижен.

От вонючего отброса Мэй Ханьсюэ так и несло фальшью. Тогда почему никто, кроме него, Сюэ Мэна, этого не чувствовал?

Вот же проклятье!

Глава 153. Глава, которого учитель ненавидит больше всех

Сюэ Мэн мог злиться, сколько его душе угодно, – так или иначе им было пора в путь.

Распрощавшись с Мэй Ханьсюэ, путешественники покинули Дайчэн и всего за половину стражи наконец добрались до территории крупнейшей духовной школы во всей Поднебесной – школы Жуфэн в Линьи.

Из названия сразу становилось ясно, что духовная школа Жуфэн располагалась в Линьи. Она состояла из семидесяти двух разновеликих дворов, которые были настолько велики, что потребовалось бы время, достаточное для средней трапезы, чтобы верхом доехать от парадных ворот до задних. Именно поэтому дворы попросту звали городами. Каждый из семидесяти двух городов школы Жуфэн имел свой ранг и свои задачи. Этим школа Жуфэн, как небо от земли, отличалась от школы пика Сышэн, где все варилось в одном котле. Даже Сюэ Мэн, который терпеть не мог совершенствующихся из Верхнего царства, у въезда в город невольно обомлел.

Да, недаром последователи школы Жуфэн вели себя так, словно принадлежали к императорскому роду.

Они подъехали к воротам главного из городов, крупнейшего во всей школе Жуфэн. Гребни его устремившихся к небу белоснежных стен с величественными угловыми башнями покрывала черная черепица. С четырех сторон от расписанных золотом красных лаковых ворот располагались каменные привратные башни, украшенные резьбой с изображениями небесных созвездий, а бегущая под ними дорога была шириной не менее пяти чи и такой длинной, что ее конец терялся где-то в невидимых глазу далях. Вымощена она была духовными камнями высшего качества. Достаточно было просто встать на один такой камень, чтобы тотчас ощутить прилив духовных сил. Приливало, конечно, не так уж и много, но и из песчинок, как говорится, вполне можно собрать целую пагоду, так что каждый из этих камней можно было продать за очень большие деньги.

Сюэ Чжэнъюн восхищенно вздохнул:

– Здорово иметь столько денег...

– А вы бы тоже вымостили дороги на пике Сышэн духовными камнями, будь у вас такие деньги? – с улыбкой поинтересовалась госпожа Ван.

– Не-ет, я бы лучше вымостил ими по небольшой площади в центре каждого городка Нижнего царства. В этих камнях довольно много духовной силы, и мелкая нечисть не посмела бы к ним приближаться. Если бы в каждом поселке, в каждой деревне была площадь из таких камней, жители могли бы укрываться на них во время нападений демонов до тех пор, пока на помощь не прибудут наши ученики, – начал бормотать Сюэ Чжэнъюн, но в итоге лишь махнул рукой и покачал головой. – Жаль, что такого наша школа не может себе позволить.

Сюэ Мэн тоже вздохнул.

– Эх, что правда, то правда: наш пик Сышэн бедноват.

– Ага! – Сюэ Чжэнъюн закивал так яростно, будто толок головой чеснок в ступке. – Казалось бы, мы такие же совершенствующиеся, как они. Откуда же у школы Жуфэн столько денег?

Все это время молчавший Чу Ваньнин вдруг спросил:

– А знаете ли вы, уважаемый глава, сколько рядовой ученик духовной школы Жуфэн берет за изгнание нечисти или исполнение поручений простого народа?

– Никогда этим не интересовался. И сколько же?

Чу Ваньнин показал ему четыре вытянутых пальца.

– Четыреста серебром? – вытаращил глаза Сюэ Чжэнъюн. – Так дорого?

– Четыре тысячи золотом, – поправил Чу Ваньнин.

Потрясенный Сюэ Чжэнъюн онемел.

– В Верхнем царстве много богатых людей, так что зарабатывать крупные суммы для последователей школы Жуфэн проще простого. Куда вам, уважаемый глава, за ними угнаться, когда за исполнение одного поручения вы взимаете всего восемьдесят серебряных? Не говоря уже о том, что порой вы и вовсе не берете платы. – Слова Чу Ваньнина звучали резко, но его взгляд лучился теплом. – Вперед, нам пора въезжать в город.

В крупных духовных школах существовали строгие правила приема гостей. Сейчас у ворот школы Жуфэн стояли особые церемониальные распорядители, и, хотя они учтиво улыбались всем и каждому, мысленно они сортировали гостей по знатности положения еще на пороге.

Одиноким рядовым совершенствующимся они сперва показывали окрестности, а потом провожали их к отведенному месту для ночлега, и все. Гостей из небольших, но все же обладающих кое-каким положением духовных школ отводили к старейшине-управляющему, и их размещением занимался он.

Перед представителями же духовной школы пика Сышэн, которая была одной из Десяти великих, распорядители Жуфэн задирать нос не стали и сразу препроводили в отапливаемые покои, где гости могли передохнуть, ожидая, пока глава школы Жуфэн, Наньгун Лю, не закончит свои дела и не придет лично поприветствовать дорогих совершенствующихся братьев.

В покоях висел тяжелый аромат амбровых благовоний. Пол был застелен таким пушистым ковром, что при каждом шаге в нем утопала вся стопа целиком. Посреди комнаты в горшке цвела камелия необычайной красоты. Сразу восемь распустившихся на одном стебле цветов потрясающей окраски будто пытались перещеголять друг друга яркостью и сочностью оттенков: белые лепестки с алыми вкраплениями и бледными прожилками напоминали ослепительных красавиц в скромных нарядах. Сюэ Чжэнъюн в растениях ничего не понимал, но госпоже Ван сразу стало ясно: перед ними предстал поистине бесценный цветок.

Сюэ Мэн тоже не отличил бы камелию от шиповника. Заметив красивый распустившийся цветок с пятнышками на мягких белых лепестках, он из интереса протянул к нему руку.

– Не трогай, – остановил его Чу Ваньнин.

– Почему?

Но Чу Ваньнин ничего не сказал, только покачал головой. Зато госпожа Ван со вздохом пояснила:

– Этот прелестный цветок почти бесценен. Один такой стоит десятки тысяч лянов золотом.

Сюэ Мэн побледнел как смерть и тут же отдернул руку, а потом подошел к деревянному креслу и бессильно упал на мягкую подушку.

Ему вдруг вспомнилась та книжица с перечнями, которую он некогда купил у лоточника. Он тогда еще разозлился, что не нашел своего имени в «Перечне ста богатейших заклинателей мира совершенствующихся». Теперь же Сюэ Мэну стало совершенно ясно, что в той книжонке была написана чистейшая правда. Он ощущал себя так, словно у него на лбу было крупно выведено: «Нищеброд».

Кстати говоря, интересно, куда запропастилась та книжка? Потерялась прежде, чем он успел ее дочитать...

Вскоре занавесь из речного жемчуга, перемежающегося бусинами из красного коралла, нежно зазвенела. Две серьезных и в то же время очаровательных заклинательницы в летящих одеждах традиционных цветов духовной школы Жуфэн вплыли в комнату и, встав по обе стороны от дверей, приподняли занавесь, после чего преклонили колени и опустили глаза. Затем они звонкими и нежными, как пение иволги, голосами прощебетали:

– Уважаемый глава пожаловал!

В комнату, широко улыбаясь, вошел мужчина лет сорока. Внешностью он обладал самой заурядной, но производил впечатление человека ученого. Если такого потерять в толпе, он мигом утонет в море таких же непримечательных лиц. Кажется, кроме белой кожи, ничего в его облике не заслуживало внимания.

Однако как только он открыл рот, сидевший в сторонке Мо Жань едва не поперхнулся чаем...

– Ох, глава Сюэ, глава Сюэ, ваш ничтожный слуга еженощно взывал к луне и звездам в надежде, что вы пораньше почтите школу Жуфэн своим визитом! Только поглядите – разве кто-то может сравниться с вами, величавым и благородным героем Поднебесной? Просто превосходно, превосходно! Ваше присутствие озарило мою убогую хижину поистине неземным сиянием! Как славно! Очень славно! Славно, славно!

Сюэ Мэн с Мо Жанем вытаращили на него глаза.

Глава крупнейшей духовной школы во всей Поднебесной из кожи вон лез, безудержно превознося и восхваляя на все лады главу школы пика Сышэн, которая среди Десяти великих была первой разве что с конца? Да еще столько раз со все возрастающими громкостью и воодушевлением повторял это «славно».

Он так старательно нахваливал Сюэ Чжэнъюна, что тот, разумеется, весь лучился довольством.

– Ох, вы мне льстите, – с улыбкой отмахнулся Сюэ Чжэнъюн, – вы слишком любезны, глава Наньгун.

– Что вы, какая тут любезность! Я от всей души вами восхищаюсь, уважаемый глава Сюэ, ведь вы – настоящий герой нашего поколения, внушающий уважение и трепет! Ну а я? Только взгляните на меня: дожил до своих лет, а никакой силы духа, одно полуживое, располневшее от праздности тело. Мне, право, стыдно даже стоять рядом с вами!

Наньгун Лю так бурно, с горячностью сыпал похвалами, что Сюэ Чжэнъюн, который поначалу намеревался остаться невозмутимым, не сдержался и вовсю распустил свой павлиний хвост.

– Ох, помилуйте, я вовсе не заслуживаю такой чести, ха-ха, ха-ха-ха! Глава Наньгун, вы чересчур скромны!

В прошлой жизни Мо Жань так и не свел знакомства с Наньгун Лю. Когда он пришел уничтожить духовную школу Жуфэн, этот человек очень быстро сбежал; а после Мо Жаню было лень охотиться на столь мелкую рыбешку, и ему было совершенно все равно, погиб ли тот от удара меча или где-то жил, скрываясь под чужим именем.

В нынешней жизни, впервые столкнувшись с Наньгун Лю лицом к лицу и услышав эти льстивые речи, Мо Жань сразу почувствовал к нему неприязнь и негромко отметил:

– А глава первой во всей Поднебесной духовной школы, оказывается, тот еще краснобай.

Сюэ Мэн полностью с ним согласился, что бывало крайне редко.

– Верно говоришь, – прошептал он в ответ. – Язык у него здорово подвешен, так и блистает красноречием. Тц, да я даже аромата цветов не чувствую – один лишь сладкий запашок речей этого Наньгун Лю.

Закончив восхвалять старшего Сюэ, Наньгун Лю перешел к младшему.

– Ах, да ведь это же сам «любимец Небес», молодой господин Сюэ!

Может, молодой господин Сюэ и был беден деньгами, но точно не духом.

Он с совершенно равнодушным лицом обхватил кулак ладонью другой руки в знак приветствия.

– Глава Наньгун.

– Правду говорят, истинные герои проявляют себя с юных лет! До чего он силен! До чего красив! Только взгляните на этот нос, на эти очи, ай-яй, сколько силы духа! Воистину, от тигра не родится щенок!

Сюэ Мэн только промолчал в ответ.

Наньгун Лю опять повернулся к Сюэ Чжэнъюну:

– Брат Сюэ, я вам искренне завидую! Только подумайте, разве нынче хоть один молодой господин во всей Поднебесной может считаться хотя бы вполовину таким же достойным, как ваш сын? Если вы спросите моего мнения, то я отвечу: если даже в таком огромном мире совершенствующихся, полном блестящих молодых талантов, вашего сына назвать вторым, то первое место так и останется пустовать!

Сюэ Мэн, которому не нравился Наньгун Лю, поначалу старался держаться, но глава школы Жуфэн словно не замечал холодности на его лице и продолжал осыпать его жаркими похвалами из бездонной мысленной корзинки. В конце концов остатки выдержки маленького господина Сюэ оказались погребены под грудой славословий, так что и на его лице расцвела довольная улыбка.

В следующий раз, когда он шепотом обратился к Мо Жаню, его тон уже был совсем другим:

– Кхм, этот глава Наньгун, конечно, мастер приукрасить, но в основном все-таки правду говорит.

– Какую еще правду? – со смешком покосился на него Мо Жань. – Что если тебя назвать вторым, во всей Поднебесной не сыщется первого?

– Ну да, а что? Все-таки в горах Линшань я...

– В этом состязании многие странствующие заклинатели вообще не участвовали. Или ты действительно думаешь, будто на той крошечной арене мерился силами с самыми выдающимися бойцами мира совершенствующихся?

Сюэ Мэн залился румянцем. Первые пару мгновений он молчал, но потом возмущенно прошипел:

– Ну и ладно, я знаю, что ты просто мне завидуешь.

Будь они все еще юнцами, Мо Жань бы точно хорошенько над ним поизмывался; но сейчас, хоть насмешливые слова и вертелись на языке, он решил промолчать. Какой толк спорить с самовлюбленным Сюэ Мэном, мечтающим превзойти всех вокруг? Так что Мо Жань лишь кивнул и с улыбкой признал:

– Хорошо-хорошо, ты прав, я завидую, ты самый сильный и могучий.

Однако стоило Мо Жаню вновь поднять взгляд на Наньгун Лю, как улыбка тотчас испарилась со дна его глаз.

Злодеи в этом мире бывают очень разными. Кто-то совершает такие чудовищные злодеяния, что все без исключения начинают желать им скорейшей смерти. А есть и такие умельцы, кто тоже давно прогнил душой, однако благодаря их способности льстить напропалую и капать медом со своего языка без костей окружающие их даже не презирают.

В прошлой жизни Мо Жань относился к первому виду, но больше всего ненавидел не тех добродетельных воителей, что выступали против него. Он не питал ненависти ни к Мэй Ханьсюэ, ни к Сюэ Мэну, а Е Ванси и вовсе вызывал в нем лишь восхищение и жалость. Больше всего Мо Жань ненавидел именно таких, как Наньгун Лю, готовых мигом бухнуться на колени и льстиво вылизать зад кому угодно, если они учуют в этом хоть какую-то выгоду для себя.

Все время с момента, как в комнату зашел Наньгун Лю, Чу Ваньнин неподвижно стоял у окна, разглядывая великолепный вид, который открывался на широкий двор и аккуратные здания школы Жуфэн. Ворвавшийся в окно порыв ветра взметнул мягкую и душистую полупрозрачную занавеску, и она накрыла фигуру Чу Ваньнина туманной дымкой. Горящее радушием и сердечностью лицо Наньгун Лю застыло на миг, но он быстро взял себя в руки и направился к окну.

– Уважаемый наставник Чу...

Однако Чу Ваньнин, даже не взглянув на него, со скучающим лицом перебил:

– Глава Наньгун, мы с вами давно все поняли друг о друге.

Мягкая занавеска, надуваемая ветром, упорно стремилась коснуться лица Чу Ваньнина. Потеряв терпение, он резко вскинул руку, придержал раздражающую занавеску и холодно добавил:

– Оставьте свои любезности.

Наньгун Лю тут же растянул губы в улыбке и произнес:

– У меня не было иных намерений, кроме как поприветствовать вас, уважаемый наставник, ведь мы столько лет не виделись. Почему же вы так холодны?

– Я приехал сюда ради Наньгун Сы. – Чу Ваньнин по-прежнему не поворачивал головы. – Не ради вас.

– Сы-эр будет так счастлив увидеть вас! Пусть вы и не взяли его в ученики, все же успели многому его научить. После вашего ухода он часто говорил мне, что скучает по вам.

Видя, что Чу Ваньнин молчит и не выказывает никакого неудовольствия, Наньгун Лю продолжил:

– Уважаемый наставник, после событий раскола Небес в Цайде, где вы столь блистательно себя проявили, вызвав всеобщее восхищение, помощь великого мастера Хуайцзуя помогла вам вернуться в мир живых, однако ваше тело, должно быть, еще не полностью восстановилось, я прав? Лекари школы Жуфэн заведомо изготовили для вас двадцать превосходных пилюль взращивания духа, так что я от имени всех совершенствующихся Поднебесной желаю выразить вам свое нижайшее почтение и попросить принять...

– Наньгун Лю.

Чу Ваньнин наконец повернул голову и прямо взглянул на главу школы, и его тон существенно изменился. Как только он отдернул руку от занавески и резко развернулся, его прямая, как стрела, фигура будто растаяла в пятне слепящего света.

Глаза Чу Ваньнина метали молнии, брови словно покрылись инеем, а мрачный взгляд был темнее грозовой тучи.

– Не возносите меня на вершину, с которой я не смогу спуститься. И как может Жуфэн, простая духовная школа, благодарить меня от имени всех совершенствующихся Поднебесной? Кто дал вам такое право?

Уголки рта Наньгун Лю слегка дернулись, но подобострастная улыбка так и не сошла с его лица. Он долго молчал, прежде чем сказать:

– Ну зачем же вы так?..

Сюэ Чжэнъюн знал про натянутые отношения между Чу Ваньнином и Наньгун Лю. Всему миру совершенствующихся было прекрасно известно, что Наньгун Лю с поклоном пригласил пятнадцатилетнего Чу Ваньнина в духовную школу Жуфэн. Как приглашенному мастеру, Чу Ваньнину предоставили и стол, и кров, превозносили его почти как божество. Однако не прошло и нескольких лет, как в один из дней Чу Ваньнин вдруг ворвался в главный павильон школы Жуфэн и прилюдно поссорился с Наньгун Лю. Обмениваясь гневными речами, они упоминали озеро Цзиньчэн и божественное оружие, какое-то «требование духа со дна озера», говорили что-то о чести, о болезни и о какой-то госпоже. Слышавшие их перепалку посторонние так и не разобрались, в чем была причина ссоры.

Они поняли только одно: Чу Ваньнин был в таком бешенстве, что сдерживаться больше просто не мог.

«В то время его щедро вознаграждали, каждый месяц преподносили тысячи духовных камней и талисманов, а он ничего не взял, ни единой мелочи с собой не прихватил. Стоя посреди зала, он на глазах у всех отвязал от пояса мешочек цянькунь и вернул все деньги, после чего, не проронив ни слова, с невозмутимым лицом снял с головы наставнический нефритовый венец, который Наньгун Лю преподнес ему, когда приглашал в свою школу, а потом с рассыпавшимися по плечам волосами передал венец одному из церемониальных распорядителей школы Жуфэн».

Так живописали произошедшее восторженные сказители Нижнего царства.

«На лицо Наньгун Лю было страшно смотреть, но он все еще пытался уладить дело миром. „Вы так долго трудились на благо нашей духовной школы, бессмертный наставник, – сказал он уважаемому наставнику Чу. – Даже если теперь вы желаете уйти, нам все же стоит полностью рассчитаться. Мы не можем допустить, чтобы о духовной школе Жуфэн ходили слухи, будто мы просто используем талантливых людей и ни гроша им не платим“.

А уважаемый наставник Чу ему ответил: „Прежде я усердно служил вам из одного лишь стремления отплатить госпоже Жун за ее доброту. Теперь же, когда госпожа отошла в мир иной, наши с вами пути расходятся, и дольше оставаться здесь я не намерен. Ваши деньги мне также ни к чему. Я стыжусь того, что когда-то согласился принять от вас столь щедрую плату“. С этими словами он развернулся и покинул школу Жуфэн».

Сюэ Чжэнъюн поначалу думал, что сказители сильно приукрашивают, и одно время пытался вызнать у Чу Ваньнина, чем же его так обидела школа Жуфэн, но Чу Ваньнин не любил обсуждать людей у них за спиной, поэтому в ответ лишь молча качал головой.

Однако судя по встрече этих старых знакомых, сказители изложили историю правдиво.

Чувствуя, как накалилась обстановка, госпожа Ван, дабы немного ее смягчить, ласковым голосом произнесла:

– Старейшина Юйхэн, прошу, не гневайтесь. Гнев может повредить вашему здоровью.

Затем она повернулась к Наньгун Лю, спрятала руки в рукавах и учтиво поклонилась:

– Господин бессмертный Наньгун, мы высоко ценим вашу заботу, однако духовная школа пика Сышэн не испытывает недостатка в духовных камнях и чудодейственных снадобьях. Мы никак не можем принять от вас пилюли взращивания духа...

– Ха-ха, вы совершенно правы, госпожа. Ваш покорный слуга предложил, не подумав как следует. – Наньгун Лю тотчас сделал вид, будто внял скрытому в словах госпожи Ван совету, и отступился. – Прошу прощения, старейшина Юйхэн, если обидел вас. Пожалуйста, не принимайте близко к сердцу.

Наблюдавший эту сцену Мо Жань только диву давался. Его учитель, можно сказать, плеснул этому человеку в лицо ледяной воды, а он знай себе спокойно улыбается! Потрясающе.

С этими мыслями Мо Жань опустил голову и решил пригубить свой «Жичжао Сюэцин». Он и предположить не мог, что в тот самый миг, когда он поднесет чашку к губам, Наньгун Лю с улыбкой до ушей направится прямо к нему.

Глава 154. Учитель, я пойду навещу Е Ванси

Это было не очень хорошо. Дело в том, что, когда Наньгун Лю вошел в комнату, госпожа Ван, Сюэ Чжэнъюн и Сюэ Мэн немедленно поднялись со своих мест, проявляя вежливость.

Чу Ваньнин вежливость проявлять не желал, поэтому остался стоять у окна.

Что до Мо Жаня, то для него Жуфэн была просто дрянной, никудышной школой, которую он в прошлой жизни развалил до основания. Навязчивый блеск и показная роскошь не могли его обмануть: Мо Жань прекрасно знал, что никакого единства в этой школе не было, и она уж точно не заслуживала, чтобы перед ней трепетали в благоговении. При всем при том у него не было намерения ставить Наньгун Лю в неловкое положение – просто Мо Жань как будто не привык приветствовать кого-то стоя, вот и не вскочил с кресла.

Возникла довольно неудобная, если не сказать странная, ситуация.

Наньгун Лю, здешний хозяин и, вообще-то, представитель старшего поколения, застыл на месте, доброжелательно улыбаясь и сохраняя на лице прежнее выражение бурного восторга.

А застигнутый врасплох Мо Жань, гость и притом представитель младшего поколения, лениво развалился в кресле с чашкой горячего чая в руках, откинувшись на деревянную спинку и закинув ногу на ногу.

Сюэ Чжэнъюн только сейчас обратил внимание на поведение своего племянника – и едва не сгорел со стыда.

Какой же Мо Жань невоспитанный!

– А это, должно быть... Тот самый уважаемый наставник Мо, о котором последние годы ходит громкая слава.

Так и не выпив чаю, Мо Жань опустил крышку на чашку, поднял голову и ответил:

– Ага.

– Правду говорят, истинные герои...

Но Мо Жань со смехом перебил:

– Господин бессмертный Наньгун, вы уже использовали это выражение про истинных героев и юные годы, когда описывали моего младшего двоюродного брата. Про меня, наверное, лучше придумать что-нибудь другое.

Благодаря мягкому, спокойному тону и дружелюбной улыбке Мо Жань мог показаться образцом вежливости, вот только его слова вежливыми отнюдь не были. Кроме того, с кресла он так и не встал. Договорив, он вновь взял в руки чашку, отогнал чаинки в сторону кромки голубоватой фарфоровой крышки и сдул клубившийся над чаем парок, после чего опустил длинные ресницы и неторопливо сделал глоток.

Этот высокий и красивый молодой человек держался с ледяным спокойствием и вел себя так, будто это он был главой школы Жуфэн и стоял на вершине всего мира совершенствующихся, в то время как Наньгун Лю был не более чем жалким псом у его ног.

– Ха-ха, вы совершенно правы, уважаемый наставник Мо. Способности вашего покорного слуги скромны, а познания столь ограниченны, что у него не получилось быстро вспомнить выражение получше, поэтому...

– Ну что вы! – Мо Жань отставил чашку в сторону, поднял голову и едва заметно улыбнулся. – С тех пор как вы вошли в эту комнату, господин бессмертный Наньгун, вы произнесли столько приятных речей, что их хватило бы на целый свиток. Если вы утверждаете, что не обладаете даром красноречия, то кто же в таком случае обладает?

– Ох, уважаемый наставник Мо, я совсем не заслуживаю вашей похвалы. Вы мне льстите!

– А разве я вас похвалил? – насмешливо произнес Мо Жань, глядя на него своими черными блестящими глазами. – Красноречие не всегда благо.

Тут Сюэ Чжэнъюн не выдержал и, понизив голос, попытался осадить племянника:

– Жань-эр!..

Он считал, что Чу Ваньнину грубить Наньгун Лю было простительно – по крайней мере, у него на то имелись свои причины, да и положение он занимал достаточно высокое. Но племянник...

Мо Жань не обратил на окрик Сюэ Чжэнъюна внимания и добавил:

– Лучше приберегите восхваления для других молодых совершенствующихся, господин бессмертный Наньгун. Я человек необразованный, все равно ничего не пойму, поэтому и слушать не хочу.

Сюэ Чжэнъюн попросту лишился дара речи.

Разумеется, Мо Жань понимал, что его поведение расстраивает дядю, но ни капли не сожалел о сказанном.

В мире всегда будет хватать омерзительных вещей, и Чу Ваньнин с его вспыльчивым нравом всегда будет белой вороной среди тех, кто боится сказать слово против. Когда-то давно, когда Чу Ваньнин изгонял нечисть в доме Ло Сяньсянь, он узнал, что члены семейства Чэнь обидели слабую девушку, и, не заботясь о своей репутации, безжалостно избил господина Чэня, который, вообще-то, был заказчиком.

Очевидно, что правда была на стороне Чу Ваньнина, но все вокруг подвергли его поведение жестокому порицанию. Его назвали «бесчувственным», говорили, что он «учинил произвол» и повел себя «бесчеловечно».

Мо Жань не желал, чтобы кто-то назвал его учителя еще и невоспитанным.

Поэтому он решил вести себя намного грубее, чем Чу Ваньнин, перегнуть палку еще сильнее, ибо только таким дурацким способом он мог защитить своего учителя. Именно по этой причине Мо Жань, в отличие от трех присутствующих в комнате, не стал выказывать уважение к Наньгун Лю и отвечать на его лесть и нарочитую доброжелательность.

Это решение было осознанным. После того как Мо Жань узнал, что Чу Ваньнин вызволил его из-под горы трупов и на своей спине дотащил домой; после того как он увидел в зале Мэн-по ту слабую, полупрозрачную душу с тарелкой пельменей в руках; после того как он побывал в преисподней и вернул Чу Ваньнина в мир живых – после всего этого Мо Жань поклялся себе, что всегда будет рядом со своим учителем, пока он того желает.

За свой короткий визит Наньгун Лю аж дважды наткнулся на стену недружелюбия. Любой другой глава уже давно бы рассвирепел и выгнал таких гостей взашей, но Наньгун Лю этого не сделал. Притворившись, будто ничего не произошло, он радостным тоном обменялся с Сюэ Чжэнъюном еще парой фраз, из-за чего тот сконфузился еще сильнее. Сюэ Чжэнъюн отвел Наньгун Лю в сторонку и тихо извинился за поведение племянника.

Наньгун Лю же на это с улыбкой ответил:

– Ох, такова молодежь. Кто в этом возрасте способен умерить пыл? Уважаемый наставник Мо произвел на меня впечатление весьма темпераментного человека, и я считаю эту его пылкость весьма славным качеством.

Когда Наньгун Лю удалился, один из учеников школы Жуфэн проводил гостей в павильон, чтобы те могли отдохнуть с дороги.

Мо Жань всю дорогу чихал не переставая. Сюэ Мэн обернулся к нему и сказал:

– Может, это Наньгун Лю за твою дерзость наслал на тебя какое-нибудь проклятие...

– Тьфу-тьфу-тьфу, да сам ты проклятый. – Мо Жань поднял на него слезящиеся глаза. – Я... Апчхи! Я просто не выношу тяжелый дух благовоний, а в том зале... Апчхи! Они пахли слишком... Апчхи! Слишком...

– Слишком дурно.

– Точно, учи... Апчхи! Учитель.

Чу Ваньнин передал ему платок и, нахмурившись, брезгливым тоном велел:

– Утрись, выглядишь ужасно.

Мо Жань улыбнулся ему сквозь слезы и принял платок с вышитыми цветами яблони.

– Вы беспокоитесь за меня! Спасибо вам, учитель.

– Да кому ты нужен? – буркнул Чу Ваньнин, смущенный его словами.

– Вот именно! – встрял недовольный Сюэ Мэн. – Кому ты нужен? Очевидно же, что больше всего учитель думает обо мне!

В голосе Мо Жаня сквозило легкое презрение.

– Все еще меряешься с другими любовью учителя? Сколько тебе годиков, дитятко? – Он поднял руку с зажатым в ней платком и мгновенно посерьезнел. – Вот мне учитель пообещал тоже вышить на платке цветок яблони. Ты таким можешь похвастать?

Чу Ваньнин резко выхватил платок у него из руки и рявкнул:

– Мо Вэйюй!

Сюэ Мэн же сперва остолбенел, а потом пришел в ярость.

– Учитель вышьет тебе платок? Да кто поверит в такую чушь?! Разве что в мечтах, бесстыжий!

Так, беседуя, они добрались до гостевого павильона. Он состоял из четырех смыкающихся построек: одна – для Сюэ Чжэнъюна с супругой, остальные три – для Чу Ваньнина и двоих его учеников. Двери выходили в чудесный тенистый дворик, густо усаженный цветами и наполненный неутихающим журчанием воды, – поистине чарующий вид. Однако Мо Жань, который еще мгновение назад чувствовал себя прекрасно, при виде места, в котором им предстояло жить, вдруг ошеломленно застыл. Пока он в нерешительности топтался у входа, его глаза словно покрыло темной пеленой. Когда же он вслед за остальными прошел во двор и взглянул на стены, черепицу, деревья и камни, мрачная тень на его лице стала еще отчетливее.

Это было то самое место из прошлой жизни, оставившее в его памяти глубокий след.

Теперь, вернувшись туда, где когда-то бывал, Мо Жань невольно подумал: если бы в этой жизни Чу Ваньнин не пожертвовал своей жизнью ради его спасения, он бы, скорее всего, пошел по уже проторенной дорожке, превратился бы в Тасянь-цзюня, к этому времени уже бы овладел техникой «Партия Чжэньлун», и миллионы его послушных «камней» уже сровняли бы с землей все именитые духовные школы. При мысли об этом Мо Жань невольно покрылся холодным потом, и его грудь стеснилась от горьких чувств.

Мо Жань закрыл глаза. Он уже давно не был тем порывистым юнцом, что не умел укрощать ни гнев, ни радость, так что легко справился с переживаниями, и никто не заметил мрачной мглы, куполом накрывшей его сердце.

Все разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть. Мо Жань, заложив руки за спину, какое-то время постоял у дверей своих покоев, но так и не вошел внутрь.

Стоявшая во дворе служанка забеспокоилась и осторожно спросила:

– Господину бессмертному не по душе комната?

– О, нет-нет. – Мо Жань пришел в себя и улыбнулся. – Просто этот павильон весьма похож на кое-какой другой, где я жил прежде, вот я и расчувствовался.

– И впрямь, какое совпадение. А ваша покорная служанка решила, что вам здесь не нравится. Если у вас, господин бессмертный, есть какие-либо пожелания, только скажите – ваша покорная служанка приложит все силы, чтобы угодить вам.

Мо Жань с легкой улыбкой ответил:

– Мне ничего не нужно. Ты можешь идти.

Он поднял голову, взглянул на росшее посреди двора вековое коричное дерево с толстым, едва руками обхватишь, стволом, и тень от кроны скользнула по его ресницам, будто призрак прошлой жизни.

Ресницы Мо Жаня затрепетали, и его сердцем овладела глубокая печаль.

Внезапно он обернулся и окликнул служанку, которая уже собиралась уйти:

– Погоди!

– У господина бессмертного есть какие-то распоряжения?

– Хочу спросить кое о чем. – Мо Жань помедлил, а потом поднял на служанку пламенный взгляд. – Не знаешь ли...

– Что?

– А, ничего. Лучше задам другой вопрос, – передумал Мо Жань. – Ты знаешь, где Е Ванси?

– Молодой господин Е – личный ученик старейшины Сюя, а потому живет с ним в одном доме, – ответила служанка. – Если вы желаете навестить молодого господина Е, вам следует направиться именно туда.

Как только Мо Жань это услышал, у него тут же камень с души свалился. В последний раз они с Е Ванси виделись в тереме Уюй, где тот умолял Наньгун Сы вернуться с ним в школу Жуфэн. Наньгун Сы тогда отказался, и Е Ванси сказал ему: «Если именно из-за меня тебе плохо в родном доме, я уйду и больше никогда не покажусь тебе на глаза».

Мо Жань немного беспокоился за Е Ванси. По его мнению, этот доблестный человек еще в прошлой жизни достаточно настрадался. На самом деле они с Чу Ваньнином сильно походили друг на друга: оба были настоящими благородными мужами и людьми чести, которых даже угроза смерти не заставит отступить ни на цунь. Отличались они лишь тем, что один оставался сдержанным и замкнутым, в то время как второй пылал, будто факел; однако в конечном итоге ни того, ни другого не ждал хороший конец.

Мучимый угрызениями совести за содеянное в прошлой жизни, Мо Жань надеялся, что хотя бы в этой у Е Ванси все сложится хорошо. Он невольно возликовал, когда понял, что Наньгун Сы, к счастью, оказался не настолько бессердечным, чтобы и правда выгнать Е Ванси из школы Жуфэн.

Жилище старейшины Сюя называлось «Двором трех жизней». По слухам, источником для названия послужила поговорка о супе забвения богини Мэн-по, который мгновенно лишает воспоминаний о «трех жизнях» – о предыдущем перерождении, о нынешнем и о будущем. Таким образом старейшина Сюй желал напомнить о том, что все люди смертны и стоит как можно раньше позабыть о суетном и преходящем, дабы не умножать страданий, ведь после смерти, перейдя по мосту Найхэ, человек так или иначе обо всем забудет.

Если судить по этому названию, старейшина Сюй представлялся довольно унылой личностью. Если у Е Ванси такой учитель, совсем неудивительно, что из парня лишнего слова и палкой не выбьешь.

– Любопытно! А этот попугай довольно смышленый. Ну-ка, давай, повтори еще отрывок: «Немного пищи и воды, скромное жилище»...^[53]

Попросив стражу доложить о его приходе, Мо Жань двинулся во двор. Однако прежде чем он успел обогнуть защитную стену от нечисти^[54], до его слуха донесся смеющийся мужской голос.

Мо Жань прошел еще немного вперед и увидел посреди залитого солнцем двора мужчину лет тридцати на вид. По краям его скромного халата тянулись заплатки, а на ногах, несмотря на холодную погоду, не было обуви. Он стоял босиком на ледяных каменных плитах с горстью семечек в руке и забавлялся с белоснежным синеглазым попугаем с длинными и тонкими перьями в хвосте.

Птица, хлопая крыльями, с довольным видом раскачивалась на жердочке взад-вперед и орала:

– А-а-а! Немного!.. Пищи и воды!.. Скромное жилище!..

– Угу, здорово, просто отлично. Ты даже умнее малютки Е. Тот в детстве таким молодцом не был, как ни старался, никак не мог выучить этот отрывок. – Мужчина дал попугаю семечек. – Вот, держи награду от папы.

Мо Жань опешил.

Этот человек только что назвал себя папой птицы... Он что, себя тоже птицей считает или просто придурок?

Тут мужчина обернулся и заметил стоящего у стены Мо Жаня. Он разгрыз сунутую в рот семечку и выплюнул шелуху, а потом вдруг улыбнулся, ослепительно, но с налетом лицемерия. Под сияющим светом солнечных лучей этот человек выглядел крайне беззаботным и непринужденным.

– Мо Жань? Уважаемый наставник Мо, верно? – Он рассмеялся. – Рад встрече.

Мо Жань тоже улыбнулся и ответил:

– И я очень рад.

Исполнив ритуал вежливости, Мо Жань внимательно всмотрелся в лицо мужчины, которое показалось ему знакомым. Кажется, он видел этого человека в прошлой жизни, когда уничтожал школу Жуфэн. Это был...

– Отец мой нареченный, и почему вы опять носитесь по улице босиком? – внезапно раздался знакомый голос.

Эта негромкая и мало что значащая фраза ударила по ушам Мо Жаня раскатом весеннего грома.

Резко повернув голову, он увидел Е Ванси, который как раз выходил из круглой сводчатой арки. Он был все так же высок и строен, а его черты по-прежнему дышали мягкостью и спокойствием. В руках он нес пару ярко-желтых атласных туфель. Подойдя к мужчине, Е Ванси наклонился и опустил туфли на землю рядом с ним.

Нареченный отец? Нареченный отец Е Ванси...

Сердце вдруг панически заметалось у Мо Жаня в груди. Он будто наяву услышал доносящиеся откуда-то из прошлой жизни надрывные крики, звон мечей, бой боевых барабанов и тревожные трели рога.

«Отец!»

Из глубин памяти внезапно всплыло залитое кровью лицо.

Это бы Е Ванси. Он плакал в голос, и его крик, казалось, разрывал сами небеса... Когда Мо Жань сровнял школу Жуфэн с землей, Наньгун Лю с позором бежал, и семьдесят два города остались без предводителя, в рядах сражающихся воцарился полный беспорядок; однако главнейший из старейшин школы Жуфэн, старейшина Сюй, сумел объединить защитников и плечом к плечу с Е Ванси смело выступил против Мо Жаня.

То, что должен был сделать глава школы, сделал старейшина Сюй. Он был навеки связан с ней и ее семьюдесятью двумя городами одной судьбой.

Хоть старейшина Сюй и не был настоящим отцом Е Ванси, в миг, когда тому в спину полетел наполненный духовной силой кинжал, он заслонил его своим телом. Отдал жизнь, лишь бы защитить ребенка, которого вырастил.

Мо Жань тогда стоял на гребне стены и с высоты взирал на происходящее. Когда он увидел эту сцену, его губы изогнулись в уродливой улыбке: одно Небо знает, какую сильную зависть он тогда испытал.

В этом мире нашелся некто, готовый умереть за другого человека, даже не связанного с ним кровным родством!

Произошедшее потрясло падшую душу Мо Жаня, встряхнуло ее до боли. Он завидовал так сильно, что был близок к помешательству, так, что глаза налились кровью.

Отлично, думал он, просто замечательно! До чего повезло этому Е Ванси! Не то что ему, Мо Вэйюю... Да будь в этом огромном мире хоть один человек помимо его матушки, который был бы готов так же отдать за него жизнь, разве он стал бы таким, каким стал?!

И ведь со всеми Небеса щедры, лишь с ним одним скупы, лишь с ним безжалостны!

Мо Жань жаждал уничтожить всех, кто вызывал у него зависть. Жаждал, чтобы все эти люди, которым так нравилось держаться вместе и согревать друг друга, разом провалились прямо в преисподнюю. Почему лишь у него одного в жизни не было ни мига счастья, ни капли тепла? У него в жизни было лишь двое дорогих людей, и те давно умерли.

С какой стати у него отняли даже эти крохи?!

Как же он ненавидел весь мир вокруг!

Ныне же, оглядываясь назад, Мо Жань считал себя полным идиотом. Среди мирской суеты он так и не смог заметить, что человек, готовый умереть за него, на самом деле существовал. Неправ был лишь сам Мо Жань, это он не оправдал доверия, это он виноват, что ничего не понял.

Мо Жань зажмурился и не открывал глаз до тех пор, пока буря в его душе не улеглась.

Да, он знал этого человека. Это был учитель Е Ванси, а еще его названый отец – Сюй Шуанлинь.

Он погиб на второй день расправы над школой Жуфэн, защищая своего названого сына.

Мо Жань отвернулся, ощущая, как сердце сжимается от горечи. Он не мог смотреть в лицо этому человеку, что сейчас стоял в пятне солнечного света и беззаботно, радостно улыбался.

Вместо этого он решил поприветствовать Е Ванси:

– Молодой господин Е.

Только сейчас Е Ванси наконец заметил Мо Жаня. Он невольно изумился, но тут же с улыбкой ответил:

– А, вы тоже приехали, брат Мо. Давно не виделись.

– Верно, мы не виделись уже очень давно.

В нынешней жизни Е Ванси был мало знаком с Мо Жанем – они мельком встречались всего пару раз. Поэтому он, продолжая улыбаться, спросил:

– Вы пришли к отцу?

Мо Жань покосился на Сюй Шуанлиня и, слегка сконфуженный, покачал головой.

– Нет. Я пришел навестить вас.

– Ох, малютка Е, как же давно в этот двор не ступала нога человека, который бы пришел навестить именно тебя! Поистине невероятно. – Сюй Шуанлинь с ленивой улыбкой сунул в рот еще одну семечку. – И где же вы с уважаемым наставником Мо познакомились?

– В Персиковом источнике.

– Чудесно, чудесно, – сказал Сюй Шуанлинь и скинул остаток семечек в птичью кормушку. – Ладно, вы, молодежь, поболтайте, а я пойду погуляю где-нибудь в другом месте.

Е Ванси удержал его:

– Отец, почему вы опять без туфель?

– Ой, забыл. – Сюй Шуанлинь хохотнул, обуваясь. – А так гораздо лучше.

Он не спеша добрел до угла, наклонился, снял туфли и сунул их себе за пазуху, после чего пошлепал дальше.

Мо Жань наблюдал за этой сценой боковым зрением, не зная, что и думать.

Названые отец и сын что нравом, что внешностью были полными противоположностями. Благодаря мастерству, достигнутому на пути совершенствования, Сюй Шуанлинь выглядел очень молодо – его старение остановилось где-то на возрасте тридцати лет, поэтому со стороны он больше походил на брата Е Ванси, чем на отца.

А если прибавить к этому упрямый и капризный нрав Сюй Шуанлиня, то получалось, что он напоминал даже не старшего брата Е Ванси, а младшего. Что же, выходит, эта торжественная, серьезная надпись «Двор трех жизней» на доске над входом была не более чем шуткой?

Е Ванси и Мо Жань медленно брели по тенистой тропинке.

Вокруг росли плодовые деревья, но сейчас, в разгар зимы, их ветви были голыми. Лишь кое-где на верхушках висело несколько высохших желтоватых листьев, трепетавших на холодном ветру.

– Хочу попросить прощения за свое поведение там, в тереме Уюй. Мне очень неловко.

– Ничего страшного, – ответил Мо Жань. – Как вы поживали все это время?

Он почти сразу пожалел о своем вопросе. Такие, как Е Ванси, никогда не признаются, что дела у них идут неважно, как бы плохо им ни было. Разумеется, Е Ванси улыбнулся и ответил:

– Вполне неплохо. А вы?

– У меня все прекрасно.

Они не были близкими друзьями. Мо Жань пришел навестить Е Ванси только из-за воспоминаний о собственных злодеяниях в прошлой жизни. На душе у него стало так тяжело, что захотелось пойти и своими глазами взглянуть на живого и здорового Е Ванси. Когда же они наконец встретились и остались наедине, Мо Жань понял, что не представляет, о чем с ним говорить.

Мо Жань знал немало секретов Е Ванси, но проговориться было никак нельзя, и тема для разговора не шла на ум. Так они вдвоем и гуляли в мрачной тишине, пока Е Ванси наконец не спросил:

– А как дела у Ся Сыни?

Мо Жань сперва опешил, а потом улыбнулся.

– Вы еще помните его? Вот это да.

– Его имя запомнить несложно.

– Ха-ха... И то правда. Ся Сыни приехал с нами, позднее вы сможете с ним увидеться.

Е Ванси удивился.

– Он тоже здесь? Но ведь глава посылал приглашения только...

– Вы еще не знаете, кто такой Ся Сыни, да? – Мо Жань засмеялся. – Сейчас я вам расскажу, хоть это и довольно длинная история.

И он поведал Е Ванси о превращении Чу Ваньнина в Ся Сыни. Потрясенный Е Ванси долго молчал, а потом со вздохом сказал:

– Как же вам повезло, молодой господин Мо, что вашим учителем стал такой человек.

– Как же повезло школе Жуфэн, что одним из ее учеников стал такой человек, как вы, – ответил на это Мо Жань.

Е Ванси смущенно улыбнулся.

– Вы мне льстите, молодой господин Мо.

Они дошли до небольшого плавучего мостика, выкрашенного красной краской. Всю дорогу они шли среди оголенных деревьев, а теперь вдруг оказались среди зарослей ярко-зеленого бамбука, чьи высокие, крепкие стебли стойко держались под порывами холодного ветра со снегом. Все источники воды на территории школы Жуфэн были наполнены духовной силой и никогда не замерзали, поэтому под ногами у стоявших на мосту Е Ванси и Мо Жаня громко журчал речной поток, а на обоих берегах шумели зеленые бамбуковые рощи.

Обернувшись, Мо Жань увидел, как Е Ванси стоит, опустив голову, и глядит в сверкающие воды реки, а в его черных глазах танцуют солнечные блики. Казалось, это был все тот же Е Ванси, однако кто угодно бы заметил, каким изможденным выглядело его лицо.

Свадьба Наньгун Сы слишком сильно по нему ударила.

Мо Жань вдруг почувствовал к Е Ванси острую жалость. В тот миг он будто видел перед собой еще одного Чу Ваньнина, который отдавал людям очень много, а они в ответ даже не глядели на него.

– Молодой господин Е, – обратился к нему Мо Жань, – переходите на пик Сышэн.

– Что?

Мо Жань уже и сам понял, что сказал глупость; кроме того, он прекрасно знал ответ Е Ванси на это предложение, поэтому со вздохом ответил:

– Я сказал не подумав. Прошу, не принимайте близко к сердцу.

Е Ванси улыбнулся. Раньше его улыбка всегда была красивой и одухотворенной, в ней ощущалась и скрытая сила, и нежное очарование. Нынче же, хоть это и был тот же самый человек и улыбка на его губах была та же самая, его скулы заострились, щеки впали, и если скрытая сила духа все еще сквозила в его улыбке, то очарование пропало совсем, испарилось, как вода со дна высохшего озера.

Е Ванси хотел бы скрыть свою печаль, но она была так глубока, что у него при всем желании не получалось казаться веселым.

– Так вы, брат Мо, приехали сюда переманивать совершенствующихся в школу пика Сышэн? – улыбаясь, пошутил Е Ванси.

– Ха-ха... Точно-точно. Но с вами, молодой господин Е, у меня бы ничего не вышло, так что воспринимайте это как шутку.

– Ага. Пока мой названый отец здесь, я никуда не уйду.

– Что вы намерены делать в будущем?

На лице Е Ванси отразилось страдание, и он не сразу смог ответить на вопрос Мо Жаня. Что он намерен делать в будущем? Он и сам не знал. Он видел себя мотыльком, а Наньгун Сы – зажженной лампой. Он всегда стремился на его свет, хотя и знал, что обречен сгореть дотла.

Но Наньгун Сы в нем не нуждался.

– Как что? Останусь в школе Жуфэн и буду продолжать делать то, что должен. – Е Ванси едва заметно улыбнулся. – Помогать главе, помогать отцу, а потом и молодому господину...

Он осекся. Его руки сжались в кулаки, так сильно, что костяшки побелели.

А затем Е Ванси потряс Мо Жаня до глубины души тем, что смог мягким, спокойным тоном договорить:

– ...с молодой госпожой.

Стоило ему это произнести, как силы словно бы оставили его, и он опустил глаза. Однако уже через несколько мгновений Е Ванси вновь поднял голову и устремил на Мо Жаня спокойный, дружелюбный взгляд. На его лице по-прежнему сияла улыбка. В тот миг он больше всего напоминал стройный зеленый стебель бамбука в зимнем лесу, что не сгибается даже под натиском лютой стужи.

Внезапный порыв ветра взметнул кружащиеся среди бамбуковых стволов снежинки, похожие на тростниковый пух.

И в тот миг Мо Жань ясно понял: нельзя допустить, чтобы Наньгун Сы женился на Сун Цютун.

Глава 155. Учитель, вы потрясены?

Приближался день свадьбы молодого господина духовной школы Жуфэн. Однако именно в эти дни вдруг появился некий слух, который, наделав большого шуму, весьма быстро распространился среди гостей.

– Господин Чжан, ваш покорный слуга на днях узнал кое-что... Сперва эта новость показалась мне нелепой выдумкой, но, поразмыслив, я понял, что в этом есть доля правды, и притом немалая. Не желаете послушать?

– Какое совпадение! А ведь я тоже узнал один секрет. Он касается духовной школы Жуфэн, и дело, надо признать, просто неслыханное. Неужто мы хотим рассказать друг другу одно и то же?

Его собеседник многозначительно приподнял брови и спросил:

– Ваш секрет, случайно, не связан с двумя весьма известными личностями?

– Именно так.

Двое совершенствующихся обменялись понимающими взглядами. Один из них проговорил, понизив голос:

– Давайте я начну. Я слышал, что Е Ванси из школы Жуфэн и...

Едва прозвучало это имя, его собеседник не выдержал и, позабыв о правилах поведения для хорошо воспитанных господ, прыснул со смеху, да еще принялся в приступе веселья хлопать себя по бедру. Глаза заблестели от предвкушения славной сплетни, и он азартно затараторил:

– Да-да-да! Ха-ха-ха... Помру от смеха, это и впрямь тот самый секрет! Е Ванси из Жуфэн состоит в тайной любовной связи с Сун Цютун!

– Правду говорят, добрая слава лежит, а дурная бежит. Не думал, что даже вы слышали об этом, а ведь вы не любитель сплетен. Впрочем, стоит говорить потише: мы все-таки в Линьи, здесь повсюду совершенствующиеся из Жуфэн, да и у стен есть уши.

Были уши у стен или нет, сложно сказать, зато утверждение о том, что ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой, в очередной раз доказало свою истинность. Слух о тайной связи Е Ванси и Сун Цютун был подобен опущенной в воду коробочке хлопка, которая постепенно набухает и увеличивается в размерах. Пусть никто не видел этих двоих вместе, сплетни продолжали распространяться, обрастая все новыми подробностями – удивительными, непристойными и занимательными... Дошло до того, что даже в деревушках за стенами Линьи, где жили обычные крестьяне, не имевшие к миру совершенствующихся никакого отношения, с жаром перемывали косточки Е Ванси и Сун Цютун.

– Эй, братец Гоудань^[55], сейчас тебе один секрет расскажу, только ты никому не говори.

– Что там у тебя? Как все серьезно-то. Да ладно, говори уже, ты ж меня знаешь, я ни за что не разболтаю.

– Ну тогда слушай. В духовной школе Жуфэн просто неслыханное непотребство творится! Эта Сун Цютун, ну ты ее знаешь, которая замуж за Наньгун Сы выходит, оказалась самой настоящей шлюхой! Так вот она, братец Гоудань, уже давно крутит шашни с Е Ванси за спиной у собственного женишка!

– Да как такое может быть-то?!

– А чего б нет? Разве не помнишь, что Сун Цютун на торгах в палате Сюаньюань купил именно Е Ванси? Увидел, небось, какая красотка, поддался похоти да выкупил!

Ли Гоудань был так потрясен этой новостью, что долго стоял с распахнутым ртом и лишь после долгого молчания наконец, запинаясь, пролепетал:

– Не... Небо великое... Да как так можно-то...

В тот день мир в глазах простого деревенского мужика Ли Гоуданя перевернулся с ног на голову. Вечером, когда они с женой уже улеглись в постель, он приобнял ее и с чувством произнес:

– Ох, Чуньхуа, какая же ты у меня хорошая.

Простая деревенская баба Чжао Чуньхуа захлопала глазами.

– Чего это ты вдруг?

– Сама посуди: может, ты и страшновата, и толстовата, и росточку в тебе маловато, зато трудолюбивая какая и рожаешь без труда. Не то что некоторые, вон втайне от мужа по хахалям бегают, вместо того чтобы вести себя как порядочные жены.

– Где это я страшная? – рассердилась Чжао Чуньхуа. – Подумаешь, просто кожа желтовата. – И тут же с любопытством спросила: – А чья это жена по хахалям бегает? Почему не знаю?

– Не из деревенских. Одна из этих даосов, которые целыми днями на мечах туда-сюда летают.

– Это кто же? – ужаснулась Чжао Чуньхуа.

– Кто-кто... Кто вот-вот за молодого господина замуж выскочит, вот кто, – ответил ей Ли Гоудань.

Чжао Чуньхуа даже не сразу сообразила, что речь идет о невесте Наньгун Сы, и долго осоловело хлопала глазами. Когда же на нее наконец снизошло озарение, она резко села на кровати и воскликнула:

– Великое Небо, ужас какой! Неужто правда? Или наговариваешь?

– Это я-то наговариваю? – Ли Гоудань для пущей убедительности выпятил грудь и принялся с жаром заверять жену в своей честности. – Да мой приятель своими глазами видел, как этот Е Ванси из Жуфэн прелюбодействовал с Сун Цютун! Эти двое уже давным-давно путаются за спиной у Наньгун Сы!

Слухи, касающиеся любовной связи между мужчиной и женщиной, разлетаются по миру быстрее любых других. Бедные, богатые, совершенствующиеся и простой люд – все всегда готовы обсудить такую тему, и притом с большим удовольствием. Прошло совсем немного времени, прежде чем скандальные сплетни дошли до слуха гостей, собравшихся на свадьбу в школе Жуфэн. К моменту, когда весть достигла ушей Чу Ваньнина, она уже обросла невероятным количеством деталей: тайные встречи Е Ванси с Сун Цютун уже были расписаны по дням. А еще говорили, что Сун Цютун выходит замуж за Наньгун Сы, потому что уже понесла от Е Ванси, а этот бессердечный сухарь не желает признавать ребенка, дабы срамная интрижка не помешала его продвижению по службе.

– Не верите? Ну так подождите, пока дитя не родится! Тогда и посмотрим, на кого ребенок будет больше похож, на Наньгун Сы или на Е Ванси!

Чу Ваньнин был хорошо знаком с Наньгун Сы, но почти не знал ни Е Ванси, ни Сун Цютун, поэтому не мог решить, чему верить. Вся эта шумиха его только раздражала: он мастерски умел противостоять очевидному злу, но ощущал себя совершенно беспомощным, если сталкивался с такой зыбкой вещью, как слухи, да еще и затрагивающие отношения между мужчиной и женщиной.

Когда в один из дней Наньгун Сы навестил Чу Ваньнина в гостевом павильоне, тот попытался было осторожно намекнуть молодому человеку на опасные сплетни, но Наньгун Сы намека не понял и продолжал радостно делиться с уважаемым наставником Чу новостями о своем ручном демоническом волке Наобайцзиня.

– Несколько дней назад у него была случка. Все прошло благополучно, и уже в следующем месяце волчица должна родить. Интересно, сколько волчат будет в помете? – с улыбкой рассказывал Наньгун Сы. – Если родятся здоровыми, попрошу отца отправить одного на пик Сышэн в подарок.

Услышав о случке, Чу Ваньнин решил, что это прекрасная возможность для нового намека, и произнес:

– Хм, но что, если волчата будут нечистокровными?

– Как это они могут быть нечистокровными? И Наобайцзинь, и та волчица из особой породы снежных волков, так что кровь у них будет самая чистая.

– Ты уверен, что эта волчица никогда не случалась с другими демоническими волками?

Наньгун Сы опешил.

– Как бы она смогла? Ее вырастили в поместье Битань, и кроме нее там не было других демонических волков, так что спариваться ей было не с кем. Наш Наобайцзинь – единственный предназначенный для нее самец.

Чу Ваньнин считал, что, уподобив людей волкам, прозрачно и понятно намекнул Наньгун Сы на ходившие грязные сплетни. Почему же он ничего не понял?

Подумав, Чу Ваньнин решил, что, возможно, все же выразился недостаточно ясно, поэтому попробовал снова:

– Может, в поместье Битань она и была совсем одна, но когда ее привезли для случки с Наобайцзинем, она какое-то время жила в школе Жуфэн, верно? А у тебя здесь содержится немало демонических волков. Может, кто-то из них мог...

– Не мог, никто не мог! – Наньгун Сы весело рассмеялся. – Так вот что вас беспокоит, уважаемый наставник! Не волнуйтесь, Наобайцзинь с той волчицей были заперты в одной клетке. Кто бы из других волков смог к ней подобраться?

Чу Ваньнин промолчал.

«Ну и ладно, раз ты такой идиот!»

Наньгун Сы же даже не заметил его мрачного выражения лица. Поднявшись из-за стола, он произнес:

– Уважаемый наставник, когда вы покинули нас, тренировочное поле Сяоюэ^[56] еще не было полностью обустроено, но с тех пор его уже дважды расширяли. Не желаете ли посетить поле и покататься на Наобайцзине?

– Не стоит, – отказался Чу Ваньнин.

– Но почему? – разочарованным голосом спросил Наньгун Сы.

– Я умею ездить верхом только на лошади, – пояснил Чу Ваньнин. – Кроме того, ты скоро станешь женатым человеком, так что тебе следует меньше времени проводить в забавах. Чем целыми днями возиться с волчатами да носиться по тренировочному полю, лучше почаще будь с барышней Сун. С людьми – как с животными: не уделяешь им достаточно внимания – и вы скоро становитесь друг другу чужими.

– У нас такого не случится. Цютун ко мне прекрасно относится, а еще она очень послушная.

Чу Ваньнин не нашелся, что на это ответить.

– Но если вы, уважаемый наставник, считаете, что я уделяю ей недостаточно внимания, я могу позвать ее с нами. Я частенько рассказывал ей о вас, так что она наверняка тоже хотела бы с вами познакомиться.

При этих словах Чу Ваньнин невольно задумался о том, что и правда совсем ничего не знает о Сун Цютун, оттого и не может судить, насколько правдивы слухи о ней. Было бы и впрямь неплохо, если бы ему удалось поближе познакомиться с молодой невестой до их свадьбы с Наньгун Сы.

Поэтому он кивнул в ответ на предложение Наньгун Сы, тоже поднялся из-за стола и сказал:

– Хорошо. Тогда отправляйся за ней, а я буду ждать вас возле поля Сяоюэ.

Уходя, Наньгун Сы столкнулся в воротах с Мо Жанем, который как раз вернулся от Е Ванси. Они вежливо поздоровались возле защитной стенки, после чего Мо Жань прошел во двор и под деревом османтуса увидел Чу Ваньнина. На маленькой глиняной жаровне кипел чайник, а рядом на каменном столике стояли две недопитых чашки чая «Бабао».

– Учитель, Наньгун Сы приходил к вам?

– Да. Хочет, чтобы я сходил с ним на тренировочное поле Сяоюэ и поглядел на его ручного волка. – Чу Ваньнин повернулся к нему спиной, намереваясь пойти в дом. – Моя одежда не подходит для верховой езды. Пойду переоденусь.

Хотя Мо Жань знал о ловкости Чу Ваньнина, демонические волки были довольно свирепыми животными, поэтому он побоялся отпускать учителя одного.

– Я пойду с вами, учитель, – сказал он.

Чу Ваньнин тут же остановился и искоса взглянул на него.

– Ты умеешь ездить верхом на волках?

Мо Жань улыбнулся, и его черные глаза ярко сверкнули.

– Я неплохо езжу верхом на лошади, так что, пожалуй, не только волка – кого угодно смогу оседлать.

Тренировочное поле Сяоюэ представляло собой весьма обширное, почти бескрайнее пастбище. Поскольку стояла зима, пейзаж уснувших полей с облетевшими деревьями выглядел очень уныло. Луга с островками пожухлой желтой травы покрывал слой инея, а в небе над ними висело тоскливое зимнее солнце. Прикрытое пеленой облаков, оно казалось совсем холодным, и бледный свет, который оно проливало на землю, не дарил ни капли тепла. Впрочем, даже так охотничьи угодья школы Жуфэн с их густыми хвойными лесами выглядели очень нарядно; пушистые сосновые иголки издалека сияли легкой золотистой желтизной, будто встопорщенные мягкие перышки только-только вылупившегося птенца.

Наньгун Сы стоял у лесной ограды и беседовал с Сун Цютун. Внезапно заметив, что из туманной дымки в их сторону идут двое – Чу Ваньнин с Мо Жанем, – Наньгун Сы сперва удивился, а затем со смешком произнес:

– Уважаемый наставник Мо, неужели вы пришли потому, что боитесь доверить мне своего учителя?

– Вовсе нет. – Мо Жань улыбнулся ему в ответ. – Я здесь из страха, что, если учителю что-нибудь придется не по душе, единственным, на кого он сможет излить свой гнев, окажетесь вы, молодой господин Наньгун, а это может нанести вам серьезную обиду. Так что я пришел, дабы, если что, исполнить роль мальчика для битья и потушить огонь учительской ярости.

Чу Ваньнин покосился на него и холодно произнес:

– А мне кажется, что ты пришел как раз подливать в этот огонь масла.

– Пф-ф. – Сун Цютун, стоящая позади Наньгун Сы, тихонько рассмеялась. Подняв длинные, нежные и пушистые, словно крылышки птенца, ресницы, она грациозно выплыла из-за спины своего жениха, прекрасная и телом, и лицом – поистине непревзойденная красавица.

Сун Цютун обвела взглядом Чу Ваньнина с Мо Жанем и мягко произнесла:

– Я давно наслышана о глубокой привязанности между уважаемым наставником Мо и его учителем, уважаемым наставником Чу. Теперь же я смогла лично в этом убедиться.

Глава 156. Учитель прекрасно ездит верхом

Чу Ваньнин смерил девушку взглядом с головы до ног. Он еще в палате Сюньюань успел оценить ее потрясающую красоту, но теперь, вблизи, она выглядела еще прекраснее: нежная, будто цветок лотоса, и сияющая, словно свет полуденного солнца. Ее волосы цвета воронова крыла блестели так ярко, что, казалось, озаряли своим блеском все вокруг. Да, Сун Цютун и впрямь во всем мире не было равных по красоте. Неудивительно, что она так понравилась Наньгун Сы.

Чу Ваньнин не удержался и украдкой перевел взгляд на Мо Жаня: ему было интересно, что тот думал о девушке. Он не ожидал, что столкнется со своим учеником взглядом. Оказалось, что Мо Жань на Сун Цютун даже не смотрел, будто возле Наньгун Сы было пустое место. Все это время он, не отрываясь, пристально глядел на учителя. Как только их взгляды встретились, Мо Жань тепло ему улыбнулся.

Чу Ваньнину стало неловко от его взгляда, так что он пару мгновений смотрел Мо Жаню в глаза, а потом отвернулся с нарочитым безразличием.

– На поле Сяоюэ обитает множество демонических волков, но самый отважный и свирепый из них – Наобайцзинь. И именно его я люблю больше всех.

Наньгун Сы привел своих гостей на середину просторного луга, снял с пояса короткую нефритовую флейту и трижды дунул в нее. Пару мгновений кругом было тихо, а затем сквозь чащу вдали пронесся мощный вихрь. Меж деревьев стремительной молнией пролетела белоснежная тень, выскочила из леса в поле и стала приближаться большими скачками. Гости и глазом моргнуть не успели, а перед ними уже вырос огромный демонический волк с блестящей шерстью и искрящимися золотом когтями. Резко оттолкнувшись от земли, зверь вдруг с воем прыгнул. Блеклый свет зимнего солнца на миг отразился от белой шерсти. Прочертив в воздухе ровную дугу, волк приземлился возле Наньгун Сы на все четыре лапы и снова взвыл:

– Ау-у-у!

Наньгун Сы погладил животное по растрепанному меху на загривке, а затем обернулся и с улыбкой произнес:

– Взгляните, уважаемый наставник Чу, каким большим он вырос! Когда вы покидали школу Жуфэн, он еще был крошечным волчонком.

– Когда я покидал школу Жуфэн, он уже был ростом со взрослого мужчину, – с каменным лицом заметил Чу Ваньнин.

– Ха-ха-ха, правда? А мне он до сих пор кажется детенышем.

Чу Ваньнин промолчал.

– Уважаемый наставник Чу, приглашаю вас прокатиться на нем.

Затем Наньгун Сы снова подул во флейту, и из чащи выскочили еще два белоснежных демонических волка.

– Уважаемый наставник Мо, вы с нами?

Когда все трое забрались на спины демонических волков, Наньгун Сы посоветовал:

– Крепче держитесь за поводья или за шерсть на загривке, а ногами посильнее сожмите бока волка, точно так же, как при езде верхом на лошади.

Затем он опустил голову и обратился к Сун Цютун:

– Цютун, ты поедешь со мной. Я буду тебя держать.

Чу Ваньнин поначалу думал, что у него не получится, но после того, как проехал на волке немного вперед, понял, что ничего сложного в этом нет. Более того, демонические волки были так умны, что даже без команд понимали желания своих наездников, поэтому править ими было даже проще, чем обычными лошадьми.

– Ну что, – с улыбкой сказал Наньгун Сы, – проедем кружок?

– Мы можем кататься где угодно?

– Да, где хотите, хоть по полю Сяоюэ, хоть по охотничьим угодьям на заднем склоне горы.

– Может, устроим состязание? – с улыбкой предложил Мо Жань.

– Давайте, – отозвался Чу Ваньнин.

Он взглянул на Наньгун Сы, который сидел на спине демонического волка вместе с Сун Цютун. Ему подумалось, что состязание было бы прекрасной возможностью для будущих молодых супругов укрепить свои чувства, поэтому он и согласился.

Улыбающийся Наньгун Сы снял с запястья браслет из духовных камней и объявил:

– Тогда установим такие правила: кто первым доберется до озера Ганьцюань^[57], что на севере охотничьих угодий, наловит в нем пять каменных окуней и вернется обратно, станет победителем, а наградой будет этот браслет. Все согласны?

– Браслет камней Семи звезд? А вы щедры, молодой господин Наньгун.

– Хорошее развлечение для меня много дороже.

Туго натянув поводья, Наньгун Сы вновь опустил голову и сказал Сун Цютун:

– Держись крепче и постарайся не упасть. Скажи мне, если будем скакать слишком быстро.

Мо Жань покосился на Су Цютун и усмехнулся.

– Можете уже прощаться со своим браслетом, молодой господин Наньгун.

– Ха, не стоит меня недооценивать! Я вырос на волчьей спине, и лишний человек для меня не помеха – мог бы взять и еще одного. Давайте я досчитаю до трех, и мы начнем. Один, два, три!

Едва затих последний звук, три белоснежные тени, будто три оперенные стрелы, стремительно сорвались с места и помчались сквозь пустынное пастбище. Не прошло и нескольких мгновений, как они достигли кромки леса на краю охотничьих угодий и нырнули в чащу.

Поначалу Чу Ваньнин старался скакать помедленнее и держался позади Наньгун Сы, но потом до его ушей стали все чаще долетать пронзительные визги Сун Цютун. Очень скоро у Чу Ваньнина от ее криков устали уши; а когда эта девица вдобавок начала хныкать и капризничать, привлекая к себе внимание, ехать позади стало и вовсе невыносимо, так что Чу Ваньнин, не стерпев, прибавил ходу и обогнал их.

Когда крики «молодой господин, помедленнее!» за спиной стали постепенно удаляться, Чу Ваньнин мало-помалу начал наслаждаться ездой верхом на демоническом волке. Этот волшебный зверь был столь смышленым, что Чу Ваньнину было достаточно лишь шевельнуть пальцем, чтобы Наобайцзинь немедленно понял его желание и в точности его исполнил. Да, неудивительно, что Наньгун Сы так высоко ценил этих животных.

Зимний ветер дул Чу Ваньнину в лицо, но он не чувствовал холода. Подняв голову, он устремил взгляд на пестрые пучки солнечных лучей, которые тянулись от неба к самой земле нескончаемыми золотистыми нитями и проносились под волчьими лапами бурными сияющими ручейками. Чу Ваньнин невольно расплылся в улыбке. Бешеная гонка полностью захватила его и доставляла такую радость, что он даже подстегнул Наобайцзиня, заставив его мчаться по лесу еще быстрее. Волк послушно понесся вперед, впиваясь когтями в толстую лесную подстилку и взметая в воздух опавшую хвою.

А позади Чу Ваньнина, не отставая ни на шаг, мчался Мо Жань верхом на волке с черными когтями. В миг, когда Чу Ваньнин вспомнил об этом, его сердце вдруг наполнилось необъяснимой радостью и спокойствием.

Он внезапно почувствовал, будто твердокаменные стены в его душе рухнули, а сам он наконец получил право делать что хочет и свободно мчаться вперед. А еще Чу Ваньнин почему-то был уверен, что как бы далеко он ни умчался, все равно услышит позади стук знакомых шагов, ведь этот человек всегда будет неотступно следовать за ним.

Чу Ваньнин с Мо Жанем почти одновременно достигли берега озера Ганьцюань. Его прозрачные воды оттенка лазури сияли, будто драгоценное зеркало, а благодаря обилию в них духовной силы берега в это холодное время года были покрыты цветами и плодовыми деревьями. Здесь среди зимы шелестели густой листвой мандариновые деревья, пряча в нефритово-зеленых кронах золотистые плоды и наполняя воздух свежим, сладковатым цитрусовым благоуханием.

Спрыгнув на землю, Чу Ваньнин осмотрелся вокруг и подытожил:

– До чего превосходное место – здесь будто собрано все самое лучшее.

Мо Жань, ведя на поводу своего волка, подошел ближе и с улыбкой сказал:

– Учитель, если вам здесь нравится, по возвращении на пик Сышэн я посажу много-много плодовых деревьев и буду круглый год подпитывать их своей духовной силой, чтобы вы могли есть фрукты, когда захотите.

Чу Ваньнин лишь хмыкнул в ответ, не соглашаясь, но и не споря. Затем он вышел на берег озера и призвал Тяньвэнь.

Мо Жань испугался, что его учитель сейчас сделает что-нибудь не то, и поспешно поинтересовался:

– Что вы задумали?

– Буду ловить рыбу.

– Надеюсь, вы не собираетесь выудить из этого озера всю рыбу, какая там водится?

– О чем ты вообще говоришь?

Недовольно покосившись на ученика, Чу Ваньнин забросил в воду один конец своей золотистой лозы и сухо пробормотал:

– Кто из вас пресытился жизнью? Полезайте на крючок.

Трижды повторив эти слова, Чу Ваньнин выдернул Тяньвэнь из-под воды. К удивлению, на ее ослепительно сияющих листочках и впрямь болталось несколько желающих свести счеты с жизнью толстолобиков, которые таращились в небо белесыми глазами и разевали рты, пуская пену.

Оглядев улов, Чу Ваньнин повернулся к Мо Жаню и спросил:

– Он говорил, что мы должны поймать каменных окуней?

– Да.

– Ты знаешь, как они выглядят?

Уже задав этот вопрос, Чу Ваньнин решил, что не стоит ходить вокруг да около, поэтому просто приподнял Тяньвэнь, показал Мо Жаню пойманных рыб и прямо спросил:

– Среди этих есть каменные окуни?

– Учитель, позвольте я сам для вас поймаю.

Мо Жань поймал десять рыб и разложил их в два мешка цянькунь, привязанных к шеям демонических волков. Чу Ваньнин же тем временем выпустил «не желающих больше жить» толстолобиков обратно в озеро, невозмутимо приговаривая:

– Жизнь горька и коротка. Прошу прощения, милостивые господа, но придется еще немного потерпеть.

Услышав это, Мо Жань подумал, до чего же забавный и милый у него учитель! Положив в мешок последнего окуня, он обернулся и увидел, как Чу Ваньнин идет к нему со стороны кромки зеленоватой холодной воды. По глади озера у него за спиной пробежала легкая рябь, размыв контуры его белоснежного летящего силуэта.

– Ну этот Наньгун Сы дает. – Чу Ваньнин подошел к Мо Жаню и проверил мешок на шее Наобайцзиня. – С ним всего одна девушка, а он так замешкался.

– Возможно, они решили заняться чем-то другим, – глухим голосом предположил Мо Жань.

– Чем это? – удивился Чу Ваньнин.

Только тут Мо Жань сообразил, что ляпнул лишнего. Он сухо кашлянул и отвернулся:

– Нет, ничем.

Но Чу Ваньнин успел сообразить, что именно он имел в виду. Его глаза широко распахнулись и почти сразу опасно сузились.

– О чем ты только думаешь? – В его голосе слышался гнев. – Садись на коня, мы возвращаемся!

Мо Жань пошевелил губами, желая поправить учителя, мол, не на коня, а на волка, но взглянул на мрачное лицо Чу Ваньнина, на его красные уши и замотал головой, проглотив вертящиеся на языке слова.

В тот самый момент Чу Ваньнин обернулся и, видя, что он делает, немедленно поинтересовался:

– Что такое? Чего трясешь головой? Или я что-то не так сказал?

– Нет-нет, вы совершенно правы, учитель, это я не о том думаю.

Поглощенный целым ворохом назойливых мыслей, Мо Жань промчался за Чу Ваньнином весь путь обратно до тренировочного поля Сяоюэ. Там они увидели Сун Цютун и Наньгун Сы, которые, оказывается, уже ждали их там.

Сун Цютун сидела на земле, вытянув белую и сияющую, будто нефритовую, ногу. На ее лодыжке была кровавая ссадина.

Выяснилось, что на полпути она позабыла настойчивый совет Наньгун Сы поджимать ноги и поцарапалась о колючий кустарник. Пусть ранка и была пустяковой, Наньгун Сы не смог оставить ее без внимания и отвез Сун Цютун назад, чтобы перевязать.

Мо Жань скользнул взглядом по обнаженным ногам Сун Цютун. Да, они и правда были чудо как хороши; но поскольку теперь у Мо Жаня появилась привычка все красивое тут же сравнивать с Чу Ваньнином, он следом подумал: «Нет, у Чу Ваньнина лучше». А ведь в прошлой жизни ноги Сун Цютун ему очень нравились.

Как же слеп он был тогда.

Теперь Мо Жаню все в Чу Ваньнине казалось прекрасным, как ни посмотри – хоть вдоль, хоть поперек. Даже эти всегда сверкавшие ледяным блеском глаза с их пренебрежительным и бесчувственным взглядом, который отражал самую суть Чу Ваньнина, то, каким он и должен быть – гордым и высокомерным, Мо Жань считал невероятно, до смерти красивыми. Он так восхищался красотой учителя, что, даже когда тот просто смотрел на него, бранил или закатывал глаза, в сердце Мо Жаня расцветала весна, а душа пела от восторга.

– Любишь играть – умей платить, – просто произнес Наньгун Сы, после чего снял с руки бесценный браслет и без раздумий передал Чу Ваньнину. – Возьмите, уважаемый наставник.

Чу Ваньнин взглянул на браслет и сказал:

– Камни Семи звезд отлично помогают подпитывать духовное ядро. Мне это очень нужно, большое спасибо.

Его слова оставили на душе Мо Жаня неприятный осадок. Стоя в сторонке, он пробормотал:

– Я вам еще лучше куплю.

– Что? – Чу Ваньнин, не расслышав, повернулся к нему.

Его раскосые глаза вдруг оказались так близко, что Мо Жань мог отчетливо разглядеть свое отражение в темных зрачках. Какое-то время Мо Жань молча смотрел в них и только потом ответил:

– Я сказал, что если увижу что-нибудь подходящее для вас, учитель, сразу вам куплю.

– Хорошо.

То, что Чу Ваньнин взял и вот так просто согласился, невероятно обрадовало Мо Жаня.

Он даже с некоторым превосходством взглянул на Наньгун Сы. Тот, правда, не обратил на его взгляд никакого внимания, но торжествующий Мо Жань, который в душе продолжал соперничать с Наньгун Сы за внимание Чу Ваньнина, жаждал, чтобы тот понял: вот, мол, когда учитель принял что-то от тебя, он вежливо сказал «большое спасибо», а мне бы он такого никогда не сказал, потому что мы с ним, видишь ли, не чужие люди, и со мной он разводить церемонии не будет.

И тут Чу Ваньнин добавил:

– Только не забудь взять у продавца счет, чтобы я потом вернул тебе деньги.

Мо Жань расстроенно промолчал.

Когда они вытащили из мешков цянькунь десяток каменных окуней, Наньгун Сы отвел их к деревянному охотничьему домику на краю поля Сяоюэ. Снаружи стояла закопченная печь, на которой имелась вся необходимая для готовки утварь. На фоне окружающих облагороженных бескрайних полей домик казался особенно жалким и обшарпанным: видимо, его соорудили здесь раньше, чем появилось тренировочное поле.

Чу Ваньнин провел пальцами по изгороди и остановился перед привязанными к ней веревочными украшениями. Потрепанные дождями и ветрами, они уже давно утратили свои яркие, нарядные цвета.

Когда Наньгун Сы с приправами в руках вышел из домика и увидел, куда смотрит Чу Ваньнин, он с улыбкой сказал:

– В год, когда вы покинули нашу школу, я привязал их здесь. Скоро совсем сгниют.

Чу Ваньнин ничего на это не ответил, лишь тихо вздохнул и опустился на низкий табурет, сделанный из отполированного куска деревянного столба.

Когда он служил в духовной школе Жуфэн, Наньгун Сы был еще совсем юным. В те времена Чу Ваньнин часто водил его на тренировочное поле Сяоюэ. Охотничий домик стоял здесь с тех самых пор.

Они быстро разожгли огонь и пожарили окуней, насадив их на тонкие ветки. Капли жира стекали по хрустящим рыбьим бокам и с шипением падали в огонь, распространяя дивный аромат.

Шесть рыбин Наньгун Сы отдал сидящим у изгороди демоническим волкам, а остальные посыпал солью и раздал спутникам.

Откусив всего пару раз, Сун Цютун отдала жареную рыбу Наньгун Сы, который уже прикончил свою.

– Мне столько не съесть. Пожалуйста, помогите мне, молодой господин.

Покосившись в их сторону, Чу Ваньнин увидел, как Наньгун Сы взял вторую рыбину и с радостью ее доел. «А эта Сун Цютун с виду кажется доброй и услужливой девушкой, – подумал он, – очень чутка к своему жениху и ни на шаг от него не отходит. Вовсе не похожа на легкомысленную изменщицу, каковой ее живописуют слухи. Видимо, все это и впрямь лишь досужие сплетни, и принимать их всерьез точно не стоит».

Пока Чу Ваньнин так размышлял, перед ним откуда-то появился лист лотоса с белой и нежной, аккуратно разделанной рыбой без единой крупной кости, над которой вился горячий и ароматный парок.

Удивленный Чу Ваньнин повернул голову и увидел, как Мо Жань убирает в ножны короткий серебристый кинжал, который всегда носил при себе.

– Вот, учитель, поешьте, – с улыбкой сказал Мо Жань, все еще протягивая рыбу другой рукой.

– Где ты взял лист лотоса?

– Сорвал, пока ловил рыбу на озере. Ешьте, пока горячая, а то будет невкусно.

Чу Ваньнин взял лист лотоса и поблагодарил, чувствуя, как в душе что-то шевельнулось:

– Спасибо.

Каменный окунь так и таял во рту. Кусочек за кусочком Чу Ваньнин съел рыбу целиком и даже не нашел ее слишком жирной. К тому времени, как Чу Ваньнин закончил трапезу, подвешенный на огне чайник вскипел. Сун Цютун поднялась со своего места, сняла железный чайник с крюка, налила каждому чаю и передала чашки, почтительно придерживая их двумя руками.

– Пожалуйста, угоститесь чаем, уважаемый наставник Чу.

На запястье одной из сжимавших фарфоровую чашку изящных рук с кожей белее ясной луны горела алая точка «гекконовой киновари».

Чу Ваньнин вдруг вспомнил, как тогда на торгах вторая глава палаты Сюаньюань сказала, что мастер Ханьлинь лично нанес на руку девушки «гекконову киноварь». Наверное, это было то самое пятнышко; а поскольку оно так и не исчезло, это лучше всего доказывает, что никакой любовной связи у Сун Цютун с Е Ванси не было и быть не могло.

С души Чу Ваньнина свалился камень. Такие люди, как Наньгун Сы, – бесхитростные, порывистые, как дикие жеребцы, упрямые, как отбившиеся от стаи волки, что всегда идут своим путем, волевые и несгибаемые, – очень нравились Чу Ваньнину, и он бы не хотел, чтобы брак Наньгун Сы оказался неудачным.

Затем Сун Цютун почтительно передала чашку и Мо Жаню, который ее принял, но пить не стал – просто отставил в сторону и с улыбкой произнес:

– Барышня Сун, я бы тоже хотел вам кое-что передать.

Глава 157. Учитель, на самом деле в ту первую брачную ночь я...

С этими словами Мо Жань вытащил из-за пазухи тонкий сверкающий браслет из перламутра Восточного моря с хрусталем Сихэ^[58] с пика Чжужун^[59]. С первого взгляда было ясно, что это очень недешевая вещь.

– Ранее вы написали мне письмо, в котором просили отдать вам духовный камень из брюха карпа-оборотня, но к тому времени камень, к сожалению, уже вставили в рукоять меча моего младшего двоюродного брата. Поэтому я решил преподнести вам в качестве свадебного подарка другую вещь – этот браслет огня и воды. Думаю, он вам подойдет.

– Но этот... этот браслет такой дорогой, ваша покорная служанка Цютун не может его принять...

– Разве можно не принять свадебный подарок? – Мо Жань улыбнулся. – Кроме того, браслет огня и воды может сдерживать поток духовной силы, принадлежащей к элементу огня. Правда, его может носить лишь женщина, но если вы наденете его и впредь всегда будете рядом с молодым господином Наньгуном, сможете тем самым в той или иной мере помочь ему гармонизировать поток духовной силы, так что эта вещь будет весьма полезна.

Сун Цютун повернулась к Наньгун Сы и взглянула на него, молчаливо спрашивая разрешения. Лишь когда тот кивнул, она двумя руками приняла подарок из рук Мо Жаня, учтиво поклонилась и мягко произнесла:

– Премного вам благодарна, уважаемый наставник Мо.

Они вчетвером еще немного посидели, беседуя за чашкой чая о том о сем.

Чу Ваньнина очень заботила предстоящая свадьба – важнейшее событие в жизни Наньгун Сы, поэтому он настоятельно посоветовал молодому человеку в ближайшие дни уделять больше внимания всем деталям церемонии и внимательно следить за тем, чтобы в нужный момент что-нибудь не пошло наперекосяк.

Наньгун Сы, допив чай в пару глотков, подбросил на ладони пустую чашку и весело ответил:

– Не стоит беспокоиться, уважаемый наставник, я каждый вечер хожу проверять, как идут приготовления. Я уже не тот, каким был в детстве, и понимаю, что такие дела следует делать с особым тщанием. К примеру, не далее чем вчера я обнаружил, что в вышивке на свадебном одеянии Цютун не хватает жемчужины, и тут же велел переделать.

Когда Наньгун Сы заговорил о церемонии, на его обычно беззаботном лице вдруг проступила застенчивость.

Он взглянул на Сун Цютун и с улыбкой добавил:

– Когда придет время, Цютун непременно будет прекрасна.

Услышав эти слова, Мо Жань, бывший муж Сун Цютун из прошлой жизни, рассеянно налил себе еще чашку чая и задумался. Разумеется, он прекрасно знал, что Сун Цютун была необычайно красива и обладала особыми чарами, ну и что с того?

В прошлой жизни, после совершения большого жертвоприношения Небу на пике Сюйин, Тасянь-цзюнь женился и сделал свою супругу первой императрицей мира совершенствующихся. Но в первую брачную ночь Мо Жань не остался в освещенных фениксовыми свечами брачных покоях.

Тем вечером он много выпил. В блеклом свете алых свечей, среди дымки шелковых занавесей Мо Жань приподнял за подбородок стыдливо покрасневшее лицо своей супруги и пристально вгляделся в него. Столкнувшись с какими-либо судьбоносными изменениями в своей жизни, люди обычно принимаются вздыхать о том, как быстро летит время и как стремительно все меняется. И Тасянь-цзюнь не стал исключением.

Все вокруг вдруг показалось ему ужасно фальшивым. Его взгляд, казалось, проникал сквозь колышущиеся алые занавеси и устремлялся на много лет назад в прошлое, в дни, когда бушующая метель застилала небеса.

Вот он в лохмотьях бредет в снегу, обдуваемый ледяным ветром... Вот он, почти умирая от голода и жажды, пьет рисовый отвар, которым с ним поделился какой-то добрый человек... Вот он, взволнованный, впервые оказывается на пике Сышэн... А вот он встает на цыпочки, чтобы в свете луны сорвать ту ветвь красной яблони... А потом стоит на коленях перед Чу Ваньнином, пока ивовая лоза хлещет его по спине...

Мо Жань и представить не мог, что наступит день, когда он будет попирать ногами бессмертных и станет властелином Поднебесной.

– О чем вы задумались, муж мой? – Сун Цютун устремила на него ласкающий взгляд прекрасных глаз. Ее красные губы слегка приоткрылись, и из них вырывалось дыхание столь же сладкое и желанное, как высочайший трон.

Теперь у него, кажется, было все: трон, могущество, власть и красавица...

Тогда чего же ему все-таки не хватало?

Он не мог понять, чего именно, но ясно ощущал сосущую пустоту. Ему казалось, будто он стоит на морозной горной вершине, а вокруг – лишь мутные одинаковые лица униженно склонившихся перед ним людей.

Он протискивался сквозь массу этих льстивых, заискивающих лиц, которые все славили его, восхваляли, лебезили и преклонялись – сотни, тысячи лиц, похожих друг на друга как две капли воды.

А затем он услышал, как кто-то обольстительным, нежным, будто лепестки пиона, голосом зовет его:

– Муж мой... Муж мой...

Его тут же охватило чувство омерзения. Устав от всего этого, он попытался выбраться из шумной толпы льстецов, но приторный голос обволакивал его, будто сладкий и тягучий сироп, и тянул назад.

Он резко оттолкнул Сун Цютун. Его прелестная молодая жена упала ничком на алые свадебные простыни, и подвески драгоценных шпилек в ее прическе жалобно зазвенели. Посреди этой роскошной сияющей иллюзии Мо Жань почувствовал, что все вокруг какое-то неправильное, ненастоящее. Ослепительные золотистые блики казались ему зловещими призрачными огнями, а красные свадебные свечи как будто лили кровавые слезы.

Ему было так тошно... Но он не понимал, кто именно вызывал у него такое отвращение. Может, Сун Цютун. А может, и тот человек, в которого он превратился.

Он бросился прочь из опочивальни.

Очень немногие знали о том, что в первую брачную ночь владыка Тасянь-цзюнь неожиданно покинул императрицу Сун Цютун, прямо в ало-золотом свадебном одеянии направился к павильону Хунлянь и толчком распахнул его двери.

Какое-то время внутри было тихо. Затем оттуда послышался громкий шум и ругань, а потом свет в павильоне погас.

Лишь вечером следующего дня, когда разъяренный Сюэ Мэн примчался на пик Сышэн и устроил переполох, Мо Жань покинул павильон Хунлянь и ленивым шагом направился в главный зал.

Никто так и не узнал, почему двое людей ссорились ночью в павильоне Хунлянь и что же там произошло на самом деле.

Попрощавшись с Наньгун Сы и Сун Цютун, Чу Ваньнин с Мо Жанем двинулись в обратный путь к гостевому павильону.

Внезапно Чу Ваньнин сухо поинтересовался:

– Почему, когда Наньгун Сы назвал Сун Цютун «прекрасной», ты уставился на нее, не отрываясь?

– Представлял, как она будет выглядеть в свадебном одеянии, – ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин раздраженно встряхнул рукавами и с ледяным лицом произнес:

– Нечего позволять себе столь непристойные мысли! Разве тебе надлежит думать о чужой невесте?

– А кто сказал, что я о ней думал? – улыбнулся Мо Жань. – Я представил, как она будет выглядеть в свадебном наряде, и понял, что до моего учителя ей далеко.

Еще пару мгновений назад Чу Ваньнин едва сдерживал переполнявшую его злость, и этот нахальный волкопес, лизнув учителя в ладонь, застиг его врасплох. Чу Ваньнин долго был не в силах произнести ни слова, лишь молча стоял, то краснея, то бледнея, пока наконец снова не взмахнул рукавом со словами:

– Впредь не смей снова упоминать о той постыдной истории с призрачной распорядительницей.

Мо Жань про себя лишь вздохнул. «Да ведь я не просто так упомянул, вы же сами меня спросили, а я просто не стал вам врать, красивым вас назвал, а вы еще и рассердились... Но даже когда вы сердитесь на меня, я все равно очень рад; когда я вспоминаю, что однажды уже потерял вас, то начинаю мечтать лишь об одном – чтобы вы всю жизнь ругали меня столь же бодро и самозабвенно. При мысли об этом на душе становится так сладостно, словно ее погрузили в жженый сахар. Чу Ваньнин...»

Время пролетело незаметно, и вот уже до свадьбы Наньгун Сы оставался всего один день.

Духовную школу Жуфэн наводнили гости со всех уголков Поднебесной – как главы крупных духовных школ с сыновьями, так и странствующие совершенствующиеся; были здесь даже некоторые зажиточные купцы без капли духовной силы. Все, кто не прибыл на торжество заранее, сегодня устремились к городским воротам сплошным потоком. Дороги наполнились грохотом десятков повозок и мельканием шелковых зонтов. Нарядно одетые мужчины и женщины нескончаемым потоком текли по мостовым, и от блеска жемчуга, самоцветов и шитых золотом шелков казалось, словно по улицам Жуфэн бежит сверкающая звездная река.

Сюэ Мэн же плелся за своим отцом, который тащил сына на очередную встречу с юной совершенствующейся его возраста.

– Давно не виделись, господин бессмертный Ван, рад, очень рад. Ох, неужели это малышка Маньто? Как же она выросла, настоящая красавица! Сюэ Мэн, иди сюда, скорее поздоровайся с дядюшкой Ваном.

Сюэ Мэн без малейшей охоты подошел и пробубнил:

– Приветствую вас, дедушка Ван.

Сюэ Чжэнъюн отвесил ему подзатыльник и, не прекращая улыбаться, процедил:

– Дядюшка Ван, а не дедушка.

– Ха-ха-ха, ничего страшного, почти одно и то же. А «любимец Небес» и впрямь писаный красавец, очень на тебя похож, старина Сюэ! Ну ты и везунчик.

В конце концов Сюэ Мэна выпихнули в сад на прогулку с «малышкой Маньто». В этом году девушке исполнилось шестнадцать; как говорится, «два по восемь – возраст цветущий». Однако держалась она весьма холодно. Какое-то время она молча шла рядом с Сюэ Мэном, а потом сказала:

– В том, что старшие вытолкали нас на совместную прогулку, есть определенный умысел. Уверена, вы это понимаете, молодой господин Сюэ.

– Ага.

– Я, однако, сразу предупрежу вас: мы можем прогуляться, но ваша натура, молодой господин Сюэ, мне совсем не по душе, так что даже не думайте ни о чем большем.

– Э-э-э... Чего???

Сюэ Мэн потрясенно замер на месте и с посеревшим лицом повернулся к Маньто.

И тут эта полевая ромашка, высокомерно задрав подбородок, с вызовом взглянула на Сюэ Мэна и холодно заявила:

– Мое сердце уже занято, и даже если вы столь сильно в меня влюблены...

– Ты что, полоумная?! – взорвался Сюэ Мэн. – Я?

Он ткнул себя пальцем в грудь с выражением глубочайшего изумления на лице.

– Влюблен в тебя?

– А зачем иначе ты повел меня гулять по самой дальней и уединенной тропинке? Наверняка у тебя на уме самые дурные замыслы!

– Сказала бы заодно: «А у меня в голове – дырища»!

Сюэ Мэн был в бешенстве. Гнев бушевал в его глазах самым настоящим пламенем, когда он снова и снова повторял:

– Я влюблен в тебя? Я? Влюблен в тебя? Я?..

– И зачем ты столько раз повторил, что влюблен в меня? Ах ты сластолюбец!

Маньто топнула ножкой, вскинула голову и залепила Сюэ Мэну пощечину.

У Сюэ Мэна от ярости и так перед глазами все плыло, а когда нежная маленькая ручка еще и ни с того ни с сего хлестнула его по щеке, он и вовсе почувствовал, что вот-вот взорвется от бешенства.

Если бы не воспитание госпожи Ван, которая с детства учила Сюэ Мэна быть обходительным с женщинами, он бы уже давно повалил эту Маньто на землю и кулаком расплющил ее цветочное личико в плоский вьюнок.

В этот самый момент на тропе вдалеке показался молодой мужчина с красивой высокой переносицей и светлыми глазами. Увидев его, Маньто сперва застыла от удивления, а уже миг спустя ее глаза наполнились слезами, и она, сахарным голоском крича: «Молодой господин Мэй!» – ринулась в его сторону.

Это оказался Мэй Ханьсюэ. Судя по его удивленному лицу, он явно не ожидал встретить кого-либо на этой уединенной тропинке. Завидев, что к нему со всех ног мчится какая-то девица, он вскинул руку и воздвиг перед собой завесу, дабы не дать девушке к себе приблизиться. Бам! Застигнутая врасплох Маньто с размаху ударилась об искрящуюся маленькими молниями завесу, громко вскрикнула и повалилась на землю.

Мэй Ханьсюэ даже не подумал помочь ей подняться. Опустив голову, он коротко взглянул на девушку, нахмурился и произнес:

– Вы обознались, барышня.

– Как это обозналась? Как это... Вы же тогда обещали подарить мне шитый золотом мешочек для благовоний, сказали, что, всего раз увидев меня, не можете позабыть и что, когда мне исполнится восемнадцать лет, вы возьмете меня в жены... Вы... Неужели вы забыли?

Мэй Ханьсюэ промолчал.

– Молодой господин Мэй...

– Вы и впрямь обознались.

Мэй Ханьсюэ больше ничего ей не сказал – лишь бросил эту краткую фразу и, покачав головой, прошел мимо несчастной девушки, чьи глаза были полны слез.

Сюэ Мэн, ставший свидетелем этой сцены, чувствовал не только злобу, но и некоторое удовлетворение. Понятно теперь, почему этот бессердечный развратник выбрал такую отдаленную тихую тропинку! А злорадствовал Сюэ Мэн потому, что перед его глазами свершилась сладкая месть. Кто бы мог подумать – так вот кем было «занято сердце» этой Маньто! Этому мерзавцу превосходно подходило его имя, «снег в цветке сливы»: и красивый, как цветок, и в то же время холодный и бесчувственный, как снег. Правильно говорят, что совращающий Мэй Ханьсюэ и уже совративший – два совершенно разных человека. Да уж, не повезло малышке Маньто влюбиться в такого парня!

Мэй Ханьсюэ тем временем приближался к Сюэ Мэну. Прищурив свои светлые, будто стеклянные глаза, Мэй Ханьсюэ как-то недобро уставился на него.

«Ну и чего смотришь? – подумал Сюэ Мэн. – Еще смеешь вот так таращиться на меня? Да, твое имя, как и мое, уже прогремело на всю Поднебесную, но я-то, в отличие от тебя, прославился на всю страну своей доблестью и уж точно тебе не проигрываю».

С этими мыслями Сюэ Мэн гордо вскинул подбородок и обвел Мэй Ханьсюэ надменным взглядом, готовясь, когда они поравняются, сурово и презрительно хмыкнуть.

– Что у вас с лицом? – Почему-то вместо того, чтобы пройти мимо, Мэй Ханьсюэ остановился прямо перед Сюэ Мэном, продолжая невозмутимо смотреть на него. – Оно опухло... весьма своеобразно.

Сюэ Мэн, который набрал в грудь воздуха, как и задумал, громко, высокомерно фыркнул.

Мэй Ханьсюэ смотрел на него непонимающе.

Попавший в глупое положение Сюэ Мэн стремительно покраснел и, резко отвернувшись, свирепо процедил:

– Беспокоишься обо мне? Я просто шел-шел себе, а потом споткнулся и упал!

– Споткнуться на ровном месте – это надо уметь. Впрочем, впредь вам стоит внимательнее смотреть себе под ноги, – спокойно ответил Мэй Ханьсюэ.

И двинулся дальше по тропинке, а потрясенный Сюэ Мэн остался стоять и смотреть ему вслед. Прошло немало времени, прежде чем он пришел в себя и, в гневе топая ногами, воскликнул:

– Мэй Ханьсюэ, поганая псина! Я, я тебе еще покажу! Или ты, или я – останется лишь один!

Полный обиды Сюэ Мэн с красными от гнева глазами кинулся бежать прочь из сада. Он мчался слишком быстро, поэтому не заметил человека впереди и с размаху влетел ему в грудь.

И без того разъяренный Сюэ Мэн тут же заорал:

– Ну что еще такое?! Совсем под ноги, что ли, не смотрите?

Подняв голову, он увидел перед собой высокого красивого мужчину в темных одеждах с вышитыми золотой нитью цветами поллии. У него на голове Сюэ Мэн заметил темно-зеленый нефритовый венец духовной школы Гуюэе. Он поднял на Сюэ Мэна прикрытые занавесью длинных ресниц глаза с поволокой, словно задернутые пеленой цзяннаньских дождей. Да, это лицо поистине завораживало своей красотой.

Оттолкнув от себя Сюэ Мэна, мужчина принялся поправлять одежду. Судя по тому, как хмуро он цунь за цунем разглаживал длинными пальцами складки на полах халата, пребывал он не в лучшем расположении духа. Увидев у него на указательном пальце серебряное кольцо с узором в виде рисунка панциря черепахи Сюань У, Сюэ Мэн на миг застыл, а потом вдруг изумленно воскликнул:

– Цзян Си?

Глава духовной школы Гуюэе, самый богатый человек в Поднебесной – Цзян Си!

Он был примерно одного возраста с Сюэ Чжэнъюном, но их пути совершенствования существенно отличались, поэтому выглядел Цзян Си на двадцать. Он был богат, знатен и невероятно красив – настоящий любимец Небес, единственный в своем роде.

На великом собрании в горах Линшань присутствовали все главы Десяти великих школ, за исключением одного лишь Цзян Си. Сюэ Мэн тогда еще подумал: интересно, и как выглядит этот тип, посмевший пропустить такое важное событие? Ныне же, глядя на человека перед собой, Сюэ Мэн, кажется, даже нутром ощущал, насколько тот богат. Он был так потрясен, что стоял, и не моргая, ошеломленно таращился на Цзян Си.

Цзян Си же хоть и сохранял на лице невозмутимое выражение, в его голосе явственно слышалась издевка:

– Кто дал тебе право звать главу духовной школы по имени? Смехотворно.

Сюэ Мэн почувствовал, что этот человек своими словами унизил его еще сильнее, чем Мэй Ханьсюэ, и немедленно вспылил:

– И что в этом такого? Думаете, раз вы старше, так вас и по имени звать нельзя? Еще, небось, желаете, чтобы я вас «уважаемым главой» называл, да? Даже Наньгун Лю так нос не задирает, как вы!

– Какая вопиющая невоспитанность! – мрачно произнес Цзян Си. – Чей ты ученик?

– И с какой это стати я должен отвечать? Кем вы себя возомнили? Пусть эти макаки из Гуюэе слушаются ваших приказов, я-то почему должен выказывать вам уважение? Не буду я отвечать! По-моему, вы просто...

– Мэн-эр! – внезапно раздался совсем рядом нежный голос.

Сюэ Мэн тут же захлопнул рот и отвернулся от Цзян Си, чтобы взглянуть себе за спину.

Оказалось, в какой-то момент позади появилась госпожа Ван. Судя по всему, она слышала, как ее сын только что дерзил Цзян Си. Бледная от волнения, она поспешила вмешаться:

– Мэн-эр, прекрати сейчас же. Подойди сюда и встань возле матушки.

Одарив Цзян Си злобным взглядом, Сюэ Мэн встряхнул руками, отошел к госпоже Ван и почтительно склонил голову:

– Матушка.

Какое-то время Цзян Си неподвижно стоял на месте, а затем неторопливо обернулся и сощурил прекрасные глаза, которые теперь горели недобрым блеском.

Он взглянул на стоящих у беленой стены мать и сына, презрительно усмехнулся и процедил:

– О, да ведь это «любимец Небес», славный сын Сюэ Чжэнъюна по имени Сюэ Мэн, верно?

Госпожа Ван смущенно молчала.

Ресницы Цзян Си затрепетали, и он закрыл глаза. Когда же он вновь их открыл, во взгляде сквозила лишь насмешка.

– Достойное семя Сюэ Чжэнъюна. Прямо-таки образец воспитанности.

– Не смейте оскорблять моего отца!

– Мэн-эр! – Госпожа Ван немедленно затащила сына себе за спину, после чего, побледнев еще сильнее, сложила руки вместе и отвесила Цзян Си учтивый поклон. – Мой недостойный сын Сюэ Мэн слишком избалован и привык давать волю своему дурному нраву. Прошу, не держите обиды, глава Цзян.

– Ха, глава Цзян... – Словно гадюка, Цзян Си схватил эти слова своими клыками и подержал в ядовитой пасти, после чего наконец медленно проглотил. – Все в порядке. Как бы то ни было, в нем половина вашей крови, сестрица-наставница. Если исходить из порядка старшинства, я вполне могу считать его своим названым племянником...

– Да кому нужен такой дядя? В зеркало сперва посмотрите на морду свою страшную! Катитесь ко всем демонам!

– Мэн-эр...

Цзян Си пару мгновений с холодной улыбкой разглядывал Сюэ Мэна, после чего медленно перевел взгляд на лицо госпожи Ван. Та опустила глаза и произнесла:

– Прошу, глава, не шутите так. Ваша покорная служанка уже давно не является ученицей школы Гуюэе. Разве между нами все еще может быть какая-либо связь по старшинству?

– Хорошо, – холодно отозвался Цзян Си, кивнув, – замечательно, просто прекрасно. Сегодня я имел счастье встретить старую знакомую и ее сына, и эта встреча по-настоящему озарила мой разум. Не могу даже представить, в какой грязи вынуждены ползать обитатели этого поганого пика Сышэн, раз даже безукоризненно белая магнолия умудрилась запачкаться с ног до головы.

– Цзян Си! А ну-ка, повтори, что сказал! Я разорву твою вонючую пасть!

Стоило Сюэ Мэну услышать, как этот человек унижает его мать, кровь тотчас прилила к его лицу. Позабыв обо всем на свете, он уже готов был броситься на Цзян Си, и госпоже Ван было его не удержать. В миг, когда казалось, что вот-вот произойдет непоправимое, внезапно раздался оглушительный грохот, и в небе сияющим цветком распустился фейерверк. Под звон колоколов и гул барабанов над всеми семьюдесятью двумя городами школы Жуфэн пронесся усиленный заклинанием голос распорядителя церемонии:

– Сегодня в час Петуха в павильоне Шилэ для всех будет устроено приветственное пиршество! Любезно приглашаем дорогих гостей почтить праздник своим присутствием...

Цзян Си холодно взглянул на Сюэ Мэна и раздраженно встряхнул рукавами, а потом развернулся и пошел прочь, кипя от возмущения.

Глава 158. Учитель пьет за счастье жениха и невесты

Свадебный пир в крупных духовных школах обычно длился три дня. В первый день, за сутки до основной церемонии, устраивали приветственный пир в честь прибывших гостей. Однако самое большое оживление в тот вечер царило вовсе не за столами, а в охотничьих угодьях. Согласно традиции, перед заходом солнца один из почтенных старейшин выпускал в охотничьи угодья трех волшебных оленей с красными шелковыми лентами на рогах; затем отец жениха выбирал из неженатых и незамужних двадцать два охотника, которые отправлялись в леса и охотились на меченных лентой оленей.

Тот, кому удавалось поймать волшебного парнокопытного, получал в награду десять миллионов золотом. В сущности, такие развлечения могли себе позволить лишь богатейшие духовные школы вроде Жуфэн или Гуюэе.

Павильон Шилэ находился на возвышении, упираясь в небо своей зеленоватой черепичной крышей с закругленными концами. Из павильона открывался превосходный вид на охотничьи угодья внизу, окутанные лучами вечерней зари.

Гости продолжали прибывать сплошным потоком, и каждый спешил учтиво поздравить Наньгун Лю со свадьбой сына. Глава школы одинаково вежливо кланялся всем гостям и любезно приглашал их занять места за столами. Половину стражи спустя суета наконец улеглась, и удар колокола провозгласил начало пиршества.

– Интересно, кого из гостей Наньгун Лю выберет в качестве охотников?

– Так говорили же, что будут тянуть жребий. По моему мнению, всех, чьи имена вытянут, уже можно считать счастливчиками. Посудите сами: тот, кто поймает оленя, выиграет огромные деньги, а те, кому не удастся, могут поймать какое-нибудь другое волшебное животное в этих лесах или раздобыть какой-нибудь чудодейственный плод. Что может быть лучше такого трофея?

Пока гости оживленно обсуждали предстоящую охоту, двери павильона вдруг распахнулись, и на широкой террасе показались Наньгун Сы с Сун Цютун. Прекрасный жених и его очаровательная невеста в ослепительных красно-золотых свадебных нарядах, держась за руки, подошли к главе и встали перед ним.

Наньгун Лю поднялся со своего места, с улыбкой кивнул им и громко объявил:

– Дорогие гости со всех концов Поднебесной, из всех почтенных духовных школ! Хочу от всей души поблагодарить вас за то, что вы нашли возможность посетить духовную школу Жуфэн и удостоить своим присутствием свадьбу моего сына. Для нас это – настоящее счастье!

– Вы чересчур любезны, уважаемый глава! – зашумели снизу гости.

– Талантливый молодой господин и обворожительная молодая госпожа – прекрасная пара! Они на редкость хорошо подходят друг другу!

– Точно, точно!

Когда Мо Жань в прошлой жизни женился на Сун Цютун, толпа льстецов кричала ему то же самое, так что он невольно заскользил взглядом по собравшимся, чтобы заглушить чувство гадливости и отвлечься. Рядом со старейшиной Шуанлинем он увидел Е Ванси. Одетый весьма скромно, тот сидел, опустив глаза в тарелку, и сосредоточенно ел какое-то кушанье. Он так и не поднял головы, чтобы хотя бы взглянуть на Наньгун Сы.

Е Ванси и выглядел привычно, и вел себя по-прежнему, едва ли не еще спокойнее обычного. Возможно, из-за того, что ему долгие годы приходилось очень нелегко, этот человек давно успел смириться со своим бессилием перед жестокой судьбой. Глядя на него, Мо Жань вдруг вспомнил, что в детстве ему страшно нравился один красивый бумажный фонарь в форме пагоды, который продавался на местном рынке.

Тот фонарь был изготовлен с большим искусством, вплоть до кропотливо вырезанных мелких черепичных плиток на крыше, но и цену мастер заломил немалую, поэтому фонарь, несмотря на свою красоту, никак не продавался. Мо Жань, разумеется, не мог себе позволить купить его, однако почти каждый вечер бегал на рынок к тому лотку, чтобы полюбоваться сияющим фонарем-пагодой, и его яркий, праздничный свет отражался в черных глазах мальчика.

Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день к лотку не подошла молодая парочка в дорогих шелковых одеждах. Девушке сразу приглянулся фонарь-пагода. Стоило ей лишь мельком кокетливым тоном заявить, что он ей понравился, как ее спутник тотчас вытащил кошель и купил фонарь.

Мо Жань, запрокинув голову, наблюдал за тем, как старый мастер снял фонарь с деревянной подставки, где он так долго провисел, и передал его в руки девушке. Свет качающегося фонаря в последний раз озарил лицо завороженного Мо Жаня, а потом вместе с ушедшей блистательной парочкой навсегда растворился где-то в конце темной улицы.

Мо Жаню тогда было очень горько, но он покорно, со спокойствием в душе перенес эту потерю.

В этом они с Е Ванси были очень похожи. Глядя на нечто красивое и роскошное перед собой, они прекрасно осознавали, что оно никогда не будет им принадлежать. Каждый день озаряемые блеском этой вещи, они, на самом деле, мысленно уже тысячи раз с ней попрощались.

И причина не в том, что им было легко расстаться с красивой вещью, – просто они оба с самого начала ясно понимали, чем все закончится, поэтому никогда даже не осмеливались к ней прикоснуться.

– Настало, настало время тянуть жребий! – Старик-управляющий школы Жуфэн, широко улыбаясь, подошел к главе с большим бронзовым сосудом в руках, украшенным орнаментом в виде переплетающихся ветвей. Подняв сосуд над головой, он почтительно протянул его Наньгун Лю. – Счастливый час настал! Прошу, уважаемый глава, тяните жребий!

– Отлично! Приступайте! Тяните, глава Наньгун!

Наньгун Лю с улыбкой произнес:

– В таком случае ваш покорный слуга не будет медлить. Я вытяну из сосуда двадцать две бирки с именами, и те молодые герои, чьи имена прозвучат, удостоятся чести принять участие в сегодняшней охоте. Если же кто-то желает отказаться от участия, прошу вас заблаговременно сказать об этом! Спасибо, спасибо!

Какое-то время спустя некоторые девушки-совершенствующиеся из духовных школ помельче, не обладавшие ни достаточной силой, ни храбростью, начали подсылать к главе своих родителей, дабы те попросили Наньгун Лю удалить из сосуда бирки с их именами.

Сюй Шуанлинь покосился на Е Ванси и с ленивой улыбкой поинтересовался:

– Не хочешь развлечься, малыш Е? Если решишь участвовать, я непременно придумаю хитрый трюк, который поможет тебе победить.

– Я не пойду, – отказался Е Ванси. – Отец, пожалуйста, подойдите к главе и скажите, чтобы он исключил из жеребьевки и мое имя.

– Как же так? Но ведь за победу дают десять миллионов золотом!

Е Ванси промолчал.

Нрав у Сюй Шуанлиня был вовсе не таким смирным, как у его названого сына. Он ненадолго задумался, а потом уголки его рта внезапно приподнялись в коварной улыбке:

– Если ты не хочешь участвовать, я пойду вместо тебя.

– Но, отец... Вам ведь уже далеко за сорок...

– И что с того? Я выгляжу очень молодо. Вот поймаю всех трех оленей и заполучу тридцать миллионов золотом. Да само Небо меня покарает, если откажусь от таких легких денег.

Единолично приняв это решение, Сюй Шуанлинь даже не взглянул на удрученное лицо своего названого сына – сразу надел туфли и, довольно посмеиваясь, пошел беседовать с Наньгун Лю. Когда он подошел и сказал главе на ухо несколько слов, все вокруг решили, что он просит исключить Е Ванси из списка участников жеребьевки. Никому и в голову не пришло, что жадный до денег старейшина сам хочет принять участие в охоте.

Вскоре Наньгун Лю уже принялся вытягивать из сосуда деревянные бирки с именами.

– Шэнь Фэн, Линь Шэн, Цюй Яньжань... – неторопливо объявлял стоявший поблизости старейшина Шуанлинь, принимая бирки из рук главы. – О? Вот это да! «Любимец Небес» Сюэ Мэн.

Когда были объявлены имена двадцати одного охотника, старейшина Шуанлинь улыбнулся, поднял руку и с поистине детской непосредственностью заявил:

– А двадцать вторым буду я, дряхлый старикашка. Прошу любить и жаловать!

Прекрасно зная нрав этого старейшины, Наньгун Лю не стал препятствовать, лишь беспомощно улыбнулся, а потом раздал всем охотникам по сигнальному фейерверку.

– Тот из охотников, кто поймает оленя, должен запустить сигнальный фейерверк. Три запущенных фейерверка будут означать, что все олени пойманы и охота окончена, – пояснил Наньгун Лю. – После этого мы с гостями будем ждать возвращения охотников на тренировочном поле Сяоюэ, где победители получат награду.

Все присутствующие принялись бурно рукоплескать и подбадривать громкими выкриками своих знакомых.

Тут Наньгун Лю вновь улыбнулся и добавил:

– Кроме того, мой сын предложил добавить еще один приз. Итак, тот, кто первым поймает оленя, вдобавок получит десять демонических волков и, заключив соглашение на крови, сможет забрать их с собой!

Демонические волки! Эти волшебные звери были такими ценными, что даже одного такого на черном рынке раздобыть было непросто, а тут сразу десяток!

В толпе поднялось волнение. Кто-то не выдержал, вскочил на ноги и закричал своему соученику, на которого пал жребий:

– Братец, ты уж там постарайся! Если станешь первым, целый год буду тебе сапоги чистить!

Павильон огласил дружный хохот.

Какая-то девушка, не желая уступать, прокричала:

– Превзойди всех остальных! Если победишь, я стану твоей партнершей на пути совершенствования!

– Ого! Вот это, вот это она дает! Ха-ха-ха... Из какой же школы эта смелая бессмертная?

Павильон Шилэ вмиг наполнился гомоном, смехом и радостными возгласами. Даже те, кто изначально не проявлял к происходящему никакого интереса, теперь с чарками вина в руках наблюдали за этим великим оживлением с заметным интересом.

Мо Жань поднялся из-за стола и сказал Чу Ваньнину:

– Учитель, я провожу Сюэ Мэна в охотничьи угодья, а вы пока наслаждайтесь вином и угощением. Я скоро вернусь.

– Иди присмотри за Сюэ Мэном, а то он склонен к весьма опрометчивым поступкам, – ответил Чу Ваньнин.

– Хорошо.

Мо Жань вместе с охотниками покинул ярко освещенный павильон. Глядя, как вереница красивых и стройных юношей и девушек исчезает в безбрежной ночной тьме, Чу Ваньнин залпом осушил свою чашу.

Он знал, что очень скоро у духовной школы пика Сышэн появится достаточно денег, чтобы тоже вымостить духовными камнями одну из дорог Нижнего царства. В охоте участвовал его ученик, и он был в нем совершенно уверен.

Тридцать миллионов золотом, можно сказать, уже у них в руках.

Прошло совсем немного времени с того момента, как молодежь отправилась в леса, и даже провожавший Сюэ Мэна Мо Жань еще не успел вернуться, а в небе уже с грохотом разорвался первый алый фейерверк. Наньгун Лю удивленно поцокал языком и в восхищении вздохнул:

– Вот это да! Я и чашку чая допить не успел, а кто-то уже поймал первого оленя. Интересно, чей же это ученик! Просто потрясающе, я преисполнился искренним уважением!

Глава поместья Битань, Ли Усинь, который сидел рядом, погладил свою бородку и со смешком сказал:

– Если господам, конечно, будет угодно, почему бы нам не сделать ставки? Кто же из двадцати двух молодых охотников победит? Предлагаю ставку в пятьдесят тысяч, дабы сделать состязание немного повеселее для вас, глава Наньгун.

Все присутствующие одобрили это предложение. Двадцать две деревянные бирки с именами охотников тотчас разложили на столе, а под них постелили красный шелк, чтобы те, кто хотел сделать ставку, сразу же записали сумму и поставили рядом подпись.

Сюэ Чжэнъюн повернулся к Чу Ваньнину и прошептал:

– Глава поместья Битань поставил всего пятьдесят тысяч. Неужели старик Ли настолько беден?

– Азарт от небольшой ставки радует душу, а от крупной вреден для здоровья, – резонно заметил Чу Ваньнин.

Сюэ Чжэнъюн рассмеялся и предложил:

– Может, тогда и мы немножко порадуемся?

Чу Ваньнин, не произнося ни слова, пристально взглянул на него. От этого взгляда у Сюэ Чжэнъюна побежали мурашки.

– Ладно-ладно, – поспешно произнес он, вжав голову в плечи, – я знаю, что вы этого не любите. Тогда...

– Какой смысл всего лишь «радоваться»? – Старейшина Юйхэн отвязал от пояса кошель и с невозмутимым лицом шлепнул его на стол. – Уж если ввязываться в это, то вредить здоровью по-крупному.

Сюэ Чжэнъюн уставился на него, как на призрака, и долго молчал, прежде чем наконец поинтересовался:

– Какова ставка?

– Триста тысяч.

– Так много... А если ставка проиграет?

– Не проиграет, – уверенно ответил Чу Ваньнин. – Вы, кажется, мечтали вымостить дорогу духовными камнями? Если выиграем побольше денег, сможем сделать еще несколько таких дорог в гиблых поселках.

– Вы так уверены? А если Сюэ Мэн проиграет?

– Он не может проиграть. Вы должны понимать это еще лучше меня, он ведь ваш сын.

Видя, что Сюэ Чжэнъюн все еще колеблется, Чу Ваньнин прямо предложил:

– Давайте так: если ставка проиграет, проигрыш будет мой, если выиграет – выигрыш ваш. Решайтесь.

Почти весь отрез шелка уже был исписан цифрами и именами. Даже представители мелких духовных школ, которым поначалу не хотелось делать ставки, не смогли удержаться и, глядя на остальных, все-таки написали небольшие суммы – попытать счастья.

Наньгун Сы тоже захотелось принять участие в развлечении. Когда он поднялся, чтобы пойти поставить деньги, Сун Цютун окликнула его:

– Жених мой, почему вы тоже идете туда?

– Выиграю немного денег и прикуплю тебе разных украшений.

Су Цютун ничего на это не ответила, только медленно опустила свое сияющее красотой лицо, и на лоб ей упало несколько шелковистых черных прядей. Со стороны девушка выглядела крайне робкой и смущенной. Когда Чу Ваньнин, нечаянно бросив взгляд в сторону молодых, увидел эту сладостную сцену, он так смутился, что почти сразу отвернулся, а потому не заметил, как на лицо Сун Цютун опустилась едва заметная тень тревоги.

Наньгун Сы тем временем с улыбкой взял кисть и прошелся вдоль стола, выбирая, на кого поставить. Когда он уже был готов записать свою ставку, где-то сзади вдруг раздался резкий свист. Миг – и Наньгун Сы, обладавший поистине волчьими инстинктами, увернулся от стрелы, которая пронеслась мимо стремительной белоснежной вспышкой и задела его по щеке, а затем с треском вонзилась в одну из толстых позолоченных колонн. Наконечник вонзился глубоко в дерево, и во все стороны полетели щепки.

– Кто это?

– Убийца!

– Берегитесь! Стражу сюда!

Резкий тревожный свисток эхом прокатился по всем семидесяти двум городам школы Жуфэн. В павильоне Шилэ, еще мгновение назад наполненном звуками музыки и радостных голосов, поднялся переполох, и все гости разом обнажили мечи.

Потемневшие глаза Наньгун Сы свирепо сверкнули. Он резким движением стер с щеки кровь, потом подошел к колонне и задрал голову.

Из колонны, глубоко вонзившись в твердое дерево, торчала самая обыкновенная стрела, к которой был привязан маленький кусок бамбуковой трубки. Наньгун Сы хладнокровно сдернул ее со стрелы, с яростью зубами сорвал с нее сургуч, и изнутри выпало сложенное послание.

Наньгун Сы развернул бумагу и с застывшим лицом пробежал глазами самое начало письма. Внезапно изменившись в лице, он сильно сжал пальцами листок и еще раз перечитал, будто не в силах поверить написанному. После того как Наньгун Сы снова внимательно прочел послание, он мелко задрожал всем телом, а его пальцы даже проткнули бумагу насквозь.

– В чем дело, Сы-эр?

Наньгун Сы поднял голову. Его нос наморщился, как у оскалившегося волка, и весь он в тот момент был похож на дикого зверя.

– Просто-напросто клевета!

С этими словами он уже собрался было уничтожить письмо, но Наньгун Лю его опередил. Вскинув руку, он с помощью духовной силы обездвижил своего сына и хмуро спросил:

– Что такое? Отдай мне это письмо.

– Вам не стоит это читать, отец. Всего лишь лживые бредни!

Наньгун Лю его не послушался. Взмахом рукава он велел слугам забрать листок у Наньгун Сы, который не мог и пальцем пошевелить. Когда письмо оказалось в руках у Наньгун Лю, он пробежал его глазами, после чего бросил быстрый взгляд на Сун Цютун. На его лицо в тот миг было страшно смотреть. Прежде чем кто-то успел опомниться, Наньгун Лю поднес бумагу к огню, и она мгновенно превратилась в кучку черного пепла. Затем он повернулся к гостям и с деланым смешком сказал:

– Мой сын был совершенно прав: не более чем лживые бредни. И кому пришло в голову так дурно пошутить? Это и в самом деле...

– «В самом деле» что? – внезапно раздался хриплый голос откуда-то с крыши.

Гости в смятении уставились наверх. Е Ванси, с лязгом обнажив меч, загородил собой Наньгун Сы. Чу Ваньнин тоже поднялся на ноги и пристально всмотрелся в тот участок крыши, откуда доносился голос.

Следует заметить, что духовная школа Жуфэн, устраивая столь грандиозное торжество, хорошо подумала о безопасности гостей и расставила повсюду для охраны своих наиболее сильных учеников. Если незнакомец сумел проникнуть на крышу павильона Шилэ незамеченным и до того, как он подал голос, никто даже не подозревал о его присутствии, это означало, что перед ними был явно не обычный совершенствующийся и недооценивать его точно не стоило.

– Глава Наньгун, я по доброте душевной решил дать вам совет: не позволяйте своему сыну брать в жены столь ветреную девицу. А вы не только меня не послушали, но еще и назвали мой совет «лживыми бреднями». Прямо-таки раскрыли мне глаза.

Его слова еще не успели умолкнуть, а в воздухе уже пронеслась черная тень. Миг спустя незнакомец, сложив руки за спиной, уже стоял в середине зала под взглядами всех присутствующих, один посреди огромной толпы.

– А-а-а!

– Бежим, бежим, скорее!

Все, кто оказался возле незнакомца, в ужасе побледнели и попятились. Всего за несколько мгновений вокруг него образовался круг пустого пространства. Главы школ защищали учеников, старшие соученики защищали младших, а взрослые – совсем юных.

Облаченный в черные одежды и черный же плащ незнакомец с бронзовой маской на лице, изображавшей злобный оскал, холодно произнес:

– Зачем бежать? Если бы я хотел кому-то навредить, этот павильон бы уже давно утонул в крови. Стойте на своих местах и внимательно слушайте, что я скажу.

Глава 159. Учитель, больше всего на свете я боюсь Тяньвэнь

Наньгун Лю старался казаться невозмутимым, но у него на лбу выступили мелкие капельки пота. Он уже успел оценить мощь духовной силы незнакомца, понимал, что вряд ли все его слова были ложью, и от этого тревога в его душе невольно усиливалась. Однако дабы сохранить лицо, глава крупнейшей в Поднебесной духовной школы заставил себя успокоиться и произнес:

– Кто же вы такой, милостивый государь, и для чего под покровом ночи вломились в школу Жуфэн?

– Я ведь уже говорил: дабы предостеречь вас и посоветовать не позволять сыну жениться на той, на ком ему жениться не стоит.

Стоило ему это произнести, как гости начали украдкой переглядываться.

Сплетни о любовной связи Е Ванси из школы Жуфэн и Сун Цютун давно разлетелись по всем ближайшим землям, и подробности слышали, кажется, все, кроме разве что Наньгун Сы и Наньгун Лю.

Однако все приглашения уже были разосланы, а брачный договор заключен. Если бы школа Жуфэн в такой момент вдруг отказалась от своих обязательств, это бы опозорило ее славное имя. Губы Наньгун Лю дрогнули, но он холодно хмыкнул и ответил:

– Мой сын возьмет в жены ту, которая пришлась ему по душе, и посторонних его выбор волновать не должен.

– До чего же вы великодушный человек, уважаемый глава, – усмехнулся человек в черном. – Вам даже неважно, с кем сердце Сун Цютун на самом деле: с молодцем из рода Наньгун или же с молодцем из семьи Е.

Перепуганная Сун Цютун побледнела и, в гневе выпучив свои красивые глаза, выкрикнула:

– Прекратите на меня клеветать!

– Разве же это клевета? Или вы уже позабыли о всех постыдных вещах, которые творили вместе с Е Ванси?

Е Ванси, не ожидавший, что незнакомец упомянет его имя, изумленно застыл. Прошло какое-то время, прежде чем он наконец сообразил, что именно человек в черном имел в виду, и, вместо того чтобы разозлиться, Е Ванси вдруг взял и рассмеялся.

– Что за вздор вы несете?

– И вовсе даже не вздор, я говорю правду и только правду, ведь я видел все своими глазами, – убедительно спокойным тоном произнес человек в черном. – На торгах в палате Сюаньюань вы потратили баснословную сумму, дабы выкупить Сун Цютун, – это известно всем совершенствующимся Поднебесной. И какие же намерения, молодой господин Е, вами двигали, когда вы отдавали за эту красавицу гору золота?

– Мне стало жаль девушку, и я не мог не вмешаться, вот и все.

– Только поглядите, он, видите ли, не мог не вмешаться! Ну так отпустили бы ее на свободу, и дело с концом. Зачем же вы стали всюду таскать ее за собой, а потом еще и вынудили вернуться с вами в школу Жуфэн и сделали своей личной служанкой?

– Всем известно, что барышня Сун – демоница-бабочка. Если бы я просто позволил ей уйти, она бы тотчас попала в руки каких-нибудь бессовестных людей и пострадала. Именно по этой причине я забрал ее с собой в школу Жуфэн – чтобы дать ей безопасное убежище.

– Ах, «безопасное убежище»! Да вы просто Люся Хуэй^[60] во плоти, молодой господин Е. День-деньской проводили в обществе несравненной красавицы и ни разу не позволили себе даже на цунь переступить черту.

В голосе незнакомца слышалось неприкрытое ехидство, но Е Ванси на это лишь невозмутимо ответил:

– Моя совесть чиста.

Однако люди склонны мерить всех по себе, поэтому Е Ванси никто не поверил. Большинство из присутствующих были совершенствующимися из Верхнего царства, и, если бы им в руки попала демоница-бабочка, они бы вцепились в нее и не отпускали даже под угрозой смерти либо сразу сварили бы ее и полакомились. Мог ли кто-то из них поверить в чистоту намерений Е Ванси?

Так что все принялись переглядываться, и во взглядах сквозило явное презрение. Мгновения назад люди были встревожены и напуганы, теперь же они откровенно радовались возможности открыто покопаться в чужом грязном белье.

– Сдается мне, вы, милостивый государь, просто ищете неприятностей на свою голову, а потому используете надуманный повод, дабы очернить духовную школу Жуфэн, – мрачно произнес Наньгун Сы. – Какое вам дело до того, на ком я женюсь? Довольно болтовни. Катитесь туда, откуда пришли.

– А вы и впрямь совсем не разбираетесь в людях, молодой господин Наньгун.

Человек в черном медленно обошел круг по залу. Внезапно остановившись неподалеку от Сун Цютун, он коротко хихикнул и произнес:

– Барышня Сун, ваш жених так слепо вам верит. Неудивительно, что после всего вам еще хватает наглости стоять здесь и без тени смущения изображать из себя невесту молодого господина школы Жуфэн.

Сун Цютун и вполовину не была так же спокойна, как остальные.

– Не смейте сомневаться в моей чистоте! – взволнованно воскликнула она.

– О какой чистоте можно говорить после случившегося между вами и молодым господином Е? – уверенным тоном парировал незнакомец в черном. – Вскоре после того, как он спас вас, вы сами охотно пошли к нему в услужение. Во время же вашего тайного свидания вы думали, будто вас никто не видит, и не догадывались, что я все это время был поблизости и наблюдал. Как говорится, хочешь, чтобы никто не узнал о твоих дурных поступках, – не совершай их...

– Вздор! – криком перебила его Сун Цютун.

– А если это вздор, то почему вы дрожите?

– Вы... Вы меня оскорбляете... Я... – Она в испуге перевела взгляд на Наньгун Сы. – Молодой господин...

Наньгун Сы тут же подошел к Сун Цютун, загородил ее собой и уставился на незнакомца в черном свирепым волчьим взглядом, прорычав сквозь зубы:

– Хватить поливать других грязью.

– Поливаю я кого-то грязью или нет, поймете после того, как я кое-что вам расскажу, – со смешком ответил незнакомец. – Молодой господин Наньгун, на левой ноге у вашей красавицы Сун имеется красная родинка, не так ли?

– Ах вы... – опешил Наньгун Сы.

– Размером примерно с рисовое зернышко, скорее алая, чем темно-красная. Если бы я не видел своими глазами их любовные утехи с молодым господином Е, откуда бы мне знать такую деталь?

– Но...

– Молодой господин! – Сун Цютун в полной растерянности схватила Наньгун Сы за рукав, и ее глаза наполнились слезами. – Это ложь, это все ложь, он наговаривает... Наверное, увидел, когда я совершала омовение...

– И в чем радость наблюдать за вами, когда вы моетесь? – недовольным тоном перебил ее незнакомец. – Лучше уж отправиться на пик Сышэн и подглядывать за омовением старейшины Юйхэна.

История о том, как одна из учениц пыталась подглядывать за старейшиной Юйхэном, уже давно стала одним из любимейших преданий всего мира совершенствующихся, поэтому, как только незнакомец о ней упомянул, всем сразу стало смешно. Некоторые, кто был посмелее, даже покосились было в сторону Чу Ваньнина, но быстро опустили головы: лицо этого человека исказила такая ледяная ярость, что на него было жутко смотреть.

Незнакомец тем временем обошел вокруг Наньгун Сы и Сун Цютун. Вдруг, будто о чем-то вспомнив, он хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Точно! Я вдруг вспомнил, что, когда молодой господин Е выкупил барышню Сун на торгах, у нее на запястье была «гекконова киноварь», которую нанес лично мастер Ханьлинь. Если барышня Сун и впрямь чиста, словно белейший нефрит, а я беспричинно оклеветал ее, оболгал и унизил, то у нее на руке и сейчас должна быть эта киноварная точка.

Он помедлил, глядя на бледную как смерть Сун Цютун, которую била нервная дрожь, и с улыбкой продолжил:

– Барышня Сун, если вы правда желаете доказать свою невинность, может, покажете всем «гекконову киноварь»?

Приободренный Наньгун Сы тотчас обернулся и успокаивающе сказал Сун Цютун:

– Все в порядке, просто покажи ее, и...

Он осекся, увидев пепельно-серые губы на бескровном лице дрожащей крупной дрожью Сун Цютун. Наньгун Сы невольно застыл от изумления, а потом с некоторым недоумением спросил:

– Что... Что с тобой?

Сун Цютун попятилась от Наньгун Сы, прижимая рукав к своей руке. В ее глазах стояли слезы, и она не переставая мотала головой.

– Не... Не буду...

Глаза Наньгун Сы резко округлились, словно он уже понял, что именно случилось, и теперь не находил в себе сил произнести хоть слово.

Незнакомец в черном холодно усмехнулся:

– В чем дело? Не решаетесь?

– Нет, все не так... Я тоже не знаю почему... – Сун Цютун безвольно осела на пол и горько разрыдалась. – Я не знаю, я не понимаю... Умоляю вас... Пощадите...

Она крепко прижимала рукав к руке, и из-за этого невозможно было ничего разглядеть, но поведение девушки говорило само за себя: все присутствующие уже поняли, что «гекконовой киновари» у нее на руке больше не было.

Сун Цютун была обручена с Наньгун Сы именно потому, что считалась девственно-чистой. И тут вдруг при всех выяснилось, что красная точка с ее запястья бесследно исчезла.

От такого ей было уже не отмыться.

Незнакомец собирался сказать что-то еще, но внезапно в зале раздался холодный мрачный голос:

– Еще несколько дней назад...

Все посмотрели на освещенного свечами стройного и высокого Чу Ваньнина, который говорил:

– Еще несколько дней назад «гекконова киноварь» была на руке у барышни Сун, и это противоречит вашему утверждению о любовной связи между ней и молодым господином Е. Вероятно, вы просто замыслили погубить их.

По какой-то причине незнакомец в черном на это ничего не ответил. Вся его суровая властность куда-то улетучилась, и, когда он повернулся к Чу Ваньнину, его фигура словно стала мягче, утратив резкие очертания.

Незнакомец долго молчал, а потом вдруг вздохнул и произнес:

– Вы совершенно правы, уважаемый наставник Чу.

Некоторые из присутствующих попросту не поверили своим ушам. Только что этот человек своими бойкими, напористыми речами загонял своих собеседников в угол, а сейчас произносил слова мягко и вкрадчиво.

– Однако я, заметьте, не говорил, что барышня Сун и молодой господин Е уже давно состоят в любовной связи. Сказал лишь, что она у них была. Если же вы хотите узнать, когда именно они были вместе, то ответом будет: как раз примерно несколько дней назад.

– Просто чушь какая-то... – пробормотал Е Ванси.

Чу Ваньнин помрачнел еще больше и сурово проговорил:

– Не более чем голословное заявление. – Кончики его пальцев озарило золотистое сияние. – Позвольте мне самому выяснить, говорите вы правду или лжете.

– Вы...

Зрачки незнакомца вдруг тревожно сузились, и в самый последний момент он успел уклониться от внезапного и яростного удара Тяньвэнь.

– Что это вы делаете, уважаемый наставник Чу? – делано плаксивым и в то же время насмешливым тоном поинтересовался человек в черном.

Движения незнакомца в маске были настолько стремительны и совершенны, что лозе Чу Ваньнина не удавалось его опутать. Ответить ударом на удар он даже не пытался – так и носился по всему залу, преследуемый Тяньвэнь. Теперь человек в черном не пугал, а скорее забавлял: и в его тоне, и в его поведении окружающим чудилась даже толика театрального лицедейства.

– Не бейте меня, я ведь еще не договорил!

– Желаете выразить недовольство – так снимите маску для начала! – сурово отозвался Чу Ваньнин, насупив тонкие брови.

– Хотите, чтобы я ее снял? Я сниму ее попозже и покажу вам свое лицо, но не сейчас.

– Почему не сейчас?

– Я крайне уродлив лицом, еще нагоню на гостей страху здесь на свету.

Так незнакомец еще долго бегал от Тяньвэнь. Видя, что Чу Ваньнин даже не думает останавливаться и его удары становятся только сильнее и яростнее, он, видимо, понял, что дело принимает дурной оборот. Тогда он скользнул за одну из деревянных колонн и, укрывшись там от разбрызгивающей золотистые искры разъяренной лозы, крикнул:

– Е Ванси, разве ты у нас не благородный муж? Сегодня я заставлю тебя явить миру свое истинное лицо! Ты купил Сун Цютун, заставил ее себе прислуживать, попрал все моральные устои и обесчестил будущую жену своего господина! Ты... Да ты просто зверь в человеческом обличье! Настоящее чудовище, прикрытое изысканными шелками!

Тут Е Ванси по-настоящему разозлился.

– Да что это за бред?!

– А разве я неправ? Хочешь сказать, тебе неизвестно, почему «гекконова киноварь» вдруг пропала с руки Сун Цютун? – громко выкрикивал человек в черном, прячась от Тяньвэнь. – Третьего дня она стояла перед тобой на коленях, говорила, что уже отдана в невесты Наньгун Сы, просила тебя оставить свои домогательства и больше не видеться с ней, но ты упорствовал, не желал слушать, а еще сказал...

Позеленевший от злости Е Ванси процедил:

– И что же я сказал? Давай, лги дальше!

– Уже сам забыл собственные слова и желаешь, чтобы я напомнил? Ты тогда сказал... – Незнакомец прочистил горло и заговорил, подражая манере речи Е Ванси: – «Барышня Сун, выходит так, что я потратил баснословную сумму на невесту для другого, а сам остался ни с чем. Думаешь, раз ты добилась благосклонности молодого господина Наньгуна, то сможешь навсегда порвать со мной и ускользнуть? Размечталась!»

После этой реплики незнакомец еще и громко произнес «ха-ха-ха!», пытаясь звучать как заправский злодей.

Е Ванси лишился дара речи.

Глава 160. Учитель, вы еще помните технику изменения голоса, с которой мы столкнулись тогда на постоялом дворе?

Когда гости услышали это, на лицах у многих проступило презрение. Взгляды метались между Е Ванси, Наньгун Сы и Сун Цютун.

– Вот подонок... – прошептал кто-то.

– И почему молодой господин Наньгун до сих пор не рассвирепел?

– Оказывается, у барышни Сун просто не было иного выбора, поэтому и... Ох, и как тут ее винить?.. Разве могла эта девушка без семьи и друзей хоть что-нибудь сделать, оказавшись меж двух влиятельных молодых господ, словно меж двух огней?

Человек в черном тем временем наслаждался реакцией присутствующих, а потому отвлекся и поздно заметил очередной выпад лозы. На его счастье, он успел увернуться, Тяньвэнь не удалось его связать, однако лоза все-таки порвала ему плащ и нанесла неглубокую рану. Брызнула кровь. Незнакомец сдавленно охнул и больше не осмелился отвлекаться; но, даже продолжая старательно прятаться от ударов лозы Чу Ваньнина, он ни на миг не оставлял Е Ванси в покое.

– Молодой господин Е, барышня Сун так и не осмелилась никому признаться в том, что произошло третьего дня. Вероятно, она боялась разрушить вашу с молодым господином Наньгуном дружбу. Однако Небо, этот беспристрастный и справедливый судья, все видит! Неужели же у тебя совсем нет ни стыда ни совести? Так и не надумал повиниться перед честным народом?!

Е Ванси окончательно вышел из себя, но в то же время ему было смешно слушать эти обвинения.

– И в чем это я должен повиниться? – поинтересовался он.

– Ах, ни в чем? Что же, получается, барышня Сун одна во всем виновата? Конечно, она не воспротивилась, но, как мне кажется, только лишь потому, что испугалась твоих угроз. Или ты посмеешь утверждать, что она сама тебя соблазнила, а ты ни к чему ее не принуждал?

Тут Наньгун Сы, который продолжал хранить молчание, вдруг повернулся к Сун Цютун, опустил голову и коротко взглянул на нее, а затем протянул девушке руку, чтобы помочь ей встать.

Однако Сун Цютун решила, что он просто хотел лично убедиться в исчезновении «гекконовой киновари» с ее запястья. Проснувшись сегодня утром, она обнаружила, что красной точки у нее на руке больше нет, и жутко перепугалась. Подобное происшествие, если бы о нем кто-нибудь узнал, могло сильно повредить ее положению; кроме того, объяснить исчезновение метки она не могла. Затем Сун Цютун подумала, что очень скоро у них с Наньгун Сы будет первая брачная ночь, а значит, «гекконова киноварь» все равно исчезнет, так что лучше вообще никому ничего не говорить, дабы не множить недоразумения.

Кто же мог знать, что откуда ни возьмись появится какой-то незнакомец и прилюдно выльет на нее ведро помоев...

Е Ванси действительно когда-то спас ее, и она в самом деле какое-то время ему прислуживала; и «гекконова киноварь» действительно пропала с руки, и красную родинку у нее на ноге этот страшный человек описал очень точно... Похоже, теперь ей не оправдаться. Голова у Сун Цютун гудела, девушка пыталась найти хоть какой-нибудь выход – и по-прежнему не знала, что ей делать.

Ее мысли были в полном беспорядке. Она подняла свои влажные от слез глаза на толпу и увидела, что окружающие смотрят на нее с презрением и жалостью, при этом бурно споря и перешептываясь. Затем Сун Цютун перевела взгляд на невозмутимого Е Ванси, который одиноко стоял посреди толпы и терпел всеобщее осуждение.

А человек в черном продолжал носиться по залу, уворачиваясь от оружия уважаемого наставника Чу, и без остановки кричал:

– Е Ванси! Нас с тобой связывает старая вражда, и сегодня я наконец изобличу тебя, лицемер! Ты прелюбодействовал с будущей супругой своего господина! Принудил порядочную девушку к разврату! Настоящий злодей!

Сун Цютун застыла. Она внезапно поняла, что нужно делать. Смыть с себя позор ей уже не удастся, это ясно. Однако у незнакомца в черном, судя по его словам, с Е Ванси какие-то старые счеты, поэтому он и пытается всеми правдами и неправдами очернить славное имя благородного мужа Е Ванси, чьи помыслы чище белоснежного нефрита.

От обвинения в прелюбодеянии Сун Цютун было не защититься, но если подыграть незнакомцу и сказать, что это Е Ванси ее принудил, то хотя бы...

– Это он погубил меня! – в истерике завопила Сун Цютун.

Рука Наньгун Сы замерла в воздухе. Не двигаясь с места, он потрясенно глядел на девушку, словно не веря, что верный помощник его отца правда мог надругаться над его невестой.

Сун Цютун закрыла лицо руками и, задыхаясь от слез, продолжила:

– Это, это все молодой господин Е, он опозорил меня, он... Он принудил меня... Я не давала своего согласия...

Наньгун Сы пристально смотрел на нее. Пламя свечей то ярко озаряло его лицо, то вдруг меркло, отчего его глаза то загорались ярким огнем, то снова наполнялись безбрежной тьмой. Прошло немало времени, прежде чем он наконец опустил протянутую руку и хрипло, звенящим от ярости голосом сказал:

– Ты понимаешь, что говоришь?

Видя, как сильно он разгневан, Сун Цютун разволновалась еще больше.

– Молодой господин, простите меня... – сквозь рыдания сказала она, – я так боялась, что вы меня не простите, поэтому... все это время... все это время не решалась вам сказать... а еще больше... еще больше я боялась, что, если расскажу, вы с молодым господином Е возненавидите друг друга, а глава очень ему доверяет. Если бы между вами возник разлад, это бы точно навредило всей школе Жуфэн!

Плача, она склонилась так низко, что ее длинные рукава легли на пол. Изящные плечи девушки непрерывно содрогались от рыданий, и весь ее печальный вид вызывал лишь сочувствие.

– Недостойная Цютун и правда не знала, как ей лучше поступить... И обратиться за советом к главе тоже не осмелилась, только и могла, что в себе переживать свой позор... Молодой господин, Цютун так стыдно перед вами, но... но чувства Цютун к вам всегда были искренними...

Побледнев как смерть, Наньгун Сы попятился от нее прочь. Он не переставая качал головой и повторял:

– Ты понимаешь... Ты понимаешь, что говоришь?

Волосы Сун Цютун рассыпались по ее обворожительным плечам черным шелковым покрывалом. В свете свечей они блестели так, что казалось, будто они испускали свой собственный свет, и под тяжестью их атласных волн ее фигурка выглядела еще более хрупкой и беззащитной.

– Да, недостойная Цютун безмерно виновата! – плача, отозвалась она. – Не стоило мне скрывать это от вас, молодой господин, однако я совсем одна на белом свете, ни роду ни племени, и я...

Наньгун Сы резким выкриком перебил ее:

– Ты вообще понимаешь, что говоришь?!

– Я...

Его крик заставил Сун Цютун содрогнуться всем телом. Она подняла свое заплаканное прекрасное личико, и ее губы затряслись.

– Я...

– Как ты могла так поступить? Я... Я и подумать не мог, что ты на такое способна!

Услышав слова Наньгун Сы, люди вокруг невольно нахмурились и начали обмениваться многозначительными взглядами. Кое-кто не удержался и зашептал:

– Я давно слышал о том, что в школе Жуфэн мужчин уважают намного больше женщин, но никак не ожидал, что в подобной ситуации Наньгун Сы набросится не на Е Ванси, а на жестоко обиженную барышню Сун. Просто мороз по коже.

– Верно, он совсем не отличает хорошее от дурного.

Чу Ваньнин отозвал Тяньвэнь, еще когда услышал, как Сун Цютун во всем призналась. Теперь, видя разгневанного Наньгун Сы, он тоже был слегка сбит с толку.

Он помнил, что Наньгун Сы порой бывал весьма высокомерным и своенравным, но в то же время всегда вел себя порядочно и не совершал откровенно неразумных поступков. Если уж искать в этой истории виноватого, им должен быть Е Ванси, а никак не Сун Цютун.

Однако ярость Наньгун Сы явно была направлена на одну лишь Сун Цютун... Почему?

Из всех гостей один лишь Мэй Ханьсюэ спокойно сидел на своем месте и, попивая вино, наблюдал за скандалом. Будь в зале Сюэ Мэн, он бы сразу заметил, что этот Мэй Ханьсюэ совершенно не похож на того, с которым он недавно столкнулся в саду. Сейчас он выглядел как тот самый бесстыжий распутник, знакомый Сюэ Мэну еще по Персиковому источнику: раскованный красавец, чьи движения, как и взгляд, были полны затаенного кокетства.

Сун Цютун продолжала лить горькие слезы, попутно спихивая на Е Ванси всю вину за постыдный проступок. Сам же Е Ванси, видимо, ошарашенный внезапным разоблачением, не произносил ни слова, лишь стоял в полной растерянности и вытаращенными от изумления глазами глядел на женщину, которую когда-то купил в палате Сюаньюань.

– Недостойная Цютун так слаба духом, что ей не хватило мужества ради сохранения своей чистоты наложить на себя руки до того, как молодой господин Е к ней притронулся. Жалкое тело Цютун и все, что она имела, было даровано молодым господином, и теперь... теперь я понимаю свою ошибку... я... я буду беспрекословно во всем повиноваться молодому господину...

Выслушав до конца ее горестные стенания, Наньгун Сы вдруг резко поднял голову и закрыл глаза.

В свете свечей, поначалу таком ярком и теплом, на его лицо легли смутные зловещие тени. Ресницы дрогнули, словно он изо всех сил пытался сдержать что-то в себе. Обе его руки сжались в кулаки, и он судорожно сглотнул, пытаясь пережить сильнейшее потрясение.

Наньгун Сы держался. Его скулы резко заострились, а на висках вздулись вены. Наньгун Сы держался. Все его тело била дрожь, а вскипевшая кровь нещадно жгла сердце, будто языки жестокого пламени.

Он держался-держался, но в конце концов, яростно выругавшись, резко выхватил меч из ножен и одним ударом разрубил надвое низкий пиршественный стол, стоявший перед Сун Цютун. Все, хватит!

– Сун Цютун, знаешь ли ты... То, что я больше всего на свете ненавижу и никогда не потерплю, – это ложь! – Едва договорив, он тут же крикнул: – Е Ванси!

– Молодой господин.

– Е Ванси, подойди сюда!

Е Ванси молчал, не двигаясь с места.

Тогда Наньгун Сы резко обернулся и, устремив на него взгляд своих влажных, покрасневших глаз, повторил:

– Подойди!

Е Ванси выполнил приказ. Взволнованные зрители этой драмы ожидали, что сейчас Наньгун Сы вонзит меч прямо Е Ванси в грудь, а потом вспорет лицемерной скотине брюхо, вырежет сердце и швырнет его на пол. Затаив дыхание в предвкушении, люди немигающими взглядами следили за происходящим.

Наньгун Сы, тяжело дыша, какое-то время молча глядел на Е Ванси, а затем хрипло велел:

– Ты, отмени технику изменения голоса.

– Техника изменения голоса? – Гости принялись растерянно переглядываться. – А при чем тут она?

– Ого, как странно. И для чего Е Ванси техника изменения голоса? Неужели его собственный голос так ужасен, что он боялся кого-нибудь им напугать? Или же в его настоящем голосе скрывается какая-то постыдная тайна?

В ответ на требование Е Ванси опустил глаза и ответил:

– Я не могу этого сделать, молодой господин.

– Что ты такое говоришь? – опешил Наньгун Сы, глядя на него.

– Я применял эту технику каждый день начиная с тринадцатилетнего возраста, то есть уже больше десяти лет. Техника изменения голоса очень глубоко проникла в мое духовное ядро. – Помедлив, Е Ванси спокойно добавил: – Мой настоящий голос, увы, не вернуть.

Потрясенный Наньгун Сы отшатнулся и надолго умолк. Затем он поднял голову, посмотрел на мужчину, который с каким-то странным выражением на лице сидел на почетном хозяйском месте, и вопросительно пробормотал:

– Отец?

Тут Наньгун Лю наконец заговорил:

– Сы-эр, это и впрямь достойно сожаления, но... Е Ванси добровольно решил изменить свой голос. То, что все зашло так далеко, и для меня стало полной неожиданностью. В любом случае тебе не стоит так сильно переживать.

– Но ведь...

Наньгун Лю сошел с возвышения. Встав за рядами стражников, он заложил руки за спину и объявил:

– Мне известно, что вы с Е Ванси с самого детства были очень дружны, и я невероятно признателен за его верную службу в течение всех этих лет. Однако, как бы то ни было, он... вступил в преступную любовную связь с Сун Цютун, попрал моральные устои и оскорбил своего господина. Все эти тягчайшие преступления требуют самого сурового наказания.

Никто не ожидал, что Наньгун Сы в ответ на слова отца вдруг пораженно воскликнет:

– Отец!!!

Наньгун Лю взмахнул рукой. Из его ладони вырвался луч голубого света и вмиг окутал Наньгун Сы запечатывающей завесой. Тот поначалу остолбенел, но почти сразу гневно взревел и принялся биться о стенки – в бессмысленной попытке противостоять древней технике «Предостерегающая завеса», которая передавалась в школе Жуфэн из поколения в поколение. В истории школы было немало случаев отцеубийства и захвата власти, поэтому сыновья глав стали еще в детстве заключать со своими отцами соглашение на крови, согласно которому отец в любой миг мог окутать своего отпрыска изолирующей завесой, которая держалась чуть меньше половины стражи, не позволяя тому вырваться. Так что, как бы силен ни был Наньгун Сы, освободиться он не мог.

Кроме всего прочего, завеса запечатывала внутри и все звуки, поэтому никто не мог слышать, что именно кричал запертый внутри Наньгун Сы...

При нынешних обстоятельствах Наньгун Лю было выгоднее признать, что Е Ванси обесчестил Сун Цютун, чем позволить некоторым тайнам школы Жуфэн выплыть наружу. Наньгун Лю встал перед незнакомцем в черном и учтиво поклонился, обхватив левой ладонью кулак правой, после чего произнес:

– Пусть вашему покорному слуге и неизвестна причина вражды между вами, досточтимый господин, и Е Ванси, однако если бы не ваше предостережение, сегодня нашу семью постигла бы большая беда.

– Вы чересчур любезны, глава Наньгун, – сухо отозвался незнакомец в черном.

– Стража! Немедленно схватите Е Ванси и...

– Погодите, – вдруг остановил его незнакомец.

Наньгун Лю ощутил укол беспокойства, но виду не показал и спокойно улыбнулся, поинтересовавшись:

– Вы хотите что-то еще нам рассказать, господин?

– Мне показалось, это ваш сын хотел что-то сказать, но вы не позволили. Почему же вы, уважаемый бессмертный глава, так спешите посадить молодого господина Е под стражу?

– Кхм, это внутренние дела духовной школы Жуфэн, и говорить о них здесь не вполне удобно...

Незнакомец засмеялся.

– А вы и впрямь охотно поступитесь малым ради большего, уважаемый бессмертный глава. Несчастная барышня Е больше десяти лет самоотверженно служила вашей духовной школе, а вы ради сохранения лица готовы вынудить ее понести наказание без вины.

Зрители еще не успели ничего сообразить, а Наньгун уже резко переменился в лице.

Сидевший за столом Мэй Ханьсюэ усмехнулся, налил себе вина и пригубил, после чего поставил чарку обратно.

Лицо Наньгун Лю в свете свечей казалось восковым. После долгого молчания он с натянутой улыбкой спросил:

– Какая еще барышня Е?.. Господин, вы...

Глаза незнакомца ярко блеснули. Когда он вновь заговорил, чеканя каждое слово, эхо его звонкого голоса разнеслось по всему павильону, и каждый, кто слышал его слова, был потрясен ими до глубины души:

– Е Ванси вовсе не мужчина.

Глава 161. Учитель, я возьму вас в полет

‒ Е Ванси вовсе не мужчина.

Пару мгновений в зале висела тишина, а затем толпа вдруг забурлила и заклокотала!

Гости один за другим бледнели и устремляли взгляды на Е Ванси, который стоял с закрытыми глазами, низко опустив голову, и не произносил ни слова.

Не мужчина?! Этот изящный, высокий и стройный молодой человек на самом деле... на самом деле девушка?

Фраза незнакомца стала каплей воды, упавшей на раскаленную сковороду. В одно мгновение в людском море поднялись бушующие волны; кто-то громко ахнул, и вокруг тут же загудело множество голосов, затрещали, будто пузыри в кипящем масле, возбужденные речи.

– Так Е Ванси на самом деле женщина?

– Великое Небо... И как же так вышло?..

– Понятно теперь, почему Наньгун Сы даже не думал обвинять его: он прекрасно знал, кто это на самом деле! Выходит, Сун Цютун...

– Решила подставить другого, чтобы защитить себя!

– Какое коварство! Ну не вступали они ни в какую связь – и ладно, зачем же, чтобы избавиться от обвинений, непременно возводить клевету?

– И все же мне сложно в это поверить. Как Е Ванси может быть женщиной? Вообще не похож...

Пристально глядя в черные очи незнакомца своими холодно блестевшими глазами, Наньгун Лю попытался возразить:

– Господин, прошу вас думать над своими словами. Разве у вас есть какие-либо доказательства?..

– Если ваша совесть чиста, освободите Наньгун Сы, – перебил незнакомец. – К счастью, ваш сын, хоть и обладает несколько диким и необузданным нравом, все же по-настоящему порядочный и благородный человек, а вовсе не такой бессердечный, как вы.

Глядя на сальное, покрывшееся потом лицо Наньгун Лю, который в ответ лишь молча сжал кулаки, незнакомец в черном холодно добавил:

– В чем дело? Ну же, освободите его.

Наньгун Лю раздраженно тряхнул рукавами и ответил:

– Я намерен преподать урок своему недостойному сыну и не потерплю, чтобы посторонний указывал мне, что делать!

Пусть он и не признал открыто, что слова незнакомца были правдой, присутствующие тем не менее уже все поняли. Даже те, кто поначалу не верил человеку в черном, невольно засомневались и вновь принялись внимательно рассматривать красивое лицо Е Ванси, пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки, указывающие на то, что он был женщиной.

В тот миг кто-то в толпе вдруг отчетливо произнес:

– Глава Наньгун, вы все-таки неправы.

Все гости разом повернулись в сторону изящного красавца Мэй Ханьсюэ в подбитом лисьим мехом теплом одеянии. С улыбкой на лице он поднялся из-за стола и продолжил:

– Конечно, барышня Е весьма сильна и отважна, однако она, без всякого сомнения, женщина. Как мужчине, господин бессмертный глава, вам надлежит быть с ней мягким и снисходительным, а как старшему – тем более проявить доброту и великодушие. Как вы можете вот так обижать девушку, лишь бы скрыть позор духовной школы Жуфэн?

С этими словами он медленно вышел на середину зала и с легкой улыбкой продолжил:

– Некогда в Персиковом источнике вашему покорному слуге уже довелось свести знакомство с барышней Е. Тогда я сразу понял, что эта гордая и бесстрашная девушка – не чета нежным и слабым ивам, что гнутся под сильным ветром. Барышня Е совершенно очаровала меня, но, что поделать, язык мой оказался чересчур груб и неуклюж. Своими неосторожными словами я оскорбил барышню Е, вызвал у нее неприятие, и между нами произошла некоторая размолвка. Увидев воочию превосходное мастерство барышни Е и получив хороший урок, я невольно восхитился школой Жуфэн, что многие годы пестует такие таланты и где совершенствующиеся женского пола натренированы ничуть не хуже мужчин. Я также про себя воздал хвалу и несравненному наставнику барышни Е, но сегодня, глядя на ваше поведение, господин бессмертный глава... Ох, мне пришла в голову только одна мысль: блистательная духовная школа Жуфэн попросту недостойна иметь в своих рядах эту гордую красавицу.

– Господин бессмертный Мэй, вы с Е Ванси встречались лишь мельком, и в том, что вы ошиблись, нет ничего удивительного, – произнес мрачный Наньгун Лю, на губах которого тем не менее застыла неизменная улыбка. – Памятуя о нашей дружбе с куньлуньским дворцом Тасюэ, я не стану с вами спорить, однако впредь постарайтесь не допускать таких ошибок.

Теперь его голос звучал вовсе не так спокойно и непринужденно, как раньше.

Человек в черном усмехнулся и произнес:

– Молодой господин Мэй всем известен своей любовью к женскому полу. Если даже он не может сказать, мужчина это или женщина, то, пожалуй, никто в целом мире не сможет.

Когда Наньгун Лю услышал эти слова, его душа невольно воспылала гневом, и он жестким тоном произнес:

– Еще недавно вы, господин, без конца упрекали Е Ванси за то, что он обесчестил Сун Цютун, теперь же твердите, что он женщина. Что бы вы ни говорили, у вас может быть только одна цель: бросить тень на духовную школу Жуфэн и запятнать ее доброе имя!

– Не пойди я на крайние меры, разве смог бы раскрыть молодому господину Наньгуну глаза на истинное лицо барышни Сун? – заявил в ответ незнакомец. – Если бы он так неудачно женился, всю оставшуюся жизнь мучился бы от отвращения.

– Но ведь вы только что предъявляли совершенно обоснованные обвинения! И если Е Ванси – женщина, как тогда «гекконова киноварь» могла исчезнуть с руки Сун Цютун?

– А вы сами ее об этом спросите. Меня-то зачем? – Человек в черном холодно усмехнулся. – И вообще, у вас в школе Жуфэн несколько тысяч учеников мужского пола. Если вас, уважаемый глава, так беспокоит этот вопрос, можете допросить каждого из них, и наверняка найдете ответ, который вас устроит.

Поскольку происходящее затрагивало громкое имя школы Жуфэн, присутствующие старались помалкивать, но сквозившие во взглядах презрение и любопытство было не скрыть. Наньгун Лю чувствовал, как эти взгляды, будто иголки, впиваются ему в спину. Какое-то время он ничего не говорил, а потом резко повернулся к Е Ванси и крикнул:

– Подойди!

В ответ – ни движения.

– Ответь сам: обвинения барышни Сун правда несправедливы или же нет? – Наньгун Лю пристально смотрел в лицо Е Ванси. Он делал высокую ставку, зная, что у него в рукаве еще остался самый важный из козырей. Наньгун Лю знал, что Е Ванси горячо любит его сына и точно не позволит разрушить добрую славу школы Жуфэн. – Скажи же всем, кто ты на самом деле!

Е Ванси никогда ни в чем ему не противилась. С самого детства она была самым послушным камнем на его игровой доске.

Наньгун Лю отчетливо помнил тот день, когда тринадцатилетняя Е Ванси получила приказ явиться в великолепный и блестящий золотом главный зал духовной школы Жуфэн.

Когда тяжелые двери закрылись, в зале остались лишь они вдвоем.

Сидя в своем холодном как лед роскошном кресле, он взглянул на нее сверху вниз. Тринадцатилетняя девочка еще даже не начала превращаться в девушку. На ней была короткая светло-зеленая ватная курточка, косу перехватывала атласная ленточка, а на руке болтался тонкий серебряный браслет.

Наньгун Лю тогда улыбнулся и сказал ей:

– Ванси, ты уже знаешь, зачем я сегодня позвал тебя.

Е Ванси опустилась на колени, степенно поклонилась ему и ответила:

– Да, уважаемый глава.

– В прошлом твой названый отец неоднократно получал тяжелые раны. Его тело ослабло, и он больше не может командовать «тайной стражей». Ты же – его названая дочь и к тому же подруга детства Сы-эра. Я никому не доверяю, кроме тебя.

Е Ванси так и не подняла головы – продолжала тихо сидеть, прижавшись лбом к полу. Выглядывавшая из-под косы тонкая шея делала ее похожей на ягненка, который сам подставлял голову под нож мясника.

– Природа даровала тебе необыкновенный талант, и перед тобой лежит блестящее будущее. Я намерен сделать из тебя главу «тайной стражи» школы Жуфэн и поставить во главе одного из наших семидесяти двух городов. Так ты не только сможешь разделить со своим названым отцом его заботы, но и станешь верной помощницей Сы-эра. Он будет находиться на свету, а ты – в тени, и вместе вы понесете в века блестящую славу школы Жуфэн.

Он помедлил.

– Однако ничего страшного, если ты откажешься. Твой названый отец сможет продержаться еще какое-то время, пока будет искать кого-то подходящего себе на замену. Это служение потребует от тебя чересчур большой жертвы. Я все понимаю, и ты не должна себя заставлять.

С этими словами Наньгун Лю сел поудобнее в кресле и стал спокойно ждать ответа. Эта девочка была круглой сиротой, и опереться ей было не на кого. В душе Наньгун Лю уже знал, какой ответ получит, и ждал лишь ее кивка.

Е Ванси выпрямилась и спокойно взглянула ему в лицо.

На миг Наньгун Лю ощутил, как по коже пробежал холодок. Эта девочка словно видела его насквозь, все его хитрые расчеты, скрытые за притворной улыбкой. Но уже мгновение спустя Е Ванси произнесла:

– Я обязана своему названому отцу жизнью, и я согласна на все, лишь бы отплатить ему за доброту.

Наньгун Лю немного помолчал, а затем со вздохом сказал:

– И все же это несправедливо по отношению к тебе.

Е Ванси на это все так же невозмутимо и бесстрастно ответила:

– Я благодарю уважаемого главу за оказанную мне честь.

Теперь Наньгун Лю заговорил о другом:

– Однако в школе Жуфэн мужчины издавна стоят выше женщин, которые слабее телом и чересчур жалостливы. В этом мире лишь мужчина может главенствовать над целым городом и заставить других подчиняться себе. Ты очень умна, Ванси. Уверен, ты знаешь, что тебе следует сделать.

Какое-то время Е Ванси молчала. Затем она на глазах у Наньгун Лю с ледяным спокойствием сняла с запястья серебряный браслет, стянула ленту с косы и сбросила курточку на пол, оставшись в одном лишь белоснежном нижнем платье. Потом распустила косу и завязала волосы в высокий хвост. Ворвавшиеся в зал лучи солнца осветили ее высокую, стройную фигуру и волевое лицо. Пусть Е Ванси все еще обладала телом подростка, ее дух уже был стоек, будто вечнозеленая сосна.

– Недурно, – похвалил Наньгун Лю, а потом как бы невзначай, ничем себя не выдав, напомнил: – Впредь ты должна выглядеть именно так. Однако не забудь про свой голос.

Е Ванси опустила ресницы. Еще когда она только вошла в зал и опустилась на колени, сразу заметила лежавшие чуть в стороне золотистые ножницы.

Она взяла ножницы, решительным движением воткнула их себе в горло и провела вниз. На пол закапала кровь.

– Навек исчезни, прежний голос, и не меняйся никогда!

Медленно, одно за другим выплюнув слова заклинания, Е Ванси закрыла глаза и бросила ножницы на пол перед собой.

Наньгун Лю какое-то время молча разглядывал их окровавленные лезвия, а потом одобрительно произнес:

– Прекрасно, прекрасно. С сегодняшнего дня ты молодой господин Е из духовной школы Жуфэн, новый глава Тайного города. И даже если Сы-эр будет чем-то недоволен, я заставлю его уважать твое новое положение...

Когда Е Ванси снова заговорила, зал огласил уже совсем другой, юношеский голос.

– Уважаемый глава, смею просить вас об одолжении: пожалуйста, больше не позволяйте моему названому отцу в одиночку держать все на своих плечах. Отныне я готов разделить с ним все тяготы.

Да, Наньгун Лю прекрасно знал, что за человек Е Ванси.

За десять лет она выучилась вести себя как мужчина и делала это настолько безупречно, что и комар носу не подточит. Когда же тело Е Ванси начало развиваться, она стала каждый день принимать одно тайное снадобье и терпеливо сносила все мучения, чтобы в конце концов, как сейчас, внешне ничем не отличаться от других мужчин.

В глазах Наньгун Лю она была вскормленной школой Жуфэн цепной собакой, которая жаждала отплатить за любовь и заботу, а потому никогда бы не предала своих благодетелей.

Десять лет назад Е Ванси добровольно порезала себе горло, навсегда изменив свой голос; и сегодня она также его не разочарует... Наньгун Лю поставил на то, что Е Ванси поможет ему.

Нужно лишь, чтобы она сама сказала: «Я вовсе не женщина». И даже если ей не поверят, что с того?

Очевидно, незнакомец в черном угадал ход его мыслей. Он сделал пару шагов и встал прямо перед Е Ванси, поднял руку, загораживая ей путь, и произнес:

– Наньгун Лю, барышня Е отдала служению вашей духовной школе свои молодые годы. Теперь же, когда у вас закончились все уловки, вы хотите, чтобы она принесла в жертву еще и свою жизнь?

Наньгун Лю уже открыл было рот, чтобы поспорить, но тут где-то вдалеке в ночное небо внезапно воспарила яркая точка мандаринового цвета и с грохотом рассыпалась искрами: кто-то поймал еще одного оленя.

Правда, теперь, когда раскрылось столько тайн школы Жуфэн, никому из гостей уже не было дела до победителей. Взгляды всех присутствующих были намертво прикованы к происходящему в самом центре зала: к раскинутой по полу мебели, разрубленному на две половины столу, к таинственному незнакомцу в черном, что так дерзко вклинился между Наньгун Лю и Е Ванси, к жениху, который все еще находился за завесой, запертый собственным отцом, и к невесте, что сидела на коленях на полу и лила горькие слезы.

События развивались совершенно непредсказуемо, начиная с разбирательств с тайной любовной связью и полного разлада между Наньгун Сы и Сун Цютун и заканчивая тем, что один из участников скандала и вовсе оказался женщиной, а глава школы Жуфэн вдобавок отказывался признавать обман. Да уж, эта свадебная пьеса, пожалуй, ближайшие лет пять будет излюбленной темой для разговоров во всех кабачках и чайных.

Кого теперь волновала жалкая охота за тремя оленями?

Именно поэтому никто не заметил, как где-то в небе над лесной чащей появилась узкая темно-красная трещина. После того как грохот одиночного фейерверка прокатился по лесу и вспугнул стайку ворон, которые тут же стремительно взмыли в воздух и с громким карканьем унеслись куда-то в темноту, в небо устремились сразу двадцать сигнальных фейерверков. В их красноватом свете сумеречное ночное небо стало похоже на кровавый океан из мира асуров.

Только тогда гости в павильоне Шилэ наконец почувствовали неладное и толпой хлынули на огороженную террасу...

– В чем дело?

– Почему все охотники разом запустили фейерверки?

– Глядите! Там, в небе! Что это такое?

– Раскол Небес!

– Это раскол Небес!

На миг в павильоне повисла мертвая тишина, которая почти сразу взорвалась испуганными возгласами и пронзительными криками ужаса:

– Демонический небесный разлом! Откуда он взялся в Верхнем царстве?

– Он прямо над охотничьими угодьями!

– Братец! Мой братец все еще там!

– Сестрица...

Будто косяк рыб, которые, испугавшись брошенной в пруд приманки, тут же несутся к центру водоема, волнуя воды, объятые страхом люди сбились в одну большую толпу. Все мигом позабыли о постыдном скандале в школе Жуфэн и ее секретах. Наньгун Лю же, радуясь возможности отвлечь от себя внимание гостей, усилил свой голос заклинанием и прокричал:

– Не пугайтесь, уважаемые господа! Это всего лишь небольшая трещина в завесе между нашим миром и демоническим царством. Пока вы находитесь на землях духовной школы Жуфэн, вам ничто не угрожает. Я не допущу, чтобы мои гости пострадали!

С этими словами он взмахом руки призвал свой меч, вскочил на его сияющую голубым светом рукоять и повис в воздухе. Сквозь завывания ночного ветра он прокричал:

– Внутренняя стража Жуфэн, немедленно за мной в лес! Оставшиеся старейшины и ученики, вы будете охранять павильон Шилэ и гостей внутри!

Словно желая увильнуть от пристрастного допроса незнакомца в черном и не разгребать весь этот бардак, в который превратилась свадьба его сына, Наньгун Лю в сопровождении пяти отрядов стражников спешно унесся на своем мече в сторону тренировочного поля Сяоюэ.

– Все же было в порядке! Почему вдруг такое произошло?

– Верно, в Верхнем царстве никогда не случалось небесного разлома. Н-но, но почему он случился сейчас?

Люди в тревоге ходили из угла в угол по роскошно убранному павильону. Когда эти изнеженные совершенствующиеся Верхнего царства оказались перед лицом опасности, свалившейся как снег на голову, страх в их сердцах мигом переборол чувство долга. Нападение какого-нибудь одиночного демона – это неприятность, с которой легко справиться, но раскол Небес – страшная беда. Если трещина вела на верхние уровни преисподней, то изнутри хлынет рядовая, не самая сильная нечисть, победить которую будет не так уж сложно; но если все будет так, как пять лет назад в Цайде, и разлом ведет на самый нижний уровень, то...

При мысли об этом гостей била дрожь. Они помнили, что в тот раз в ожесточенной борьбе с демонами погиб даже такой прославленный уважаемый наставник, как Чу Ваньнин. Тревожась за свои жизни, люди толпились у ярко-красных перил и вглядывались в алую трещину, пересекавшую небеса далеко над лесом.

Чу Ваньнин поднялся с места и сказал Сюэ Чжэнъюну:

– Уважаемый глава, эта трещина имеет какой-то нехороший оттенок. Весьма вероятно, что по ту сторону окажутся самые нижние уровни преисподней. Я тревожусь за Сюэ Мэна и остальных, поэтому тоже отправлюсь туда.

Едва он это произнес, полы его серебристо-голубого торжественного одеяния тут же взметнулись вверх. На глазах у изумленных гостей, что стояли прямо у перил, Чу Ваньнин с помощью цингуна перескочил на ближайшую черепичную крышу и стремительно унесся в темноту.

– Юйхэн!

Сюэ Чжэнъюн хотел остановить Чу Ваньнина, но его фигура уже растаяла в ночи.

Он тихо выругался себе под нос и уже собрался бежать следом, когда кто-то внезапно удержал его за плечо. Обернувшись, Сюэ Чжэнъюн уткнулся взглядом в оскаленную в злобе бронзовую маску. Незнакомец в черном хлопнул его по плечу и, понизив голос, произнес:

– Дядя, оставайтесь здесь и защищайте тетушку, а за учителем пойду я, не волнуйтесь.

– Жань-э... – изумленно воскликнул Сюэ Чжэнъюн.

Но человек в черном прижал палец к губам и покачал головой.

Сюэ Чжэнъюн не ожидал, что таинственный незнакомец – это Мо Жань. Тот, впрочем, не стал дожидаться дальнейших вопросов; схватившись рукой за перила, он одним прыжком перемахнул через них и устремился в темноту, будто вылетевший на охоту сокол. Его плащ облаком черной туши взметнулся к небу, когда он перепрыгнул на ту же крышу, что и Чу Ваньнин ранее. Не прошло и пары мгновений, как Мо Жань вслед за своим учителем бесследно исчез в темноте.

– Учитель!

Пробежав по крышам где-то с полпути, недовольный маленькой скоростью Мо Жань призвал клинок, с которым ранее заключил соглашение, вскочил на него и быстро догнал Чу Ваньнина.

Сняв с лица страшную бронзовую маску, Мо Жань крикнул:

– Подождите меня!

Глаза Чу Ваньнина расширились от изумления.

– Так это был ты?

– Забирайтесь на меч, учитель. Я все расскажу вам по дороге.

Чу Ваньнин схватился за протянутую руку, подпрыгнул и опустился ногами на парящее лезвие. Встав поустойчивее, он хотел было отпустить руку, но широкая загрубелая ладонь Мо Жаня только крепче обхватила его пальцы. Мо Жань стоял сзади, и, как только заговорил, его горячее дыхание обожгло ухо Чу Ваньнина, которому даже на промозглом ночном ветру стало жарко.

– Этот меч слишком норовистый и летает очень быстро, так что лучше держитесь крепче, учитель, – предупредил Мо Жань.

Пока они летели вперед, Чу Ваньнин спросил:

– Выходит, все, что недавно произошло в пиршественном зале, – твоих рук дело?

– Да. За годы скитаний я услышал об этой Сун Цютун немало интересного, – пояснил Мо Жань. – Пусть она и слишком труслива, чтобы творить крупное зло вроде убийств или уничтожения целых городов, но на низости вроде предательства и на клевету вполне способна. Если бы она вышла замуж за Наньгун Сы и стала молодой госпожой школы Жуфэн, боюсь, эта духовная школа стала бы еще гаже, чем сейчас.

– Еще хуже она быть уже не может, – возразил Чу Ваньнин.

Помедлив, он вдруг нахмурился, снова взглянул на черный плащ Мо Жаня и с подозрением спросил:

– Кстати говоря, а откуда ты знаешь, что Е Ванси – девушка?

Глава 162. Учитель, я буду сражаться вместе с вами

‒ Не буду скрывать: я узнал об этом еще в Персиковом источнике.

На самом деле Мо Жаню было об этом известно еще с прошлой жизни, но сказать Чу Ваньнину правду он, разумеется, не мог.

– Как-то я шел по тропинке и услышал, как Мэй Ханьсюэ с другими учениками школы дворца Тасюэ обсуждают Е Ванси, – с улыбкой продолжал сочинять небылицу Мо Жань. – Я тогда поверил наметанному глазу Мэй Ханьсюэ, а когда сам при случае присмотрелся, еще больше уверился в том, что Е Ванси точно не мужчина.

– И почему же?

– Учитель, вы никогда не замечали, что она носит одеяния только с высоким воротом? Таким, который целиком закрывает шею, весьма причудливого кроя. Обычно у людей бывает пара-тройка подобных нарядов, а у нее все такие.

– Я этого не замечал.

Мо Жань поднял свободную руку и приложил ее ребром к шее Чу Ваньнина.

– Все ее воротники достают примерно досюда.

Показывая, Мо Жань нечаянно слегка коснулся подушечками пальцев кадыка Чу Ваньнина. Эта небольшая выпуклость выглядела такой хрупкой и беззащитной, что Мо Жань не стерпел и задержал на ней пальцы на миг дольше, чем нужно. Надо же, думал он, обычно такой яростный и строптивый учитель взял и позволил ему коснуться своего уязвимого горла. Значит, учитель доверяет ему, даже не думает от него защищаться... Мо Жань так увлекся этими мыслями, что перестал следить за дорогой. Меч и впрямь оказался норовистым. К моменту, когда Чу Ваньнин вдруг крикнул: «Осторожно!» – было уже поздно что-либо предпринимать: тяжелый клинок на полной скорости врезался в высоченное дерево.

Бам! Еще не успев сообразить, что произошло, Мо Жань крепче сжал руку Чу Ваньнина. Он был так встревожен, что, окликнув учителя, случайно назвал его Ваньнином; однако его оклик прозвучал слишком быстро и почти сразу потонул в оглушительном треске ломающихся ветвей, поэтому наставник ничего не услышал.

Чу Ваньнин так разозлился, что у него даже голова закружилась. «Полеты на мече... Полеты на мече... – думал он. – Да какие еще полеты?! Чем ему не угодил бег по твердым и надежным крышам? Лишь бы покрасоваться!»

Они вдвоем рухнули вниз. Мо Жань приземлился первым – упал спиной на усыпанную мелкими камушками лесную землю. Хоть он и не поранился, приземление все равно вышло очень болезненным. И тем не менее, лежа на спине и глядя на поблескивающие сквозь переплетение ветвей звезды, Мо Жань вдруг почему-то почувствовал себя совершенно счастливым. Ха-ха, как же хорошо, что первым упал он, а не учитель.

Не удержавшись, Мо Жань улыбнулся. Пусть Чу Ваньнин рухнул ему прямо на грудь и от удара у него теперь болели еще и ребра, он все равно не мог сдержаться. От широкой улыбки его глаза сощурились, а ямочки на щеках стали такими же глубокими, как его полный преданности взгляд.

Подняв голову, Чу Ваньнин увидел улыбку на лице ученика и невольно рассвирепел:

– И чего ты улыбаешься?! От удара о землю совсем умом ослаб?

Это было совсем не к месту, но Мо Жаню внезапно жутко захотелось погладить Чу Ваньнина по волосам.

Как только у него возникло такое желание, он взял и тут же это сделал.

Чу Ваньнин был прав: похоже, от удара его ум и впрямь помутился.

– Учитель...

Голос прозвучал так приторно, что Чу Ваньнин сперва одеревенел от изумления, а потом залился румянцем и поспешил суровым криком вернуть себе утраченное достоинство:

– И чего ты меня зовешь? Даже с собственного меча умудрился упасть, тоже мне мастер!

Мо Жань тихонько вздохнул и последний раз провел рукой по его волосам, а потом откашлялся и со страдальческой улыбкой произнес:

– Ваши упреки, учитель, вполне обоснованы. Только, пожалуйста, поскорее встаньте с меня.

С лицом чернее тучи Чу Ваньнин проворно вскочил на ноги и помог подняться ученику.

– Как ты? – сухо спроси Чу Ваньнин. – Не сильно ушибся?

– Нет, я в порядке. – Мо Жань улыбнулся. – У меня тело почти железное, прекрасно переносит падения.

Чу Ваньнин хотел сказать еще что-то, но вдруг заметил у Мо Жаня на голове увядший цветок – видимо, запутался у него в волосах во время падения.

– У тебя на голове... – начал Чу Ваньнин, прищурив раскосые глаза.

– Рана?

Мо Жань поднял руку и ощупал голову, но никакой раны не обнаружил.

– Нет, цветок распустился.

Чу Ваньнин нарочито небрежно снял с его головы цветок и вручил с каменным лицом. Мо Жань почувствовал себя неловко и стыдливо поскреб затылок, улыбнувшись еще ослепительнее.

Чу Ваньнин отвернулся, негромко кашлянул и сказал:

– Раз все в порядке, тогда идем.

– На ме... – начал было Мо Жань.

– Никаких мечей! – Чу Ваньнин с возмущением обернулся и бросил на ученика гневный взгляд. – Только цингун!

– Цингун так цингун. – Мо Жань сделал рукой подзывающий жест, поймал меч и с явной неохотой убрал его в свой мешочек цянькунь.

Впрочем, чем глубже они забирались в чащу, тем гуще становилась поросль, поэтому на мече они в любом случае летели бы медленнее, чем когда двигались при помощи цингуна. Чу Ваньнин мастерски владел этим искусством и несся вперед очень быстро, едва касаясь ногами земли.

В лицо Мо Жаню дул ледяной ветер, мало-помалу остужая его разгоряченные мысли.

Внезапно откуда-то спереди донесся голос Чу Ваньнина, который совершенно безразличным, бесцветным тоном поинтересовался:

– А откуда ты узнал про родинку на ноге у Сун Цютун?

Мо Жань, застигнутый врасплох этим вопросом, так опешил, что на миг отвлекся от дороги. Бам! И прославленный, великий и непревзойденный уважаемый наставник Мо вновь врезался головой в ствол сосны.

– Ты что, страдаешь куриной слепотой? – поинтересовался Чу Ваньнин.

– М-м-м, нет, – ответил Мо Жань, – прошу прощения, учитель. Сегодня я немножко рассеянный.

Чу Ваньнин слегка нахмурил брови, а затем, осененный какой-то новой мыслью, внезапно взъярился:

– Неужто это из-за родинки Сун Цютун у тебя в голове такая неразбериха? Для совершенствующегося самое важное – уметь очистить сердце и разум. Далеко ли ты продвинешься на этом пути, если одной лишь мысли о женской красоте достаточно, чтобы тебя с него сбить?

Мо Жань ответил не сразу. Он понимал, что слова Чу Ваньнина звучат достаточно разумно, вот только кое в чем учитель ошибся: женская красота Сун Цютун его уже давно не восхищала.

Он вздохнул и, ласково взглянув на Чу Ваньнина, отозвался:

– Учитель, такие, как барышня Сун, меня совсем не привлекают. Это вы надумываете. А про родинку у нее на ноге я тоже услышал от других, от слуг в палате Сюаньюань, своими глазами я ее не видел, так что, пожалуйста, не сердитесь.

– Да на что мне сердиться? Ладно, тогда спрошу еще: если Е Ванси – женщина, почему с запястья Сун Цютун пропала «гекконова киноварь»? Вряд ли это лишь совпадение.

– Конечно же нет. Учитель, помните тот браслет, который я подарил Сун Цютун?

– Да.

– Я наложил на него свое самодельное заклятие. – Мо Жань помедлил, прежде чем продолжить. – Я потратил на него четыре дня, и результат получился не очень, но мне было нужно только одно: чтобы, пока браслет на руке у Сун Цютун, заклятие скрывало киноварную метку мастера Ханьлинь.

Чу Ваньнин ничего на это не ответил, но едва заметно изменился в лице.

Ему показалось, что Мо Жань что-то от него скрывает.

За эти годы его ученик сильно изменился. Он почти научился не совать нос в чужие дела, однако не мог пройти мимо, если в этих самых «чужих делах» вдруг замечал очевидную несправедливость, и был готов во что бы то ни стало помочь. Однако потратить столько времени и усилий – даже создать новое заклятие! – только для того, чтобы раскрыть всем глаза на истинную суть какой-то девушки и не дать ей выйти замуж за молодого господина школы Жуфэн, – это было как-то слишком.

Либо у Мо Жаня с Сун Цютун давняя вражда, либо они с Е Ванси – близкие друзья. В противном случае он бы точно не стал вмешиваться.

По наступившей тишине Мо Жань сразу понял, о чем думал наставник.

Ускорившись, он догнал Чу Ваньнина и побежал рядом.

– Учитель.

– Что? – равнодушно отозвался Чу Ваньнин.

Разумеется, о событиях своей прошлой жизни Мо Жань рассказать не мог, но и оставлять учителя мучиться сомнениями тоже не хотел. Подумав, он решился высказать Чу Ваньнину ту часть своих настоящих мыслей, которую мог озвучить:

– Учитель, Е Ванси очень хорошая. Она не пожалела огромных денег, чтобы спасти из палаты Сюаньюань женщину, которую видела впервые в жизни, и вам это хорошо известно.

– Угу.

– А еще Е Ванси горячо любит Наньгун Сы. Вы это заметили, учитель?

– Допустим. Нынешним вечером, можно сказать, увидел это воочию.

– Очень хорошо, что вы заметили. Я же, поскольку с давних пор знал, кто Е Ванси на самом деле, все это время понимал, что творится у нее на душе. Сун Цютун, которая не подозревала, что Е Ванси девушка, лишь благоговела перед ней, и все – никаких враждебных намерений у нее не было. А вот если бы Сун Цютун вышла замуж за Наньгун Сы, она наверняка узнала бы тайну школы Жуфэн, и еще одна женщина, любящая Наньгун Сы, сразу бы стала для нее как бельмо на глазу.

Мо Жань осекся, вспомнив, как в прошлой жизни Сун Цютун из ревности возненавидела Чу Ваньнина, воспользовалась тем, что ее супруга не было во дворце, и велела один за другим вырвать ему все ногти на руках.

Что бы стало с Е Ванси, попади она в лапы к такой страшной женщине? Ответ очевиден.

Зло, которое творила Сун Цютун, было похоже на выдирание ногтей: шуму от него было мало, но оно позволяло ей спрятаться за более жуткими чужими злодеяниями и таким образом продолжать благополучно существовать.

В этом мире тех, кто творит добро, и ужасных злодеев ждет одно и то же: падая, Небеса первыми придавят тех, кто сильнее возвышается над остальными. Первыми пострадают самые благодетельные, такие как Чу Сюнь, которого к погибели подтолкнуло всего несколько пар слабых рук. Первыми придавливает и самых отъявленных злодеев, таких как Тасянь-цзюнь, который лишил жизни десятки тысяч человек и утопил Поднебесную в крови.

Однако если бы не мелкое, повседневное зло, что годами копилось в его жизни, если бы не толпы порочных людей, чьи плохие деяния не считались такими уж злодейскими, если бы все это не оставило на душе Мо Жаня столько шрамов, разве появился бы на свете негодяй по имени Мо Вэйюй, известный как «Владыка, попирающий бессмертных»?

– А ты не боишься навлечь на себя неприятности? – спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань и сам понимал, что слегка перегнул палку.

Репутация и благополучие школы Жуфэн его не волновали, просто он помнил, что в прошлой жизни своими руками погубил Е Ванси, и, значит, задолжал ей целую жизнь, а потому без колебаний пошел на этот трюк с переодеванием, хотя знал, что может навлечь на себя серьезные подозрения.

Мо Жаню хотелось сделать все возможное, чтобы не только у Чу Ваньнина, но и у всех остальных, с кем он в прошлой жизни обошелся несправедливо, в нынешней все сложилось лучше. Он по-прежнему надеялся, что это поможет ему хоть немного искупить вину.

– Боюсь, конечно, – ответил Мо Жань, – но, если б я, зная правду, так ничего и не сделал, меня бы замучила совесть.

Чу Ваньнину, конечно, действия Мо Жаня казались чрезмерно рискованными, но такое объяснение его вполне удовлетворило. В тот самый миг внезапный порыв ветра принес с собой крепкую тошнотворно-сладкую вонь, а впереди резко взметнулся мощный духовный поток неизвестного происхождения.

Чу Ваньнин еще не успел ничего понять, а Мо Жань уже с исказившимся лицом прошептал:

– Плохо дело! Это «Партия Чжэньлун»!

– Вон там.

Ветер гнал сквозь густую ночную тьму трупную вонь. Из трещины в небесах уже полезли демоны, а от земли к небесам, точь-в-точь как тогда в Цайде, устремлялись пять световых столбов, каждый из которых соответствовал одному из пяти элементов – металлу, дереву, воде, огню и земле.

Взгляд Чу Ваньнина блеснул холодом.

– Это он.

Мо Жань, разумеется, прекрасно знал, о ком он говорил. Озеро Цзиньчэн, Персиковый источник, Цайде... Пять лет он сидел тихо, а теперь вернулся. Тот самый злодей, что всегда прятался где-то за кулисами, – фальшивый Гоучэнь!

Однако Мо Жаня преследовало смутное ощущение, что эта «Партия Чжэньлун» значительно отличалась от всех прошлых. Никакого прикрытия, никакого притворства... Как будто этот человек был твердо уверен в победе и стремился к ней, даже не глядя по сторонам.

Где-то в чаще испуганно вспорхнула стайка птичек и, хлопая крыльями, разлетелась во все стороны. Мо Жань одним рывком догнал Чу Ваньнина, и они вместе поспешили к месту небесного разлома. Когда они уже были совсем близко и Мо Жань увидел полчища нечисти, рвущейся из трещины, он пробормотал:

– Самый нижний уровень...

На этот раз все и впрямь было точно так же, как в Цайде пять лет назад: трещина снова вела на самый нижний уровень преисподней!

Мо Жань почти в панике развернулся и схватил Чу Ваньнина за запястье.

– Учитель, не ходите!

– Не мели вздор.

Мо Жань понимал, что сказал глупость, но уже в двух своих жизнях дважды видел, как раскалывалось небо, и воспоминания о страшных последствиях преследовали его, как дурной сон. Разве мог он не тревожиться, увидев это в третий раз?

Однако какой прок был от этого «не ходите»?

Природу человека очень сложно изменить, особенно такого, как Чу Ваньнин. Даже если бы ему тысячу раз дали возможность выбирать – сражаться или отступить, он бы никогда не сбежал от опасности. Знавший это Мо Жань просто смотрел на учителя и молчал, не зная, что сказать.

Чу Ваньнин бросил на него короткий взгляд и произнес:

– Не беспокойся. Я буду осторожен.

С этими словами он вскинул руку и призвал Тяньвэнь. Яркое золотистое сияние заструилось в ночи, разбрызгивая вокруг искры.

Какое-то время Мо Жань пристально глядел на своего учителя, а потом наконец тихо вздохнул. Его руку тоже окутал ослепительный свет, и миг спустя в ней появилась Цзяньгуй. Сияющая алым лоза прекрасно сочеталась с золотистой Тяньвэнь. Теперь, встретившись вновь спустя долгое время, оба божественных оружия выглядели спокойными и собранными, готовыми в любой момент явить свою всесокрушающую силу.

– Хорошо, я все понимаю и не буду больше вас отговаривать. Что бы вы ни делали, учитель, я буду рядом.

Блеск божественного оружия отражался в их глазах: алое сияние, яростным пламенем окутывающее золотое, и золотистый свет, смешавшийся с огненными всполохами алого.

– Я последую за вами, учитель.

Глядя на то, как исступленно Мо Жань жаждет сражаться с ним бок о бок, Чу Ваньнин ощутил, как его душа наполняется теплом, но в то же время этот порыв застиг его врасплох.

Поэтому он поднял руку, ткнул Мо Жаня пальцем в лоб и заявил:

– Поблажек не будет.

Мо Жань сперва опешил, а потом отвел руку Чу Ваньнина со своего лба, сжал ее в ладони и со смехом произнес:

– Хорошо, не будет так не будет. Идемте.

И тени двух небожителей, озаренные красно-золотым сиянием божественного оружия, понеслись через ночь. Им потребовалось совсем немного времени, чтобы добраться до самого дальнего угла охотничьих угодий школы Жуфэн.

До озера Ганьцюань.

Добравшись до места, Чу Ваньнин с Мо Жанем затаились в мандариновой рощице и стали наблюдать за происходящим на озере. Что-то перекрыло поток духовной силы, которая питала озерную воду, и в эту зимнюю ночь его гладь мигом покрылась толстой коркой льда. Вокруг озера располагалось четыре магических печати, в центр каждой из которых было воткнуто сияющее оружие.

– Четыре божественных оружия, принадлежащих к разным элементам? – тихо произнес Чу Ваньнин.

Мо Жань изумленно замер, а потом ответил:

– Выходит, все дела последних пяти лет о краже божественного оружия и впрямь были связаны с ним...

– Но тогда в Цайде он использовал человеческие сердца. Почему вдруг решил поменять способ?

Мо Жань уже хотел что-то ему ответить, но Чу Ваньнин поднял палец, останавливая:

– Тихо. Гляди туда.

Посмотрев в направлении, куда указывал Чу Ваньнин, Мо Жань увидел в отдалении толпу стражников школы Жуфэн, которые неторопливо шли по поверхности озера. Среди них были и молодые совершенствующиеся, отправленные с пира на охоту. Из груди у каждого непрерывно струился тонкий поток духовной силы, и эти ручейки стекались прямо к божественным оружиям, воткнутым с четырех сторон озера. Благодаря этим мощным и чистым потокам сияние вокруг оружия непрестанно усиливалось, и их свет, собираясь воедино, несся ввысь, бешено разрывая небесную твердь, все шире и шире раскрывая огромную трещину, ведущую на самый нижний из уровней преисподней.

Глаза Мо Жаня широко распахнулись от изумления:

– Что это они делают?

– Видимо, у стражников затуманилось сознание, и они уже под властью «Партии Чжэньлун».

Чу Ваньнин вдруг нахмурился, и его мрачный взгляд, блуждающий по лицам в толпе, замер. Он резко побледнел, что случалось с ним совсем нечасто, и стиснул плечо Мо Жаня дрожащими пальцами.

– Что такое?

Мо Жань повернул голову. Миг спустя он заметил среди бредущих людей знакомую фигуру и в ужасе воскликнул:

– Сюэ Мэн?!

Глава 163. Учитель и Бугуй

Как и у остальных двадцати с лишним молодых охотников, в теле Сюэ Мэна находился камень вэйци «Партии Чжэньлун», и парень без остановки бродил вокруг озера, глядя в никуда пустым взглядом. Когда с неба посыпалась нечисть, он вместе с остальными бесстрашно бросился на них, как марионетка, что не боится ни боли, ни смерти. Они безжалостно рубили демонов мечами, не давая им нарушить целостность печати, но на тех, кому удавалось выбежать за ее пределы и скрыться в темноте, они уже не обращали никакого внимания.

Предназначение «камней» было очевидным – защищать Печать пяти элементов.

Видя, что его ученик находится во власти злой воли, Чу Ваньнин какое-то время терпел, но потом не выдержал – попытался броситься ему на помощь, но Мо Жань удержал его.

– Отпусти, – процедил сквозь зубы Чу Ваньнин.

– Не надо, учитель, подождите немного...

– Зачем? Это же Сюэ Мэн!

Чу Ваньнин был слишком силен, и Мо Жаню было тяжело удерживать его одной рукой, так что пришлось покрепче обхватить учителя за шею, а другой рукой зажать ему рот. Пока Чу Ваньнин бился, пытаясь вырваться, Мо Жань наклонился к его уху и тихо произнес, опалив ему щеку горячим дыханием:

– Нам не стоит лезть напролом. Пожалуйста, не поддавайтесь влиянию чувств и послушайте меня, хорошо?

Ответом ему был удар локтем под ребра. От боли Мо Жань ослабил хватку, и Чу Ваньнин вырвался. Тяжело дыша, он устремил на ученика гневный взгляд своих раскосых глаз и глухо произнес:

– Все, кто находится во власти «Партии Чжэньлун», слишком быстро теряют духовную силу, а здесь повсюду злобная нечисть. Если на него нападут, он погибнет!

– Не погибнет.

Чу Ваньнин вопросительно посмотрел на него.

Мо Жань, чей взгляд горел уверенностью, схватил его за руку и решительно заявил:

– Я разбираюсь в том, как действует «Партия Чжэньлун». Поверьте мне.

Глядя на его серьезное, решительное лицо, Чу Ваньнин невольно опешил, но стал дышать спокойнее. Тут откуда-то издалека внезапно донесся жуткий вой. Они оба резко обернулись и увидели, как вырвавшийся из разлома в небе демон несется прямо на Сюэ Мэна...

Вжух! В лезвии Лунчэна отразился холодный свет молодой луны, и Сюэ Мэн, двигаясь проворнее ласточки, вмиг пронзил демона насквозь!

– Находясь во власти «Партии Чжэньлун», живые люди по капле теряют духовную силу до тех пор, пока она не иссякнет совсем. Однако Сюэ Мэна подчинили совсем недавно, и пока ему ничего не грозит.

Чу Ваньнин оглянулся на Мо Жаня, и меж его бровей пролегла хмурая складка.

– Откуда тебе это известно?

– Узнал во время странствий.

Тело демона рухнуло на землю и рассыпалось пеплом. С лезвия Лунчэна, который Сюэ Мэн держал в опущенной руке, капала черная кровь, оставляя на снегу причудливые узоры.

Лунный свет упал на холодное лицо Сюэ Мэна с темными, потухшими глазами.

Сердце Мо Жаня сжалось от боли и тревоги.

В прошлой жизни Сюэ Мэн так и не побывал камнем «Партии Чжэньлун». Кто же все-таки...

Внезапно неподалеку послышался шум шагов. Придя в себя, Мо Жань прошептал:

– Кажется, кто-то идет.

Из леса и впрямь вышли двое. Пройдя по поверхности замерзшего озера, они остановились в самом центре печати, которая тотчас загорелась ярким зеленым сиянием. Один из двоих незнакомцев держал в руке какое-то божественное оружие, но со своего места Мо Жань не мог рассмотреть, какое именно.

Затем этот человек ударом ладони расколол лед и вставил оружие прямо в центр печати. В тот же миг в небо ударил столб яркого света; темные тучи разошлись, и из-за пелены облаков вышла луна, пролив свой холодный свет на две фигуры, стоявшие на искрящемся, словно бы подвижном льду.

Один из них был одет в роскошный, расшитый золотом праздничный костюм с наброшенным сверху плотным зимним плащом, а на голове у него была широкополая бамбуковая шляпа, мешавшая разглядеть черты лица. Его спутник стоял на льду босиком, и казалось, будто холод его совсем не беспокоит.

Этот второй поднял голову и взглянул на трещину в небе, которая все продолжала расползаться вширь.

Глаза Мо Жаня округлились от изумления.

– Как такое возможно?

Сюй Шуанлинь?!

Удивлению Мо Жаня не было предела – он был просто-напросто потрясен увиденным. Сюй Шуанлинь... Старейшина Шуанлинь?

Но ведь он приходился Е Ванси названым отцом и в прошлой жизни погиб, закрыв его от летящего кинжала своим телом. Как такой добродетельный человек мог здесь оказаться?!

Чу Ваньнин не вполне понял причины такой сильной растерянности Мо Жаня и, легонько похлопав его по плечу, тихо сказал:

– Приготовься.

– Почему он до сих пор не появился? – произнес человек в шляпе, стоявший подле Сюй Шуанлиня.

Мо Жань тотчас узнал голос Наньгун Лю.

По его тону было ясно, что Наньгун Лю недоволен и сильно нервничает.

– Да чтоб тебе пусто было! – выругался он. – Ты не мог нигде ошибиться?

– Подождем еще немного, и будет понятно, – ответил Сюй Шуанлинь.

– Давай побыстрее! Надо еще больше расширить эту трещину. В любой момент меня могут хватиться гости и послать кого-то на поиски. Будем медлить – точно не успеем!

– Я знаю, ты нервничаешь, но неужели ты не понимаешь, что быстрее расширить разлом Небес нельзя? В прошлый раз в Цайде именно из-за спешки все вышло из-под контроля и на место прибыли все Десять великих школ. Если ты не возьмешь себя в руки, все старания пойдут прахом.

– Эх!

Сюй Шуанлинь опустил веки и добавил:

– Глава Наньгун, ты с таким трудом нашел пять божественных предметов оружия, принадлежащих к пяти разным элементам, которые могут поглощать и накапливать духовную силу совершенствующихся, ты ждал этого момента столько лет, так почему не можешь потерпеть всего одну короткую ночь?

– Ты прав. – Наньгун Лю глубоко вдохнул и кивнул. – Я ждал пять лет... Нет, почему пять? Я ждал с того самого дня, как стал главой школы Жуфэн...

Он сунул руку в рукав и погладил кольцо на большом пальце. Его глаза сверкнули мрачным блеском.

– Все это время я ждал... – пробормотал Наньгун Лю.

– Ожидание подошло к концу.

В тишине над озером внезапно, как гром среди ясного неба, разнесся звенящий от ярости мужской голос. Двое на льду испуганно переглянулись.

Луна, висящая в небе над хвойным лесом, озарила стройную фигуру мужчины в развевающихся серебристо-голубых одеждах; прищурив раскосые глаза, он стоял на верхушке одного из деревьев. На фоне яркого праздничного одеяния его лицо казалось ледяной маской, выточенной из белого нефрита, от красоты которой веяло пронизывающим до костей холодом.

– Довольно, Наньгун Лю.

Пораженный Наньгун Лю тут же яростно заскрежетал зубами.

– Чу Ваньнин!

Тяньвэнь с треском разбрызгивала золотые искры, и ее сияние отражалось в темных глазах Чу Ваньнина, чей взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Ай да Юйхэн Ночного неба, Бессмертный Бэйдоу! Что же ты в Цайде не помер, а? Снова явился мешать мне, проклятая тварь!

Чу Ваньнин на миг застыл и, сдвинув брови, сурово поинтересовался:

– Так то бедствие пять лет назад – твоих рук дело?

Поняв, что ничего скрыть уже не удастся, да и не имея такого желания, Наньгун Лю холодно усмехнулся.

– И что с того?

Чу Ваньнин вскинул над головой Тяньвэнь, цунь за цунем повел по лозе пальцами, и та, словно отполированная, засияла под его прикосновениями, будто белое золото. Взгляд, направленный на Наньгун Лю, был хищным и острым, как у сокола.

– Когда ты пришел к озеру Цзиньчэн за оружием, – сказал Чу Ваньнин, – и священный зверь потребовал взамен духовное ядро твоей жены, ты без малейших сомнений вырезал ее сердце и бросил в воды озера. Тогда я преисполнился к тебе глубочайшего отвращения и так возненавидел, что готов был убить, но ты сказал, что Наньгун Сы еще слишком мал и его нельзя оставлять без отца... Ты утверждал, что это было лишь короткое помутнение разума и что теперь тебя без конца мучает совесть... А еще пообещал, что отныне и впредь в школе Жуфэн будет царить полный порядок, а ты сам больше никогда не станешь творить зло, ты...

Когда его пальцы добрались до самого кончика ивовой лозы, она вспыхнула ярким золотистым светом. Словно разгрызая и выплевывая каждое слово, Чу Ваньнин процедил:

– Ты погряз во зле, Наньгун Лю! До чего же ты жесток и порочен!

– Винишь во всем меня? – Наньгун вдруг мрачно ухмыльнулся. – Почему же вы, уважаемый наставник Чу, не вините собственную слабость и неопытность? Тебе же тогда было всего пятнадцать или шестнадцать, не так ли? Ты был сама простота и наивность. Пара убедительных фраз, пущенная к месту слеза и маленький Сы-эр как предлог – и ты тут же отпустил меня. Хе-хе, уважаемый наставник, а тебе не кажется, что во всем происходящем сейчас виноват и ты в том числе, потому что в свое время проявил ко мне снисхождение?

Он едва успел договорить, как к небу взметнулся яростный вихрь – это Тяньвэнь, прорезав золотой полосой темную ночь, устремилась прямо к месту, где стоял Наньгун Лю. Изящно пронесшись над озером длинной плетью, Тяньвэнь взметнула к небесам языки золотистого пламени, и покрывавший озеро Ганьцюань лед раскололся на две половины, брызнув осколками!

Наньгун Лю тут же громко крикнул:

– В атаку!

Марионеток, бродивших по берегу озера Ганьцюань в ожидании приказов, внезапно охватило сияние. Одна за другой они повернули головы и ринулись на Чу Ваньнина. Сюэ Мэн, как самый сильный, мчался впереди всех.

Дзынь!

Лунчэн яростно схлестнулся с Тяньвэнь. Боясь ранить Сюэ Мэна, Чу Ваньнин своевременно отозвал оружие и отскочил назад, гневно выкрикнув:

– Наньгун Лю, ты сражаешься чужими руками! Разве это можно назвать мастерством?!

– Ха-ха-ха! – Наньгун Лю рассмеялся. – Не позволить тебе использовать свои техники и убить меня – чем не мастерство? Дерись-дерись, они все живые люди, просто стали камнями в моей «Партии Чжэньлун», только и всего. Эй, Чу Ваньнин, а юный господин Сюэ – твой ученик, верно? Сможешь поднять на него руку? Ты совершенно беспомощен, и тебе остается только ждать смерти, прямо как десять с лишним лет назад, на озере Цзиньчэн, когда ты ничего не мог поделать, кроме как отпустить меня, ты...

Он вдруг осекся, и его улыбка застыла, словно ему в лицо выплеснули таз ледяной воды и вместо сияющего пламени ликования осталась лишь дымящаяся черная сажа. Слишком уж холодным и невозмутимым был взгляд Чу Ваньнина.

Наньгун Лю пристально уставился на его спокойное, непоколебимое лицо и внезапно ощутил острый укол тревоги. Его невольно пробрала дрожь, и голос, вырвавшись из дрогнувших губ, прозвучал даже как-то нерешительно:

– Что ты задумал?..

Но Чу Ваньнин не собирался тратить время на пустую болтовню. Холодно сверкнув глазами, он поднял Тяньвэнь над головой, взмахнул ей и громко приказал:

– Тяньвэнь, «Десять тысяч гробов»!

Из-под земли вырвались десятки золотистых ивовых лоз и одну за другой опутали всех марионеток-«камней». Затем еще одна лоза, очень толстая, крепкая и тяжелая, вырвалась из-подо льда, подобно мифическому дракону Цан-Луну. Посыпалась ледяная крошка. Чу Ваньнин взмыл в воздух и опустился прямо на кончик исполинской лозы, после чего сел, вскинул длинную сильную руку с развевающимся на ветру рукавом и четко проговорил:

– Явись, Цзюгэ!

Из середины его ладони заструилось золотистое сияние, и из его тонких лучей у него на коленях возник иссиня-черный гуцинь, который с одного конца постепенно сужался и закручивался кверху, будто высохшее дерево, что все еще пыталось расти. Его конец расходился пышно цветущими ветвями красной яблони, а белые струны сверкали, словно ледяные, и над каждой поднимался едва заметный морозный парок.

Божественное оружие Цзюгэ.

Излюбленная техника Тяньвэнь, «Смерч», использовалась для убийства; коронная же техника Цзюгэ звалась «Гимном» и могла очищать от зла сердца всех, кто слышал ее песнь. Чу Ваньнин только несколько раз легонько коснулся струн и сыграл короткий отрывок «Гимна», а на лицах людей, поневоле ставших камнями в «Партии Чжэньлун», уже появилось замешательство. Все, кто до этого яростно барахтался в железной хватке лоз Тяньвэнь, теперь растерянно оглядывались по сторонам, словно были сбиты с толку.

Разъяренный Наньгун Лю кинулся было читать какое-то заклинание, пытаясь противостоять технике Чу Ваньнина. У него даже жилы на лбу вздулись от напряжения, но он быстро понял, что заклятие здесь не поможет, и в гневе крикнул себе за спину:

– Шуанлинь, иди и заставь его гуцинь замолкнуть!

– Я? Ой, ладно, ладно.

Сюй Шуанлинь вздохнул и с явной неохотой собрался взлететь к верхушке гигантской лозы, где сидел Чу Ваньнин, но тут прямо перед ним неожиданно промелькнула черная тень. Мо Жань с собственной лозой в руке преградил ему путь.

– Прошу, позвольте у вас поучиться, старейшина Шуанлинь.

Сюй Шуанлинь удивленно похлопал глазами, а потом вдруг язвительно рассмеялся.

– Пытаешься помешать мне? За своего учителя – горой, да? Я даже растрогался.

Не переставая играть, Чу Ваньнин коротко бросил Мо Жаню:

– Завеса.

– Поставил.

Все это время Мо Жань не появлялся на поле боя только потому, что учитель велел ему воздвигнуть завесу вокруг озера Ганьцюань. Хотя в этот раз разлом в небе был не таким большим, как тогда в Цайде, на самом нижнем уровне преисподней было заключено немало опасных, лишенных рассудка демонов, чья сущность уже окончательно извратилась. С несколькими, если сбегут, еще можно было справиться, но если в человеческий мир хлынут целые полчища, он утонет в крови и еще много лет народ Поднебесной не будет знать покоя.

Мо Жань с Сюй Шуанлинем вступили в схватку и за миг успели обменяться десятком ударов.

– Даже не пытайтесь сбежать к моему учителю, старейшина Шуанлинь, – произнес Мо Жань, – ваш противник – я.

– С чего бы это? – Сюй Шуанлинь рассмеялся. – Или в наши дни к драке уже приходится принуждать? Слушай, молодой человек, ты какой-то чересчур грозный. Дяденька перед тобой уже возрасте, может и не выдержать твоего натиска.

Мо Жань не придумал, что на это ответить.

– С тобой драться – только поломаться, – с улыбкой продолжал Сюй Шуанлинь. – Пощади меня, милый мальчик, а? Отпусти побегать по водичке, с твоим учителем повеселиться, м-м-м?

На самом деле Мо Жань совершенно не представлял, как ему сражаться с Сюй Шуанлинем. В прошлой жизни он своими глазами видел его смерть и был уверен, что плохим тот человек не был. Кто же мог предположить, что в нынешней жизни одним из закулисных злодеев, помимо Наньгун Лю, окажется еще и он? В первые мгновения Мо Жань ощущал себя застигнутым врасплох, поэтому и молчал, всецело сосредоточившись на бое.

Цзяньгуй, как и Тяньвэнь, обладала способностью заставлять говорить только правду. Нужно было лишь подгадать момент и связать Сюй Шуанлиня, и тогда будет совсем нетрудно узнать его истинные мотивы; однако он, нападая и отступая, плавно, легко и непринужденно уходил от всех его атак. Его мастерство явно было намного выше, чем у Наньгун Лю. Он парил над разбитой ледяной коркой озера Ганьцюань, словно бумажный змей, и алая сияющая лоза могла лишь наносить по нему удары, но не поймать.

Кроме того, Сюй Шуанлинь все же был названым отцом Е Ванси, и его роль в кровавых «партиях Чжэньлун» пока была не до конца ясна, поэтому Мо Жань невольно сдерживался из уважения к нему...

Внезапно Сюй Шуанлинь снова зло рассмеялся:

– Ну вот, почти все. Должен попросить у вас прощения, уважаемый наставник Мо.

Мо Жань растерянно замер, не понимая, к чему были эти слова.

– За что?

– За то, что собираюсь причинить зло вашему учителю.

Сюй Шуанлинь вскинул руку. На кончиках его пальцев вспыхнул свет, и смертоносный луч белого света со зловещим свистом понесся вверх, туда, где играл на гуцине Чу Ваньнин.

Мо Жань, которого безопасность учителя волновала больше всего на свете, на миг отвлекся. Взгляд Сюй Шуанлиня потемнел. Свободной рукой он выдернул из-за пояса веер и стремительно атаковал Мо Жаня, целясь в горло.

Вжик! Брызнула кровь. Пусть Мо Жань и успел уклониться, остро заточенный край веера все же оставил глубокий порез у него на шее. Согнув руку, Сюй Шуанлинь снова махнул перепачканным в крови веером, но на этот раз направил его вниз. Как только капля крови Мо Жаня упала в озеро, дно под водой внезапно озарилось ярким зеленым сиянием.

Мо Жань опустил голову и понял, что пятое божественное оружие с сущностью элемента дерева, которое защищали Наньгун Лю и Сюй Шуанлинь, все это время находилось на дне озера Ганьцюань, в самом центре печати, и вытягивало энергию из окружающей растительности.

Теперь же, когда в воду упала насыщенная духовной силой капля крови Мо Жаня, божественное оружие внезапно вспыхнуло ослепительным ярко-зеленым светом. Земля задрожала; на миг повисла тишина, а затем из-подо льда вырвался, разливая вокруг себя яркое сияние, свирепый и острый, как бритва, клинок с черным лезвием!

Сюй Шуанлинь крикнул Наньгун Лю:

– Заклинание пришло в действие! Он вот-вот появится... Быстрее, под разлом! В бой, в бой!

В бой?

Они что, призвали кого-то с нижнего уровня преисподней к этой схватке?

Однако эта мысль успела лишь коротко промелькнуть в голове Мо Жаня. Как только он рассмотрел, что именно за оружие повисло в воздухе, он тут же отложил все размышления. Ему показалось, будто его наотмашь хлестнули плетью. Ноги словно одеревенели, и он замер, не в силах произнести ни слова, потому что этим божественным оружием, что вбирало в себя энергию элемента дерева, был... меч, что вместе с Владыкой, попирающим бессмертных, прошел через сотни битв, – божественный клинок Бугуй!

Грудь Мо Жаня вдруг сдавило болью. Перед глазами потемнело, а в ушах кто-то будто бы непрерывно бормотал что-то неразборчивое и бессвязное. Тяжело дыша, Мо Жань почувствовал, будто откуда-то из ночной тьмы на него вдруг вылили всю кровь, пролитую им в прошлой жизни, и он вымок в ней с ног до головы. Его накрыли тошнота и головокружение, сердце забилось бешено и неудержимо...

Видя, что Сюй Шуанлинь успел схватить Бугуй и намеревается им воспользоваться, Мо Жань, не имея времени на раздумья, поднял руку, чтобы призвать оружие к себе. Однако стоило ему высвободить духовную силу, как пение струн гуциня тут же оборвалось. Почуяв неладное, Мо Жань, которому приходилось превозмогать приступы жестокого удушья, обернулся, и его зрачки тревожно сузились.

– Учитель!!!

Как он мог забыть?! Ведь у Чу Ваньнина очень хрупкое духовное ядро. Еще тогда, после происшествия в палате Сюаньюань, лекарь сказал, что Бугуй, похоже, оказал на учителя пагубное воздействие и нанес такой мощный удар по его и без того слабому духовному ядру, что оно могло и не выдержать. И как он об этом забыл?

Мо Жань резко разорвал связь с Бугуем и взмыл к верхушке исполинской лозы. Оттолкнувшись от нее за миг до того, как она рухнула, он успел поймать побледневшего от боли Чу Ваньнина, и они вдвоем упали в мандариновую рощу на берегу озера.

Техника «Десяти тысяч гробов» тотчас прекратила действовать, и лозы, опутавшие людей, начали рассыпаться одна за другой. К счастью, те, кто ранее был околдован, все еще были сбиты с толку «Гимном», а потому, хоть и не очнулись полностью, больше не слушались приказов Наньгун Лю, только стояли на месте в растерянном оцепенении с сонными выражениями на лицах.

– Учитель! – Изнывая от тревоги и раскаяния, Мо Жань стоял на коленях в снегу с морщившимся от боли Чу Ваньнином на руках и непрерывно гладил его лицо. – Как вы?

Он увидел, как из угла рта Чу Ваньнина побежала тонкая струйка крови, и его сердце сжалось еще болезненнее. Мо Жань начал суетливыми движениями стирать кровь и вдруг вспомнил, как в прошлой жизни на одной из снежных вершин хребта Куньлунь Чу Ваньнин точно так же лежал у него на руках и умирал, истекая кровью. И тогда Мо Жань точно так же, как сейчас, пытался в панике вытереть его лицо от кровавых потеков, и у него ничего не получалось... Он чувствовал себя так, словно ему в сердце вогнали толстую иглу.

– Вам очень больно, да? – спросил Мо Жань, глядя на учителя красными от подступивших слез глазами.

Чу Ваньнину слишком сильно досталось от свирепого Бугуя; ударная энергия меча, стремительно войдя ему в грудь, словно пыталась вскрыть ее изнутри. А что еще хуже, перед его глазами тотчас замелькало множество каких-то искаженных видений. Чу Ваньнин затряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и с трудом перевел взгляд в ту сторону, где стоял Наньгун Лю; однако стоило ему лишь взглянуть туда, как с его лица окончательно сошла краска.

Из последних сил Чу Ваньнин схватил Мо Жаня за руку и хрипло вскрикнул:

– Смотри, вон там!

Мо Жань взглянул на его мертвенно-бледное лицо и в ужасе распахнутые темные глаза, в которых отражался огонь... Огонь?

Мо Жань обернулся и увидел, что мелкая нечисть из трещины в небесах больше не сыпалась – вместо нее оттуда на землю полилась раскаленная лава. Демоны, которые вырывались из разлома вместе с рекой огня, тут же заживо сгорали в яростном потоке и превращались в горстки пепла, не успев даже взвыть напоследок.

Что за чудовищная картина?

Бурлящая лава из преисподней повисла в небесах, будто величественный золотой водопад, и неторопливо, без спешки поползла вниз. Огненный поток безжалостно слизывал все на своем пути. Как только он коснулся поверхности озера Ганьцюань, и лед, и даже вода, как ни странно, заполыхали, будто вязанки хвороста. Наньгун Лю и Сюй Шуанлинь, которые находились ближе всех к потоку лавы, пустили в ход мощное водное заклятие, чтобы их не поглотил огонь.

Хоть река огня и ползла очень медленно, она все равно вот-вот должна была испепелить неподвижно застывших людей с камнями «Партии Чжэньлун» в груди.

Мо Жань выругался себе под нос и вскинул руку, чтобы сложить пальцы в мудру^[61], но водные заклятия он знал очень плохо и сумел сделать только половину нужных жестов. Лежавший у него на руках бледный Чу Ваньнин вдруг сдавил его ладонь и сказал:

– Ты делаешь неправильно. Лучше я.

Мо Жань усадил учителя так, чтобы тот мог опереться спиной об его живот, но возразил:

– Не двигайтесь, учитель, лучше научите меня.

Пару мгновений Чу Ваньнин колебался, но он и сам знал, что потерял слишком много духовных сил и вряд ли справится с новым заклинанием. Однако сейчас, когда под угрозой были жизни людей, не стоило упрямиться и проявлять высокомерие, так что Чу Ваньнин схватил руку Мо Жаня и сам сложил его пальцы в нужную мудру, после чего хрипло произнес:

– Накладывай заклятие.

Духовная сила заструилась из кончиков пальцев Мо Жаня, быстро образовала в воздухе над ними огромную завесу и накрыла оцепенелых марионеток голубым водным куполом. Чу Ваньнин облегченно выдохнул и хотел похвалить Мо Жаня, однако, как только он поднял глаза на своего ученика, неожиданно для себя увидел на красивом молодом лице дорожки слез, блестевшие в отсветах пламени преисподней.

Почему... он плачет? Из-за кого? Чу Ваньнин слегка растерялся.

Ши Мэя здесь нет, Сюэ Мэн цел и невредим, а ни с кем из остальных Мо Жань даже не знаком. Возможно ли, дерзнул предположить Чу Ваньнин, что Мо Жань плакал из-за своего учителя?

– Не плачь.

Опомнившись, Мо Жань наспех вытер лицо.

– Такой взрослый, а плачешь. Какой стыд.

Но Мо Жань взглянул на него своими блестящими от слез глазами и спросил:

– Вам больно?

Услышав этот вопрос, Чу Ваньнин сперва опешил, а затем ощутил, как его грудь, от боли в которой ему было тяжело даже вдохнуть, вдруг омыло волной мягкого тепла.

– Всего лишь небольшая рана. Вероятно, из-за того, что я призвал сразу два божественных оружия, я потерял слишком много духовных сил, вот старый недуг и вернулся. – Чу Ваньнин протянул руку и, поколебавшись, погладил Мо Жаня по волосам. – Не стоит тревожиться, мне не больно.

Затем он повернул голову и вновь устремил свой взгляд на бушевавший в небе огонь преисподней. Взгляд Чу Ваньнина потемнел. Боль на дне его глаз слегка улеглась, уступив место свирепой решимости.

– Как только поймешь, что собирается предпринять Наньгун Лю, дождись удобного момента... – Чу Ваньнин помедлил, а потом без капли сомнения закончил: – И убей его.

Его глаза горели ненавистью, но гораздо больше в них было горького сожаления.

Наньгун Лю сказал правду. Тогда, на озере Цзиньчэн, едва ступивший в мир пятнадцатилетний Чу Ваньнин, еще такой наивный и неискушенный, взял и пощадил Наньгун Лю, который уже тогда показал свою злодейскую сущность. Более того, ради мира и покоя в Верхнем царстве, а также для того, чтобы маленький А-Сы ни о чем не узнал, Чу Ваньнин никому не рассказал о том, как Наньгун Лю обменял жизнь своей супруги на божественное оружие.

Именно его, юного Чу Ваньнина, невежественное простодушие и чрезмерная снисходительность привели к нынешней трагедии; это он отпустил свирепого тигра обратно в лес, это из-за него с небес теперь струился пылающий огонь преисподней... Так он думал.

Но чего же все-таки добивался Наньгун Лю?

Глава 164. Учитель убивает своего ученика

Словно в ответ на его мысли из потока бурлящей лавы вдруг вылезла ступня огромного скелета, такая гигантская, что один ноготь на его пальце был бы размером с тележное колесо. Ступня опустилась прямо в Ганьцюань и заняла половину озера. В это время с неба опустилась вторая нога и поломала растущие на берегу мандариновые деревья.

Из разлома в небе с ревом вышагнул громадный скелет. Задрав кверху свой череп, он оглушительно взвыл, сотрясая даже небосвод, а затем костлявыми руками с позвякивающими на них кандалами взмахнул огромным топором и, хэкнув, с размаху опустил его на берег озера.

Топорище вошло в почву, подняв волну обжигающего жара. Во все стороны полетели камни и комья земли; растительность пригибалась к земле и с треском ломалась.

Когда волна почти добралась до места, где стоял Сюэ Мэн, в воздухе внезапно вспыхнул голубой свет – это Наньгун Лю с парными клинками в руках преградил ей путь своей духовной энергией. Две силы с оглушительным грохотом столкнулись друг с другом, взметая вокруг пласты земли и обломки деревьев. Сюй Шуанлинь, который неподалеку поддерживал водяной купол, прокричал:

– Бей туда, между ребер! Видишь?!

– Вижу, – процедил Наньгун Лю сквозь стиснутые зубы и, сбросив свою привычную бесхребетную личину, ринулся в атаку, целясь гигантскому скелету между ребер.

Приглядевшись, Мо Жань заметил в глубине грудной клетки скелета сгусток пылающего пламени, внутри которого смутно виднелся силуэт связанного человека. Он попытался разглядеть его получше, но, поскольку скелет и Наньгун Лю уже сошлись в жестокой схватке, сгусток огня сильно дергался и смазывал очертания пленника.

Было бы разумно предположить, что раз уж Наньгун Лю потратил столько времени и усилий, дабы призвать из призрачного царства этого неимоверно жуткого демона, его целью было подчинить демона себе и устроить смуту в человеческом мире. Однако сейчас все выглядело так, словно Наньгун Лю, отчаянно рискуя жизнью, пытался побороть это чудовище.

До чего странно...

Времени на долгие раздумья, правда, у Мо Жаня не было: Сюэ Мэн с остальными все еще стояли на прежнем месте и могли пострадать от последствий чужой яростной битвы. Припомнив мудры, которые складывал Чу Ваньнин, когда применял свою технику, Мо Жань попытался повторить их и крикнул:

– Цзяньгуй, «Десять тысяч гробов»!

Из-под земли десятками алых змей вырвались светящиеся ивовые лозы и одного за другим обвили стоявших на берегу людей, потом оттащили их за край печати, подальше от поля боя.

– Недурно. У тебя славно получилось.

От краткой похвалы Чу Ваньнина в груди Мо Жаня разлилось блаженное тепло. В эти мгновения самый важный для него человек был рядом, а те, кого требовалось защитить, находились под покровительством Цзяньгуй, так что теперь он мог наблюдать за разворачивающейся битвой с гораздо более спокойной душой.

По наблюдениям Мо Жаня, на неумелые атаки Наньгун Лю даже смотреть было стыдно, но зато в умении обороняться и уворачиваться ему явно не было равных. Возможно, он с младых лет предпочитал именно такой стиль боя. Если это так, то неудивительно, что в прошлой жизни, когда Мо Жань занялся уничтожением школы Жуфэн, великий прославленный глава удрал резвее кролика.

Хоть скелет и сыпал сокрушительными ударами, из-за гигантского тела он двигался чересчур медленно, а потому никак не мог попасть по своему проворному противнику. Наньгун Лю тем временем вскочил на него и, как по ступеням, побежал вверх по его частым костям. Его роскошный расшитый халат развевался на ветру, трепетали алые кисточки на полях бамбуковой шляпы... В конце концов он добежал до ребер скелета и остановился, глядя сквозь белые кости туда, где обычно располагается сердце и где внутри пламени угадывался человек...

Из горла Наньгун Лю вырвался такой оглушительный победный рык, словно ему наконец удалось избавиться от долгих невыносимых страданий. Его лицо исказила звериная гримаса, и он, откинув голову назад, громко расхохотался:

– Ха-ха-ха... Ха-ха-ха-ха! Я нашел! Наконец-то... Я наконец-то тебя нашел!!!

Его глаза в красных прожилках яростно сверкали под шляпой. Полный восторга и ликования, он в исступлении орал:

– Я нашел!

Внутри пламенного сгустка находился мужчина с плотно зажмуренными глазами. Он выглядел худым и хрупким, лицо его не обладало никакими примечательными чертами – такое очень легко забыть сразу после того, как увидишь.

Наньгун Лю, будто обезумев, продолжал без остановки бормотать:

– Я нашел, нашел... Ха-ха, ха-ха-ха-ха-ха... Я нашел тебя... Я тебя нашел...

Он вдруг резко вскинул руку с клинком, озаренным голубым сиянием, и свирепо вогнал его прямо в «сердце» скелета – в тело спящего мужчины!

И безмолвный, похожий на мертвеца человек внезапно поднял голову и распахнул глаза. Сюй Шуанлинь с земли яростно закричал:

– Не смотри ему в глаза! Я же говорил тебе, не смотри ему в глаза!

Однако Наньгун Лю стоял слишком близко к мужчине и оказался застигнут врасплох. Их взгляды встретились. Наньгун Лю успел увидеть лишь багряные зрачки круглых звериных глаз и струящиеся из глазниц кровавые слезы – и все его тело вдруг охватила такая острая боль, будто его разрывали на части.

С пронзительным «а-а-а!» Наньгун Лю сорвался и полетел вниз. Если бы не поддерживающее заклятие Сюй Шуанлиня, он бы точно переломал себе все кости.

Сюй Шуанлинь стремительно подошел к нему и в гневе затопал босыми ногами.

– И зачем ты посмотрел на него? Я же говорил тебе: взглянешь ему в глаза – и почувствуешь всю боль его духа! Ну ты и...

Он осекся на полуслове, потому что Наньгун Лю, пошатываясь, встал на ноги. Бамбуковая шляпа сорвалась с его головы, обнажив растрепанный узел волос. Из-под выбившихся прядей глядели глаза, полные смертельного ужаса.

– А... А-а-а!

На открытое лицо Наньгун Лю упал лунный свет. Он попытался было прикрыться руками, но без толку: пальцы свело судорогой, и кожа, на которую попадал свет луны, начала стремительно покрываться трещинами и лопаться. Сворачиваясь, лоскуты кожи оголяли алую, сочащуюся кровью плоть.

– А-а-а!

Наньгун Лю неистово завопил и в панике попробовал закрыть лицо рукавами, отчего свету луны открылись и его руки до самых предплечий. Кожа на них точно так же начала лопаться и слезать; побежали струйки крови.

Мо Жань с Чу Ваньнином издалека наблюдали за ним, с трудом веря своим глазам. Что случилось с Наньгун Лю?

Неужели он... не переносил прямого лунного света?

Полы одеяния Сюй Шуанлиня взметнулись вверх, словно соколиные крылья, – он сорвал с себя верхний халат и торопливо набросил его на голову Наньгун Лю, надежно укрыв от света луны. Сам он остался стоять в зимней ночи в одном лишь белоснежном нижнем одеянии, но, казалось, совсем не чувствовал холода. Полы слегка разошлись в стороны, и обнажилась часть его крепкой груди. Глядя на дрожащего Наньгун Лю, который сразу обмяк и осел на землю, Сюй Шуанлинь разъярился, вскинул широкую босую ступню и без малейшего почтения к главе пнул его в щеку.

– Чего расселся? А ну, вставай! Если собранная духовная сила иссякнет до того, как ты его прикончишь, всю оставшуюся жизнь будешь жалеть!

Но мощь Наньгун Лю оказалась показной, а сам он был совершенно никчемным человечишкой. Даже не пытаясь встать, он вдруг зарыдал, размазывая по лицу слезы и сопли:

– Мне так больно... Лучше умереть, чем так жить, правда... У меня все лицо в крови... И руки... Я этого не вынесу... Шуанлинь... Я не выдержу этого... Давай ты...

– «Давай ты, давай ты»... Вечно я все должен делать за тебя! – В приступе ярости Сюй Шуанлинь вновь пнул его ногой в лицо. – Может, просто сразу отдашь мне место главы, чтобы я и тут за тебя трудился?

– Думаешь, я сам бы этого не хотел?! – тихо взвыл Наньгун Лю, от пинка опрокинувшись наземь. – Я был бы только рад! Мне уже давно все опротивело! Проклятие Ло Фэнхуа терзает меня всю мою жизнь! Он вынудил меня вечно занимать это место без возможности когда-нибудь освободиться! Давай! Я мечтаю о том, чтобы кто-нибудь меня сменил! Жаль только, что это кольцо мне никак не снять!

– Ло Фэнхуа? – шепотом повторил Мо Жань. – Это имя звучит так знакомо... Я как будто где-то его уже слышал.

– Он был главой школы Жуфэн до Наньгун Лю. – Чу Ваньнин, внимательно слушавший их разговор, нахмурился. – Главой он пробыл всего два года, а потом скончался от какой-то неизлечимой болезни.

Мо Жань удивился.

– Но ведь титул главы Жуфэн передавался из поколения в поколение в роду Наньгун. Как главой мог стать человек с фамилией Ло?

– Ло Фэнхуа стал главой вместо Наньгун Лю, потому что захватил власть.

Теперь Мо Жань вспомнил, что когда-то действительно встречал упоминание об этом человеке в одной из книг о школе Жуфэн; однако запись была совсем короткой, да и у Мо Жаня не было особого желания вчитываться в подробности. История духовной школы Жуфэн была слишком запутанной и по большей части представляла собой хронику ненависти и неугасимой вражды, поэтому Мо Жань, которого не сильно интересовал род Наньгун, просто наспех пролистал книгу, не особенно вникая в суть.

– Власть в школе Жуфэн была захвачена? – Мо Жань изумленно округлил глаза.

– Да. Поскольку в эту бесславную историю был вовлечен нынешний глава, в наши дни упоминать о ней не принято, – ответил Чу Ваньнин. – Место главы досталось Наньгун Лю с большим трудом. Когда он был молод, его отец впал в безумие и погиб, перед смертью все же успев назначить Наньгун Лю своим преемником. Однако могущественный и честолюбивый младший брат Наньгун Лю не согласился с таким решением. Прямо в ночь гибели их отца он силой захватил кольцо власти школы Жуфэн и стал главой.

– Но раз захвативший власть был младшим братом, он тоже должен был носить фамилию Наньгун. Почему же Ло?

– Дай мне договорить, – сказал Чу Ваньнин, наблюдая за тем, как трясущийся Наньгун Лю поднялся с земли и, поплотнее запахнув на себе халат Сюй Шуанлиня, снова помчался к сгустку огня в груди скелета. – Младший брат Наньгун Лю был человеком жестоким и кровожадным. В течение всего трех месяцев после захвата власти он убил глав двух духовных школ Верхнего царства. Говорят, он расправился с ними из-за того, что во время предыдущего состязания совершенствующихся в горах Линшань эти двое ставили ему палки в колеса и засуживали, потому что он был сыном наложницы, а не главной супруги... После он стал творить еще большее зло: велел схватить тех, кто выступал против него, и всем до единого выколоть глаза на главной площади школы Жуфэн. Я не присутствовал при этом кошмарном происшествии, но в летописях говорится, что, когда с площади вывозили вырванные глаза, ими нагрузили целых три повозки.

Сердце Мо Жаня сжалось от ужаса, и он не вымолвил в ответ ни слова.

Было бы вполне уместно бросить пару гневных фраз и обругать этого жестокого злодея, но разве Мо Жань имел право открывать рот?

Чу Ваньнин не имел ни малейшего понятия о том, что творил в прошлой жизни его ученик. Он не знал, что из-за личных обид Мо Жань убил всех обитателей семидесяти двух городов Жуфэн, а главе одного из городов и вовсе вложил в рот плод линчи, продлевавший последний вздох, и целый год жестоко мучил его, прежде чем наконец позволил умереть.

По правде говоря, даже в этот раз, прибыв в школу Жуфэн на торжество, Мо Жань старался не пересекаться с главой: его ненависть к этому человеку была по-прежнему сильна.

Мо Жань боялся, что, если вновь увидит его, опять потеряет голову и совершит что-нибудь безумное.

В его душе по-прежнему крепко сидело зло. Так какое он имел право осуждать кого-то за жестокость и кровожадность?

Наньгун Лю тем временем с мечом в руке шаг за шагом приближался к пылающему «сердцу» гигантского скелета. Чем ближе он подходил, тем ярче сияло холодным блеском оружие в его руках.

– Ло Фэнхуа был учителем младшего брата Наньгун Лю, – продолжал Чу Ваньнин. – Не в силах терпеть бесчинства своего ученика, он объединился с Наньгун Лю и поднял мятеж. Однажды ночью они вдвоем собрали других совершенствующихся и общими усилиями сбросили злодея с трона главы школы Жуфэн. Однако как только кольцо главы оказалось у Ло Фэнхуа в руках, его охватила жажда власти, и передавать его Наньгун Лю он не стал...

– Он сам его надел? – удивился Мо Жань.

– Именно, – кивнул Чу Ваньнин. – Глава каждой духовной школы владеет каким-либо предметом, который служит свидетельством его власти, заключает в себе огромную духовную силу и признает лишь одного хозяина. Кольцо школы Жуфэн как раз является таким свидетельством. Оно будет принадлежать тому, кто его наденет, и, если владелец не передаст его следующему главе сам, лишь смерть может прервать их связь.

– Но если Ло Фэнхуа пробыл главой Жуфэн всего два года, а потом умер, выходит, Наньгун Лю убил его, чтобы отвоевать титул?

Но Чу Ваньнин покачал головой:

– В династийной истории духовной школы Жуфэн сказано, что Ло Фэнхуа умер от болезни, после чего Наньгун Лю смог вернуть себе кольцо главы. Однако как именно все было на самом деле, сказать не сможет никто. Только погляди: Наньгун Лю потратил столько сил, чтобы призвать из преисподней этого монстра и вступить с ним в схватку, что-то кричит, кого-то проклинает... Судя по всему, та история была вовсе не так проста.

Мо Жань был согласен с учителем, но его мучил один вопрос:

– А что с ним стало, с младшим братом Наньгун Лю? Что с ним случилось после того, как его свергли?

– Погиб, – ответил Чу Ваньнин, – в ночь мятежа Ло Фэнхуа собственными руками оборвал жизнь своего ученика и очистил школу Жуфэн от скверны. Говорят, он рассек его тело на тысячи кусков и изрубил в кровавую кашу.

Мо Жань молчал.

Он вдруг почувствовал укол совести. А если бы Чу Ваньнин узнал о том, что его собственный ученик творил в прошлой жизни, он бы тоже «очистил школу пика Сышэн от скверны», рассек его тело на тысячи кусков и изрубил в кровавую кашу?

Из задумчивости его вырвал оглушительный грохот. Наньгун Лю сумел пронзить мечом заключенного в пламени мужчину, и огромный скелет, ощерив зубы, страдальчески взревел, после чего принялся молотить белыми костями ладоней по земле, оставляя глубокие ямы после каждого удара. Свирепо размахивая руками, он смел всю мандариновую рощу и раздавил осыпавшиеся золотистые плоды. Воздух наполнила причудливая смесь сладковатого фруктового аромата и запаха крови. Исполинский скелет внезапно застыл, а потом резко рухнул на колени. Брызнула в стороны обжигающая лава. Белые кости в одно мгновение рассыпались пеплом и исчезли без следа...

Наньгун Лю выдернул меч из тела мужчины, обхватил мертвеца и ликующе завопил:

– Я сделал это! Я свободен! Проклятие уничтожено... Проклятие уничтожено, ха-ха-ха!

С трупом на руках он плавно опустился на землю. Как раз в этот момент на берег озера Ганьцюань высыпала толпа совершенствующихся из павильона Шилэ, которые, почуяв неладное, решили сами прибыть на место и проверить обстановку.

Стоило Цзян Си, главе школы Гуюэе, взглянуть на поток клокочущей лавы, как на его холодном, высокомерном лице тут же проступило изумление:

– Пламя преисподней?

Он тут же взмахнул рукой и осыпал идущих следом людей духовным порошком водного элемента. В каждой духовной школе имелись свои методы защиты; обычно для подобных целей использовались завесы, но в школе Гуюэе применяли духовные порошки, которые не хуже завес могли противостоять палящему жару пламени.

Закончив с этим, Цзян Си гневно обернулся и потребовал объяснений:

– Наньгун Лю, что здесь происходит?!

Но Наньгун Лю ему не ответил. Все его внимание было направлено на выпавший из скелета труп мужчины, который он сжимал в руках. Пламя, окутывавшее его тело, давно погасло, а вместе с ним мертвеца покинули и сознание, и последние силы. Он больше не открывал глаза, и от обыкновенного трупа его не отличало ровным счетом ничего – теперь он лишь безвольно лежал на крепких руках Наньгун Лю.

Заметив Мо Жаня с Чу Ваньнином, Сюэ Чжэнъюн немедленно бросился к ним и на бегу взволнованно закричал:

– Жань-эр, Юйхэн, с вами все в порядке? Мэн-эр... Где Мэн-эр?

– С Сюэ Мэном все хорошо, – поспешил успокоить его Мо Жань, – он вон там...

Взглянув в направлении, куда указывал палец Мо Жаня, Сюэ Чжэнъюн увидел своего сына. Его с ног до головы обвивала огромная ивовая лоза, так плотно, что наружу выглядывало лишь бледное лицо. Сюэ Чжэнъюн невольно изменился в лице и уже бросился было к нему, спотыкаясь, но Мо Жань удержал его со словами:

– Дядя, он пока без сознания, но скоро придет в себя, и с ним все будет в порядке. Внутри кокона из лозы он в безопасности, так что не надо к нему подходить. Побудьте пока здесь, с нами.

– Но что же тут, в конце концов, произошло?! – нервно спросил Сюэ Чжэнъюн. – Мы еще издалека увидели, как в этот мир ворвался огромный демон, а глава Наньгун...

Он обернулся, взглянул на Наньгун Лю, который стоял прямо посреди огненной реки, а затем – на неподвижное тело в его руках и внезапно осекся.

Что-то во всем этом его настораживало. Почему этот труп выглядел таким знакомым?

Словно много-много лет назад, очень давно... он уже где-то видел этого человека...

Но его лицо было таким непримечательным, что не сохранилось в памяти Сюэ Чжэнъюна, с легкостью затерялось в веренице прошедших лет; однако все это по-прежнему казалось ему каким-то не таким, каким-то неправильным. Тут Наньгун Лю вдруг поднял голову. Все его лицо было залито кровью, но он растянул губы в широкой ухмылке.

А затем Наньгун Лю громко расхохотался, и его глаза сверкнули странным лихорадочным блеском. Сейчас он совершенно не походил на льстивого и подобострастного Наньгун Лю, к которому все привыкли.

Среди подоспевших совершенствующихся оказались и Е Ванси с Наньгун Сы.

– Отец... – пробормотал Наньгун Сы.

Е Ванси же увидела стоящего рядом Сюй Шуанлиня и в изумлении воскликнула:

– Отец?!

Но Сюй Шуанлинь лишь коротко взглянул на нее и покачал головой, давая знак не подходить. Он стоял в потоке бушующего огня в неплотно запахнутом белом нижнем одеянии, полы которого трепал ветер, и на его губах блуждала слабая улыбка. Приподняв подбородок, он глядел из пламени преисподней на шумную толпу перед собой.

Какое-то время он стоял и шевелил пальцами босых ног, взметая снопы крошечных искр, а потом, словно ожидая чего-то, опустил голову. Огненные отблески заплясали на дне его глаз, словно золотистые карпы, плещущиеся в ночном озере.

– А-а-а! – вдруг завизжала какая-то женщина из толпы.

Сюй Шуанлинь даже не повернул головы, только едва заметно улыбнулся.

Он и без того знал, что произошло: уже давно услышал звуки, доносившиеся сзади.

У него за спиной озаренный лунным светом Наньгун Лю, обхватив труп за плечи, опустил голову и впился зубами ему в шею.

Когда стих крик ужаса, никто больше не издал ни звука. И никто не пытался остановить главу; присутствующие даже не сразу смогли осознать, что именно происходило у них на глазах, и, потрясенные, замерли на месте...

Наньгун Лю, глава крупнейшей во всей Поднебесной духовной школы Жуфэн, самым постыдным образом рвал зубами чей-то труп, будто дикий зверь?

Как такое... вообще... возможно?..

– Отец!

Первым не выдержал Наньгун Сы. Словно обезумев, он рванулся к Наньгун Лю, и Е Ванси, не в силах его удержать, побежала за ним следом.

– Отец, что ты делаешь? Что ты делаешь?!

– Глава...

Однако Наньгун Лю будто не слышал. Чужой халат давно соскользнул с его головы, и теперь его кожа, и без того вся в алых трещинах, продолжала лопаться под светом луны, причиняя ему еще больше страданий. Чем сильнее он мучился, тем меньше в его облике оставалось человеческого. Он продолжал остервенело вгрызаться в мертвое тело, будто эта плоть была для него пусть горьким, но самым действенным лекарством, тем освобождением, о котором он молил и которое так долго не мог получить.

Некоторые из присутствующих не выдержали. Кого-то стошнило, а кто-то слабо простонал:

– Как же так...

– Сумасшедший... Он сумасшедший...

– Мерзость какая...

Луна продолжала неумолимо поливать Наньгун Лю своим светом. Сперва его шею свело судорогой, а потом он резко задрал голову, распахнул липкий от крови рот и с дрожью в голосе заорал:

– А-а-а! А-а-а-а-а!!!

Раны на его лице кровили, кожа под светом луны трескалась и слезала лоскутами.

Лишь глаза белели посреди красного месива. Наньгун Лю швырнул труп себе под ноги и, резко повернувшись, со звериным воем вцепился в Сюй Шуанлиня:

– В чем дело? Почему не выходит... Не выходит!

Вены вздулись у него на лбу, руки тряслись не переставая, а из покрытых алыми прожилками глаз от боли бежали крупные слезы.

– Больно... Мне ужасно больно... Как же мне хочется умереть... Так хочется умереть! – в отчаянии кричал он.

Внезапно Наньгун Лю в голову пришла одна мысль. Он отпустил Сюй Шуанлиня и снова наклонился над трупом, намереваясь вырезать его сердце.

– Духовное ядро! Конечно, без него силы не хватает... Я съем его духовное ядро! Ядро... Ядро, ядро...

Наньгун Лю залез рукой в рану от меча и начал шарить у трупа в груди. Его рука была почти по локоть в крови, и он был близок к безумию.

В этот миг, ко всеобщему удивлению, в его спину вдруг вонзились острые когти и, пройдя насквозь, продырявили ему грудь. Наньгун Лю изумленно застыл, словно удивившись произошедшему. Казалось, ему совсем не больно. Крайне растерянный, он обернулся.

Взгляд его широко распахнутых красных глаз уперся в Сюй Шуанлиня, чье чистое и гладкое лицо осветилось легкой улыбкой.

– К чему это? Такие, как ты, что ни съедят – все без толку.

Глава 165. Учитель, это он

Наполненные духовной силой когти резко втянулись обратно, и на землю брызнула кровь.

Очень долго Наньгун Лю лишь беспомощно открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова, будто недоумевал, что Сюй Шуанлинь способен вот так запросто продырявить его со спины. Прошло немало времени, прежде чем из его рта наконец хлынула кровь, и он с негнущейся спиной рухнул на колени.

– Отец! – разорвал тишину истошный вопль Наньгун Сы.

– Глава!!!

Ошеломленная толпа застыла.

Сюй Шуанлинь же спокойно присел рядом на корточки, достал из мешочка цянькунь какой-то плод, сунул его в рот Наньгун Лю и заставил проглотить.

Мо Жань, обладавший весьма острым зрением, в смятении воскликнул:

– Плод линчи?!

Сюй Шуанлинь скормил Наньгун Лю тот самый плод, что некогда в Персиковом источнике продлевал мучения юйминь, не позволяя им ни жить, ни умереть, – плод линчи! На смену удивлению и растерянности пришла волна нестерпимой боли, и Наньгун Лю пожалел о том, что все еще жив. Его тело била крупная дрожь, он весь скрючился, как сушеная креветка. Сюй Шуанлинь смотрел на него, и из-за плясавших в глазах отблесков огня его взгляд казался теплым.

– Глава, мне вас жаль. Прожили долгую жизнь, а в конечном итоге так и остались ничтожеством, которым кто угодно может вертеть.

– Отец?! – в ужасе воскликнула Е Ванси.

– Отец... Отпусти моего отца! Отпусти его!

Наньгун Сы все же не мог закрыть глаза на происходящее с родным отцом. Не в силах смотреть на его страдания, он в бешенстве ринулся на Сюй Шуанлиня, но тот одной рукой мгновенно воздвиг между ними защитную завесу.

Не поворачивая головы, Сюй Шуанлинь холодно покосился на Наньгун Сы.

– Не видишь – старшие беседуют. Разве подобает младшим встревать? А ну, на колени!

С этими словами он вскинул руку к небу, и молодой человек тут же ощутил, будто ему на плечи лег невыносимо тяжелый груз. Какое-то время он, стиснув зубы, пытался устоять, но не вынес тяжести и рухнул на колени.

– А-Сы!

Е Ванси тут же бросилась к Наньгун Сы и загородила его собой.

– Отец, не причиняйте ему вреда...

Пусть она и не могла поднять оружие против Сюй Шуанлиня, просто стоять и смотреть тоже была не в силах. На ее лице проступила боль и растерянность.

– Ему? Да кому он нужен? – Взгляд Сюй Шуанлиня вновь вернулся к лежащему на земле Наньгун Лю. Он поднял ногу и снова пнул главу по окровавленной щеке. – Ныне, когда прошло столько лет, мне прямо не терпится перед лицом всех сильнейших мира совершенствующихся вспомнить о нашем с этим человеком общем прошлом.

Наньгун Лю выкашлял кровавый сгусток и прохрипел:

– Общем прошлом? Каком еще прошлом? Ты же говорил, что будет достаточно лишь вызвать из преисподней дух Ло Фэнхуа, и тогда наложенное им проклятие будет снято, а я смогу излечиться и больше не буду бояться... не буду бояться ночи! Ты обманул меня... Ты все-таки... Ты все-таки обманул меня...

На совершенствующихся молодого поколения эти слова не произвели никакого впечатления, зато все, кто был примерно одного возраста с Сюэ Чжэнъюном, резко переменились в лице. Взгляд главы школы пика Сышэн упал на лежащий на земле труп.

– Ло Фэнхуа?

– Это Ло Фэнхуа!

На земле и правда лежало мертвое тело наставника братьев Наньгун, который некогда захватил власть в школе Жуфэн, а потом скоропостижно скончался. Единственный глава в истории школы Жуфэн, не носивший фамилию Наньгун, – Ло Фэнхуа!

– Ну ты и выдумщик. – Сюй Шуанлинь улыбнулся. – Снять проклятие? Ты когда-то своими руками убил его и только что пил его кровь и пожирал плоть. И после всех своих зверств ты еще надеялся снять проклятие? Какой же ты наивный.

– А разве я не должен был пить его кровь и пожирать плоть?! Да, я ради власти обрек его на раннюю погибель, но ведь это он перед смертью наложил проклятие на кольцо главы, и с тех пор, как я надел его... Уже десять с лишним лет! Не было ни единой... Кхе-кхе, ни... ни единой... спокойной ночи! Неужели же я... я... не должен был...

– Должен-должен, – невозмутимо согласился Сюй Шуанлинь, – непременно должен был.

Затем его губы вдруг скривились в уродливой улыбке. Он присел на корточки, приподнял за подбородок голову Наньгун Лю и сказал:

– Ты превосходно справился с задачей. Никто бы не сделал лучше, никто бы не смог блистательнее. И никто бы не смог быть послушнее тебя... Глава, никто бы не смог стать большим глупцом.

Сюй Шуанлинь гаденько, ехидно улыбнулся и подытожил:

– Ничтожество.

Договорив, он неторопливо выпрямился. Со своей обычной мягкой и доброжелательной улыбкой он раскинул руки в стороны и мягким тоном обратился ко всем присутствующим:

– Дорогие гости, теперь, когда праздничный ужин подошел к концу, ваш покорный слуга Сюй жаждет предложить вам вместе отведать легких сладостей к чаю.

– Сюй Шуанлинь! – яростно крикнул кто-то. – Что тебе, в конце концов, от нас нужно?!

– На самом деле ничего особенного. Хотел поделиться с вами кое-какой любопытной историей, только и всего. Школа Жуфэн веками смотрит свысока на весь мир совершенствующихся, хотя с ней самой связана целая уйма самых скандальных и дурно пахнущих историй. Чтобы поведать вам об одной из них, ваш покорный слуга ждал больше десяти лет. И сегодня я наконец стою перед вами, готовый поведать о ней всей Поднебесной.

Его зычный, раскатистый голос внезапно упал, и он негромко добавил:

– Вероятно, это станет последней тайной в истории школы Жуфэн.

Стоило Наньгун Лю услышать эти слова, как его тут же обуял животный ужас. Тело заходило ходуном, губы беспомощно задрожали, не в силах выдавить ни звука; он смотрел на человека, стоявшего посреди потока лавы, неподвижным оцепенелым взглядом, когда наконец с трудом произнес:

– Ты... Кто же ты... такой?!

Сюй Шуанлинь лишь полуобернулся в его сторону и ухмыльнулся в ответ. Вспыхнувшая на его ладони сияющая полоса уплотнилась в кинжал. Сюй Шуанлинь с силой сжал лезвие, окунул палец в выступившую из разреза кровь и изобразил у себя на руке печать, а затем легонько подул на нее и сказал:

– Лодочник с Желтой реки, в грезы господ завлеки.

После этого он вновь обернулся и с улыбкой обратился к Наньгун Лю:

– Глава, если вы желаете узнать, кто я такой, глядите внимательно, и все поймете.

Мо Жань хотел помешать Сюй Шуанлиню, но Чу Ваньнин мягко удержал его.

– Учитель?

– В его заклинании нет ничего дурного. Это завеса Возвращения Грез, очень похожая на ту, что использовали юйминь во время испытаний в Персиковом источнике. Она позволит всем нам увидеть его воспоминания, – пояснил Чу Ваньнин. – Не суетись. Посмотрим, что он хочет нам показать.

Сюй Шуанлинь тем временем сдул печать с руки, и та, ослепительно засияв, стала подниматься все выше и выше над землей, постепенно увеличиваясь в размерах. Вскоре она разрослась в купол, который накрыл все озеро Ганьцюань, а потом сверху песчаной пылью посыпались и плавно закружились в воздухе мелкие осколки воспоминаний. Пара мгновений – и воспоминания Сюй Шуанлиня покрыли всю гладь озера... Как обильный снегопад одевает землю в новый наряд, так и сила печати, распространяясь, полностью преобразила окружающее пространство. Хотя совершенствующиеся по-прежнему находились на берегу озера Ганьцюань, вся растительность постепенно побледнела и исчезла вместе с потоком лавы, а перед глазами зрителей возникла терраса Фэйяо^[62] школы Жуфэн.

В иллюзии терраса Фэйяо была почти совсем безлюдна – на ней находились лишь двое. Тот, что стоял, – весьма небрежно одетый, босой, с растрепанным пучком на голове и съехавшим набекрень венцом, – был Сюй Шуанлинем. Сидящий же человек, белокожий и гладколицый, был облачен в великолепные темно-красные одежды с вышитыми узорами – это оказался Наньгун Лю.

Наньгун Лю погладил украшенное темно-зеленым жадеитом кольцо главы у себя на большом пальце. По его лицу сразу становилось ясно, что он был одновременно взбудоражен и чем-то сильно обеспокоен:

– Все пять божественных оружий готовы?

– Ты уже девятый раз спрашиваешь, – лениво отозвался Сюй Шуанлинь, – спросишь в десятый – и я просто все брошу.

Наньгун Лю был настолько взволнован, что никак не мог перестать трясти ногой.

– Ладно, ладно. Надо лишь дождаться прибытия всех гостей и дня свадьбы Сы-эра... Дай-ка мне еще разок взглянуть на список тех, кого мы принесем в жертву. Хочу посмотреть, кто из них уже приехал, а кто – еще нет.

Сюй Шуанлинь бросил ему тетрадь, и Наньгун Лю начал с нетерпением листать страницы, лихорадочно пробегая глазами по строчкам. Громкий шелест бумаги напоминал журчание источника, к которому припал губами обезумевший от жажды путник. Наньгун Лю прочел один раз, затем, так и не успокоившись, второй, водя по списку имен пальцем и так сильно нажимая им на бумагу, будто хотел ее продырявить.

– Все в сборе, – произнес Сюй Шуанлинь, глядя, как он что-то бормочет себе под нос, будто сумасшедший, – двадцать с лишним совершенствующихся, каждый из которых обладает чистой силой одного из пяти элементов, а сверх того – отряды, которые ты собирал последние годы. Конечно, сила их духовных ядер, объединенная с мощью пяти божественных оружий, все еще не сравнится с силой воплощения духовной сущности элемента, но и этого будет достаточно, чтобы открыть врата в преисподнюю.

Наньгун Лю сжал тетрадь в руке и закивал.

– Хорошо, хорошо.

– Однако это последняя возможность. Если снова проиграешь, снять с тебя проклятие будет уже невозможно.

– Я ни в коем случае не должен проиграть!

– Скажи лучше: «Я точно не проиграю», – томно протянул Сюй Шуанлинь.

– Да-да-да, точно не проиграю, точно не проиграю. – Наньгун Лю помедлил. – Шуанлинь, мне все же как-то неспокойно. Давай повторим план еще раз?

– Братец, ты уже раз двадцать его повторял.

Но Наньгун Лю было все равно:

– Можно и еще повторить. Осторожность в нашем деле не помешает.

– Ладно, как скажешь, – бессильно отозвался Сюй Шуанлинь.

Наньгун Лю тут же начал задумчиво проговаривать вслух план действий:

– Вечером накануне бракосочетания Сы-эра, когда все гости соберутся в павильоне Шилэ, я проведу жеребьевку и вытяну двадцать одну заранее помеченную бирку. – Он поднял взгляд на Сюй Шуанлиня. – Потом – твоя очередь.

– Ага, потом я напрошусь на охоту вместе с ними. – Сюй Шуанлиню ничего не оставалось, кроме как вторить ему. – После того как мы войдем в лес, я отведу наших «жертв» на берег озера Ганьцюань и помещу в них камни «Партии Чжэньлун», чтобы они послушно отдали свои духовные силы нашему божественному оружию. А когда все приготовления будут благополучно завершены, я велю им запустить в небо сигнальные фейерверки и в то же самое время проделаю брешь в завесе между мирами.

– Прекрасно, прекрасно! – В отличие от безучастного Сюй Шуанлиня, Наньгун Лю был сильно взволнован и принялся с увлечением рассказывать дальше: – А как только появятся фейерверки, я тут же возьму с собой наши пять отрядов, скажу, что мы отправляемся наводить порядок и уничтожать прорвавшуюся нечисть, а сам встречусь с тобой в охотничьих угодьях. После этого мы поместим камни в тела воителей пяти отрядов и их тоже принесем в жертву!

Сюй Шуанлинь кивнул и подытожил:

– Вроде бы никаких ошибок возникнуть не должно.

– Их ни в коем случае не должно быть. – Наньгун Лю, позеленев лицом, изо всех сил сжал кольцо. – С меня хватит, хватит с меня...

Какое-то время он продолжал неразборчиво бормотать, а потом резко вскинул голову и спросил:

– Шуанлинь, а мы точно сможем обойтись без воплощения духовной сущности? Вдруг сила божественного оружия окажется недостаточно чистой...

– Не переживай. Эти пять оружий – лучшие из лучших, и они обладают невероятной силой. Как только они еще и втянут духовные силы «жертв», все непременно получится.

– Ну а вдруг? Когда я говорю «вдруг», я имею в виду, а вдруг врата преисподней не откроются, или, как в Цайде, нам кто-нибудь помешает... Тот же Чу Ваньнин! – Наньгун Лю зло сплюнул. – Вечно этот Юйхэн Ночного неба, этот Бессмертный Бэйдоу сует свой нос, куда не просят! В прошлый раз случилось невозможное – нам повезло его прикончить. Кто же знал, что этот плешивый осел Хуайцзуй сможет вытащить его с того света... Ненавижу!

Глядя на это, Мо Жань не смог сдержать гнев. Когда в небе над Цайде появился разлом, школа Жуфэн тоже отправила на подмогу большой отряд совершенствующихся, из которых больше сотни погибло в том кровавом сражении, и эти двое прекрасно об этом знали...

Кто же из них был фальшивым Гоучэнем? Наньгун Лю или все-таки Сюй Шуанлинь?!

– Тогда Чу Ваньнину не было суждено умереть, – произнес Сюй Шуанлинь внутри иллюзии. – Да и было б жаль, если бы человек со столь блестящими способностями взял и погиб вот так.

– Да какое мне дело до его способностей? Терпеть не могу эту его надменную рожу с задранным до небес носом!

– О, точно. Насколько я помню, господин бессмертный глава, вы с Чу Ваньнином виделись пару дней назад, верно? И как? Уменьшилась ли его духовная сила после возвращения к жизни?

– Насчет духовной силы не уверен, но нрав лучше точно не стал, – с ненавистью ответил Наньгун Лю. – Такой весь из себя чистый, высоконравственный и надменный. В его присутствии я чувствую себя псом, вывалявшимся в грязи!

Сюй Шуанлинь расхохотался:

– Забавные у вас сравнения, уважаемый глава!

– Давай лучше не будем о нем! Вот вспомнил – и сразу все внутри закипело от гнева! Я, глава самой могущественной духовной школы во всей Поднебесной, вынужден лебезить не только перед этим Чу Ваньнином, но и перед его учеником! А этот его ужасный ученик, уважаемый наставник Мо, – просто неотесанный грубиян, и нрав у него еще хуже, чем у его учителя.

Наньгун Лю замолк, чтобы немного перевести дух, и его глаза сверкнули злобой.

– А ведь он воплощение древесной духовной сущности! О, как бы я хотел бросить затею с божественным оружием и, как мы замышляли с самого начала, принести его в жертву ради открытия врат преисподней!

– Оба раза – и на озере Цзиньчэн, и в Персиковом источнике – мы потерпели неудачу, – напомнил Сюй Шуанлинь, – а потом он пять лет в одиночестве странствовал по всей Поднебесной, и мы не могли его отыскать. Единственный раз, когда нам удалось его выманить и ранить, – это во время той стычки с водным демоном на реке Хуанхэ. Парню тогда крупно повезло: проезжавший мимо Цзян Си спас ему жизнь. С тех пор Мо Жань стал еще сильнее. Он больше не хилый мальчишка, каким был когда-то, и никому из нас с ним не совладать, так что путь с воплощением духовной сущности для нас закрыт.

– Нужно лишь немного подождать! – яростно выпалил Наньгун Лю. – Как только проклятие будет снято, я тоже непременно стану сильнее! А когда это произойдет, что уважаемый наставник Чу, что уважаемый наставник Мо – оба будут стоять на коленях, ожидая моих приказаний!

Сюй Шуанлинь лишь улыбнулся в ответ на эти слова и ничего не сказал.

Мало-помалу гнев Наньгун Лю улегся. Он медленно выдохнул и, глядя на свое кольцо, вдруг сказал:

– Шуанлинь, пять лет назад ты отбросил затею с воплощением духовной сущности не только потому, что странствующего Мо Жаня было почти невозможно найти, не так ли?

Наньгун Лю медленно перевел взгляд с кольца на своего собеседника и продолжил:

– Причина была еще и в том, что Е Ванси оказалась воплощением земляной духовной сущности, правда же? А ты бы ни за что не стал приносить в жертву свою приемную дочь, ведь она – единственная твоя родная душа в этом мире...

– В этом мире у меня нет родных, – с каменным лицом перебил Сюй Шуанлинь. – Кроме того, уважаемый глава, тебе прекрасно известно, что твой сын – воплощение духовной сущности элемента огня. Допустим, я бы смог пожертвовать Е Ванси. А ты бы смог пожертвовать Сы-эром?

– Ну хватит. – Наньгун Лю слабо махнул рукой. – Раз мы можем заменить духовную сущность божественным оружием, что тут еще обсуждать? Так тому и быть.

– А если бы заменить ее божественным оружием было нельзя?

Наньгун Лю тут же напрягся:

– Что ты хочешь этим сказать?! Ты же обещал, никаких неприятных неожиданностей!

– Не стоит так волноваться, уважаемый глава, мне просто стало любопытно, и все. Если бы единственным способом открыть врата преисподней было принести в жертву пять воплощений духовных сущностей и Сы-эра в том числе, что бы ты выбрал? Продолжил бы страдать от проклятия или же... – Договаривать Сюй Шуанлинь не стал. Уголки его губ насмешливо приподнялись.

Наньгун Лю долго не отвечал. Его молчание длилось очень долго, так что все зрители уже решили, будто иллюзия рассеялась, Наньгун Лю вдруг тихо, медленно произнес:

– В конце концов, каждый сам за себя.

Тут переменились в лице все совершенствующиеся, кто это услышал, а в особенности Сюэ Чжэнъюн, который любил своего сына больше жизни. Не в силах понять выбор Наньгун Лю, он разгневанно воскликнул:

– Какая дикость!.. Даже свирепые тигры не едят своих тигрят! Ради своего спасения не пожалеть жизни собственного сына – это самое настоящее зверство!

На лице одеревеневшего Наньгун Сы была написана лишь глубокая растерянность, и больше ничего, а взгляд его был совсем пустым... Тем временем кругом потемнело. Искрящиеся осколки воспоминаний вновь всколыхнулись и закружились в воздухе с нежным звоном, похожим на звук тысяч ветряных колокольчиков. Когда перед глазами зрителей возникла новая иллюзия, они очутились где-то между высокими небесами и густой пеленой облаков. Белоснежные вершины величественных гор вокруг отражали солнечный свет, такой яркий, что слепил глаза.

– Озеро Цзиньчэн?! – воскликнул кто-то.

Глава 166. Госпожа Жун, которую так уважал учитель

Это и впрямь было озеро Цзиньчэн. На берегу виднелась все та же каменная стела с четырьмя крупными алыми иероглифами: «Эта дорога чрезвычайно трудна».

В иллюзии по-прежнему было лишь два живых человека: Наньгун Лю и Сюй Шуанлинь. Здесь важно уточнить, что лишь два живых, поскольку на земле в беспорядке валялись бесчисленные тела мертвых людей. А если быть еще точнее, тела мертвых подводных жителей.

– Поторопись. Если мы сейчас же не откроем проход на гору для других совершенствующихся, это вызовет подозрения.

– Я почти закончил. – Сюй Шуанлинь вложил в рот одному из мертвецов черный камень для игры в вэйци и прочел заклинание. Мертвец, пошатываясь, поднялся на ноги, отвесил двоим людям учтивый поклон и с плеском нырнул в озеро Цзиньчэн, покрытое плавающими кусками колотого льда. – Я еще не вполне приноровился к этой запретной технике. Когда немного отточу мастерство, уже не нужно будет каждому вкладывать камень в рот – будет достаточно лишь подняться в воздух, указать на них пальцем, и они будут во всем меня слушаться.

– Сила этой техники настолько велика?

– А иначе разве стали бы ее звать запретной? Да и степень мастерства, о которой я говорил, – лишь верхи. Однажды я видел, как кое-кто... – Сюй Шуанлинь резко осекся и улыбнулся: – Я хотел сказать, что видел в книгах записи об одном человеке, который мог подчинять себе любых живых существ и при этом целиком сохранял им сознание. Вот это – настоящее мастерство. Я пока способен подчинять лишь тела, но не души, так что мне еще учиться и учиться.

Наньгун Лю кивнул:

– Но добиваться слишком высокого мастерства тебе незачем. Это только привлечет лишнее внимание, а оно нам ни к чему.

– Вы совершенно правы, уважаемый глава.

– Однако я благодарен тебе за эту идею... Чтобы снять с меня проклятие, нужно открыть врата преисподней, а для этого, в свою очередь, нужна духовная сила всех пяти элементов. Найти воплощения духовных сущностей элементов – задача не из легких. Не можем же мы ходить по духовным школам и проверять каждого ученика. А ты взял и подчинил своей воле всех жителей озера Цзиньчэн, и теперь всякий раз, когда совершенствующиеся будут приходить сюда за оружием, подводные жители как на духу будут докладывать тебе, что у гостей за духовные ядра. Чудненько! Пусть другие трудятся, а мы на готовенькое придем.

С этими словами он потянулся к седельному мешку, что болтался на боку у стоящей рядом лошади, достал оттуда мандарин, очистил от кожуры и, жуя дольку, похвалил:

– Шуанлинь, ни одному из духов озера Цзиньчэн не удалось тебя одолеть. Ты действительно очень талантлив.

Сюй Шуанлинь с улыбкой отозвался:

– Озеро Цзиньчэн очень древнее, и за бессчетное множество лет почти вся божественная сила Гоучэнь Шангуна уже рассеялась. В противном случае разве смог бы я со своими скромными способностями найти лазейку? Так что вы меня перехваливаете, уважаемый глава.

Наньгун Лю только расхохотался в ответ:

– Ладно, говори, что хочешь в награду?

– У меня нет никаких желаний.

– Ну нет, так не пойдет. Попроси хоть что-нибудь.

– Тогда, может быть, вы пожалуете мне половинку вашего мандарина?

Наньгун Лю сперва опешил, а потом засмеялся:

– Разве это считается за награду?

Тем не менее он почистил второй мандарин и протянул Сюй Шуанлиню:

– Вот, держи целый.

– Половины будет достаточно, – слабо улыбнулся Сюй Шуанлинь. – Мне много не нужно.

– Странный все-таки ты человек. Хорошо, половина так половина.

Наньгун Лю разломил плод пополам и протянул Сюй Шуанлиню, но тот не стал брать мандарин перемазанными кровью пальцами и схватил его из рук главы зубами, после чего довольно осклабился и сказал:

– Сладкий и сочный. Очень вкусный.

В тот миг улыбка Сюй Шуанлиня в лучах солнца выглядела несколько пугающей. Из уголка его губ потек мандариновый сок, и он, будто гадюка, высунул язык, чтобы слизнуть его.

Наньгун Лю вдруг почему-то стало жутко, и он тут же отдернул руку. На его лице проступила досада и растерянность, будто он и сам не понимал, что именно его напугало.

Внезапно Сюй Шуанлинь произнес:

– Вон там.

– Что такое?

Наньгун Лю взглянул в указанном направлении. Его глаза тотчас изумленно расширились, а на круглом лице проявилась целая смесь самых разных чувств.

– Это... он...

– Демоническая пиранья. – Сюй Шуанлинь вытащил мертвую рыбу из воды, бросил на каменистый берег и, наклонившись, стал разглядывать. Зубы монстра с рыбьим телом и львиной мордой были злобно оскалены, и на клыках виднелись пятна крови. Пара выпученных пепельно-серых глаз темным, скорбным взглядом глядела в никуда.

Сюй Шуанлинь окунул пальцы в кровь на теле чудовища и принюхался, после чего непроизвольно принялся тереть босые ступни о землю.

– Фу, ну и вонь, – хмуро произнес он.

Затем он выпрямился, пнул рыбий труп и добавил:

– Наверное, это один из немногих злобных обитателей озера Цзиньчэн. Даже если когда-то Гоучэнь оставил охрану божественного оружия на одних лишь благостных существ, за столь долгое время наверняка многое изменилось. Даже свирепые демоны способны исправиться и сбросить оковы зла, а божества – пасть на самое дно. Ох, об этих ничтожных мифических зверях и говорить нечего.

Наньгун Лю пробормотал:

– Именно он тогда... потребовал у меня сердце Жун Янь...

Зрители вне иллюзии, услышав это, пришли в ужас. Все, кроме Чу Ваньнина, который давно знал правду, были совершенно ошарашены.

– Что?!

– Жун Янь... Это же... Это...

Кто-то все еще бормотал, а кто-то уже успел обернуться на Наньгун Сы и с жалостливым удивлением произнести:

– Это же его...

Наньгун Сы сперва застыл, а затем весь затрясся и, пошатываясь, попятился. Миг спустя он, не удержавшись на ногах, упал на колени. Его лицо было белее, чем у мертвеца, и страшнее, чем у призрака.

– Матушка? Не может быть... Этого не может быть!

Е Ванси из последних сил сдерживала слезы:

– А-Сы...

– Этого не может быть!!! – Наньгун Сы был близок к помешательству. Его красивое лицо исказилось от ужаса, гнева и горя одновременно – черты изменились до неузнаваемости. Сейчас он не слышал никого и ничего. – Этого не может быть! Моя мать погибла в битве с демоническим зверем! Отец говорил мне, что в том сражении ей пронзили сердце и поэтому она умерла!

Он вдруг содрогнулся всем телом и забормотал:

– Не было сердца... Пронзили ей сердце, и она умерла...

Наньгун Сы не плакал. Выпучив широко распахнутые, почти круглые глаза, он без остановки хрипло повторял одно и то же, и его голос менялся от шепота до крика, от крика – до безумного воя:

– Пронзили сердце! Пронзили сердце!

На него внезапно нахлынули воспоминания. Он был еще совсем маленьким, когда родители вместе с другими совершенствующимися решили отправиться к озеру Цзиньчэн за божественным оружием. Наньгун Сы очень хорошо помнил, что как-то вечером накануне их отъезда он, любитель поиграть во время учебы, убежал вместе с Наобайцзинем в охотничьи угодья на заднем склоне горы и носился там со своим волчонком до позднего вечера. Лишь глубокой ночью он наконец тихонько проскользнул обратно в свою комнату, намереваясь притвориться, что зубрит урок. Он, однако, не знал, что матушка после ужина уже заходила к нему, потому что хотела подарить ему вышитый ею матерчатый колчан для стрел. Она обошла все жилище молодого господина школы Жуфэн, но так никого и не нашла, поэтому сразу поняла: ее сын снова улизнул играть.

Жун Янь была женщиной холодной и никогда не проявляла к своему ребенку той любви и теплоты, какая обычно ожидается от матери. Когда она снова зашла в спальню Наньгун Сы, тот как раз делал вид, что изучает «Беззаботное скитание»: держал бамбуковый свиток в руках и, качая головой от усердия, зачитывал его вслух. Жун Янь велела ему остановиться и спросила:

– Что ты делал после ужина?

Наньгун Сы не знал, что Жун Янь уже давно все известно, поэтому опустил свиток, поскреб затылок и, сияя улыбкой, ответил:

– Матушка, я... Я заучивал текст.

– Все это время сидел и заучивал?

Боясь наказания, мальчик долго мялся, но потом все же кивнул.

– Да... Да-да!

Жун Янь слегка вытянула свою красивую тонкую шею, вскинула подбородок и посмотрела на сына сверху вниз холодным, колючим взглядом.

– Ты лжешь.

Испуганный Наньгун Сы тут же зарделся.

– Я не лгу.

Жун Янь без лишних разговоров взяла его бамбуковый свиток и свернула, а сама спросила:

– «И если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным»^[63]. Какая фраза была перед этой?

– Да если... Весь мир, если... Его...

– «Да если бы целый свет его хвалил, он все равно бы не загордился»! – Нахмурив изящные брови, Жун Янь с громким стуком швырнула свиток обратно на стол. – Наньгун Сы, неужели ты забыл наставления своей матери? Ладно, если бы ты просто допоздна развлекался играми, но теперь ты еще и научился обманывать?!

– Матушка...

– Прекрати!

Видя, что она сердится, Наньгун Сы до смерти перепугался. Трепет, который он испытывал перед своим мягким и добрым отцом, не шел ни в какое сравнение с трепетом перед властной, никогда не снимающей боевое облачение матерью.

– Ты ни на что не годен!

Глаза ребенка невольно покраснели и наполнились слезами. Больше всего на свете он боялся, что мать опять станет его ругать, поэтому, надеясь счастливо отделаться, попытался выкрутиться:

– Я... Я совсем не поздно вернулся, просто немножко погулял после ужина.

Жун Янь пристально посмотрела на него. Изначально она не так уж сильно была зла на сына, но чем больше тот пытался лгать и изворачиваться, тем сильнее она разочаровывалась в нем и тем сильнее становился ее гнев.

– Как только стемнело, я сразу верну...

Шлеп! Звонкая оплеуха не дала Наньгун Сы договорить.

Грудь Жун Янь гневно вздымалась и опадала. Все еще стоя со вскинутой рукой, она в ярости прокричала:

– Наньгун Сы! Алчность, ненависть, ложь, убийство, распутство, воровство и посягательство на чужое – вот семь вещей, которые недопустимы для благородного мужа школы Жуфэн! Неужели ты об этом забыл? Так и будешь продолжать лгать собственной матери?!

Оплеуха матери так потрясла Наньгун Сы, что он очень долго пребывал в оцепенении, прежде чем пришел в себя. Его глаза наполнились слезами обиды, и он во весь голос крикнул:

– Да если бы ты не была такой злой, я... Я бы и не стал обманывать! А ты, чуть что, сразу меня бьешь и бранишь... Ты, ты очень плохая! Я тебя не люблю! Я люблю папу!

С этими словами мальчик попытался убежать к Наньгун Лю.

– А ну, стой!

Жун Янь схватила сына за шиворот и со свирепым лицом ткнула его в нос крашеным алым ногтем. В ее глазах пылало пламя гнева.

– И чего побежал к нему? Твой отец только и делает, что заискивает и льстит, настоящее ничтожество. Неужели хочешь стать таким, как он?! А ну, садись!

– Не хочу! Не хочу!

Жун Янь, стиснув зубы, подтащила брыкающегося Наньгун Сы обратно к столу. Однако стоило ей разжать пальцы, как он тут же снова попытался сбежать, поэтому Жун Янь пришлось вскинуть руку и остановить сына завесой. Наньгун Сы упал на колени. Он тяжело дышал, будто загнанный зверь в клетке, и чувствовал, как в груди клокочет гнев и обида.

– Отпусти меня! Я не хочу такую маму! Ты... Ты мне за всю жизнь слова доброго не сказала, никогда обо мне не заботилась, только бранила... Только бранила, и все!

Жун Янь то краснела, то бледнела, а ее губы мелко тряслись от гнева.

– Ты останешься в своей комнате и вызубришь «Беззаботное скитание» от начала до конца, а я завтра приду и проверю, – наконец произнесла она, – а если будешь упрямиться, я...

«Я» – что? Она растерянно умолкла, не зная, что сказать дальше. Жун Янь всегда отличалась жестким характером и вполне могла без малейших церемоний, при посторонних начать распекать своего бесхребетного мужа.

Но Наньгун Сы... Как ей следовало поступить с ним?

Какое-то время Жун Янь просто топталась на месте, испытывая горечь и негодование, печаль и беспомощность. Злость слишком сильно ударила по ней, и из-за старой болезни ее тут же одолел приступ жестокого кашля. В какой-то момент Жун Янь откашляла кровавый сгусток, но не обратила на это внимания – лишь поскорее, пока не увидел Наньгун Сы, стерла с губ кровь платком. Затем она вновь заговорила, хриплым, подавленным голосом:

– Сы-эр, ты еще мал и не умеешь отличать плохое от хорошего, не понимаешь, что как раз меньше всего стоит полагаться на свои глаза. Порой тот, кто очень добр к тебе, совсем не желает тебе добра; тот же, кто кажется злым, зла тебе совсем не желает. Твой отец – слабый и бесхребетный человек, не говоря уже о... – Жун Янь осеклась, ненадолго задумалась, но в итоге решила не договаривать и поменяла тему. – Твоя матушка не хотела бы, чтобы ты стал таким же совершенствующимся, как он, и таким же главой.

Наньгун Сы молча кусал губы.

– Ты очень непослушный, учишься через пень-колоду, но страшно другое. Зачем ты научился лгать? Слава нашей духовной школы Жуфэн веками зиждется на силе духа и достойном поведении ее благородных мужей, и лишь это дает нам право стоять на вершине мира совершенствующихся. Твой отец никогда как следует не учил тебя этим принципам, но я, твоя мать, сделаю это вместо него. Все, что не говорит он, скажу тебе я, буду повторять раз за разом, буду что есть сил вразумлять тебя. Даже если ты не станешь слушать, даже если будешь считать меня злой и плохой, даже если возненавидишь меня.

– Папа мне ничего не говорит, потому что для него я любимый Сы-эр, и он хочет, чтобы я был счастлив, потому что тогда он тоже счастлив. А ты что? – сердито крикнул Наньгун Сы. – Какая из тебя мама? Для тебя я просто молодой господин школы Жуфэн, тот, кто станет следующим главой, и все! С тобой я ни дня не был счастлив! Не стану тебя слушать!

Жун Янь пришла в бешенство, на ее белых щеках вспыхнул неестественно яркий румянец. Она закрыла лицо платком и вновь закашлялась. Когда очередной приступ прошел, она тяжело отдышалась, а потом резко бросила:

– Пусть. Не станешь слушать – я все равно буду повторять изо дня в день, до тех пор, пока ты наконец не поймешь.

Упрямый ребенок попросту взял и заткнул уши руками.

Жун Янь опустилась на стул и попыталась успокоиться, но пульсирующая боль в груди никак не отступала. Когда-то давно во время охоты на нечисть она была тяжело ранена, и, хотя каждый день принимала снадобья, последствия от раны остались с ней на всю жизнь, превратились в застарелый недуг, и с годами ей становилось только хуже. Она подняла голову, взглянула в свете свечи на непослушного мальчишку перед собой и невольно закрыла глаза.

После долгого молчания Жун Янь наконец медленно проговорила:

– Сы-эр, матушка не сможет всю жизнь быть рядом с тобой. Однажды наступит день, когда я больше не смогу за тобой приглядывать, не смогу тебя отрезвить и спустить с небес на землю. Надеюсь лишь, что в будущем ты сможешь понять...

Она вдруг умолкла и не стала продолжать.

Потому что увидела, как Наньгун Сы сидит на корточках на полу, за воздвигнутой ею завесой, и, скрючив свое маленькое тельце, горько плачет. Ее дитя, ее всегда шумный и жизнерадостный Сы-эр захлебывался от слез, потому что мать выбранила его и ударила.

Жун Янь долго оцепенело наблюдала за ним, а потом медленно встала, подошла к краю завесы и подняла руку. Она захотела освободить Наньгун Сы, захотела взять его на руки, погладить красную, опухшую щеку и поцеловать его в лоб.

Но в итоге она сдержала свой порыв и, строгая, осталась стоять рядом.

– Ты должен понять... Алчность, ненависть, ложь, убийство, распутство, воровство и посягательство на чужое – вот семь вещей, которые недопустимы для благородного мужа школы Жуфэн, – медленно закончила она прерванную ранее фразу.

– Я не понимаю, я не хочу понимать, я... я... – Наньгун Сы поднял на стоявшую за завесой мать полные слез глаза и, плача, выкрикнул: – Я тебя ненавижу! Ты мне не мать!

В тот миг Жун Янь за завесой смертельно побледнела, и ее всегда холодное решительное лицо исказилось от горя.

Следующие двадцать с лишним лет Наньгун Сы часто видел это лицо во снах, и по утрам его подушка всякий раз была мокрой от слез. Но тогда он, будто маленький ядовитый скорпион, без конца размахивал жалом и впрыскивал свой яд прямо в сердце собственной матери.

Больно, действительно больно... За целую жизнь ему так и не получить облегчения, и за целую вечность ему себя не простить.

На третий день Жун Янь так и не пришла увидеться с ним, только передала через служанку расшитый камелиями колчан и письмо. Послание, написанное ровными иероглифами, было очень сухим и кратким: в нем мать сообщала, что знает о занятиях Сы-эра боевыми искусствами, в частности о его увлечении стрельбой из лука, поэтому она вышила для него колчан. Еще она написала, что отправляется с отцом на озеро Цзиньчэн, но, когда вернется, непременно проверит, выучил ли он «Беззаботное скитание», и поэтому надеется, что он посвятит время не только играм, но и учебе.

Ну а он? Что он сделал?

Его обида на мать еще не прошла, поэтому он схватил нож и порезал вышитый ею колчан на куски, письмо бросил в очаг, а потом взял со стола бамбуковый свиток с «Беззаботным скитанием» и безжалостно его разорвал. Решительно уничтожив все, с чем был связан его гнев, мальчик ощутил невероятную радость. Он отомстил матери. Он ненавидел ее. Она должна знать: он никогда не будет слушать наставлений от такой ужасной матери, ни за что не согласится с ней, он...

Наньгун Сы оскалил зубы и злобно ухмыльнулся. В душе он уже усердно трудился, выстраивая высокие неприступные стены.

Он ждал, что мать склонит голову перед ним, извинится, а может... На самом деле все, чего маленький Наньгун Сы хотел добиться от матери в своей жалкой злобе, – это хотя бы одного нежного слова, хотя бы одного объятия.

Но он не дождался ничего... Ни извинений, ни объятий, ни ласки, ни раскаяния.

Он уже был наготове, он ждал ее с затаенным торжеством, ждал, когда сможет снова объявить этой женщине войну, но...

Прождав несколько дней, получил лишь ее мертвое тело.

«Ночью в лесу глава школы Жуфэн был атакован, и супруга закрыла его собой. Ей пронзили сердце, и она умерла».

Когда гроб с телом доставили к школе Жуфэн, Наньгун Сы, глядя в пустоту, неподвижно стоял возле одной из величественных привратных башен. Ветер полоскал белые траурные знамена, расшвыривал бумажные ритуальные деньги. Как единственный наследник рода, Наньгун Сы стоял в передних рядах и ждал окончания обряда. По традиции сперва один из старейшин разбивал керамический таз^[64], затем гроб с телом супруги главы должны были пронести над огнем для очищения от скверны, и лишь после этого его можно было внести внутрь через ворота. В тот момент старший сын должен был, рыдая, упасть на колени и отбивать лбом о землю поклоны, приветствуя возвращение духа своей матери.

Но Наньгун Сы не мог выдавить ни слезинки.

Все вокруг казалось ему каким-то бредовым, фальшивым, словно все это происходило не по-настоящему. От яркого солнечного света у него зарябило в глазах, и он ощутил подступающую к горлу тошноту.

Это неправда.

...Это неправда!

А если все-таки правда, что ему тогда делать? Разве он сможет это принять?.. Прежде чем они оказались навеки разделены границей жизни и смерти, она дала ему последний наказ: «Алчность, ненависть, ложь, убийство, распутство, воровство и посягательство на чужое – вот семь вещей, которые недопустимы для благородного мужа школы Жуфэн».

А он что ей ответил?

Ему не хотелось вспоминать. Однако в тот день его ненависть была так глубока, что собственный яростный крик навсегда запечатлелся в памяти вместе с исказившимся от горя лицом матери, стоявшей по ту сторону завесы.

Больно...

Это правда было очень больно.

Последним, что он в этой жизни сказал своей матери... были те самые слова...

«Ты мне не мать».

Когда гроб поднесли к воротам и старейшина разбил таз, тысячи людей с рыданием упали на колени; его отец уже давно лил горькие слезы возле гроба. Сам же Наньгун Сы просто стоял рядом, крепко сжимая в руках обрывки колчана с камелиями, который сам же порезал на куски.

Алые лепестки с нежными желтыми тычинками, казалось, прорастали из-под легкого слоя припорошившего их снега, такие яркие и свежие, словно ее теплые пальцы всего пару мгновений назад касались тонкой ткани, создавая это разноцветие. Возможно, в душе она чувствовала приближение смерти, а может, это было лишь совпадением, но каждый цветок она вышила так аккуратно и тщательно, что они получились совсем как живые. Как будто она вложила в каждый стежок этого маленького колчана всю свою невысказанную любовь, все заветы и наставления, которые хотела бы дать сыну.

Наньгун Сы крепко-крепко сжимал его в руках.

Ведь это был последний подарок его матери... Его мамы.

Глава 167. Учитель, я не хочу, чтобы вас снова поливали грязью

Однако мучения Наньгун Сы на иллюзию никак не повлияли – она безжалостно продолжила рассказывать зрителям кровавую правду былых лет.

Наньгун Лю на берегу озера Цзиньчэн повернул к себе носком сапога морду демонической пираньи, оглядел ее со всех сторон и выругался:

– Скотина!

– Скотина потребовала духовное ядро вашей супруги. Вы могли и отказаться, – заметил Сюй Шуанлинь, – однако ради обладания божественным оружием вы все-таки взяли и продали ее.

– В каком смысле «продал»? Не надо грязи. Сестрица Жун изначально была слаба здоровьем. Я приглашал к ней лучшего лекаря с острова Линьлин, и он сказал, что ей совсем немного осталось. Будь она полностью здорова, разве стал бы я отдавать ее этой твари?

Сюй Шуанлинь слегка приподнял брови, но ничего не сказал.

Какое-то время Наньгун Лю молча разглядывал пиранью, а потом вдруг разозлился и недовольно, с обидой воскликнул:

– Судьба несправедлива!

Словно удивившись тому, что такой богатый и знатный человек может жаловаться на судьбу, Сюй Шуанлинь изумленно хихикнул:

– Что?

– Говорю, что судьба несправедлива.

Сюй Шуанлинь озадаченно промолчал.

– Почему некоторые приходят за оружием и добрые мифические звери просят их принести цветущую ветвь, спеть песню или какую-нибудь еще подобную ерунду, а когда пришел я, явилась свирепая тварь и потребовала жизнь моей жены... Что мне оставалось делать? Разве у меня был выбор?

Наньгун Лю выглядел по-настоящему возмущенным.

– Ты тогда тоже все видел: никто ни слова не сказал, кроме уважаемого наставника. Этот Чу Ваньнин... Пятнадцатилетний юнец осмелился меня поучать, начал мне дудеть о добродетели и справедливости... Конечно, легко чесать языком, когда тебя самого дело не касается! В жизни не поверю, что сам он между неизлечимо больной женой и сильнейшим в мире божественным оружием выбрал бы первое!

Сюй Шуанлинь, однако, с улыбкой возразил:

– В его случае и правда сложно сказать, какой бы выбор он сделал. И не надо так на меня смотреть, я говорю правду. Кто знает, что на уме у этих в высшей степени благородных мужей.

– Да что у них может быть на уме, кроме желания добиться всеобщего почитания и прославиться в веках? Я их знаю как облупленных.

Чем больше Наньгун Лю об этом думал, тем сильнее становилась его обида, и он пнул труп пираньи, ругаясь себе под нос:

– С тех пор как стал главой, я с лихвой хлебнул горя. Мало того что я живу с проклятием, так еще и вынужден целыми днями всем улыбаться... Хорошо еще, что я умею молча сносить обиды и терпеть любые унижения, иначе бы еще тогда погиб от рук Чу Ваньнина.

– Верно говоришь. – Сюй Шуанлинь по-прежнему улыбался. – Я тоже думаю, что Чу Ваньнин тогда правда хотел тебя убить. Я совершенно не ожидал, что ты не только сможешь убедить его сохранить тебе жизнь, но и уговоришь никому не рассказывать о произошедшем на озере Цзиньчэн. Когда речь идет об умении спасти свою жизнь, тут я преклоняюсь перед вами, уважаемый бессмертный глава.

– Да он и сам понимал, что смуту в школе Жуфэн допустить нельзя. Пусть он и был жутко зол, что он мог сделать? – продолжал Наньгун Лю. – Кроме того, у меня еще был маленький Сы-эр, а для него уж точно было лучше думать, будто его мать погибла от ран в битве с нечистью, чем узнать правду.

Сюй Шуанлинь вздохнул, а потом вдруг со всей серьезностью кивнул и сказал:

– Неудивительно, что он решил покинуть духовную школу Жуфэн. Будь я на его месте, меня бы тоже от тебя тошнило.

– Думаешь, я сам этого хотел? У меня что, был выбор? Я же говорю, судьба несправедлива, – ответил Наньгун Лю.

В этот момент некоторые зрители принялись тихонько посматривать на Чу Ваньнина и шептаться:

– Оказывается, уважаемый наставник Чу все это время знал правду о произошедшем с госпожой Жун.

– Знал и никому ничего не сказал, помог Наньгун Лю скрыть от всех его злодеяние.

– Должно быть, он просто побоялся рассказывать, ему же тогда было всего пятнадцать. А оскорбление духовной школы Жуфэн ему бы с рук точно не сошло.

Кое-кто тихо вступился за Чу Ваньнина:

– А я думаю, что дело в другом. Просто он решил пожертвовать большим ради малого. Вы ведь слышали, что сказал Наньгун Лю? Уважаемый наставник Чу бы не стал рассказывать правду, потому что не хотел, чтобы маленький Наньгун Сы слишком сильно горевал.

– В таком случае он неверно определил, что из этого важно, а что – нет. Что важнее – маленький ребенок или честность главы духовной школы? Ох, если бы он еще тогда обо всем рассказал, школа Жуфэн не докатилась бы до такого.

– Но позволь-ка, если бы он тогда обо всем рассказал, это бы привело к большой смуте в Верхнем царстве... В общем, каждый сам делает свой выбор. Еще неизвестно, осмелился ли бы ты рассказать всем правду, если бы оказался на его месте.

– Хе-хе, тут без сомнений: будь я на его месте, я бы немедленно открыл всему миру правду о Наньгун Лю. Кто молчит о подобных злодеяниях, сам становится соучастником.

Хоть люди и говорили совсем тихо, до Мо Жаня с его острым слухом долетели некоторые фразы. Он тут же пришел в ярость и хотел было пойти разбираться, но Чу Ваньнин схватил его за рукав.

– Учитель!

Чу Ваньнин с равнодушным лицом покачал головой:

– Не надо.

– Но ведь все не так! Они что, не понимают? При тех обстоятельствах у вас не было возможности предать этот случай огласке! Да о каком «важном» и «неважном» может идти речь? Ясно же...

– Злишься? – невозмутимо поинтересовался Чу Ваньнин.

Мо Жань кивнул.

– Непременно хочешь что-нибудь сделать?

Мо Жань опять кивнул.

– Ладно, тогда закрой мне уши, – сказал Чу Ваньнин.

Мо Жань удивленно промолчал.

– У меня нет ни малейшего желания с ними спорить, но и слушать все это я тоже не хочу. Закрой мне пока уши, а когда они закончат разговор, уберешь руки.

Мо Жань в самом деле тут же встал позади Чу Ваньнина и накрыл ладонями его уши. Опустив глаза, он, все еще возмущенный, с болью посмотрел на человека перед собой. Он никак не мог понять, почему, несмотря на то что Чу Ваньнин всю жизнь все делал правильно, всегда находились недовольные? Этот человек две жизни прожил как будто только ради других, ни дня не думал о себе. Почему же, стоило ему один раз принять неоднозначное решение, как столько людей тут же принялись поливать его грязью?

Видимо, всегда так бывает. Люди готовы рыдать от умиления, если закоренелый злодей разок совершит хороший поступок, но если добродетельный человек хоть раз оступится, они тотчас вцепляются в него мертвой хваткой.

В прошлой жизни Тасянь-цзюнь убил огромное количество людей, а в один из дней ему что-то ударило в голову, и он вдруг преподнес каждому из великих мастеров храма Убэй по десять тысяч лянов золотом. Все тут же начали наперебой его расхваливать, говорить, мол, глядите, Тасянь-цзюнь «оставил нож мясника и тотчас стал буддой», раскаялся, встал на праведный путь. Тогда в глазах народа ужасный Владыка, попирающий бессмертных, всего из-за одного пустякового хорошего поступка начал испускать ослепительное, едва ли не божественное сияние.

Ну а Чу Ваньнин? Чу Ваньнин был уважаемым наставником, чья добродетель не подлежала сомнению, был самым человеколюбивым и великодушным из бессмертных мастеров Поднебесной. И именно поэтому из-за малейшей ошибки люди тут же начинали высказывать о нем злые предположения.

Сколько раз такое уже случалось?

Когда Чу Ваньнин действовал жестко и решительно, его упрекали в излишней холодности; когда же он проявлял мягкость, кто-нибудь обязательно начинал подозревать его в трусости.

Как-то раз во время своих странствий Мо Жань услышал, как люди обсуждали тот самый случай с землевладельцем Чэнем из Цайде. Тогда собеседники пришли к выводу, что Чу Ваньнин просто хотел привлечь к себе всеобщее внимание, поэтому и посмел отстегать обычного человека, да к тому же своего нанимателя...

– Просто-напросто бессовестный чурбан! Сами посмотрите: разве у нормального человека может совсем не быть друзей? Этот Чу Ваньнин еще в пятнадцатилетнем возрасте рассорился со своим наставником, великим мастером Хуайцзуем, и с тех пор всегда был один как перст. Поднебесная огромна, но разве в ней найдется хоть кто-нибудь, кто бы пожелал стать ему другом?

– Точно, и даже если землевладелец Чэнь действительно поступил плохо, он все равно был заказчиком, а Чу Ваньнин взял и так жестоко его отделал, не подумав ни о репутации своей школы, ни о правилах, которые обычно соблюдают все совершенствующиеся. Думается мне, чересчур долгое одиночество извратило его душу.

Извратило душу? Да у кого тут что извратило?!

Неужели всего, чем пожертвовал этот человек, до сих пор недостаточно?

Неужели вам действительно нужно высосать всю его кровь, пережевать плоть и раскрошить даже кости, чтобы он наконец стал для вас хорошим, правильным, в полной мере достойным звания уважаемого наставника Чу?

Мо Жань продолжал стоять у него за спиной, держа ладони на его ушах. Чу Ваньнин был довольно высоким, но, когда он стоял рядом с учеником, его макушка доставала тому лишь до подбородка. Чу Ваньнин не был ни хрупким, ни слабым, но Мо Жань, взглянув на него, внезапно ощутил острую жалость, а сразу после – бесконечную любовь и нежность.

Еще никогда прежде Мо Жань не испытывал настолько сильного желания стать для этого человека опорой. Просто поддержать его, подарить ему немного тепла посреди этого холодного и жестокого мира, и ничего больше.

Чу Ваньнин же, в отличие от Мо Жаня, давно привык к этим необдуманным, полным оскорбительных сомнений речам и фразам в духе «а вот будь я на его месте, я бы уж точно сделал вот так и вот эдак», поэтому его лицо выражало лишь полное безразличие.

Воспоминание о событиях на озере Цзиньчэн осыпалось осколками и стало складываться в новую картинку. Чу Ваньнин отвел глаза, и его взгляд упал на фигуру Наньгун Сы.

Тот по-прежнему стоял на коленях к нему спиной, даже не пытаясь подняться.

Чу Ваньнин едва слышно вздохнул.

Пусть он никогда не звал Наньгун Сы своим учеником, но всегда ощущал себя его учителем. Если бы это было возможно, ему бы очень хотелось, чтобы Наньгун Сы всю жизнь так и думал, будто Жун Янь погибла из-за несчастного случая во время схватки с демоном. Его надежды, однако, не оправдались. Спустя столько лет огонь все же добрался до бумажного листка и сжег его дотла.

Силуэт стоящего на коленях Наньгун Сы в глазах Чу Ваньнина вдруг наложился на фигуру маленького мальчика из его воспоминаний, который тоже стоял на коленях, только в погребальном зале, у гроба своей матери.

Мальчик неуклюже пытался зачитывать по памяти «Беззаботное скитание», но текст помнил очень плохо, поэтому получалось нескладно и бессвязно. Утирая слезы, он медленно повторял вслух то, что сумел заучить, чтобы матушка послушала.

– «В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн... – запинаясь, зачитывал мальчик, и всякий раз, когда он прерывался, на его юном личике отражалось безутешное горе, какого не должен знать такой маленький ребенок. – Да если бы целый свет... его хвалил... он все равно бы не загордился, и если бы весь свет... принялся его бранить... он бы не счел себя... опозоренным... Он понимал... Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, знал, где...»

Тонкий детский голосок вдруг оборвался: мальчик не помнил, что было дальше. Его маленькое тельце задрожало, будто ивовая веточка на ветру. Он не выдержал и, закрыв лицо руками, залился горькими слезами.

– Мама... Я так виноват, Сы-эр очень виноват... Проснись, ладно? Мама... Я больше не буду баловаться, ты только проснись и еще поучи меня, хорошо?

Позднее Наньгун Сы принялся переписывать текст «Беззаботного скитания» на каждом утреннем уроке. Оно сопровождало его всю жизнь, с самых юных лет и до времени, когда он стал молодым господином школы Жуфэн.

Госпожа Жун ушла из жизни и не могла больше его учить; вскоре после этого, не оглядываясь, ушел из школы и Чу Ваньнин.

Наньгун Сы так и не попросился ни к кому в ученики, жил, полагаясь лишь на ветхий залатанный колчан да на ту матушкину фразу: «Алчность, ненависть, ложь, убийство, распутство, воровство и посягательство на чужое – вот семь вещей, которые недопустимы для благородного мужа школы Жуфэн». И в конце концов даже в стенах этой первой во всей Поднебесной духовной школы, где за улыбчивой маской не разглядеть истинную суть, ему удалось вырасти прямой противоположностью своего отца – честным и благородным человеком, настоящим героем.

Теперь иллюзия показывала события, произошедшие почти через пятнадцать лет после смерти госпожи Жун.

Когда осколки воспоминаний вновь собрались вместе, зрители увидели внутренние покои Наньгун Лю. Стояло полнолуние. Судя по тому, что Наньгун Лю скрючился на прохладной летней циновке, а рядом лежала «бамбуковая жена»^[65], на дворе было лето; однако Наньгун Лю завернулся сразу в несколько толстых одеял и все равно беспрестанно трясся, а его губы были синюшного цвета.

Чу Ваньнин похлопал Мо Жаня по руке.

– Можешь убирать руки, я хочу посмотреть дальше.

– Вам необязательно слушать, я могу потом пересказать, – ответил Мо Жань.

Ему очень не хотелось убирать ладони от ушей Чу Ваньнина, но тот снова упрямо похлопал его по рукам, и Мо Жаню, который понял, что переубедить учителя не удастся, пришлось подчиниться. Однако после этого Мо Жань все равно обвел толпу совершенствующихся мрачным взглядом, решив про себя, что запомнит всякого, кто посмеет еще хоть раз плохо отозваться о Чу Ваньнине, а потом найдет всех этих людей и хорошенько с ними побеседует.

Тем временем в иллюзии в комнату вошел Сюй Шуанлинь и кое-как, без намека на почтение изобразил приветственный поклон. Наньгун Лю, похоже, уже давно привык к его неучтивости, поэтому не обратил на это никакого внимания. Глядя на вошедшего красными глазами в прожилках, он трясущимися губами спросил:

– Шуанлинь, где лекарство? Где оно?

– Я пытался, но не вышло.

Наньгун Лю издал громкий стон и от страха зарыдал.

– Как же так... Как так... Ты же говорил, все получится... Я больше не могу, у меня как будто на каждой кости выросли шипы и теперь колют меня изнутри! По-поскорее закрой окно, да п-поплотнее, чтобы ни лучика сюда не проникло, ни одного лучика...

– Оно и так плотно закрыто. Сегодня полнолуние, поэтому тебе будет больно, даже если спрячешься в доме, – ответил Сюй Шуанлинь. – Этого не избежать, даже не пытайся.

– Нет... Нет! Где лекарство? – будто в бреду повторял Наньгун Лю. – Лекарство, лекарство, лекарство где? Ты сказал, что сможешь изготовить его! И я поверил тебе! Где же оно?

– Я перечитал древний свиток еще раз, но не смог ничего сделать. Твое проклятие слишком сильное, и его не получится снять без одной вещи.

– Какой? Я дам тебе все, что попросишь! Только сделай мне лекарство! Сделай мне его!!!

– Мне нужно духовное ядро того, кто наложил проклятие, – сказал Сюй Шуанлинь.

Наньгун Лю вмиг побледнел как смерть.

– Духовное ядро?.. Тебе нужно... Тебе нужно его духовное ядро?

– А есть?

– Да откуда же оно у меня возьмется?! – проревел Наньгун Лю. Его волосы в беспорядке рассыпались по плечам, а из уголка рта свисала нитка слюны. – Ты не хуже меня знаешь, кто именно наложил это проклятие! Мой замечательный учитель, это ничтожество... Тряпка... Благородный муж, чтоб его! Ло Фэнхуа! Он захватил мое законное место, а я скинул его оттуда и разорвал на куски! А потом еще и утопил их в водах проклятого Кровавого озера, чтобы его дух отправился на самый нижний уровень преисподней и он вовеки не переродился! От его тела уже ничего не осталось! Ты хочешь, чтобы я достал тебе его духовное ядро? И как, по-твоему, я должен это сделать? Как я его добуду?!

Сюй Шуанлинь молча ждал, пока Наньгун Лю накричится. Когда же тот уже был на грани отчаяния и его горло перехватило от подступающих рыданий, Сюй Шуанлинь медленно проговорил:

– Я знаю один способ, но это будет тяжело. Выслушаешь?

– Говори... Говори-говори, скорее говори!

– Да, Ло Фэнхуа погиб, но тебе должно быть известно из «Записок о мертвецах», что тот, кто попал на самый нижний уровень преисподней, хоть и не может переродиться, все же способен собрать части своей души воедино и сотворить демонический плод с новой оболочкой из плоти, точь-в-точь как та, что у него была при жизни. Чем более жестокая смерть настигла хозяина, тем сильнее будет плод. У некоторых вокруг плода даже вырастает огромный скелет, который защищает души от рассеивания.

– Ну и что? Не могу же я отправиться на нижний уровень преисподней, чтобы покопаться в его трупе...

– Не можешь. Зато он вполне может сам прийти к тебе. – Сюй Шуанлинь тихонько засмеялся. В свете свечей он казался таким безмятежным, будто обсуждал, к кому из друзей сегодня вечером пойдет выпить чаю. – Преисподнюю от человеческого мира отделяет волшебная завеса. Нужно лишь собрать в одном месте чистую духовную силу всех пяти элементов, и тогда эту завесу можно будет с легкостью прорвать.

– Прорвать... завесу, за которой находится самый нижний уровень преисподней?

– Именно, – с улыбкой подтвердил Сюй Шуанлинь. – Прорвать и проделать широкую брешь, а потом выманить демонический плод Ло Фэнхуа. Плоть его оболочки будет такой же, как при жизни, и духовное ядро – тоже. После того как ты съешь его плоть и вынешь духовное ядро, проклятие будет снято.

Помедлив, он добавил:

– Вот только собрать столько чистой силы элементов будет сложно, лучше всего использовать воплощения духовных сущностей... Так что не переживай и просто дай мне все обдумать.

Наньгун Лю открыл было рот, чтобы что-то ответить, но из его горла вырвался лишь жуткий стон боли. Слезы и сопли вновь потекли по его лицу, и он рухнул обратно на постель, трясясь всем телом.

– Правда настолько больно? – Сюй Шуанлинь вздохнул. – Твой наставник наверняка еще больше тебя возненавидел после того, как ты его смертельно ранил, вот и наложил на кольцо власти такое жестокое проклятие. Какая жалость.

– У-у-у...

– Ладно, потерпи, на рассвете все пройдет. – Сюй Шуанлинь забрался к нему на кровать и сел, скрестив ноги, после чего одной рукой подпер щеку, а другой поскреб босую ступню. – А я посижу с тобой, поболтаю о том о сем. Ты сможешь немного отвлечься, и не будет так больно.

Наньгун Лю забился глубоко под одеяло и лежал там, тяжело дыша.

– Хм, о чем бы нам поговорить? – продолжал Сюй Шуанлинь. – Может, поболтаем про Сы-эра? Он тоже мальчик непростой, родился с чудовищно яростным духовным ядром, а с таким легче легкого впасть в безумие. Судя по всему, это врожденный недуг рода Наньгун. Слышал, его прадед тоже таким страдал?

Наньгун Лю сжался под одеялом в комок и, сглотнув, отозвался:

– Угу.

– И как ты намерен поступить?

– А зачем мне что-то делать? – Голос Наньгун Лю дрожал. – С его недугом намного... намного легче справиться, чем с моим. Потом женится... и... и с помощью парных духовных практик подавит бурный поток силы. Т-ты лучше... лучше про мое проклятие думай...

– Да я и так все время про него думаю. Но чем больше ты сам о нем думаешь, тем тебе больнее. – Сюй Шуанлинь улыбнулся и, ковыряя между пальцами ног, снова вернулся к старой теме беседы. – Но разве такие парные практики не наносят вред партнеру? Слышал, прабабка Сы-эра скончалась в совсем юном возрасте.

– Чу-чушь.

– Ой, а я ведь просто так спросил. Не думал, что она и правда так рано умерла из-за парного совершенствования. – Сюй Шуанлинь сокрушенно вздохнул. – До чего же глубоки и мутны воды школы Жуфэн, где главы обменивают жизни своих жен на избавление от недугов.

– Женщины по... по природе своей... бесполезны.

Сюй Шуанлинь засмеялся:

– Как же ты их презираешь.

– Ну, ты же прекрасно знаешь наставления главы-основателя.

– Нет, не знаю. А что он говорил?

– «Лишь благородный муж может возглавить школу Жуфэн».

– А, верно.

– А «благородный муж» – это кто? Это мужчина. Понял?

– Пф-ф, как непочтительно. Глава, ты так извратил слова главы-основателя, что он, чего доброго, сейчас от злости восстанет из своей могилы в Кургане героев.

– У тебя никогда не было жены, вот и не понимаешь, – дрожа, ответил Наньгун Лю – Женщины, они... бесполезные, годятся только для продолжения рода, это... это их единственный долг. Моя бабка ради деда с готовностью согласилась пожертвовать собой...

– С готовностью? – с улыбкой переспросил Сюй Шуанлинь. – Выходит, для Сы-эра ты тоже должен найти женщину, которая с готовностью согласится отдать за него жизнь?

– Уже нашел...

Сюй Шуанлинь опешил:

– Что? И кто же это? Кто, кто, кто? – Ему было так интересно, что он даже поближе подполз к Наньгун Сы, будто намеревался выдернуть его из кокона одеял. – Неплохо! Уже даже нашел претендентку на роль супруги молодого господина Жуфэн! Рассказывай скорее, кто она?

Наньгун Лю плотнее завернулся в одеяло и отполз подальше к дальнему краю постели. Лишь через какое-то время, перетерпев приступ боли, он наконец хрипло ответил:

– Твоя названая дочь, Е Ванси.

Глава 168. Учитель, здесь оживший покойник

Глаза иллюзорного Сюй Шуанлиня резко расширились от изумления, и вместе с ним пораженно застыли все, кто сейчас наблюдал за этим зрелищем.

Мо Жань же в этот момент вдруг смутно почуял неладное.

Он прожил уже две жизни, и, если подвести этот разговор под некоторые события из прошлой, на ум тут же приходили кое-какие детали, которые наводили на определенные размышления.

Мо Жань знал о глубокой дружбе Е Ванси и Наньгун Сы не только потому, что Е Ванси перед смертью попросила похоронить ее рядом с ним. В прошлой жизни правда о том, что Е Ванси – женщина, вскрылась гораздо раньше, потому что Наньгун Лю объявил ее невестой Наньгун Сы.

Теперь, услышав разговор между Наньгун Лю и Сюй Шуанлинем, Мо Жань понял: отец просто выбрал для сына подходящую жертву. Однако вскоре после того, как был заключен брачный договор, Наньгун Сы вдруг скоропостижно скончался, а Е Ванси тем самым получила возможность продолжать жить... Мо Жань невольно задумался: а действительно ли смерть Наньгун Сы была случайной?

Теперь он был почти уверен, что нет.

Руки Сюй Шуанлиня в иллюзии тем временем сжались в кулаки. Хотя он по-прежнему улыбался, его тон звучал намного холоднее, чем раньше:

– Ты хочешь выдать мою малютку Е замуж за А-Сы?

– Ага. Она подходит лучше всех.

– Чем же она подходит? – прыснул Сюй Шуанлинь. – Сначала ты хотел сделать из нее главнокомандующего Тайной стражей и вылепил какое-то бесполое существо, а теперь говоришь, что хочешь выдать ее за Сы-эра. Не боишься, что он ее отвергнет?

– А-Сы и правда не был этому рад. Я частенько видел, как они с Е Ванси весело болтают и смеются, думал, они неплохо ладят, и был уверен, что он не станет сильно противиться моему решению. Однако услышав о браке, он тут же разозлился и ответил, что Е Ванси ему совсем не нравится и он заботится о ней только потому, что она девушка, которой очень непросто в Тайном городе. Он не был согласен на эту свадьбу.

Сюй Шуанлинь промолчал.

– Но разве я мог пойти у него на поводу? Он тогда закатил мне скандал, сказал, что я не уважаю его чувства и пытаюсь устроить самое важное событие в его жизни без его участия. С тех пор он стал избегать Е Ванси и вел себя с ней подчеркнуто холодно. Чем настойчивее я пытался его вразумить, тем хуже становилось его отношение к ней. В конце концов он и вовсе решил, будто я как-то особенно благоволю к Е Ванси. Вот же дурной мальчишка, – выругался Наньгун Лю. – Небось, не нравится ему только то, что она лицом не вышла!

– А ты бы согласился, если бы предыдущий глава вдруг велел тебе жениться на женщине, которая тебе не нравится? – справедливо заметил Сюй Шуанлинь. – Я думаю, тут не в красоте дело. Ты и правда не уважаешь его желания.

– Детский лепет! Жениться нужно в первую очередь на полезной и добродетельной женщине. Если он предпочитает красоток, потом, когда его духовное ядро было бы в порядке, просто взял бы себе наложницу, кто против-то? – Наньгун Лю вздохнул. – Эх, в этом есть и моя вина, потому что, кхе-кхе... вовремя не заметил, как Е Ванси смотрит на Сы-эра. Если бы она сейчас выглядела как прежде, Сы-эру бы она точно нравилась.

– Бред, – отрезал Сюй Шуанлинь, – Сы-эр никогда бы ее не принял.

– Если жизнь не дорога, то конечно. С таким яростным духовным ядром, как у него, партнерша-жертва по парному совершенствованию будет испытывать ужасные мучения. Если он женится на обычной женщине... б-боюсь, она не выдержит... – Наньгун Лю тяжело выдохнул. – А Е Ванси любит его. Она хочет этого и, что важно, сможет выдержать.

– Да как она может этого хотеть?!

– Я у нее спрашивал.

– Что?!

– Я у нее уже спрашивал. Я ей все рассказал, – пояснил Наньгун Лю, – и она боится за жизнь Сы-эра гораздо больше, чем за свою.

Сюй Шуанлинь опустил голову и надолго замолчал, думая непонятно о чем.

– Какая же она все-таки дура, – наконец произнес он.

Теперь Мо Жань окончательно уверился в правильности своих предположений. «Говорите, в прошлой жизни Наньгун Сы неизлечимо заболел и умер? Да наверняка Сюй Шуанлинь своими руками его убил».

Наньгун Сы умер, и Е Ванси смогла остаться в живых.

В нынешней же жизни Наньгун Сы, вероятно, был все еще жив только благодаря случайному появлению демоницы-бабочки Сун Цютун, которая прекрасно подходила для парного совершенствования. Разумеется, отец и слова не сказал против такого брака – для него эта женщина была как кусок пирога, внезапно упавший с неба прямо в руки, – и, конечно, не стал дальше настаивать на свадьбе Наньгун Сы с Е Ванси.

А поскольку в этой жизни брачного договора между ними нет, у Сюй Шуанлиня не было причин убивать Наньгун Сы, и это все объясняет. Однако кое-что все же не давало Мо Жаню покоя. Судя по всему, этот Сюй Шуанлинь – самый настоящий демон и безумец. Но почему этот демон так дорожит Е Ванси? Она же ему всего лишь названая дочь... Почему этот коварный и страшный человек с его туманными намерениями так упорствовал?

Что же нужно Сюй Шуанлиню на самом деле?

Этот эпизод из прошлого был коротким и вскоре завершился. Новая иллюзия показала гораздо более раннее воспоминание.

Здесь Наньгун Лю выглядел моложе и стройнее. В ладони он держал что-то маленькое, ярко-зеленое и блестящее. Приглядевшись повнимательнее, зрители поняли, что это кольцо главы школы Жуфэн.

Единожды надев это кольцо, снять его было можно, только если глава собирался сложить с себя полномочия. Иллюзорный Наньгун Лю пока не надел кольцо, и это означало, что он пока не стал настоящим главой школы Жуфэн.

Вошел один из его подчиненных и, приветствуя Наньгун Лю, опустился на колени. Его одеяние было заляпано кровью – видимо, совсем недавно где-то снаружи кипел жестокий бой. Должно быть, иллюзия показывала события той самой ночи, когда Наньгун Лю убил своего учителя и отвоевал обратно кольцо главы.

– Глава, как нам следует поступить с телом Ло Фэнхуа?

Крутя в пальцах кольцо, Наньгун Лю задумчиво произнес:

– Похороните его на Кургане героев. Он все-таки был моим учителем, так что пусть покоится в достойной могиле.

– Слушаюсь!

Подчиненный вышел.

Мо Жань едва заметно нахмурился. Странно, ведь еще в предыдущей иллюзии Наньгун Сы сказал, что велел разорвать труп своего учителя Ло Фэнхуа на части и бросить в Кровавое озеро, чтобы он стал злобным духом, отправился на самый нижний уровень преисподней и никогда не переродился. Почему же сейчас он приказывал со всеми почестями похоронить тело своего наставника на Кургане героев?

Наньгун Лю продолжал поглаживать тускло мерцающее кольцо, и его глаза так странно блестели, будто он и боялся, и в то же время страстно жаждал надеть его.

В конце концов он сглотнул, медленно поднял руку и торжественно надел блеснувшее в свете свечи кольцо себе на большой палец.

Наньгун Лю пристально смотрел на свою руку, оглядывая ее со всех сторон. Уголки его губ уже начали приподниматься, вот-вот готовые расплыться в радостной улыбке, но на полпути губы замерли, затем с них и вовсе исчезла тень улыбки.

Наньгун Лю вдруг истошно закричал и рухнул с кресла главы, сотрясаясь крупной дрожью.

– А-а-а! А-а-а!!!

– Глава!

– Глава, что с вами?

Слуги поспешно подбежали к нему, чтобы помочь. К их удивлению, когда Наньгун Лю поднял голову, все его лицо оказалось залито кровью. Кожа, с которой еще недавно все было в полном порядке, за миг покрылась бесчисленными мелкими ранками. Едва разорвавшись, она тут же срасталась, но после трескалась снова, и из этих загадочных трещин без остановки лилась кровь.

– Что со мной?! – в смятении кричал Наньгун Лю. – Больно... Мне так больно... Почему... Почему так? Что это?!

Снаружи донесся звук шагов, и на пороге в лунном сиянии показался мужчина. Легко ступая по холодным плитам босыми ногами, он приблизился к Наньгун Сы, откинул полы длинного одеяния и опустился на одно колено.

Это был совсем еще молодой Сюй Шуанлинь. Нагнувшись, он обхватил ладонями лицо Наньгун Лю и внимательно его осмотрел, пока тот, тяжело дыша, содрогался в его руках. Слезы и сопли текли по его лицу, смешиваясь с кровью из ранок. Сюй Шуанлинь нахмурил брови, судя по всему, от омерзения, и спросил:

– Что это вдруг с вами случилось?

– Я не зна... знаю... Не знаю... Советник Шуанлинь... Спаси меня...

В то время Сюй Шуанлинь еще был только советником Наньгун Лю, поэтому он не называл его старейшиной.

Внимательно осмотрев лицо Сюй Шуанлиня, он вдруг схватил правую руку Наньгун Лю, вгляделся в сверкающее кольцо на его пальце и резко изменился в лице.

– Откуда на нем взялось Вечное проклятие?

Услышав это, столпившиеся вокруг приближенные Наньгун Лю хором ахнули от ужаса. Один лишь невежда Наньгун Лю не понимал, что это значит, и растерянно поднял на Сюй Шуанлиня заплаканные глаза. Из его ноздрей тянулись блестящие нити соплей и, смешиваясь с кровью, капали на пол.

– А? Что? Что это?

– Смертельное проклятие.

На лице Сюй Шуанлиня отразилась крайняя растерянность.

– Ло Фэнхуа наложил на это кольцо смертельное проклятие. Отныне если на того, кто надел его, упадет хоть один луч лунного света, его кожа тут же начнет трескаться, и он испытает такую боль, что не захочет жить... И это будет повторяться ночь за ночью.

– Что?!

– И это еще не все. – Сюй Шуанлинь закрыл глаза и провел пальцами по камню кольца, чтобы лучше ощутить бушующий внутри поток духовной силы. – Каждый пятнадцатый день месяца, в полнолуние, вы будете испытывать такие же мучения, как если бы вас заживо разрубали на куски. Избежать муки нельзя, она настигнет вас в любом случае, даже если вы спрячетесь от луны в четырех стенах, в полной темноте. И так будет продолжаться...

Он открыл глаза, взглянул на скрючившегося на полу Наньгун Лю, который от боли почти утратил человеческий облик, и тихо договорил:

– ...до самой смерти.

Глаза на залитом густой, зловонной кровью лице Наньгун Лю сузились. В тот миг он был похож на перепуганную крысу или на ядовитую гадину, высунувшую голову из темной норы.

Он комично дернулся и пробормотал:

– До самой смерти?

– Да.

– И проклятие не... не снять?

– Не снять, – подтвердил Сюй Шуанлинь, – по крайней мере, в данный момент мне в голову не приходит ни одного способа... Может, позже я смо...

Прежде чем он успел договорить, Наньгун Лю вырвался из его рук и с дикими воплями, перемежающимися безумным хохотом, пополз вниз по ступеням, оставляя на прохладных плитах кривые кровавые разводы. Он сипло выл и так громко и пронзительно хохотал, что даже многие наблюдавшие за иллюзией зрители не выдержали и заткнули уши.

– Ха-ха-ха... Проклял меня? Ты проклял меня, да, Ло Фэнхуа? Ты отнял у меня законное место главы, но, одолев тебя, я не стал осквернять твой труп, оставил его в целости, и это... это уже было верхом человеколюбия! А ты взял и проклял меня? Как ты мог... Да как ты посмел!!! Я хотел... в благодарность за то, что ты учил меня... похоронить... похоронить тебя на Кургане героев... Ха! Курган героев! А ты захотел, чтобы я каждую ночь испытывал жуткие мучения, чтобы кожа лопалась и хлестала кровь... До самой смерти!

Цунь за цунем он с ревом полз к дверям главного зала. Когда ему наконец удалось добраться до них и укрыться в густой тени окованной медью тяжелой створки, его пальцы свирепо скрючились, будто когти, и он, не сдержавшись, ударил кулаком по полу.

– До самой смерти! Как ты мог так жестоко со мной поступить? Как ты мог?.. Скотина! Тварь! Ты мне всю жизнь сломал!

– Глава...

Жалея господина, приближенные подбежали к нему и хотели помочь подняться, но Наньгун Лю снова поднял крик. Казалось, он в самом деле сошел с ума.

Сегодня это окровавленное лицо, на котором обычно бывало лишь трусливое, затравленное выражение, выглядело совсем иначе: исказилось от смертельной ненависти. Дикое пламя в глазах Наньгун Лю пожирало его рассудок, превращало мысли и чувства в сухой прах.

– Слушайте мой... первый... приказ главы!.. – исступленно завопил Наньгун Лю.

Приближенные тут же опустились на колени и приготовились внимать.

– Предыдущий глава, Ло Фэнхуа, совершил непростительный поступок... величайшее злодеяние... И ему не будет прощения! Повелеваю изрубить... его тело... на... тысячи... кусков...

Сюй Шуанлинь тихо стоял рядом, опустив глаза, и никто не знал, о чем он в тот момент думал.

Тут кожа Наньгун Лю вновь пошла трещинами, и он, не в силах вынести эту боль, вдруг рухнул на пол и заплакал. Но даже сквозь рыдания он все равно договорил до конца свой первый приказ в качестве нового главы школы Жуфэн, сквозь стиснутые зубы выдавливая из себя слово за словом:

– И утопить... в Кровавом... озере...

«Ты проклял меня и обрек на жестокие страдания до самой смерти.

Что ж, тогда я засуну тебя на последний уровень преисподней, чтобы ты вовек не смог переродиться».

Наньгун Лю уставился в никуда пустым взглядом и надтреснутым голосом, похожим на неприятный сип глиняной окарины, пробормотал:

– Ло Фэнхуа, тварь... Какая же ты тварь...

Осколки воспоминаний вновь осыпались ворохом белых снежинок, а затем сложились в новую картинку, а затем в следующую, и еще, один за другим открывая зрителям все отвратительные секреты духовной школы Жуфэн. Некоторые, вроде Е Ванси и Наньгун Сы, и рады были бы не смотреть, но не могли, поскольку дело касалось их напрямую; зато большинство испытывало своеобразное удовольствие, получив возможность покопаться в чужих грязных тайнах.

Зависть – одно из самых безобразных чувств на земле. Многие ли среди приглашенных на свадьбу Наньгун Сы гостей всей душой почитали школу Жуфэн? Многие ли из тех, кто проходил по мощенной бесценными духовными камнями дороге, мимо величественных надвратных башен, и видел все великолепие семидесяти двух городов, в душе испытывали лишь восхищение, без примеси жгучей зависти?

Чем выше терем, тем больше людей захочет прийти посмотреть, как он рушится. Они обступят его толпой и, усыпая землю шелухой от семечек, будут громко орать и брызгать слюной на три чи вперед.

Чужие страдания всегда будут оставаться излюбленной темой для разговора.

Мо Жаню не особенно хотелось на это смотреть, но в воспоминаниях скрывалось много важных деталей, которые не стоило упускать. И хотя на первый взгляд казалось, что с воспоминаниями Сюй Шуанлиня все было в порядке – они объясняли произошедшее на озере Цзиньчэн и в Персиковом источнике, – Мо Жань смутно чувствовал, что с ними что-то не так.

Он с самого начала заподозрил, что здесь что-то не так.

Но что? Он нахмурился и погрузился в напряженные размышления.

Внезапно Мо Жань боковым зрением заметил вдалеке какое-то странное зарево. Однако из-за того, что перед глазами зрителей продолжали разворачиваться все новые иллюзии, никто из них даже не смотрел за кромку леса и не заметил...

Мо Жань на миг в ужасе застыл, а потом резко переменился в лице и закричал:

– Пламя погибели!

Услышав его крик, люди начали один за другим поворачивать головы.

– Пламя погибели? Где?

– Там... Вон там!

– О нет! И там тоже!

Никто не ожидал, что, пока они будут смотреть воспоминания Сюй Шуанлиня, ослепительное алое пламя с четырех сторон охватит семьдесят два города Жуфэн. Огонь был еще далеко, и стоявшие в густой чаще гости школы, не приглядываясь, не смогли бы его заметить.

Пламя погибели принадлежало к типу самых беспощадных пожаров, и остановить его мог лишь благословленный Небесами дождь. Само собой оно погасло бы лишь после того, как дотла выжгло бы все вокруг.

Со стороны школы Жуфэн валил густой дым. Огонь стремительно расползался во все стороны, словно капли воды на тонком шелке. Издалека было видно, как из охваченных пламенем городов одна за другой вылетают крошечные сверкающие звездочки и устремляются прочь. Этими звездочками были ученики школы Жуфэн, которые, вскочив на мечи, выпрыгивали из огненной ловушки, спасая свои жизни.

– Что случилось? Как возник пожар? – восклицали наблюдавшие за огнем из лесной чащи совершенствующиеся и мчались, бледные от волнения, обратно к павильону Шилэ, выкрикивая имена оставшихся там друзей и родственников.

Сюэ Чжэнъюн тоже резко побледнел. Там, в павильоне, была госпожа Ван, и она не умела летать на мече...

– А-Жань! Юйхэн! Оставляю Мэн-эра на вас! А я пойду за женой...

Мо Жань тоже волновался за госпожу Ван, поэтому кивнул и ответил:

– Идите скорее, дядя, и спасите тетушку, а мы побудем здесь. Я не допущу, чтобы с Сюэ Мэном что-то случилось.

Сюэ Чжэнъюн хлопнул его по плечу и со всех ног понесся к объятому пламенем павильону Шилэ.

Сюй Шуанлинь молча стоял, наблюдая за всеобщей паникой. Вдруг его губы растянулись в сияющей улыбке, и он произнес:

– Какая прелесть – дерево падает, и обезьяны разбегаются кто куда.

Резко обернувшись, Мо Жань увидел, как Сюй Шуанлинь щелкнул пальцами и похожие на снежинки блестящие осколки воспоминаний тотчас сгустились у него в ладони.

Их взглядам снова открылся реальный мир, в котором бушевал огненный океан, а из так и не закрытого разлома в небе продолжал бежать красновато-золотой лавовый поток, неторопливо заливая лес.

Мо Жань пристально взглянул на Сюй Шуанлиня и вдруг содрогнулся от ужаса.

Глаза этого человека горели чистым безумием, и этот взгляд был знаком Мо Жаню слишком хорошо по прошлой жизни...

Всякий раз, когда после смерти Чу Ваньнина он стоял посреди пустынного павильона Ушань и смотрел в зеркало, оттуда на него глядели точно такие же страшные глаза – наполненные безумием, жаждой крови, отчаянным презрением к самому себе и жгучим желанием забрать всех людей на свете с собой в могилу.

– Ты хочешь уничтожить школу Жуфэн? – спросил Мо Жань.

Сюй Шуанлинь ничего не ответил, только потер друг о друга пальцы босых ног, но мгновение спустя все же с улыбкой произнес:

– Ну и что? Я уничтожаю свой дом. Тебе-то какое дело?

– Свой дом?..

Ступая прямо по бурлящей лаве, Сюй Шуанлинь подошел к Наньгун Лю, схватил его за ворот и рывком поднял с земли, а потом ответил:

– Ага, свой дом.

Одной рукой он развернул едва живого благодаря плоду линчи Наньгун Лю к себе так, чтобы тот видел его лицо, а затем другой рукой медленно, начав с шеи, цунь за цунем принялся отрывать...

Шух.

С тихим шелестом Сюй Шуанлинь сорвал с себя искуснейшую маску из разрисованной кожи столетнего змея-оборотня, и из-под нее показалось совсем другое, уже не столь молодое лицо.

Потрясенный Наньгун Лю сначала в ужасе затрясся, а потом стремительно съежился в комок и, хотя на пороге смерти ему уже было сложно говорить, все же выдавил из горла отрывистые слова:

– Ты... это... ты?!.. Ты... не... умер?.. Ты все... все-таки...

– Нет, не умер, еще жив. Разве я мог позволить себе умереть раньше, чем ты? – насмешливо произнес Сюй Шуанлинь. – Я всегда и во всем тебя превосходил, и проживу тоже дольше, чем ты. Твой труп сгниет в земле, а я буду жить и радоваться. В чем дело? Мы наконец встретились после долгой разлуки, а ты так обрадовался, что все слова растерял?

Сотворив на ладони сгусток пламени, он сжег маску из змеиной кожи. Огонь опалил его пальцы, но он не обратил на это внимания, будто совсем не чувствовал боли. Взмахнув рукой, Сюй Шуанлинь прижал обугленные кончики пальцев к губам Наньгун Лю, склонил голову набок и с улыбкой проговорил:

– Давно не виделись, уважаемый бессмертный глава... Или же мне стоит звать тебя... братом?

Глава 169. Учитель, это первая запретная техника

‒ Наньгун Сюй!

Некоторые из еще не сбежавших совершенствующихся, те, что были постарше, вдруг вскричали:

– Это он!

– Это Наньгун Сюй...

– Но ведь он давно умер!

– Ло Фэнхуа же тогда своими руками убил его... Как он... Как он смог выжить?

Е Ванси была потрясена еще больше. На ее изящном лице не было ни кровинки, в глазах стояли слезы. Сначала она долго беззвучно шевелила губами, потом попятилась, качая головой.

– Отец...

Сюй Шуанлинь окинул Е Ванси взглядом, улыбнулся ей и сказал:

– Иди же к своему названому папе, малютка Е, он тебя не обидит.

– Не вздумай к ней прикасаться!!! – вдруг заорал кто-то сзади и схватил Е Ванси за руку. Обернувшись, она увидела налитые кровью глаза Наньгун Сы, полные бесконечного страдания. – Е Ванси, встань за мной!

Сюй Шуанлинь засмеялся.

– Мой дорогой племянник, нравом ты ни капли не похож на отца, скорее на свою матушку.

– Закрой рот! Ты недостоин даже упоминать о моей матери!

– Почему же недостоин? – медленно проговорил Сюй Шуанлинь. – Известно ли тебе, что она любила вовсе не твоего отца, а меня?

Заметив, как лицо молодого человека скривилось от гнева и отвращения, а глаза потемнели от безумной, невыносимой боли, Сюй Шуанлинь испытал невыразимое наслаждение. Казалось, эта глубокая ненависть питала его и придавала сил, поэтому он не смог сдержать радостного смеха.

– Твой отец уничтожил мое славное имя и отнял все, что у меня было. И что теперь? Школа Жуфэн... Школа Жуфэн под его управлением неуклонно идет к своему концу. Можешь ненавидеть меня, Сы-эр, и ты... брат! Ха-ха-ха... Что, думали, жалкий Наньгун Сюй тогда просто взял и помер? Думали, я буду послушно лежать в могиле и смотреть с того света, как вы тут радуетесь жизни? – Его улыбка вдруг застыла, и он зло бросил: – Мечтайте!

С этими словами он подошел к умирающему Наньгун Лю, чьи страдания из-за плода линчи все не прекращались, схватил своего старшего брата за грудки и рывком поставил на ноги, будто выдернул из воды комок грязной ряски.

– Какая может быть польза от блистательной школы Жуфэн, если она попала в руки такого ничтожества? Глава... Хе-хе, забавно! Звался главой, а сам все эти годы был марионеткой в моих руках! Стоило только сказать, что мне что-то нужно, как ты тут же вскакивал и, задрав хвост, будто послушный песик, бежал это искать!

Он с радостной улыбкой похлопал Наньгун Лю по кровоточащей щеке. Сюй Шуанлинь улыбался очень ласково, но его глаза сверкали нехорошим мрачным блеском.

– Братец, ты самый настоящий трус, размазня и ничтожество.

Стоявший рядом Цзян Си, глава Гуюэе, вдруг заговорил:

– Выходит, все, чего вы жаждете, – это одним махом уничтожить вековое наследие духовной школы Жуфэн?

– Вековое наследие? – Сюй Шуанлинь повернулся к нему и озадаченно заморгал. – Какое мне до него дело? Наследие рухнет – всегда можно начать сначала. Семьдесят два города сгорят – можно разгрести обломки и выстроить их заново. Лишь сердца людей, сгорев, станут пеплом и развеются по ветру, не оставив по себе следа. Это-то и доставит мне самую большую радость. – Он помедлил, а потом вновь ослепительно улыбнулся. – Я уничтожу ваши сердца, сожгу их все без остатка.

Эта зловещая фраза вкупе с его сияющим от радости лицом заставила всех содрогнуться от ужаса. Пока остальные только пытались прийти в себя, Наньгун Сы вдруг окончательно потерял самообладание.

В его глазах вспыхнуло негасимое пламя преисподней, над которым взвился черный дым отчаяния. На дне этих глаз не осталось ни капли желания жить – одна лишь безумная ненависть. Прозвучала короткая трель нефритовой флейты. Из чащи, громко взвыв, вихрем выскочил исполинский демонический волк высотой в три человеческих роста и одним прыжком оказался перед хозяином. Наньгун Сы мигом взлетел ему на спину и, даже не успев усесться как следует, рванул с места.

– Явись, Маньто!

Откликнувшись на хриплый зов, у него в руках возникло божественное оружие – великолепный сияющий лук. Наньгун Сы сжал бока волка коленями, выпрямился и натянул тетиву. Его лицо исказила бешеная ненависть, и он за мгновение успел выпустить сразу три стрелы, целясь в уязвимые места противника.

– Какой ты озорник, Сы-эр, – со смехом сказал Сюй Шуанлинь.

Увернувшись от двух стрел, он понял, что третья его точно настигнет, и не растерялся: схватил своего полумертвого старшего брата и прикрылся им, как щитом.

Наньгун Лю приходился Наньгун Сы родным отцом, и каким бы бесчувственным он ни был, сын уважал его, как того требовала душа. Наньгун Лю весь напрягся, жилка на виске запульсировала; острые зубы давно прокусили губу, и рот наполнился кровью...

– Хочешь еще поиграть с дядюшкой? – с ласковой улыбкой поинтересовался Сюй Шуанлинь. – Хорошо, дядюшка согласен.

– Наньгун Сюй!!! Я тебя прикончу!

– Что это ты мне убийством угрожаешь, дитятко? – Голос Сюй Шуанлиня звучал расслабленно, но, когда он вступил в схватку с племянником, его движения были стремительны, точны и смертоносны.

Они едва успели обменяться несколькими ударами, а совершенствующиеся уже вытаращили глаза от изумления, наблюдая за яростными атаками Сюй Шуанлиня. Некоторые, не удержавшись, даже подумали: да уж, неудивительно, что младший брат так взбеленился, когда главой выбрали не его, а Наньгун Лю. Умения двух братьев и их духовная сила отличались, как небо от земли и облака от грязи, и старший младшему даже в подметки не годился.

– Какая силища!

– Но ведь говорили, что Наньгун Сюй украл технику у старшего брата. Откуда у него такие навыки?

– Ничем не хуже первого уважаемого наставника...

В первые мгновения несколько совершенствующихся собрались было броситься Наньгун Сы на помощь, но остановились, поняв, с кем будут иметь дело. Наиболее сметливые и вовсе подумали, что уничтожение школы Жуфэн, по-видимому, неизбежно, поэтому воспользовались суматохой и сбежали. Пораженческий настрой оказался заразным и быстро передался от одного к другому; миг – и все, кто не сбежал раньше, уже во всю прыть мчались прочь, даже не вспомнив о своих товарищах, которые побывали камнями «Партии Чжэньлун» и еще не полностью пришли в себя.

В мгновение ока охотничьи угодья школы Жуфэн опустели. Обернувшись, Мо Жань увидел только Чу Ваньнина и Е Ванси... Нет, еще оставался Цзян Си, что было довольно неожиданно.

Цзян Си был самым богатым человеком во всей Поднебесной, самым успешным дельцом и главой Гуюэе, второй по значимости духовной школы мира совершенствующихся после Жуфэн. Никто не ожидал, что он захочет заняться таким неблагодарным трудом, как уборка всего этого бардака.

– Глава Цзян...

Услышав дрожащий голос, Мо Жань удивился еще больше. Он обернулся и только теперь заметил, что за мандариновым деревом спрятался еще один человек. Его лицо посерело от страха, губы тряслись – по всей видимости, огромным усилием воли он заставил себя остаться, а не пуститься в бегство.

Ли Усинь?!

Глава худшей из духовных школ Верхнего царства взволнованно сглотнул, и его желтое, как рисовая мякина, лицо покрылось капельками пота. Он с сомнением взглянул на других оставшихся совершенствующихся и спросил:

– Нападем все вместе?

Цзян Си ответил не сразу – сперва скользнул по остальным цепким взглядом.

– Глава Ли, идемте со мной, – наконец решительно заговорил он, – я спасу спящие «камни», а вы отнесете их на мече в безопасное место.

– Да, хорошо, конечно, конечно.

– Что же касается уважаемых наставников Чу и Мо...

– Мо Жань, иди помоги Наньгун Сы, – велел Чу Ваньнин, – а я закрою трещину в небесах и сразу вернусь к вам.

Нынешний разлом отличался от того, с которым они столкнулись в Цайде: из него не сыпались несметные полчища нечисти, а только лились золотисто-красные потоки лавы из преисподней, поэтому серьезной опасности он не представлял. Единственное, сама трещина была довольно большой, так что Чу Ваньнин лучше всех подходил для починки завесы.

Как только Мо Жань отозвал Цзяньгуй и отменил технику «Десяти тысяч гробов», все бывшие «камни», двадцать с лишним молодых совершенствующихся, мягко осели на землю. Взмахнув голубыми рукавами, Цзян Си за пару мгновений успел осыпать истощенных молодых людей ворохом целебных порошков, чтобы немного подкрепить их силы, а затем обернулся к Ли Усиню и сказал:

– Начинайте, будьте добры.

Ли Усинь кивнул, и откуда-то тотчас вылетел тяжелый широкий клинок, испускающий ярко-зеленое сияние. Затем Ли Усинь прочел заклинание, и меч, на котором изначально могло поместиться не больше двух-трех человек, внезапно удлинился на несколько десятков чи и завис в воздухе. Цзян Си одного за другим перенес совершенствующихся на меч, но, когда подошла очередь последнего, Сюэ Мэна, выяснилось, что на мече Ли Усиня больше нет места.

– Его я забрать уже не смогу – людей и так слишком много, – произнес Ли Усинь. – Сперва отнесу остальных, а потом вернусь за ним.

Цзян Си бросил взгляд в сторону, где шла ожесточенная битва. Во все стороны летели обжигающие искры, а мандариновые деревья под свирепым натиском потоков духовных сил ломались, как спички. Было ясно, что очень скоро бой захватит и это место.

Поняв, что выбора нет, Цзян Си опустил голову и с видимым отвращением посмотрел на Сюэ Мэна, после чего сказал:

– Ладно, ступайте. Оставшийся мусор я сам заберу. – Затем громко позвал: – Явись, Сюэхуан!^[66]

В тот же миг у него под ногами появился украшенный серебряным литьем длинный клинок, охваченный ярким синим сиянием. Меч Сюэхуан представлял собой превосходное оружие с красивой отделкой и изящной тонкой рукоятью, однако не выглядел как клинок, способный нести на себе тяжелый груз. Впрочем, обошлось: вес двоих людей он все же выдержал. Цзян Си встал на него с Сюэ Мэном на руках, который все еще был без сознания, и вдруг вспомнил, как этот мальчишка некогда ему надерзил. Потом ему на ум пришло, что он еще и держит в руках родного сына госпожи Ван и Сюэ Чжэнъюна, и на его лице отразилось такое презрение, что скрыть его он не смог бы при всем желании.

При взгляде на него Ли Усиня посетила тревожная мысль: уж не собирался ли глава Цзян на полпути, поднявшись повыше, сбросить молодого господина пика Сышэн вниз, чтобы тот расшибся в лепешку?

– Что вы на меня смотрите? Поторопитесь! Нужно как можно быстрее вынести их отсюда, чтобы успеть вернуться и помочь остальным, – с мрачным лицом проговорил Цзян Си. – Нельзя позволить ему уничтожить школу Жуфэн.

Два меча, нагруженные ослабленными молодыми заклинателями, взмыли в воздух и, подхваченные ветром, унеслись вдаль.

К тому времени Чу Ваньнин уже заканчивал латать завесу между царством демонов и человеческим миром, а схватка с Сюй Шуанлинем потихоньку приближалась к кульминации. Мощь Мо Жаня была велика, да и Наньгун Сы был полон такой яростной решимости убить противника, что Сюй Шуанлинь, несмотря на свое мастерство, под дружным натиском этих двоих постепенно стал терять инициативу.

Поняв, что долго не продержится, Сюй Шуанлинь крикнул Е Ванси:

– Эй, малютка Е, чего стоишь столбом? Хочешь, чтобы твоего названого отца прикончили у тебя на глазах? Быстрее иди сюда и помоги мне!

Е Ванси била мелкая дрожь, со страдальческим лицом она сжала руки в кулаки, но не помчалась на зов – наоборот, попятилась прочь.

– Просто будешь стоять и смотреть? Забыла, кто в детстве нашел тебя в мандариновой роще и взял к себе, кто вырастил тебя, кто дал тебе имя?

– Не забыла.

Ее решимость трещала по швам, но она с детства привыкла быть сильной. И глава, и старейшина воспитывали ее как мужчину, и теперь, оказавшись в мучительной ситуации, она по старой привычке держалась отважно. Е Ванси стояла с прямой спиной, и, хотя ее лицо приобрело ярко-алый оттенок, она не рыдала навзрыд, как поступила бы обычная девушка.

Однако в душе она ощущала себя так, словно ее уже разорвали на части. Казалось, в этот момент ее было достаточно лишь легонько толкнуть, чтобы плоть осыпалась с ее костей и, упав на землю, смешалась с грязью.

Видя, что с ней происходит, Сюй Шуанлинь выругался себе под нос и дальше давить не стал – отвернулся и вновь свирепо накинулся на своих двух противников.

Дзынь!

Превосходный клинок работы мастеров дворца Тасюэ с хребта Куньлунь в руках Сюй Шуанлиня не выдержал удара ивовой лозы Мо Жаня и с режущим уши металлическим звоном осыпался на землю обломками.

– И чем дальше станете биться? – холодно поинтересовался Мо Жань.

«Дело дрянь», – подумал Сюй Шуанлинь. Вдруг где-то у него над головой раздался глухой грохот, напоминавший отдаленные раскаты грома. Он резко вскинул голову и увидел, что Чу Ваньнин уже заделал трещину в небесах и ночное небо над лесом приобрело первоначальный вид. Без притока силы из демонического царства лава преисподней вмиг разлетелась тысячами золотисто-красных светящихся искорок и развеялась меж деревьев, будто огромная стая светлячков.

На фоне усыпанного звездами ночного неба показался Чу Ваньнин и плавно спустился на землю в развевающихся на ветру праздничных одеждах. Каким бы прекрасным ни было его белое, будто фарфоровое лицо, красота не могла затмить холодную ярость, которая, казалось, волнами исходила от всей его фигуры.

Одного уважаемого наставника для Сюй Шуанлиня уже было более чем достаточно, а тут подоспел и второй. Если эти двое объединятся, разве хоть кто-то во всем мире совершенствующихся сможет против них выстоять?

Отступив на шаг, Сюй Шуанлинь резко выдернул из-за пояса кинжал и порезал свою ладонь, потом обмакнул пальцы в кровь и нарисовал у себя на лбу магическую печать.

– Ты собираешься спасать меня или нет? – крикнул он. – Сколько можно тянуть?

Затем он вскинул руку к небесам, царапнул пальцами воздух, и его ногти внезапно превратились в когти длиной в несколько десятков цуней. Сюй Шуанлинь с отвратительным чавканьем разорвал когтями грудь лежавшего на льду трупа Ло Фэнхуа, вытащил кровоточащее духовное ядро и сунул себе за пазуху, после чего, стремительно отскочив в сторону, схватил полумертвого брата, снял завесу с озера у себя под ногами и прыгнул в воду, мигом пропав где-то на дне...

Только тут Мо Жань наконец опомнился. Где-то на дне лежал Бугуй – божественное оружие, которое открыло разлом Небес!

Сюй Шуанлинь прекрасно плавал, а с босыми ногами двигался под водой еще быстрее, так что даже с телом своего брата в руках за мгновение добрался до дна и схватил черный модао за рукоять. В миг, когда Сюй Шуанлинь вынырнул на поверхность, в небе внезапно появилась новая трещина.

Чу Ваньнин изумленно приподнял брови:

– Еще один раскол Небес?

Его голос звучал неуверенно. Трещина была совсем крошечной, длиной с обычного человека, и совершенно не походила на обычную брешь в завесе между человеческим миром и преисподней: из нее наружу не просачивалась иньская ци.

В туче брызг Сюй Шуанлинь взмыл вверх с телом старшего брата в одной руке и с Бугуем в другой. Взмахнув божественным клинком в сторону земли, он послал в троих преследователей смертоносную волну духовной силы и, воспользовавшись их заминкой, вихрем взлетел еще выше. Из узкой трещины в небесах вдруг высунулась изящная рука и крепко схватила его за запястье.

– «Врата Жизни и Смерти»!

Глаза Чу Ваньнина резко расширились от изумления. Все это время он сохранял спокойствие, однако сейчас краска вмиг сошла с его лица, а руки внутри широких рукавов сжались в кулаки – настолько ошеломило его увиденное; он не был так потрясен, даже когда видел «Партию Чжэньлун» в действии.

Что до ощущений Мо Жаня, то ему как будто на голову вылили таз ледяной воды. Он повернул голову и воскликнул:

– Что?!

Как такое возможно?!

Это была самая мощная из Трех великих запретных техник. По слухам, она была способна разорвать пространство и время, благодаря чему люди из разных мест и времен могли вопреки законам Небес оказаться рядом. Самая запретная из всех запретных, давно утерянная на материке совершенствующихся техника «Врата Жизни и Смерти»!

Глава 170. Учитель, не смотрите на это непотребство

Рука мгновенно втянула Сюй Шуанлиня через Врата Жизни и Смерти в другое пространство. Наньгун Сы хотел последовать за ним, но это оказалось невозможно: стоило Сюй Шуанлиню скользнуть внутрь, как пространственный разлом тут же с грохотом закрылся и исчез.

В ночном небе не осталось и следа от трещины. Лишь крошечный обрывок края халата Сюй Шуанлиня, оказавшегося снаружи в тот миг, когда Врата закрылись, закружился в воздухе и в тишине упал в озеро. Кусок белой ткани быстро намок и начал погружаться под воду...

– Как это возможно? – пробормотал Мо Жань. – Неужели кому-то в этом мире и правда удалось овладеть техникой «Врата Жизни и Смерти»?

Успев в прошлой жизни побывать Владыкой, попирающим бессмертных, Мо Жань прекрасно знал о существовании Трех великих запретных техник: «Партии Чжэньлун», «Возрождения» и «Врат Жизни и Смерти».

Хотя овладеть первыми двумя было крайне сложно, в мире совершенствующихся это не считалось чем-то невероятным. К примеру, в прошлой жизни какой-либо одной из них владел и он сам, и великий мастер Хуайцзуй, а может, и кто-то еще.

Однако в исторических записях упоминалось очень мало случаев применения разрывающей пространство и время техники «Врата Жизни и Смерти». Последний случай произошел аж несколько тысяч лет назад, когда один великий мастер потерял любимую дочь и, убитый горем, использовал эту технику, чтобы привести живую и невредимую дочь из другого времени и пространства в свой мир.

Однако о действиях мастера стало известно ему же самому из другого пространства. Разве мог отец из другого мира позволить кому-то украсть свою дочь? Во время смертельной схватки двух великих мастеров разлом в пространстве и времени начал искривляться, а дочь в конце концов затянуло внутрь и раздавило...

Великий мастер вернулся в свой мир и скончался от душевных мук. Свиток с запретной техникой был запечатан внутри ствола священного дерева Яньди^[67], а сам великий мастер в длинной реке времен стал последним человеком, который смог полностью овладеть техникой «Врата Жизни и Смерти».

Она так долго была скрыта от всех, что все больше и больше совершенствующихся начало считать, будто на свете никогда и не существовало техники, способной искривлять время и пространство. Впрочем, Мо Жаню в прошлой жизни благодаря его беспредельной мощи удалось раздобыть часть свитка с этой техникой и собственными силами открыть похожий разлом...

Вот только разлом мог перемещать только в пространстве, не во времени, и к тому же был крайне неустойчивым. Мо Жань на пробу закинул в трещину кролика и попытался переместить его на несколько тысяч ли. Кролик действительно переместился, но из-за неустойчивости разлома в момент выхода из щели его вывернуло наизнанку: органы оказались снаружи, а мех завернулся внутрь. Он превратился в кровавый ком, а его сердце все еще билось...

Впоследствии Мо Жань пробовал еще много раз, но в пяти-шести случаях из ста что-нибудь всегда шло наперекосяк, притом самым тошнотворным образом: тело то разрезало на части, то дробило на куски, то разлом выплевывал одну голову и только через добрую половину стражи – тело.

Однако даже такие скромные успехи вызвали в мире совершенствующихся целую бурю суждений. Почти все были уверены, что Мо Жаню удалось овладеть техникой «Врата Жизни и Смерти» в полной мере; вот только сам он был совсем в этом не уверен. Ни он, ни кто-либо из ныне живущих не видел эту запретную технику в действии, и, судя по доступным историческим записям, разлом, который ему удавалось создать, существенно отличался от настоящих «Врат Жизни и Смерти».

Чу Ваньнин тем временем завис над гладью озера и выловил из воды обрывок халата Сюй Шуанлиня. Закрыв глаза, он внимательно обследовал кусок ткани с помощью духовной силы и облегченно выдохнул, но почти сразу вновь помрачнел.

– Это не полная техника «Врата Жизни и Смерти», – произнес он, покачав головой. – Вероятно, этот человек достал лишь часть свитка. Судя по отпечатку духовной силы на обрывке ткани, разлом был только пространственным, а не пространственно-временным.

– И что это значит?

– Что эта техника разительно отличается от истинной запретной, – пояснил Чу Ваньнин. – Раз я смог почувствовать по остатку его духовных сил, что разлом ведет только в другое пространство, это означает, что некий неизвестный через эту трещину утянул Наньгун Сюя в какое-то другое место нашего мира.

«А не та ли это самая неполная техника „Врата Жизни и Смерти“, – подумал Мо Жань, – которую ему удалось воссоздать в прошлой жизни? Если да, то ничего удивительного в этом нет».

И все же мрачная тень накрыла его сердце.

– А если бы это была истинная первая запретная техника? – спросил он. – Как бы тогда все сложилось?

Почему-то в тот миг на лице Чу Ваньнина появилось весьма загадочное выражение. Помедлив, он все же ответил:

– Если бы это были истинные, пространственно-временные «Врата Жизни и Смерти», они бы унесли Наньгун Сюя в совершенно иной мир.

Услышав его ответ, Мо Жань едва заметно изменился в лице, а потом сжал губы и больше не произнес ни слова.

В прошлой жизни он не обладал обширными познаниями и не был уверен, что добытым записям в свитке можно доверять, а в историю о великом мастере, который открыл разлом в пространстве и времени и почти смог вернуть свою умершую дочь, и вовсе не верил.

Но теперь, после слов Чу Ваньнина, Мо Жань наконец поверил, что это было возможно, и от этой мысли его прошиб холодный пот.

В течение пяти лет, пока Чу Ваньнина не было рядом, Мо Жань прочел немало трудов, но собственное возвращение к жизни по-прежнему оставалось для него диковинной и неразрешимой загадкой.

В прошлой жизни Мо Жань не видел примеров применения истинной техники «Возрождение», поэтому думал, что она возвращает умершего к жизни примерно так же, как это произошло с ним: человек возвращается в некий момент времени задолго до своей смерти и получает возможность начать все сначала.

Однако в нынешней жизни Мо Жань собственными глазами увидел, как великий мастер Хуайцзуй применил эту великую запретную технику, и одна вещь вызвала у него большой вопрос, на который он, сколько ни ломал голову, так и не смог найти ответа. При помощи техники «Возрождение» мастер Хуайцзуй собрал вместе частицы души Чу Ваньнина и поместил их обратно в то же самое тело, почему-то вернув учителя в нынешний мир и нынешнее время, где он просто продолжил жить дальше.

Возрождение Чу Ваньнина к жизни в корне отличалось от того, что произошло с самим Мо Жанем.

Если бы кто-то из предыдущей жизни после смерти Мо Жаня, чтобы спасти его, использовал такую же технику, как и мастер Хуайцзуй, то он должен был ожить там, в павильоне Ушань, и остаться все тем же внушающим ужас Тасянь-цзюнем. Ну а Чу Ваньнин, Ши Мэй, дядюшка, тетушка... все эти люди должны были быть мертвы, и никто из них не мог вновь оказаться рядом.

Тогда Мо Жань предположил, что в мире может существовать несколько разных техник возрождения, – это бы объяснило, почему они с Чу Ваньнином вернулись к жизни такими разными путями. Однако теперь, после того как Чу Ваньнин подтвердил, что загадочная запретная техника «Врата Жизни и Смерти» существует на самом деле, Мо Жаню вдруг пришла в голову жуткая мысль...

Возможно ли, что кто-то не просто вернул его к жизни с помощью техники «Возрождение», но еще и с помощью «Врат Жизни и Смерти» отправил его порочную душу, которая должна была продолжать страдать в прежнем времени и пространстве, в тот год, где ничего страшного еще не случилось и где еще было не поздно все исправить?

Если это так, то получается, что все это время где-то в тени скрывался некто, пристально следивший за всеми его поступками. Может ли быть, что все это, в том числе и возрождение Мо Жаня к жизни, было лишь частью замысла этого человека и сейчас он точно так же исподтишка наблюдает за ним?

От этой мысли Мо Жаня бросило в дрожь.

Однако прежде чем он успел хорошенько это обдумать, издалека, со стороны объятой «Пламенем погибели» духовной школы Жуфэн, вдруг послышался оглушительный взрыв.

– Идем посмотрим, – скомандовал Чу Ваньнин.

Едва он успел договорить, как Пламя погибели, судя по всему, добралось до каких-то горючих предметов, загодя оставленных Сюй Шуанлинем на территории школы Жуфэн: свирепый огонь вдруг резко взметнулся ввысь на десятки чи и, казалось, опалил даже звезды на ночном небе!

Даже если бы Мо Жань с Чу Ваньнином не поспешили туда, они бы и за сотни ли от школы Жуфэн смогли увидеть яркое пламя, пылающее в ночи.

Сюэ Чжэнъюн, который успел спасти госпожу Ван из огня, обернулся и увидел, как языки пламени сложились в два страстно сплетенных тела – мужское и женское.

– Это... что такое? – пробормотал потрясенный Сюэ Чжэнъюн.

Госпожа Ван происходила из богатой и знатной семьи, поэтому повидала немало ценных и полезных вещиц. Изменившись в лице, она пояснила:

– Это особый свиток, на котором можно записать свои воспоминания. Чтобы показать их другим, не требуется никаких заклинаний, нужно лишь заранее оставить его в нужном месте. Как только Пламя погибели охватит свиток, все хранящиеся внутри воспоминания тотчас проявятся прямо в огне и не исчезнут, пока он не погаснет.

– Не исчезнут, пока не погаснет?

Сюэ Чжэнъюну было тяжело на это смотреть. Он глядел, как Пламя погибели пожирает школу Жуфэн, и в его глазах отражалось искреннее сочувствие.

Обычно, когда хотят вскрыть всю подноготную, находят парочку свидетелей, приводят их, чтобы сказали пару слов, потом добавляют какие-нибудь вещественные доказательства, и все, дело можно считать завершенным. А Сюй Шуанлинь что? Этот умалишенный записал все собранные воспоминания на волшебном свитке и разжег пожар до звезд, чтобы вся Поднебесная могла увидеть, как грязен и ничтожен его род. Используя бушующее пламя вместо холста, он магией превратил стыдные речи, произнесенные шепотом на ушко, в оглушительные громовые раскаты, пожелав, чтобы даже глухой мог услышать эти звуки.

– Да чего этот Сюй Шуанлинь добивается?

Супруги сидели на зависшем в воздухе железном веере, который Сюэ Чжэнъюн перед этим увеличил в размерах. Взметающиеся до небес языки пламени отбрасывали на его лицо причудливые блики, то освещая, то бросая тень.

– Неужели он раскрыл еще не все дрянные тайны Жуфэн и собирается продолжать? – пробормотал Сюэ Чжэнъюн.

Госпожа Ван промолчала.

– Да нет, хватит уже, довольно. Он и так оставил на школе Жуфэн много шрамов – теперь они станут посмешищем для всего мира совершенствующихся. Почему он не хочет их пощадить?..

Но тут из огненного моря вдруг раздался громкий женский голос, и все совершенствующиеся, кто сумел убежать от пожара и завис в воздухе, наблюдая за разворачивающимся зрелищем, оцепенели от изумления.

Сюэ Чжэнъюн тоже оцепенел.

– Братец Лю, мы с тобой оба уже в возрасте, а ты, ты все такой же распутник...

Под звуки слабых, протяжных стонов две расплывчатых фигуры в океане огня начали приобретать более четкие очертания. Пламя погибели, охватившее все семьдесят два города школы Жуфэн, сильно увеличило изображение двух обнаженных и страстно извивающихся тел. Татуировка в виде узора из пяти сплетенных летучих мышей на белой женской руке разрослась до размеров павильона, и теперь зрители могли разглядеть даже шерстинки на телах вытатуированных зверьков.

Все разом перевели ошарашенные взгляды в сторону учеников одной из Десяти великих школ Верхнего царства – школы палаты Цзяндун.

Ученики же палаты Цзяндун были в еще большем ужасе. Округлив глаза, расширившиеся до размеров бронзовых колокольчиков, они оторопело смотрели на главу своей школы – Ци Лянцзи.

Лицо этой женщины, совсем недавно занявшей место главы, приобрело землистый оттенок. Она неподвижной статуей застыла на своем мече, обдуваемая ночным ветерком.

А на ее руке, прекрасно видная всем, красовалась та самая татуировка в виде пяти переплетенных летучих мышей...

Женщина никак не ожидала, что ее интрижка с Наньгун Лю вдруг окажется выставлена на всеобщее обозрение, что ее впишут в свиток и бесцеремонно покажут всему миру без возможности хоть как-то прикрыться.

Она была совершенно растеряна и не знала, что ей делать.

Мо Жань тоже здорово растерялся и в миг, когда в небе появилось гигантское обнаженное тело главы Ци, закрыл Чу Ваньнину глаза ладонью. Так получилось само собой.

– Не смотрите.

Ошарашенный Чу Ваньнин промолчал.

– Не надо смотреть на это непотребство.

«А теперь что, – подумал Чу Ваньнин, – все стало менее непотребным?» Ну закрыл ему Мо Жань глаза, и что с того? Он все равно прекрасно слышал стоны и вздохи, которые издавали Ци Лянцзи с Наньгун Лю.

Чу Ваньнин молчал, позволяя Мо Жаню закрывать себе обзор, и изо всех сил пытался сохранять невозмутимость.

Возможно, из-за того, что его глаза были закрыты, все остальные чувства обострились до предела. Стоны главы Ци, будто отрастив коготки толщиной с ворсинки, ползли вверх по его спине, вызывая на коже нестерпимый зуд.

Происходящее сильно нервировало Мо Жаня, и он не знал, как стоит поступить.

С одной стороны, ему хотелось и дальше закрывать учителю глаза, но в то же время он жаждал заодно зажать ему и уши; но, если бы он потянулся к его ушам, ему бы пришлось сначала убрать руки с глаз, а этого ему совсем не хотелось.

Чтобы немного сгладить возникшую неловкость, Чу Ваньнин тихо выругался:

– Какое бесстыдство!

– Ага, – хмуро поддакнул Мо Жань, у которого горло мигом пересохло, зато в глазах, наоборот, стояла влага, – правда бесстыдство.

– А ведь эта Ци Лянцзи – замужняя женщина. Ее муж недавно умер, и она стала главой палаты Цзяндун. Разве кому-то могло прийти в голову, что она тут же самым постыдным образом спутается с Наньгун Лю? – с презрением произнес Чу Ваньнин и коротко подытожил: – Возмутительно!

– Угу, – согласно кивнул Мо Жань, – правда возмутительно.

Он скользнул равнодушным взглядом по небу, где все еще бурлила страстью огненная иллюзия.

Мо Жань смутно помнил, что Ци Лянцзи, кажется, была еще и намного старше Наньгун Лю, которому ее муж приходился названым братом. По правилам, Наньгун Лю следовало называть ее невесткой.

И как эти два с виду совершенно порядочных человека ухитрились стать любовниками, да еще столь пылкими?

Даже Мо Жань, которого таким обычно было не пронять, покраснел до кончиков ушей.

Он не заметил, что в какой-то момент в задумчивости опустил руки.

Чу Ваньнин обернулся и вздернул подбородок, глядя на Мо Жаня ясным, несколько надменным взглядом.

– Что с тобой?

Мо Жань смущенно кашлянул и отвернулся:

– Ничего.

– Ну, ты узнала, что об этом думают старейшины? – разомлевшим после любовных утех тоном поинтересовался Наньгун Лю, гладя Ци Лянцзи по волосам.

– О чем? – Ци Лянцзи удивленно распахнула красивые глаза.

– Ты ведь прекрасно понимаешь, о чем я, но со мной вечно ходишь вокруг да около, – произнес Наньгун Лю. – О чем еще я могу говорить? Ты говорила, что, как только станешь главой, сразу присоединишь палату Цзяндун к школе Жуфэн, помнишь?

– А-а-а, ты об этом, – с улыбкой отозвалась Ци Лянцзи. – Прояви терпение, я стала главой совсем недавно, кольцо власти даже нагреться не успело.

– И все же тебе стоит поторопиться. Как только мы объединим наши две школы, я сделаю тебя Верховной старейшиной Жуфэн, и, когда придет время, выше тебя буду стоять только я... – Наньгун Лю не удержался и провел ладонью по ее тонкой талии.

Но Ци Лянцзи выглядела недовольной. Пусть ее лицо и залил очаровательный румянец, она все же смахнула с себя руку Наньгун Лю.

– Я с таким трудом стала главой этой школы, а ты не даешь мне понаслаждаться своим положением хотя бы несколько дней? Да и чего хорошего в том, чтобы быть Верховной старейшиной? Лучше бы сочетался со мной законным браком и сделал меня госпожой школы Жуфэн.

– Ты же знаешь нрав Сы-эра: если я захочу жениться второй раз, он точно будет против, – сконфуженно ответил Наньгун Лю. – Кроме того, нам с тобой в нашем нынешнем положении уже не удастся пожениться тихо – об этом тотчас узнают все вокруг и станут говорить о нас одно Небо знает какие гадости.

– Гадости? – Ци Лянцзи подняла голову и гневно посмотрела на Наньгун Лю. – Ты боишься, что станут говорить гадости, а я, значит, не боюсь? Или ты забыл, как именно умер мой муж? Думаешь, я затеяла все это лишь ради того, чтобы стать главой палаты Цзяндун вместо него? Наньгун Лю, тебе должно быть прекрасно известно, что я с детства любила только тебя!

– Да-да-да, не злись, не злись.

– Как я могу не злиться? Сначала ради того, чтобы папаша сделал своим преемником именно тебя, ты взял в жены эту мерзавку Жун Янь! Я... Я тогда совсем потеряла надежду и вышла за своего старшего соученика. А теперь, когда мы наконец избавились от этих двоих, все, чего ты хочешь, – объединить наши школы, а меня сделать старейшиной, да?

– Лянцзи...

– Я не согласна! Пусть место Верховного старейшины займет тот, кому это по душе, а я должна быть твоей женой! Неужели ты правда хочешь, чтобы следующим главой стал этот твой Наньгун Сы, своенравный и дерзкий, совсем как паршивка Жун Янь? – решительно продолжала Ци Лянцзи. – Мне не страшна людская молва! Мы с тобой оба овдовели, так почему бы нам не пожениться? Кто сможет нам помешать? Я хочу не только стать твоей женой, но и родить тебе десяток сыновей. Наньгун Лю, кого бы ты выбрал себе в преемники – нашего с тобой общего ребенка или отпрыска этой дряни?

Глава 171. Учитель, школе Жуфэн пришел конец

Ци Лянцзи так яростно давила на Наньгун Лю, что по нему было видно: мысленно он уже пятился от нее прочь.

– Слушай, конечно, я тебя очень люблю, но с таким серьезным решением торопиться не стоит, – успокаивающе произнес он. – Лучше пока будем следовать изначальному замыслу: ты как глава палаты Цзяндун сперва попросишь у школы Жуфэн покровительства, а когда они объединятся, мы уже...

– Нет уж! – Глаза Ци Лянцзи покраснели от гнева. – Я когда-то... уже поверила тебе, и каков итог? Ты взял и женился на этой Жун Янь... На этот раз со мной такое не пройдет! Ты должен дать четкий ответ: женишься на мне или нет?

Наньгун Лю ничего не ответил.

Видя, что он колеблется, Ци Лянцзи разозлилась еще пуще и вскричала:

– Наньгун Лю, сколько еще ты намерен мямлить и увиливать? Я ради нашей любви собственными руками убила мужа... А ты?! Даже кивнуть в ответ не можешь?!

– Ах! – в ужасе воскликнули зрители.

Сюэ Чжэнъюн, также пораженный до глубины души, шепнул госпоже Ван:

– Вот кто, оказывается, убил предыдущего главу палаты Цзяндун!

Теперь и страшная тайна палаты Цзяндун стала известна всем. Пусть предыдущий глава был мертв, среди последователей школы осталось немало его старых приближенных, не говоря уже о его двух родных братьях, которые немедля бросились на Ци Лянцзи и вступили с ней в схватку.

– Так это ты убила нашего старшего брата?

– Ты, да как ты могла! Да, он был старше на десять лет, но всегда хорошо к тебе относился, а ты... Ты гадина! Заплатишь за его жизнь своей!

Пока между ними кипел бой, пламя продолжало бушевать, один за другим сжигая все новые фрагменты свитка с поистине ужасающими воспоминаниями. В сияющем огне, раскрывая постыдные тайны прошлого, взглядам зрителей представали все новые и новые картины, одна чудовищнее и отвратительнее другой. Все эти события затрагивали не только школу Жуфэн – вовлечены оказались почти все духовные школы Верхнего царства, а также бесчисленное множество именитых совершенствующихся, которые приехали на свадьбу Наньгун Сы.

После палаты Цзяндун последовали разоблачения грязных делишек старших учеников и старейшин храма Убэй, терема Хохуан, поместья Битань... и даже куньлуньского дворца Тасюэ, казалось бы, так высоко вознесшегося над мирской суетой. Помимо собственных воспоминаний, Наньгун Сюй выставил напоказ и чужие, все, что он кропотливо собирал на протяжении многих лет.

Среди них даже оказалось воспоминание о старом сговоре Наньгун Лю с прежним настоятелем храма Убэй, великим мастером Тяньчанем...

– Великий мастер, состязание в горах Линшань состоится уже завтра, и для меня эта победа очень важна. Отец уже давно считает меня бездарностью, и, если во время состязания я снова проиграю своему младшему брату, боюсь, тогда... главой мне точно не стать.

– Не беспокойтесь, благодетель Наньгун. Вы ведь изучили технику, описанную в свитке, который я вам передал?

– Заучил.

Великий мастер Тяньчань потеребил бороду и улыбнулся:

– В таком случае вам незачем бояться поражения в завтрашнем состязании. Вам нужно лишь постараться сделать все в точности, как сказано в свитке, и тогда ваш младший брат будет вам не соперник.

Наньгун Лю ничего не понял и взмолился:

– Прошу, великий мастер, простите юнцу его глупость и объясните, что вы имели в виду.

– В этом свитке изложена секретная техника, которую придумал ваш брат Наньгун Сюй. Он долго и упорно оттачивал ее, чтобы продемонстрировать во время состязания в горах Линшань и завоевать славу величайшего из молодых талантов.

– А? – изумился Наньгун Лю. – Но если ее создал брат Сюй, то как я... Как я смогу победить его с помощью его же техники?

– Наньгун Сюй чересчур высокомерен. – Великий мастер Тяньчань едва заметно улыбнулся. – Создав эту технику, он удалился от людей и укрылся в пещере, где денно и нощно тренировался. Если он скажет, что это он придумал эту технику, кто ему поверит?

Наньгун Лю озадаченно молчал.

– Но вы, благодетель Наньгун, – другое дело. Если мы с четвертым господином дворца Тасюэ поручимся за вас и скажем, что видели, как эту технику создавали именно вы, и вы тоже твердо заявите, что она результат ваших собственных упорных трудов, то, как бы хорошо ни был подвешен язык у вашего брата, он не сможет доказать, что не украл эту технику, а это уже самое настоящее преступление. – Великий мастер Тяньчань был спокоен как удав. – А разве первое место имеет какое-то значение, если доброе имя оказалось навеки запятнано и все с осуждением тычут пальцами?

– Вот оно что... – Глаза Наньгун Лю вдруг раскрылись шире, словно на него снизошло озарение, и он с почтительным поклоном накрыл ладонью кулак другой руки. – Премного благодарен за науку, великий мастер! Став главой, я не позабуду о нашем договоре. После того как дело будет улажено, школа Жуфэн и храм Убэй... навек окажутся связаны крепкой дружбой!

Сгоравший в ночи длинный свиток у всех на глазах вскрывал, будто незажившие нарывы, уродливую правду о всех, кого Сюй Шуанлинь ненавидел, о всех, кто когда-то нанес ему обиду. Будь то совершенствующиеся или же простой люд, обитавший в окрестностях школы Жуфэн, – всех выводили на чистую воду быстро сменяющие друг друга изображения в горящем пламени, открывая взглядам зрителей уродливых, вонючих вшей, что копошились под парадным платьем.

Когда Сюй Шуанлинь распечатал врата преисподней, он с улыбкой произнес: «Я уничтожу ваши сердца, сожгу их все без остатка».

Лишь теперь все наконец поняли истинный смысл его слов.

Наньгун Сюй столько лет скрывался в школе Жуфэн под личиной старейшины Шуанлиня не только для того, чтобы уничтожить семьдесят два города школы Жуфэн вместе с ее вековым наследием. Он жаждал уничтожить всех, кого ненавидел: тех, кто притеснял его, тех, кто оклеветал его, тех, кто ради личных или общественных выгод загнал его в угол.

Его старший брат Наньгун Лю был лишь первой жертвой, чью голову он водрузил на алтарь своей мести. За ним должны были последовать главы других школ, старейшины, да кто угодно – никому из тех, кто хоть раз вызывал гнев Сюй Шуанлиня, было не сбежать с этой огненной плахи.

Глядя на языки пламени, вздымавшиеся до самых ночных небес, Чу Ваньнин вдруг вспомнил с ног до головы залитого кровью молодого человека из воспоминаний Ло Сяньсянь, который улыбнулся ей и сказал: «Есть в Линьи один человек, ему всего двадцать, но его сердце уже мертво».

С молодым человеком, который от природы был одарен редким талантом и всегда был на голову выше других, постоянно обходились несправедливо. Самые близкие люди строили против него козни, всячески притесняли и собирались его погубить. Изобретенную им технику, в которую он вложил всю душу, нагло прибрали к рукам, и тот, кто это сделал, вдобавок опозорил его, назвав вором.

До чего все это нелепо...

«Ему всего двадцать, но его сердце уже мертво».

И на озере Цзиньчэн, и в Персиковом источнике каждый «белый камень» Сюй Шуанлиня от его имени со смехом называл себя демоном, который выбрался из самых глубин преисподней и пришел по живые души. Чу Ваньнин осматривался и повсюду видел лишь до смерти напуганных представителей школ Верхнего царства. Вокруг царил полнейший хаос, и с падающего дерева бежали все обезьяны, не только одна школа Жуфэн.

Все оставшиеся годы своей жизни Сюй Шуанлинь превратил в дрова для костра личной мести.

И костер разгорелся ярко.

Бум! Внезапно раздался жуткий грохот, и в небо над седьмым городом Жуфэн – Тайным городом – ударил столб лилового света, столь ослепительного, что всем пришлось зажмуриться.

– Беда! – Е Ванси нахмурила брови.

Она хотела было полететь на мече к Тайному городу, но Наньгун Сы ее остановил. Всего за одну ночь лицо этого порывистого и своевольного молодого мужчины утратило всю свою живость; казалось, еще немного – и Наньгун Сы окончательно падет духом. Однако он крепко ухватил Е Ванси за плечо и хрипло произнес:

– Не ходи.

– Но ведь нечисть вот-вот вырвется из-под пагоды Цзиньгу! За столетия школа Жуфэн заключила под ней тысячи демонов, и если они, сломав печать, хлынут в мир людей... – Не договорив, Е Ванси поежилась от страха.

– И что изменится, если ты пойдешь туда? – поинтересовался Наньгун Сы.

– Я...

– Е Ванси, ты и без того много сделала для школы Жуфэн. – Взгляд Наньгун Сы был совсем пустым. Он поднял было руку, будто для того, чтобы стереть сажу со щеки девушки, но в последний момент его пальцы неподвижно застыли в воздухе. – Не трать больше силы. Укрепить пагоду Цзиньгу могут лишь совместные усилия главы и десяти старейшин. Пойдешь туда – погибнешь.

– Я знаю это. Но даже так... – Е Ванси помедлила, и, когда заговорила снова, в ее голосе ясно слышалась мука. – Я не хочу... просто стоять и смотреть. Если пагода Цзиньгу рухнет, нечисть наводнит наш мир, и все... будут осуждать за это школу Жуфэн... И ты...

– Ты правда думаешь, что, если пагода не рухнет, школу Жуфэн никто не станет осуждать? – Наньгун Сы улыбнулся, из-за запекшейся крови в уголках рта его улыбка казалась еще унылее. – Не глупи. Школе Жуфэн уже пришел конец. Просто не умирай, ладно? Я правда...

Наньгун Сы закрыл глаза. Его ресницы задрожали, а в горле стоял ком.

– Я правда не хочу, что кто-то еще погиб ради этой школы... Она того не стоит...

В отблесках бушующего пламени Е Ванси оторопело смотрела на Наньгун Сы. Она хотела что-то ответить, но со стороны Тайного города вдруг донесся оглушительный грохот рушащегося здания. Обернувшись, Е Ванси увидела, как из пагоды Цзиньгу вырвались тысячи ослепительно-белых лучей, а потом разлетелись во все стороны и бесследно растворились в ночной тьме.

– Пагода Цзиньгу... вот-вот рухнет... – пробормотала смертельно бледная Е Ванси.

Бум...

Земля задрожала у них под ногами и пошла трещинами. Великий демон, сотни лет пребывавший в заточении в пагоде Цзиньгу, вырвался на свободу сгустком кроваво-алого сияния, напоминавшего гигантскую рыбу с пышным, как раскрывшийся лотос, хвостом. Рыба взревела так оглушительно, что задрожали даже листья на деревьях, росших за тысячи ли от земель школы Жуфэн, и резко устремилась в сторону Восточного моря. Величественная пагода вмиг разлетелась осколками черепицы и битого кирпича. Одного совершенствующегося, что пролетал на мече слишком близко от пагоды, воздушной волной от рванувшегося прочь демона-рыбы опрокинуло прямо в Пламя погибели. Он не успел даже вскрикнуть – вмиг стал горсткой пепла.

– Что это было?

– Гунь!

Человек неподалеку неверно расслышал и, покрепче сжав свой меч, чтобы его не сбросил поднятый чудовищем вихрь, с раздражением бросил:

– Куда я должен дуть? По-твоему, плохо горит?

– Да не «дунь», а гунь! Один из древнейших свирепых мифических зверей! По легенде, первый глава школы Жуфэн, Наньгун Чанъин, некогда укротил свирепого гуня в Восточном море и выстроил пагоду Цзиньгу, чтобы заключить его внутри... Вот уж не думал... что это правда!

Гунь провел под пагодой слишком много времени, ему требовалось время, чтобы восстановить силы, и он по-прежнему испытывал немалый страх перед совершенствующимися, поэтому, едва оказавшись на воле, не стал мешкать и тут же помчался обратно в родное Восточное море. Однако вызванная им воздушная волна еще сильнее раздула Пламя погибели, и оно взметнулось на несколько чи выше, перекинувшись даже на те места, где раньше было относительно безопасно.

Видя, что происходит, закаленный в боях Сюэ Чжэнъюн немедленно закричал:

– Бегите! Все, убегайте скорее!

В тот же миг на людей посыпался песок и осколки камней. Как только Сюэ Чжэнъюн выкрикнул призыв, его железный веер рванулся с места и с бешеной скоростью помчался прочь, унося на себе хозяина вместе с госпожой Ван. Большинство совершенствующихся последовали его примеру, но были и те, кто, как Ци Лянцзи и старейшины из ее школы, был увлечен смертельной схваткой, а потому попросту не успевал сбежать, да и не хотел. В миг, когда Пламя погибели пожрало их тела, в их глазах отражались лишь перекошенные от ненависти друг к другу лица...

Наньгун Сы рывком вскочил на спину Наобайцзиня.

– Быстрее, забирайся! – Он протянул руку Е Ванси; затем обернулся и посмотрел на Чу Ваньнина. – Уважаемый наставник... Давайте вы тоже...

– Он не выдержит троих. Поезжайте.

– Но ведь...

Мо Жань мгновенно сориентировался и ответил Наньгун Сы:

– Уходите! Учитель полетит со мной на мече!

Видя, что пожар подбирается все ближе, да еще с такой пугающей скоростью, Наньгун Сы выругался себе под нос, покрепче обхватил Е Ванси, и они верхом на демоническом волке умчались в безбрежную ночную тьму.

С пронзительным треском выгорали мандариновые рощи. Деревья одно за другим падали на землю, и воздух наполнился сладким цитрусовым ароматом. Мо Жань немедля вызвал свой длинный клинок, и они с Чу Ваньнином полетели вперед, куда пламя еще не успело добраться.

А позади них горела величественная громада духовной школы Жуфэн, что сотни лет ослепительно сияла, возвышаясь над другими школами Верхнего царства, горела вместе со всеми бесконечными башнями, террасами, павильонами и галереями, садами и лесами. Все это потонуло в бурлящем океане пламени и в одночасье оказалось бесследно стерто с лица земли.