Глава 1

Я родилась в полнолуние, под благоприятным созвездием, в самом святом из всех святых мест... Много же пользы это мне принесло!

В Бхарате, где боги исправно откликались на молитвы и вмешивались в дела смертных, обстоятельства моего рождения сулили большие надежды. Моему отцу это было безразлично: его заботило лишь то, что несколькими минутами позже под теми же счастливыми звездами появился на свет мой брат Юдхаджит. Поскольку Юдхаджит был мальчиком, он, независимо от порядка рождения, становился наследником царства Кекайя. Я же была всего лишь будущим приданым в полсотни прекрасных лошадей. При каждой последующей беременности моей матери отец приносил жертвы богам, прося сыновей. В ответ он получил еще шестерых здоровых мальчиков – залог будущего процветания.

Жители Бхарата часто винили отца в моих грехах, как будто женщина не может сама отвечать за свои поступки. Он не был безупречен, это я охотно признаю, но при всех своих недостатках горячо любил сыновей, играл с ними в тронном зале, нанимал им лучших во всем царстве наставников и дарил пони, чтобы мальчики выросли искусными наездниками.

Если на нем и лежит какая-то вина за мои действия, то она только в бездействии.

Я почти не помню случаев, когда мы с ним обменивались хоть парой слов, и уж тем более – когда он сам изъявлял желание поговорить со мной... за одним-единственным исключением.

Мы с братьями играли в прятки в широком поле за дворцом, и была моя очередь искать. Я стояла зажмурившись, пока смех братьев не затих, и открыла глаза только тогда, когда досчитала до двадцати. И тут же заметила какое-то шевеление возле конюшен.

Я стала медленно подкрадываться к тому, кто там спрятался, зная, что с каждой секундой он будет нервничать все больше, и обдумывая, как бы ловчее его схватить. Вряд ли это был Мохан, который на три года младше меня. Он был маленького роста, не очень-то проворный и знал, что мне его поймать нетрудно. Шантану, что постарше, рос быстроногим, как олень, но ему я могла попытаться подстроить ловушку, загнав к дворцовой стене. Если же это Юдхаджит, то его догнать почти немыслимо, разве что...

Шантану выскочил из-за конюшни. Я с воплем кинулась в погоню, чувствуя, как бурлит в жилах кровь. Но, уже пролетев вслед за ним мимо здания, остановилась. Кажется, я только что заметила какое-то движение? Обернувшись, увидела Юдхаджита, прижавшегося к дереву, и мое лицо расплылось в широченной ухмылке. Должно быть, это он вытолкнул Шантану из их общего укрытия, чтобы меня отвлечь.

Я развернулась и погналась за Юдхаджитом вокруг конюшни, понимая, что по прямой мне его ни за что не догнать. Он свернул за угол, скрылся из виду, и тут же из-за стены донесся придушенный крик. Еще секунда – и моя нога запнулась о чью-то худосочную лодыжку, я повалилась на кучу сплетенных тел, и Юдхаджит оказался прямо подо мной.

– Попался! – крикнула я, задыхаясь. Кто-то, кажется, Шантану, застонал. Я скатилась на твердую землю, спросила со смехом, не знают ли они, где Мохан, и тут увидела, что ко мне приближаются чьи-то ноги.

Я села, искоса глядя на стражника. Знала, что моя белая курта вся перепачкана грязью и травой и коса растрепалась, но это меня не слишком смущало.

– Юдхаджит, вставай, – прошипела я.

– Вы двое, – сказал стражник, ткнув подбородком в нашу сторону. – Раджа желает поговорить с вами немедленно.

Я поднялась на ноги.

– Потом доиграем, – сказала братьям. – Вы идите, а я пока поищу Мохана.

И уже повернулась, чтобы уйти, но стражник меня окликнул.

– Юврани Кайкейи, раджа хочет видеть тебя.

Я обернулась и изумленно посмотрела на Юдхаджита. Тот лишь плечами пожал.

Мы за стражником шли ко дворцу, и каждый шаг казался мне тяжелее предыдущего. Наверняка что-то случилось, если отец зовет меня к себе. Но если я чем-то прогневала его, то зачем ему понадобился Юдхаджит?

Мы приближались к тронному залу, и я уже еле волочила ноги по камням, пока стражник с Юдхаджитом уходили все дальше и дальше вперед. В конце зала стражник повернулся и с сердитым видом дождался у закрытой двери, когда я подойду, а затем отточенным движением распахнул ее.

Юдхаджит вошел первым, а я замешкалась на несколько секунд, прежде чем шагнуть за ним в мерцающий свет коридора. Брат чуть повернул голову, когда я подошла ближе. Свет факела отбрасывал причудливые тени на его широкий лоб и узкий нос. В его темно-карих глазах мелькала тревога, а губы были сжаты в тонкую линию, и не оставалось сомнений в том, что это жутковатая копия моего собственного лица.

Я двинулась дальше на шаг позади и украдкой, боясь привлечь внимание, разглядывала помещение. Во время пиров этот зал с высокими потолками заполнялся рядами столов и толпами людей, и тогда его пещерная глубина вовсе не казалась такой давящей. Сейчас, без этих приготовлений, вокруг лежали длинные тени деревянных колонн, а резные изображения быков, змей и длинноклювых птиц, которые всегда так забавляли моих младших братьев, растворились во мраке. При виде огромных потрескивающих чаш с огнем, установленных отчасти для того, чтобы обогревать весь зал в зимнюю непогоду, а отчасти, подозреваю, для устрашения гостей, я почувствовала себя еще меньше, чем обычно.

Отцовский трон был вырезан из темного дерева – в строгих линиях, без всяких украшений, как и человек, восседавший на нем. Поглаживая бороду одной рукой, отец неподвижно смотрел в ближайшую чашу, тяжело нахмурив густые брови. Несмотря на жар пламени, по коже у меня бегали мурашки, и я старалась не дрожать.

Через несколько минут Юдхаджит, терпеливый ровно настолько, насколько может быть терпеливым двенадцатилетний мальчишка, выпалил:

– Зачем ты позвал нас сюда, если собираешься сидеть и молчать?

Раджа Ашвапати поднял на него глаза, словно до сих пор не замечал, что мы здесь. Меня, прячущуюся за спиной брата, он не удостоил и взглядом.

– Ваша мать... – начал он. Я оглядела комнату в поисках мамы, но ее нигде не было. Она тоже не принесла бы с собой много тепла в эту комнату, но все же мама редко бывала такой холодной, как отец. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, а потом сказал:

– Вашей матери пришлось уйти. Она не вернется.

При этих словах Юдхаджит рассмеялся, а я вздрогнула. И пожалела о том, что мы не узнали эту новость от стражников, не на глазах отца – тогда я могла бы сказать брату, что это не розыгрыш. Разве он не видел, как отдалились друг от друга наши родители, как легко они срывались, как трещали по швам их отношения? Но мой брат, сиятельный наследник, сказал:

– Мы уже не маленькие, чтобы так шутить с нами, отец. Мама – рани. Царица не может так просто уйти.

– Кекайя больше не царица, – сказал отец и впервые отыскал меня взглядом.

– Почему?.. Что?.. – Плечи у Юдхаджита поникли. – А кто же будет?.. – Он запнулся, видимо, не в силах описать то, что делала наша мать.

Отец вздохнул.

– Кайкейи, как юврани, будет постепенно брать на себя часть обязанностей царицы, пока ты не подрастешь и не женишься.

Я прикусила язык. Рот наполнился металлическим привкусом крови, и мне пришлось сглотнуть, пока она не испачкала зубы. Я совершенно не представляла, как буду нести все обязанности матери, да и желания такого у меня не было.

Юдхаджит взял мою руку и сжал.

– Мама непременно вернется, – сказал он. – Она нас так просто не бросит.

Раджа покачал головой.

– Она сказала, что никогда не вернется. Кекайю здесь больше не ждут.

И с тем нам было велено идти.

В коридоре Юдхаджит пытался заговорить со мной, но я отмахнулась и стремглав бросилась в свою комнату, захлопнула за собой дверь и упала на колени. Я знала, что надо делать.

– Пожалуйста! – молилась я богам, оберегающим землю Бхарата. – Пожалуйста, помогите мне! – взывала я к Чандре, богу Луны, Насатье, богу Близнецов, и Кубере, богу Севера. – Пожалуйста, верните мою мать. Пожалуйста, даруйте мне знания, которые понадобятся, пока ее не будет рядом.

Ответа не было.

Боги всегда отвечают на молитвы принцесс, любили говорить мои наставники, ведь принцессы – самые набожные и святые из всех людей. Но о чем бы я ни молилась: о дожде или о солнце, о силе или о знаниях, о новых игрушках или одежде, – они никогда не отвечали. Как будто Юдхаджит забрал себе всю удачу, выпавшую нам при рождении, оставив меня без всякой помощи.

Но теперь-то они должны мне ответить. Они поймут, что девочке нужна мать! Кто еще подскажет мне, как пробивать дорогу в этом мире? Без нее я осталась совсем одна.

Кекайя вела себя с детьми не так, как другие знатные женщины при дворе. Она никогда не целовала мои ссадины и не обнимала меня, когда я плакала после ссоры с Юдхаджитом, не баюкала перед сном. Вместо этого она учила меня читать: рисовала знаки на песке и повторяла их со мной десять раз, и еще десять, пока я не затверживала их наизусть. И даже тогда она не хвалила меня. Зато давала свитки и слушала выбранные мной истории.

Больше всего мне нравилось читать про взбалтывание океана – чудесную легенду о том, как боги и асуры вместе взбалтывали Молочный океан, ища в его глубинах нектар бессмертия. Наверняка этот нектар был невообразимо вкусен, раз уж они заключили такой союз, и я могла их понять: я ведь тоже любила сладости. А пока океан взбалтывался, они делили между собой добычу, поднятую из его глубин. Дерево, скрученное, будто тигриные когти, с острыми красными цветами, которые могли вытягивать кровь и даровать благодеяния. Мудрых и могущественных богинь, включая Лакшми, восседающую на бледно-розовом лотосе, с волосами, с которых капало золото. Даже саму луну – светящуюся жемчужину, пойманную в волнах. И наконец они нашли то сокровище, которое искали.

Но боги не захотели делиться нектаром с асурами, потому что эта демоническая раса в своей жажде власти давно повергла в страх и землю, и небеса. Асуры были единственными существами, способными соперничать с богами, и часто враждовали с ними. И вот великий Вишну обманом лишил асур обещанной им доли.

«Но как же боги могут лгать, если они добрые?» – в недоумении спросила я маму.

«Боги делают то, что должны делать», – отвечала она, но улыбнулась так, что я почувствовала себя умной.

Когда я прочитала все легенды, она повела меня одну по лабиринту дворцовых коридоров, а потом – через полированную дверь из тикового дерева, вделанную в пол, с большой, сверкающей серебряной ручкой. Вместе мы спустились в подвал библиотеки, от пола до потолка заставленный драгоценными текстами и пыльными свитками. И это было самым большим подарком. Именно благодаря маме я полюбила читать и жадно глотала даже самые скучные трактаты, стремясь узнать как можно больше.

Я часто сомневалась, любит ли она меня, свою единственную дочь, хоть немножко. Но сейчас сердце у меня странно сжималось при мысли о том, что ее больше не будет рядом. Казалось, я не в силах даже вздохнуть как следует.

Я не плакала. Но продолжала умолять богов, даже когда в комнате стало темно, а колени затекли и болели от стояния на полу.

Наконец пришла Мантхара, чтобы расчесать мне волосы и уложить в постель. Я почувствовала облегчение при виде нее. Хоть она у меня осталась.

– Хочешь послушать сказку? – спросила она, улыбаясь мне в зеркале. – У меня есть для тебя новая.

Я покачала головой, скрестив руки на груди. Обычно я сама выпрашивала у нее песни и сказки, и она пела и рассказывала до тех пор, пока глаза мои не слипались и под веками не начинали мелькать картины великолепных подвигов. Но сегодня я не сказала ни слова.

– Кайкейи, я понимаю, ты, должно быть, расстроена, но...

Я соскользнула со стула, не доплетя косу, и бросилась на кровать. Мантхара не могла вернуть мне мать. Она не понимала, что я чувствую. Я испытала облегчение, увидев ее, но теперь хотела только одного – чтобы меня оставили в покое, пока я не найду Юдхаджита. Я не могла выносить ее сочувствия и надеялась, что, если буду грубить, она уйдет. Но Мантхара просто встала, подошла и села у моей кровати. Я отвернулась, но она только поцокала языком и принялась ласково гладить меня по спине.

– Все будет хорошо, – сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня в затылок. Глаза у меня наполнились слезами, и я зажмурилась, но головы не повернула. Наконец Мантхара поднялась, задула свечу и очень тихо закрыла за собой дверь.

Секунды сменялись минутами, а я все лежала, ожидая, когда опустится ночная тишина и можно будет выйти незамеченной.

Наконец, затаив дыхание, я медленно открыла дверь, огляделась по сторонам, а затем босиком двинулась по коридору. Факелов тут не было, темно-серый камень в этот час сделался почти черным, и лунный свет едва проникал сквозь несколько окошек, идущих вдоль коридора. Низкий потолок, казалось, давил на меня все сильнее с каждым шагом, но я была тверда в своей решимости.

– Кайкейи?

На одно мучительное мгновение сердце у меня замерло. Я вжалась в стену, и оно забилось с удвоенной быстротой. Это был всего лишь мой брат, которого я и отправилась искать.

– Юдхаджит?

Он был уже в нескольких шагах от меня, в хрустящем белом хлопковом ночном одеянии, в котором явно еще не спали. Его глаза ярко светились в темноте. Должно быть, он тоже дожидался этого тихого часа, чтобы выйти из комнаты.

– Ты почему не спишь? – спросил он.

– А ты почему не спишь? – ответила я тем же вопросом, не желая признаваться, что пришла за ним.

Он скорчил гримасу.

– Я первый спросил.

Я пожала плечами и пошла прочь, стараясь изобразить безразличие. Двор научил меня терпению, а Юдхаджита – порывистости. Только один из нас умел держать язык за зубами.

– Я не мог уснуть. Скучаю по маме. Она даже не попрощалась с нами. Я... не понимаю.

Голос у него дрогнул и оборвался, и я поняла, что тоже с трудом сдерживаю слезы.

Не желая признавать перед самой собой свое горе, я шагала дальше, а Юдхаджит с легкостью догнал меня и пошел рядом – как всегда.

Мы скользили по коридорам, словно призраки: нам еще не хотелось возвращаться в постель.

По молчаливому согласию направились к двери на кухню, и наши желудки заурчали в унисон.

Юдхаджит шагнул вперед, чтобы открыть дверь. Я отвлеклась на размышления о том, какими сладостями удастся перекусить, и не заметила, что брат остановился, пока не налетела на него. Он чуть пошатнулся, но не издал ни звука, только указал подбородком в сторону входа. Через мгновение я услышала то же, что и он: слабый шелест голосов. Мы на цыпочках подходили все ближе, ближе, ближе, пока из шелеста не начали складываться слова.

– Пока правда никому не известна, она не имеет значения.

Я не могла узнать этот низкий голос, звучавший в маленькой комнатке, как удары барабана из звериной шкуры.

Юдхаджит, лучше меня знавший всех людей во дворце, произнес одними губами: «Прасад». Советник, которого я видела во время официальных придворных церемоний, но никогда с ним не разговаривала. Он сидел рядом с царем – значит, мой отец высоко ценил его.

Второй голос я узнала сразу. Он принадлежал бывшей придворной даме моей матери, Дхантери.

– Для меня имеет, – резко сказала она.

– Не должна иметь, – ответил Прасад.

– Я знаю. Мантхара знает. Зачем держать это в секрете? Дети имеют право знать.

– Ни один из вас не должен рассказывать об этом ни единой живой душе, иначе вы оба больше не сможете работать.

Дхантери рассмеялась, и в этом звуке не было ни тени веселья.

– Я и так осталась без работы. Раджа лишил меня ее, когда изгнал рани Кекайю.

Если бы наши тела не слились почти воедино, я бы не расслышала, как тихонько охнул Юдхаджит.

«Изгнал!»

Я вслушивалась, напряженно ожидая ответа, словно только усилием воли могла заставить этих взрослых рассказать то, что жаждала узнать.

– Женщина, она больше не твоя рани. Ты не проронишь больше ни слова, или я позабочусь о том, чтобы ты стала последней носительницей своего имени, – прошипел Прасад. Его тон испугал меня.

Я украдкой взглянула на Юдхаджита – может быть, он понял, что означает эта угроза? Но брат пребывал, казалось, в таком же недоумении, как и я.

– Если ты будешь держать язык за зубами, – добавил Прасад, – я позабочусь о том, чтобы тебя оставили распорядительницей среди женщин при дворе.

На мгновение воцарилось молчание.

– Как скажете, арья Прасад. – Из-за двери донесся слабый шорох ткани. – Я поговорю с Мантхарой.

– Смотри же, не забудь. Пока все верят, что рани Кекайя ушла по своей воле, неважно, что произошло на самом деле.

Мы с Юдхаджитом разом попятились от двери, медленно и осторожно отходя за угол. Но когда убедились, что нас не услышат, бросились бежать, оставляя на прохладном камне быстро тающие мокрые отпечатки босых ног. Только добравшись до своих комнат, остановились, глядя друг на друга и тяжело дыша.

– Что же нам делать? – спросил Юдхаджит. – Не может быть, чтобы они говорили правду.

– Мы ничего не можем сделать, – сказала я.

– Мы можем поговорить с отцом...

– Нет! – перебила я. – Пожалуйста. Нельзя никому рассказывать. Ты же слышал, что сказал Прасад. Если ты кому-нибудь расскажешь, Мантхаре придется уйти.

Я не могла смириться с этой мыслью.

– Тебе больше не нужна няня, Кайкейи. Нам уже по двенадцать лет, мы почти взрослые, – насмешливо хмыкнул Юдхаджит. Он только недавно вытянулся и стал больше меня. Я ненавидела его новый рост и то, что он теперь мог смотреть на меня свысока, но еще сильнее меня злило то, что он был прав. И все же мне не хотелось расставаться с Мантхарой.

– Пожалуйста, – попросила я.

Брат на мгновение задержал на мне взгляд, потом вздохнул и кивнул.

– Мы можем помолиться богам, чтобы они переубедили отца, – сказал он.

Я покачала головой.

– Боги не могут заставить кого-то передумать. Ты же знаешь, какой отец. Он так решил, и это окончательно.

Плечи у Юдхаджита поникли.

– Да, наверное.

Мы еще несколько мгновений стояли молча, пока я не начала зевать: энергия, поднявшая меня с постели и погнавшая по коридорам, наконец иссякла. Юдхаджит заразился моей зевотой, и мы улыбнулись друг другу.

Однако, когда я вернулась в комнату и забралась в постель, сон пропал. Я смотрела неподвижным взглядом в потолок, размышляя о том, каким богам могла так не угодить моя семья, что с ней случилось подобное несчастье.

Глава 2

Наутро я проснулась с чувством, что еще не все сделала, чтобы вернуть маму. Я молилась великим богам, тем, кого знала, но мама ведь всегда говорила, что мне еще многому нужно учиться. Она показала мне подвал, полный свитков, и где же еще, как не там, искать какого-нибудь малоизвестного бога? Может быть, такому богу не приходится без конца отвечать на молитвы других и у него найдется время для меня? Скорее всего, боги не изменят решение отца, но вдруг они смогут тайно похитить маму и вернуть ее мне. Или так преобразить ее лицо, чтобы отец не мог ее узнать. В сказках, во всяком случае, такие вещи случались.

В то утро у меня не было никаких дел, и я в одиночестве отправилась в подвал, расположенный в дальнем углу дворца. Золотистый свет утреннего солнца, проникающий сквозь маленькие окошки, не слишком смягчал неприветливость узких коридоров. Дворец был выстроен в виде тесного запутанного лабиринта, и, так как мамы со мной не было, по пути в библиотеку я успела дважды заблудиться. Деревянная дверь, вделанная в пол, оказалась тяжелее, чем я помнила, – без маминой-то помощи, – но в конце концов я распахнула ее, а потом, встав на цыпочки, сняла со стены факел и стала спускаться по ступеням.

В нос сразу же ударил запах земли. Я глубоко вдохнула его, вспоминая, как совсем недавно мама объясняла, где можно найти все, что мне захочется прочитать.

– Вот здесь, Кайкейи, хранятся старинные сказки, – говорила она. – А здесь – истории древних царей. На этой полке – свитки с молитвами и ритуалами, а там – несколько старых религиозных текстов. Это не очень интересное чтение, но можешь попробовать, если захочешь. Ты можешь узнать все, что есть в этой комнате.

Тогда я ее почти не слушала, только разворачивала и сворачивала свитки, как малыш на празднике, не в силах поверить в то, что видела перед собой. Мама только рассмеялась и не мешала мне рассмотреть все, пока я не остановилась на географии Кекайи и прилегающих к ней земель. Я выбрала этот свиток просто потому, что знала: Юдхаджит сейчас изучает ту же самую географию, – и мне хотелось произвести на него впечатление, но маме об этом знать было не обязательно.

Она взяла свиток и знаком подозвала меня сесть рядом в углу. Какое-то время мы читали вместе, и я, хотя вскоре и пожалела о том, что выбрала такой скучный трактат, наслаждалась маминой близостью.

Я вникала в мельчайшие подробности описания бурных вод реки Чандрабагха на северной границе Кекайи: она брала исток на высоких вершинах гор Индра, где каменные пики пронзают облака, и текла, пока не встречала более мягкие волны бурливой Сарасвати. Эта река обозначала юго-восточную границу Кекайи и была самым святым местом во всем царстве. Других уроков из того свитка я не запомнила, но во мне все еще жила память о спокойном присутствии мамы рядом и о чувстве, что у нас с ней есть что-то общее.

Теперь, бродя среди полок, я пыталась припомнить ее объяснения, пока не отыскала ряды, посвященные молитвам и ритуалам. Уже через несколько минут я поняла, что они мне не помогут: там не было ничего такого, чего бы я не знала. И тогда я перешла к более старым свиткам.

В первом из них рассказывалось о богине, о которой мне слышать не доводилось. Во втором были слова молитвы богу, чье имя я даже не смогла расшифровать. Это было то, что нужно. Я сгребла столько свитков, сколько могло уместиться у меня под мышкой, затем поднялась обратно по лестнице, с грохотом закрыла дверь и вернула на место факел. Тихонько прокралась в свои покои, стараясь не привлекать внимания: не хотелось отвечать на расспросы о том, зачем я взяла эти свитки и кто мне показал, где их найти.

Весь день я провела за чтением. Узнала о богине слонов – менее известном воплощении Ганеши – и вознесла ей горячую молитву, хотя и не надеялась, что она сможет помочь. Я молилась богу путешественников Пушане – это показалось мне более надежным, ведь он был одним из многих братьев, оставшихся в тени Сурьи, чья огненно-красная колесница возит солнце по небу, и Индры, владеющего пятиконечным копьем с молниями и повелевающего другими богами. Если кто-то и мог посочувствовать мне, то только он.

Были и другие свитки, рассказывающие о том, какие покаяния помогают получить благословение богов. Но все они оказались бесполезны, потому что сначала нужно было, чтобы боги откликнулись.

Наконец я осторожно развернула еще один свиток, такой тонкий и потрепанный, что казалось, он написан больше ста лет назад. Края обмахрились, и символы было трудно расшифровать. Я старательно вглядывалась в аккуратные ряды текста и пыталась вспомнить уроки наставников, обводя пальцем каждое слово.

Примерно на полпути я поняла, что в этом тексте боги не упоминаются вовсе. Это было просто упражнение для медитации.

Раздосадованная, я отбросила свиток. Через какое-то время достала из-под кровати коробочку конфет и съела одну, потом еще и еще. Постепенно мой гнев испарился: сахар размягчил твердый комок в груди. Я дочиста облизала пальцы.

Успокоившись, я перечитала название свитка: «Как призвать силу богов при помощи одной лишь концентрации». Может быть, это ритуал медитации, способный привлечь внимание богов? Я положила бумагу перед собой и стала выполнять инструкции шаг за шагом: замедлила дыхание, сосредоточила взгляд на точке на расстоянии вытянутой руки от солнечного сплетения, сконцентрировала энергию и...

Должно быть, я что-то неправильно перевела, потому что следующий шаг, насколько я понимала, гласил: «Опусти взгляд в Плоскость Связи. Если не можешь ее найти, отыщи нити, связывающие вас, и произнеси слова концентрации, которые найдешь ниже».

Звучало все это как бред. Однако мне не оставалось ничего другого, кроме как попробовать. Я затвердила слова наизусть.

Когда дыхание замедлилось, я уставилась в точку перед собой, сосредоточившись изо всех сил, а затем произнесла эти слоги.

Ничего не произошло.

Я попробовала еще раз и еще. Ничего. Свиток не давал никаких дополнительных сведений: в последних строчках говорилось, что этим искусством способны овладеть не все, а лишь немногие избранные.

Я отложила свиток. Слезы щипали глаза. Еще один день, еще одна неудача. Я не смогла вернуть мать. Мне вспомнились слова Прасада о том, почему мама ушла, и во мне поднялся гнев при мысли о том, что во всем виноват отец. Неважно, что сделала мама. Как он мог так поступить со мной? Братья тоже нуждаются в ней, но я-то что буду делать без ее наставлений? По щеке скатилась слеза, потом еще одна и еще... Я сгребла все свитки как попало, ворохом, и затолкала их под кровать. Свернулась калачиком под одеялом и так пролежала до самого ужина. Тогда я умылась и вышла к братьям. Все мы были молчаливые и бледные.

На кухне, должно быть, пытались нас развеселить: стол был заставлен подносами с горячими роти, блестящими от топленого масла, искусно приправленными овощами, от которых исходил восхитительный аромат, и свежим йогуртом, усеянным яркими гранатами. В обычное время такое пиршество было бы просто наслаждением, и мы все старались бы выторговать себе порцию побольше, но сегодня это лишь подкрепляло мысль о том, что нас есть за что жалеть: у нас ведь больше нет матери.

Вечером, когда Мантхара долгими ласковыми движениями расчесывала мне волосы, я спросила:

– Что мама сделала?

Если кто и знал, так это Мантхара. Она была маминой ровесницей и служила мне, сколько я себя помнила, а до этого помогала моей матери. Она была для меня самым дорогим человеком на свете после Юдхаджита: это она ухаживала за мной, когда я болела, сидела рядом ночью, оберегая от чудовищ, вытирала слезы, когда братья толкали меня на землю.

Мантхара вздрогнула.

– Почему ты думаешь, что она что-то сделала?

– Я...

Я знала, что солгать Мантхаре не смогу, и после секундного раздумья сказала правду:

– Подслушала один разговор.

Мантхара вздохнула, прервав свою работу. Я обернулась, чтобы посмотреть на нее. Ее почти черные глаза были мягкими и печальными, а дупатта, которую она обычно носила на голове, сползла вниз, к пучку волос.

– Кекайя никогда не оставила бы тебя, будь на то ее воля, дитя.

– Тогда почему она вынудила отца...

– Она ни к чему не вынуждала раджу, – сказала Мантхара. – Не думаю, что это вообще кому-то по силам.

Она вновь принялась расчесывать мои волосы, прохладные пальцы коснулись шеи, даря некоторое облегчение от гнетущей жары. Я молчала, хорошо ее зная и подозревая, что она хочет сказать что-то еще.

Прошло какое-то время, и наконец Мантхара спросила:

– Ты знаешь о благословении своего отца?

Этот вопрос удивил меня. Благословения были могущественными дарами: боги отдали их тем смертным, что заслужили их благосклонность своей набожностью, добротой или храбростью, после того как молились, постились и выполняли сложные ритуалы. Люди, получившие благословение, редко говорили о нем: им не хотелось лишиться этого дара из-за заносчивости или неосторожности.

Но о даре моего отца я знала: он удостоился его много лет назад за свою непоколебимую преданность богу Вишну. Этот дар казался мне странной причудой богов, если знать моего холодного и прагматичного отца. Я кивнула и тут же зашипела от боли: расческа зацепилась за какой-то особенно упрямый колтун в волосах.

– Да. Он понимает язык птиц.

Я надеялась тоже когда-нибудь заслужить благословение, но хотела бы попросить что-нибудь получше, что-нибудь более практичное, чем дар понимать болтовню глупых майн или сварливых павлинов, которых часто можно было увидеть в нашем саду. Я бы попросила сделать меня правительницей великого царства. Или дать мне силу исцелять всех больных. Возможно, я бы пожелала обрести способность находить тех, кого пожелаю, или, что еще лучше, не отпускать от себя тех, кого люблю.

Голос Мантхары вернул меня к действительности.

– Верно. Но за благословение приходится платить. Под страхом смерти он никогда не должен разглашать то, что услышит. Никому. – Мантхара стала распутывать узел пальцами, неторопливо разделяя пряди сбившихся волос. – Он говорит, что во время прогулки услышал разговор двух лебедей, и ваша мать умоляла его рассказать, о чем они беседовали.

Я развернулась, и мои волосы выскользнули из рук Мантхары.

– Зачем она так сделала? Она же не хотела, чтобы отец умер!

– Кто знает? – ответила Мантхара, снова разворачивая меня к себе спиной. Она держалась очень фамильярно для служанки, но я любила ее и не протестовала. – Кекайя рассказала мне другую историю, но я не хочу перечить нашему царю.

Мы обе замолчали. Мантхара встала передо мной и стала втирать мне масло в голову. Ее пальцы надавливали на кожу, это расслабляло. Я подумала о том, как прижималась к маме в тишине библиотеки, как витал вокруг нас аромат свитков и скрытых в них тайн. Подумала о текстах, описывающих богов и их благословения, о том, что никто из них не предупредил о том пути, по которому пошла моя семья. Внезапно в голове всплыли слова мантры для медитации, которую я читала перед этим.

Произнесла их про себя, в полусне, прижимаясь головой к ловким рукам Мантхары.

И тут откуда ни возьмись появился красный шнур: начало его было чуть выше моего живота и конец у живота Мантхары. Я едва не вскрикнула. Моргнула, уверенная, что мне померещилось, но он не исчез. Рот у меня приоткрылся, и я медленно подняла руку, чтобы пощупать шнур. Но пальцы прошли насквозь.

– Кайкейи? Ты что, муху увидела? – спросила Мантхара, обводя взглядом комнату. Ее руки замерли. Шнур растворился в воздухе. В недоумении я все смотрела на то место, где он только что был.

– Кайкейи!

– Д-да, – солгала я, заикаясь. – Но она уже улетела.

Я потерла глаза и увидела пляшущий след шнура.

– Хм... – Мантхара возобновила свои ласковые прикосновения. Я осторожно повторила про себя слова еще раз.

Шнур появился. Я чуть не упала со стула, и Мантхара нечаянно дернула меня за волосы.

– Что такое? – спросила она встревоженно. – Что с тобой?

– Я... – Шнур был все тот же, только теперь он вибрировал в медленном ритме. Невозможно было объяснить кому-то, что я вижу. Я выпрямилась. – Наверное, просто устала.

Я не сводила глаз со шнура.

Мантхара вздохнула.

– Ты еще ребенок, – сказала она. – Уверена, тебе сейчас очень тяжело. Но хочу, чтобы ты знала: я разговаривала с твоей матерью перед ее уходом. Она была вне себя от горя. И не хотела оставлять тебя.

Я никогда не видела, чтобы мать проявляла какие-то чувства ко мне, и этой несуразицы было достаточно, чтобы ненадолго отвлечься от шнура.

– Почему отец не сказал нам, что изгнал ее? – спросила я. Когда я заговорила, по шнуру словно прошла какая-то волна, начавшаяся у моей груди и перетекающая в грудь Мантхары.

– Я не знаю, что творится в голове у раджи, – сказала Мантхара. – И не мне об этом гадать. – Она перевязала кончик моей косы и поцеловала меня в макушку. – Вот ты и готова ко сну. Будь хорошей девочкой и сразу же засыпай.

Она ушла, и мерцающая нить между нами вытянулась, но не истончилась, когда за ней закрылась дверь. Я забралась в кровать и уставилась на то место, где шнур словно проходил сквозь дерево. Настоящий он или нет? Сердце у меня бешено колотилось при мысли о том, что это может значить.

Пока я разглядывала красный шнур, случилось нечто еще более странное. Я заметила в воздухе еще какое-то мерцание. Когда я перевела взгляд туда, из воздуха соткалось еще несколько шнуров и ниток – все они вели к моему солнечному сплетению и тянулись куда-то через дверь. Там были золотые нити, широкая тесьма разной толщины и цветов, пестрая шерстяная пряжа и шелковая ниточка-паутинка, такая тоненькая, что я едва могла ее разглядеть. Казалось невероятным, что я смогла соткать силой воображения такой богатый гобелен, но как еще можно было это объяснить?

Или, может, мамин уход свел меня с ума. Я закрыла глаза от этой пестроты.

А когда снова открыла их, паутина света исчезла. Из груди вырвался вздох облегчения. Мне так хотелось заслужить одобрение богов, что я убедила себя, будто глупая медитация из старого свитка обладает какой-то силой. Вот и все. Ничего больше быть не может.

И все же я лежала в постели, опять не в силах заснуть: реальность, какой я ее знала, боролась с интересом к этому странному миру, пусть и созданному мной самой. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь найти такое положение, чтобы получилось расслабиться, но не могла выбросить из головы мысль о том, что все это существует на самом деле. Вся кожа у меня зудела, руки и ноги беспокойно подергивались.

Наконец я решила проверить еще раз и торопливо прошептала мантру, почти надеясь, что она не сработает. Но нити вновь появились. Я сразу увидела красную, которую с самого начала связала с Мантхарой – она была ярче остальных и сильнее светилась.

Затаив дыхание, я провела дрожащими пальцами по нитям, но они снова замерцали вокруг моей кожи, и рука прошла сквозь них.

Тогда я сосредоточилась на нити Мантхары и представила, как дергаю ее, словно струну на ви́не. Она дернулась и завибрировала, как будто я и правда дотронулась до нее.

Меня потряхивало от волнения. Я встала с кровати, зажгла маленькую лампу и достала из-под кровати свиток о Плоскости Связи. «Ищи нити, которые связывают», – гласил текст. Я задумалась. Может быть, благодаря этим словам – «нить» и «связь» – я сама убедила себя, что эта мантра показывает связи между мной и другими людьми?

Вдруг дверь распахнулась. Струны исчезли, я выронила свиток и спрятала его за спину: в комнату торопливо вошла Мантхара.

– С тобой все хорошо? – спросила она.

Я поспешно задула свечу.

– Да. – И через мгновение решилась спросить: – А с тобой?

Мантхара никогда раньше не входила ко мне в комнату так поздно, но сейчас она стояла передо мной в простой одежде, с длинной косой, спускавшейся по спине, и тяжело дышала.

– Прости, что потревожила. Я лежала у себя в комнате и вдруг так забеспокоилась о тебе. Мне просто нужно было проверить... – Она словно только что заметила, что я не лежу в кровати, а стою с лампой в руке. – Ты что это не спишь? – подозрительно спросила она.

Я помолчала, обдумывая ее слова. Несколько минут назад я потянула за шнур, который, как мне казалось, связывал нас с Мантхарой, и вот она здесь, передо мной. Может ли такое быть, что эти нити вовсе не воображаемые – что я каким-то образом вызвала ее сюда?

Я проговорила про себя мантру и мысленно слегка дотронулась до красного шнура.

Мантхара шагнула вперед и обняла меня.

– Ты уверена, что с тобой все хорошо? – прошептала она, уткнувшись лицом мне в волосы. От нее пахло листьями мяты и хрустящим хлопком, теплым и успокаивающим.

Я обняла ее в ответ.

– Да, конечно, – сказала я. Но мысли у меня в голове так и метались. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, отстраняясь от Мантхары. – Просто искала сладости, – солгала я. В эту минуту я решила, что никогда не скажу Мантхаре правду о своем открытии. Она подумает, что я сошла с ума, а я не могу ее потерять.

Даже в темноте было заметно, как Мантхара сощурилась.

– У тебя лампа горела. Ты что, хотела улизнуть?

– Нет! – запротестовала я, пытаясь найти какое-нибудь объяснение, исключающее признание в краже свитков. Ничего не приходило на ум. – Я правда просто проголодалась.

Нить между нами в Плоскости Связи дрогнула сама собой. Почуяла, что я лгу? Или что Мантхара не убеждена? Я мысленно протянула к нити руку, чтобы успокоить ее. Пожалуйста, пусть она поверит мне! И каким-то образом, словно по волшебству, нить замерла.

Зачем я это сделала? А вдруг я причинила Мантхаре вред? Это вышло совершенно безотчетно.

Я с тревогой взглянула на Мантхару, но, кажется, с ней ничего не случилось. Она только вздохнула и сказала:

– Наверное, у тебя не было аппетита за ужином, раз так вышло. Но тебе нужно отдохнуть. Я посижу здесь, пока ты не заснешь.

Я думала, что не смогу уснуть, после того как узнала о существовании этих нитей – о том, что я каким-то образом вызвала их к жизни своими словами и мыслями. И не ожидала, что рука Мантхары, гладящая меня по волосам, прогонит душевную смуту этого дня и сердечную боль, охватывающую меня при мысли о матери. Сон затянул меня под свой покров раньше, чем я успела воспротивиться.

Глава 3

Назавтра Юдхаджит пришел в мою комнату рано утром, надеясь уговорить меня снова сыграть в прятки. Но я была усталой и раздосадованной, и, когда вышла с ним во двор, бегать мне уже не хотелось. День был прекрасный, небо безоблачное, ярко-голубое. Я уселась на траву и взяла в руки камешек, надеясь на другую игру: мы иногда соревновались, подбрасывая камень в воздух и стараясь успеть как можно больше раз хлопнуть в ладоши, пока он падает.

Юдхаджит застонал.

– Ну нет, Кайкейи. Это такая скучная игра.

– А по-моему, это твоя скучная, – возразила я. Он упрямо стоял передо мной, скрестив руки на груди.

Я нахмурилась. Обычно брат начинал канючить и ныл, пока не добьется своего. Но сегодня я вспомнила о прошлой ночи и о том, как вызвала Мантхару.

Я беззвучно повторила слова из свитка и увидела перед собой яркую сапфировую нить, более плотную, чем та, что связывала меня с Мантхарой.

– Ну, – жалобно протянул Юдхаджит. – Идем же!

Я мысленно ткнула пальцем в нить и проговорила про себя: «Может, лучше сыграем в мою игру?»

Вслух же сказала:

– Пожалуйста, Юдхаджит.

Пульсация от моего прикосновения пошла по нити и не достигла груди брата. Он опять застонал, но, к моему изумлению, сел и взял в руку камешек.

– Ну ладно, ладно. Давай сначала в твою игру сыграем.

Я так и засияла, когда он подбросил камень в воздух.

Один раз может быть и случайностью, но два? Так не бывает.

Я внимательно наблюдала за Юдхаджитом – не догадался ли? Но он весело захлопал в ладоши, а затем с улыбкой бросил камень мне.

– Шесть! Спорим, у тебя семь не получится?

Я могла бы хлопнуть и семь раз: правду сказать, я тренировалась в этой игре сама с собой, чтобы когда-нибудь выиграть у Юдхаджита. Но сейчас наблюдала за ним, и к тому же меня отвлекало распирающее изнутри чувство (магия! я владею магической силой!), так что успела сделать всего четыре хлопка, прежде чем поймала камень, едва не уронив его. Юдхаджит рассмеялся, и через несколько секунд я уже смеялась вместе с братом. Я проиграла – но все равно выиграла, когда заставила его играть. Мне самой с трудом в это верилось.

Когда время развлечений кончилось и Юдхаджит отправился на урок стрельбы из лука, я еще несколько часов бродила по дворцу, следуя за разными нитями и изучая свои связи с другими людьми.

Нити между мной и братьями выделялись среди прочих: они были яркие и прочные. Слуги и другие обитатели дворца были связаны со мной в разной степени. Проявилось множество уз между мной и другими людьми, и, когда я увидела их перед собой воочию, у меня слезы навернулись на глаза. Я часто чувствовала себя одинокой: рядом была лишь мама с ее спокойной холодностью и братья, которые не могли понять меня по-настоящему. Но теперь передо мной было доказательство того, что я не одинока. Я пыталась выяснить, где же та нить, что связывает меня с матерью. Может, получится ей что-то передать? Ведь я открыла эту магию в попытке вернуть ее. Но никак не могла обнаружить среди этого переплетения нитей ту, что должна была привести меня к ней.

К заходу солнца у меня болели все мышцы, и я, с трудом ковыляя на дрожащих ногах, вернулась в свою комнату, чувствуя, как напряжение Плоскости Связи измотало тело. Но ум мой не знал покоя даже тогда, когда я уже лежала в постели.

В обычные ночи я молилась Нидре, богине сна, о спокойном отдыхе и приятных сновидениях. Она была одной из моих любимых богинь – Мантхара не раз рассказывала мне ее историю, когда я не хотела ложиться спать. Однажды Вишну погрузился в глубокий, таинственный сон, и никто из богов не мог его разбудить. Пока он спал, прямо из его ушей родились два асура и увидели, что Брахма остался без защиты. Они сговорились отнять силу Брахмы, и Брахма был не в силах противостоять их могуществу. Он всеми силами пытался разбудить Вишну, но тот не просыпался. Отчаявшись, Брахма призвал Нидру, богиню сна. Она вошла в сознание Вишну и пробудила его изнутри. Так Нидра спасла богов от асур.

Но при этом я не знала ни одного обряда, посвященного Нидре, ни одной молитвы или праздника в ее честь. Она была забыта, совсем как я. И еще по одной причине она была моей любимицей: иногда, если сны приносили утешение или мне удавалось заснуть глубоко и спокойно, проснувшись, я воображала, что это Нидра благоволит ко мне.

И тут меня осенило: а вдруг это правда? Боги столько лет подряд не удостаивали меня своим вниманием, но ведь вот он, великий дар, разве нет? Может, эта сила исходит от богов? Может, они даровали мне ее за терпение? Щеки у меня раскраснелись от волнения. Нужно будет поискать в подвале, не найдется ли там свитков, рассказывающих об этой странной магии. А пока я сложила ладони вместе и прошептала молитву Нидре.

На следующий вечер отец пригласил на трапезу почетного гостя – какого-то военачальника, визит которого не мог отложить даже после ухода моей матери. Мантхара была занята приготовлениями, и помогать мне одеваться прислали Нити. После Мантхары Нити была моей любимой служанкой. Она была всего на два года старше меня и жила во дворце с тех пор, когда мы обе были совсем маленькими. В раннем детстве мы вместе играли в куклы – мастерили им из лоскутков ткани, которые давала нам Мантхара, разноцветные сари, которые нам самим еще рано было носить, искали камешки и ленточки, из которых сооружали для них позолоченные троны. Даже сейчас, когда Нити приходила одевать меня, мы старались побыстрее покончить с приготовлениями, чтобы выкроить несколько минут, а потом садились на пол у меня в комнате и вместе ели сладости, пока Нити рассказывала истории о своей жизни за пределами дворца.

– Ты не поверишь, что сделал мой сосед, – сказала Нити, расправляя перед моей жесткой шелковой юбки. – У него теперь есть коза. Представляешь?

Но сегодня мне не хотелось слушать ее рассказы, потому что я не собиралась идти на пир. Просто не смогла бы смотреть, как отец будет делать вид, что ничего не случилось, что он не изгонял мою мать. При одной мысли об этом у меня сжимались кулаки.

– Нити! – Я схватила ее за запястье, когда она пыталась застегнуть на мне кофточку. – Передай отцу, что я заболела и не могу идти на пир.

– Ты заболела? – переспросила Нити, и ее густые брови тревожно нахмурились. Она была меньше меня ростом, и одна ее рука теребила косу, а другая потянулась к моему лбу. Я уклонилась.

– Нет, – сказала я. – Но пожалуйста, сделай это для меня, ладно?

Нити заколебалась.

– У меня могут быть большие неприятности, – сказала она. – Пожалуйста, юврани, просто иди к нему, ладно?

Я вошла в Плоскость Связи, повторив по себя мантру. С каждым разом это становилось все легче. «Это же совсем маленькая ложь, – сказала я темно-оранжевой тесемке, связывающей нас. – Ты можешь это сделать».

– Ты же знаешь, что случилось, – сказала я уже самой Нити, стараясь казаться как можно меньше. – Мне просто нужно немного времени.

При этих словах широкий рот Нити сочувственно дрогнул.

– Должно быть, это очень тяжело, – сказала она. – Мне очень жаль. Пожалуй, ничего страшного. Да, я сделаю это, юврани. Не волнуйся.

На сердце у меня потеплело от ее ласки, и я подумала – может, и ни к чему было прибегать к Плоскости Связи. В конце концов, Нити – моя подруга.

Служанка повернулась, чтобы уйти, и, только когда она была уже у двери, я сообразила, что даже не поблагодарила ее.

– Погоди! – окликнула я. Запустила руку в свой тайник со сладостями и протянула ей горсть. – Спасибо, – сказала я. – Может, в следующий раз про козу расскажешь?

Она тут же засунула в рот угощение, и на щеках у нее заиграли веселые ямочки.

– Конечно, юврани. – Она сделала маленький шажок ко мне. – Ты... ты всегда можешь прийти ко мне, если захочешь. Если тебе будет одиноко.

Она поклонилась и вышла.

Я осталась стоять на том же месте, глаза у меня щипало. Никто больше не задумывался о том, что мне может быть одиноко – девочке в мужской семье.

Я вытерла глаза. Меня ждало важное дело.

Коридоры были пустынны и темны от лежавших в них теней. Я быстро добралась до библиотеки и стала разворачивать свиток за свитком, ища хоть какие-нибудь упоминания о Плоскости Связи или о странных мерцающих нитях.

Каких только историй мне не попадалось: рассказы о том, как боги даровали смертным чудесные силы и даже приводили их на грань бессмертия, но всегда ценой великой жертвы. Чем больше я читала, тем сильнее сжималось у меня сердце: казалось маловероятным, что боги решили одарить меня своим благословением, когда я не совершила ничего подобного. Но в то же время я не могла припомнить ни одного случая, чтобы кто-то открыл в себе такую магию во время медитации, без посторонней помощи.

В конце концов я прихватила еще несколько руководств по практике медитации, надеясь найти там упражнения, содержащие еще какие-нибудь секреты.

* * *

В том, что касается секретов, меня ждало разочарование, однако инструкции по медитации сослужили мне другую службу: они научили меня концентрировать сознание. Мне становилось все легче и легче пользоваться Плоскостью Связи, чтобы добиться желаемого. После тренировок я могла уже не только легче входить в Плоскость, но и дольше в ней оставаться.

Все мы, дети, проводили утро в маленькой комнате, сидя на плоских подушечках перед низкими деревянными столиками, где наставники обучали нас чтению, письму и основам математики, что мне, в общем, нравилось. Вот только меня заставляли еженедельно заниматься искусствами и рукоделиями. Принцам не полагалось учиться столь нежным ремеслам – вышиванию, ткачеству, живописи и так далее. За моим обучением следили женщины из мелкой знати – дамы, которые ухаживали за моей матерью и когда-нибудь потом будут ухаживать за новыми рани. У меня никогда не складывалось впечатления, что я им нравлюсь, а теперь, когда не стало мамы, я чувствовала себя среди них еще более неуютно. Я была для них бесполезна: слишком маленькая и недостаточно важная персона, чтобы иметь прислугу их статуса, и они едва терпели мои неуклюжие попытки заниматься искусствами, которые меня мало интересовали.

Нельзя ли и тут извлечь какую-то пользу из Плоскости Связи? Если бы мама была здесь, я бы ни за что не стала пробовать, зная, насколько важными она считала эти умения. Она сама была прекрасной художницей, ее рисунки, радостные и свободные, радовали яркими вкраплениями цвета даже мой неискушенный глаз. Хотя я считала ее работы прекрасными, у меня не было никакого желания идти по ее стопам, однако я сомневалась, что какие-то магические манипуляции могли бы поколебать ее решимость.

Но если бы она была здесь, я бы вообще не открыла Плоскость. Теперь же мне приходилось как-то пробивать себе путь в мире без нее.

– Не хочу сегодня рисовать, – сказала я, откладывая кисть.

Женщина – Медха или Мегха, я никак не могла запомнить ее имя – даже глаз не подняла от шитья.

– Твой отец сказал, что ты должна, значит, будешь.

– Мой отец даже не знает, прихожу я сюда или нет, – сказала я, отыскивая в Плоскости Связи тонкий серый шнурок между нами и передавая ту же мысль по нему.

Теперь женщина подняла на меня глаза, не переставая двигать иглой.

– Это неважно: я знаю, и мне не все равно. А теперь сядь. Если не хочешь рисовать, займись вышиванием.

Поскольку я была всего лишь юной принцессой, знать позволяла себе говорить со мной в подобном тоне. Но от этого я только сильнее возненавидела эту женщину.

– Почему тебя так заботит, умею ли я нарисовать дерево или вышить ровную линию? Найдутся и другие для такой работы.

Я вошла в Плоскость Связи и сделала еще одну попытку. «Тебе не по душе это занятие. Не проще ли уйти?»

– Это правда, – согласилась она. – Но тебе не кажется, что это важное умение? Оно поможет тебе найти хорошего мужа.

– А по-твоему, мой отец не сможет найти мне хорошего мужа? – грубовато ответила я. Женщина протяжно выдохнула, а затем пожала плечами – изящно, как подобает знатной даме.

– Если тебе это не кажется чем-то ценным, то ты, наверное, все равно не станешь учиться, сколько тебя тут ни держи.

– Можно идти? – пролепетала я, удивленная ее уступчивостью.

– Если так хочешь.

Она больше не поднимала глаз от своей работы, и я вышла из комнаты, почти не веря, что у меня получилось.

Все новые свободные часы я проводила, бродя по дворцу и играя с Плоскостью Связи. Так продолжалось дня три, пока однажды вечером Мантхара не вошла ко мне в комнату с весьма недовольным видом.

– Ты, должно быть, считаешь себя очень хитрой. Но я знаю, что ты прогуливаешь уроки. Поэтому завтра днем будешь заниматься со мной.

Я знала, что Мантхара не потерпит никаких споров и, вероятнее всего, никаких уловок. К тому же мне было любопытно, что это будут за уроки: она-то уж наверняка не заставит меня изнывать от скуки с кисточкой или иголкой в руках.

На следующий день она повела меня знакомиться с другими слугами и смотреть, чем они занимаются. Я запоминала их имена и имена их детей и наблюдала, как постепенно крепнут наши узы на Плоскости Связи.

Кроме того, Мантхара стала брать меня с собой, когда ходила прислуживать самым знатным дамам во время их еженедельных собраний. Все они были женами мужчин из Мантри Паришада – совета моего отца. Раньше, при маме, они почти не разговаривали со мной. Складки их сари ниспадали идеально ровно, даже когда они сидели на стульях, и ни один волос не выбивался из высоких пучков. Меня пугало их безупречное совершенство. Но Мантхара усаживала меня за стол запросто, словно там и было мое место.

Когда я пришла в первый раз, дамы осыпали меня комплиментами, хвалили прическу и платье, расспрашивали о моей учебе. Я с хмурым видом перебирала нити на Плоскости Связи, добиваясь, чтобы они оставили меня в покое, и в конце концов получила желаемое.

Потом, когда мы остались в моей комнате наедине, Мантхара отчитала меня за это.

– Почему ты так себя вела? – спросила она, резко одергивая на мне одежду, чтобы я поняла, как она сердита. – Был случай завоевать их расположение. Подумай, чему ты могла бы у них научиться.

Я не знала, что сказать, сгорая от стыда за то, что разочаровала Мантхару.

На следующий день после обеда, когда дамы снова стали спрашивать о моей учебе, я сказала им правду: что почти все искусства и рукоделия наводят на меня невыносимую скуку. Мантхара в дальнем конце комнаты поджала губы. Выходит, честной быть тоже нельзя?

Я торопливо и неловко рассмеялась и сказала:

– Я шучу, конечно. – Что они хотели бы услышать? – Мне нравятся уроки. Надеюсь, отец будет доволен моими успехами. – Я заставила себя улыбнуться и добавила: – Может быть, когда-нибудь я стану такой же искусной рукодельницей, как мама.

Ответом на это было сочувственное цоканье языками.

Но вскоре мне наскучили их разговоры, их витиеватая манера выражаться и необходимость давать вежливые, принужденные ответы на их вопросы. Моя мать была не из тех, кто станет терпеть подобную болтовню, но, с другой стороны, я никогда не видела ее в подобных ситуациях. А потому последовала совету Мантхары и решила посмотреть, не удастся ли мне узнать что-то новое – не о самих знатных дамах, а о Плоскости Связи.

Поначалу я просто говорила им: «Кайкейи такая добрая и умная!» – и наблюдала, как они начинают проявлять ко мне все больше теплоты, хвалить за взрослость и разумность. Через несколько встреч, когда наши связи укрепились, я начала задавать вопросы. «Почему мой отец недоволен твоим мужем?» – спрашивала я, пощипывая струну, и женщина вздыхала и начинала рассказывать, как ее муж немножко обсчитался при уплате дани и как она теперь беспокоится за него. При этом взгляд ее подведенных углем глаз, полных тревоги, был устремлен на меня, как будто ее беспокоила собственная откровенность. Но я невинно улыбалась и говорила мысленно: «Кайкейи еще слишком мала, она ничего не поймет».

Под конец каждой встречи я уставала от манипуляций с Плоскостью Связи, и меня начинало клонить в сон. Но узы становились все крепче, и я сама тоже. С каждой неделей моя уверенность росла. Со временем у меня все получится. Я смогу занять мамино место.

Утро и день полостью посвящались совершенствованию моих умений, но бывали вечера, когда я, подтянув юбку, мчалась к конюшням, где меня ждал Юдхаджит, и скакала вместе с ним верхом по широким полям за дворцом. В сумеречном свете высокие травы словно светились, а когда вокруг свистел ветер, мне казалось, что мы летим сквозь звезды. Мы уезжали за много миль, пока дворец не превращался в игрушечный домик вдали. В тихой долине между двумя холмами мы усаживались на грубое одеяло, подаренное мне Мантхарой, и устраивали пир: ели лакомства, утащенные на кухне, и смеялись сколько хотели, не оглядываясь на бдительные взоры придворных.

Иногда мне даже удавалось убедить Юдхаджита поучить меня военному искусству.

– Зачем тебе это? – спросил он, когда я впервые обратился к нему с такой просьбой.

– Ты никогда не спрашиваешь, зачем тебя учат таким вещам, – возразила я.

– Мне когда-нибудь придется возглавить армию Кекайи, – ответил он. – А женщинам не позволено выходить на поле боя.

На это я мало что могла возразить. Мудрецы выражались ясно: женщины, по воле богов, должны заниматься более подходящими для них делами – это необходимо, чтобы уберечь наши хрупкие тела и тонкие души. Внешне мудрецы оставались в стороне от управления царствами, обретались у себя в храмах и посвящали жизнь толкованию воли богов. Они приносили покаяния, изучали священные тексты, и за это боги посылали им видения и наставления. Одни странствовали по разным землям, переходя из одного царства в другое и делясь полученными знаниями, другие жили и работали в одном-единственном царстве.

Но, хоть они и держались в стороне от совета моего отца, то, что провозглашалось мудрецами Кекайи, часто становилось законом нашего царства – совет прислушивался к их словам и превращал их в указы. Я не могла представить, что в других царствах дело обстоит иначе. У кого же хватит глупости рискнуть лишиться помощи богов или, что еще хуже, навлечь на себя их гнев, пренебрегая их пожеланиями?

С самого детства нам внушали, что боги требуют молитв и жертв, жизни в соответствии с дхармой и моральными добродетелями. Правители должны заботиться о своих подданных. Богатые – о бедных. Родители – о детях. А мужчины – о женщинах. Мудрецы не ограничивались этим: они рассказывали, какого именно поведения боги ждут от нас в соответствии с этим порядком. По словам моих наставниц, своими правилами, поддерживающими эти добродетели, мудрецы оберегали от гибели все человечество.

И если я спрашивала, почему женщинам нельзя появляться на людях без сопровождения или почему они должны позволять своим родственникам-мужчинам говорить за них, то получала от наставниц суровые указания склонить голову в молитве и просить прощения за свою дерзость. Однако даже мудрецы не могли предвидеть, что я в сестринской досаде буду теребить нити на Плоскости Связи и бесстыдно пользоваться безграничной привязанностью Юдхаджита.

Он показал мне, как стрелять из лука и как держать меч. Но после первой же моей ошибки он плюхался на землю и жаловался, как трудно учить девчонку таким вещам. И тогда я сдавалась, устав от этого коротенького урока и от того, что приходилось пускать в ход Плоскость Связи, чтобы убедить Юдхаджита делать то, чего он не хотел.

По крайней мере, верховой ездой я, как принцесса Кекайи, могла заниматься свободно.

Даже многие простые жители Кекайи умели ездить верхом, и это было предметом гордости. Наши лошади пользовались спросом в других царствах – им не было равных. Поговаривали, что они сродни крылатым коням, скакавшим по небесам. Давным-давно, когда люди еще не умели ездить верхом, Индра подрезал крылья нескольким своим драгоценным лошадям, чтобы они могли нести его колесницу в войне с асурами. Но когда битва была выиграна, лошади уже не смогли вернуться в свою бессмертную обитель. Люди глядели на них испуганно и растерянно: они ведь никогда раньше не видели лошадей. Эти гордые создания бродили по долинам, пока их не нашел юноша, который построил для них конюшню, почистил им шерсть и дал согреться. В ответ на эту доброту боги даровали ему свое благословение. Никто не мог состязаться с ним в быстроте и мастерстве верховой езды. Вскоре он объединил соседние племена и основал царство Кекайя.

Когда наши лошади вихрем летели по полю, их копыта взбивали пыль на нагретой солнцем земле, а дыхание рассеивалось в прохладном воздухе, я часто думала: помнят ли они, откуда пришли? Не жаждут ли они чего-то большего – бескрайних небесных просторов? Пожалуй, мы с ними были родственными душами, тоскующими по чему-то безымянному, по тому месту, где можно расправить крылья и чувствовать себя дома.

Глава 4

Вот так мы с Юдхаджитом и провели первые месяцы после ухода матери, в странном промежутке между детством и взрослостью. Я пыталась доказать придворным, что тоже являюсь женщиной, хотя и не чувствовала себя таковой и вела себя несоответственно, а Юдхаджит хотел завоевать доверие отца, хотя слабо представлял, чем же заняты мужчины во дворце, когда не воюют.

Однажды вечером, примерно через год после маминого ухода, отец объявил нам, что через неделю мы отправимся с подношением к реке Сарасвати. Ходили слухи, что в северных предгорьях, где разбросаны по скалистым выступам редкие пастушьи деревеньки, скрываются ракшасы. Истории, доходившие до нашего двора, были одна фантастичнее другой: то ракшас жил в деревне и совершал набеги на соседей, то жители поклонялись ракшасу в обмен на защиту, то некоторые люди стали пить кровь жертв ракшаса, так же как он сам. Но бесспорным считалось то, что один из разведчиков моего отца видел безобразного демона своими глазами, и что любой ракшас, разгуливающий по нашим землям, представлял собой угрозу.

Ракшасы – это тоже демоны, хотя и не такие могущественные, как асуры. Они вымещают свою злобу не на богах, а на людях. Я знала о них только из свитков и сказок Мантхары – там ракшасы ели непослушных детей, убивали тех, кого оставили боги, – но все мы знали, что они и сейчас бродят по окраинам нашего мира. Поэтому отец считал, что, прежде чем рисковать встретиться с таким чудовищем, лучше получить благословение богини.

Сарасвати была источником многих благословений для нашего народа: женщины приходили к ней молиться и через девять месяцев получали в дар сыновей. Воины, стоявшие у Сарасвати и просившие у нее силы, возвращались живыми из битв, где погибали более искусные бойцы. Но в особенности эта река была известна тем, что посылала видения самым ученым мудрецам, которые использовали свои знания о грядущих событиях, чтобы предотвратить катастрофы. Они видели поднимающееся наводнение и молили богов изменить его течение или предсказывали неурожай и просили о том, чтобы сбор был богаче. Когда их недобрые предвидения не сбывались, все царство благодарило их за труды.

Сарасвати превыше всего ценила ум, и именно поэтому я ежедневно молилась ей, когда была маленькой. Именно благодаря этой реке Кекайя стала могущественным царством. Наши мудрецы использовали знания, дарованные богиней, чтобы народ оставался праведным, и в ответ мы получали ее благосклонность.

С тех пор, как мы в последний раз бывали на реке, прошло уже несколько лет: ведь путь с царской свитой туда и обратно мог занять не одну неделю. Мы с братьями встретили эту новость с большим воодушевлением: можно будет скакать верхом, играть и спать вместе в шатрах – и никаких тебе уроков и других обязанностей.

Но в прошлый раз мы ездили на Сарасвати еще с мамой, и, когда я подумала о том, что в этот раз путешествие пройдет без нее, на меня нахлынуло странное чувство одиночества. Мантхары тоже с нами не будет: она не любит ездить верхом. Поэтому однажды вечером, когда ко мне в комнату вошла Нити с маленьким серебряным блюдечком засахаренного миндаля и фисташек в руках и с готовой сказкой на устах, я спросила:

– А ты поедешь со мной к реке?

Лицо у нее тут же вытянулось.

– Прости, юврани. Меня никто не звал.

– Ничего страшного. Я могу это устроить, – уверенно заявила я.

Нити покачала головой.

– Даже если и так, я бы сама не поехала.

– Там будет весело, – стала я уговаривать, входя в Плоскость Связи. Наш оранжевый шнур был толщиной с большой палец, и я послала через него простое сообщение медленным, ровным импульсом. – Мы будем путешествовать с целой свитой.

Но, несмотря на мои манипуляции в Плоскости Связи, Нити только головой покачала.

– Ты уж прости меня, юврани. Может, у кто-нибудь другого получится сопровождать тебя? Я знаю одну девушку, Шрути, она работает на кухне. Она тебе понравится.

Разочарованная, я еще раз дернула за шнур. Он стал подскакивать вверх-вниз все быстрее, набирая скорость, пока я говорила:

– Нити, прошу тебя. Пожалуйста.

Теперь, когда идея уже возникла, меня было не так легко отговорить.

– Я очень хочу поехать, – тихо проговорила Нити, и я была уже уверена, что победа близка. Не могу же я проиграть, когда на моей стороне Плоскость Связи! Однако Нити снова покачала головой. – Но не могу.

Шнур между нами в Плоскости Связи расплылся оранжевым пятном. Я была уверена, что Нити вот-вот согласится.

– Прошу тебя, как твоя юврани, позаботиться обо мне.

Извиняющееся выражение на лице Нити сменилось гневным.

И в тот же миг шнур достиг пика в своих колебаниях и оборвался.

Я попятилась назад, на мгновение забыв, что эта связь существует не в реальном, а в воображаемом мире. Вокруг нас, словно оранжевый пепел, осыпались обрывки шнура, и сердце заколотилось у меня в горле. Что произошло? Нити шагнула ко мне и проговорила сердитым шепотом:

– Моя мама очень больна. Если твоя мать тебя бросила, это не значит, что у других людей все так же.

Ее добрые глаза вспыхнули яростью, она швырнула в меня сладости из тарелки и исчезла за дверью.

Я стояла, не в силах поверить в случившееся, вновь и вновь прокручивая в голове все, что только что произошло. Я видела ненависть в глазах Нити, когда она уходила. Перед моим мысленным взором стояло ее лицо, омраченное отвратительной злобой, и эта злоба была направлена на меня. У меня похолодело в животе, и я снова вошла в Плоскость Связи, надеясь, что все это было каким-то дурацким наваждением. Но нашего оранжевого шнура нигде не было. По лицу у меня скатилась слеза, зрение затуманилось, и Плоскость исчезла, но я упрямо тряхнула головой. Глупо плакать из-за служанки, которая так легко отвернулась от меня! Но Нити была не просто служанкой. Она была моей подругой, одной из немногих. И виновата в случившемся оказалсь я сама.

Просьба ведь была вполне обычная, и пусть даже Нити не хотела слушать, в обычных обстоятельствах это не должно было вызвать такой реакции. Единственное, что делало обстоятельства необычными, – это то, что я прибегла к Плоскости Связи. Как видно, я не просто разозлила Нити, а разорвала нашу связь. Значит ли это, что моя дружба с Нити кончена навсегда? Что нас больше ничто не связывает? Конечно, злоупотребление Плоскостью не должно произвести столь разрушительного действия, – однако же Нити, рискуя серьезными последствиями для себя, прошептала мне эти слова, полные ненависти. Годы дружбы испарились в одно мгновение, притом из-за такой малости.

Нужно быть крайне осторожной, используя Плоскость с теми, кто мне дорог. Что, если я нечаянно сделаю то же самое с отцом... или с Мантхарой, или с Юдхаджитом? От одной этой мысли во рту у меня появился привкус кислоты. Руки затряслись.

Как я могла сотворить такую глупость? Нужно же было догадаться, что нельзя использовать силу бездумно, не зная всех ее возможностей.

Теперь придется ехать на Сарасвати одной. Что ж, заслужила.

* * *

Первые несколько дней нашего путешествия я была в подавленном настроении. Юдхаджит все пытался втянуть меня в свои проказы, но я не могла думать ни о чем, кроме Нити. Каждый день проверяла, не появилась ли между нами связь, но ничего не находила. Однако мало-помалу потрясение сгладилось, и я вместе с Юдхаджитом, Шантану и Моханом начала носиться вечерами по лагерю. Мы гонялись друг за другом и визжали от смеха. Я радовалась такой свободе: ведь в последнее время возможность поиграть с братьями выпадала мне все реже и реже. Мы бегали по лесам неподалеку от лагеря, и воздух под листвой был прохладным и освежающим после потного дня верхом. Мы пытались ловить мелких зверушек: белок и маленьких серых кроликов – и карабкались на ветки небольших деревьев.

За день до того, как мы должны были выйти к реке, Юдхаджит пробрался ко мне в шатер и разбудил меня. Как единственная девочка из царской семьи, я спала одна. У входа в шатер стояла охрана, но, очевидно, за задней створкой никто проследить не догадался. Я металась в кошмарном сне, который, правда, уже рассеивался, и, возможно, все еще бурлившая кровь заставила меня выслушать брата, не дав сразу же заснуть снова.

– Солдаты сказали, что не так давно в этих лесах видели слона, – прошептал он. – Я хочу пойти поискать его. Пойдешь со мной?

Юдхаджит не хуже меня знал, что слоны в нашем царстве не водятся. Они обитают на юге Бхарата, вдали от нашего прохладного климата.

– Они, наверное, пошутили.

– Нет, они сказали, что это один из слонов богов. – Голос Юдхаджита становился все более взволнованным. – Белый слон.

У меня сами собой вытаращились глаза. Белые слоны были невероятной редкостью, и увидеть их хотя бы издали считалось великим благословением. Рассказывали, что первый белый слон появился, когда боги взбалтывали океан.

Но сейчас стояла глубокая ночь, а вокруг был незнакомый лес.

– Пойдем, Кайкейи, – упрашивал Юдхаджит. – Никто не узнает.

Я никогда не могла долго противиться его натиску. А потому вытолкала брата из шатра, тихонько натянула темную курту, а затем вышла к нему. До полнолуния оставалось всего несколько дней, так что света было достаточно, чтобы сориентироваться, но холодное серебристое сияние придавало лесу жутковатый оттенок. Я подавила дрожь и пошла следом за Юдхаджитом, когда он уверенно двинулся к деревьям.

– Откуда ты знаешь, куда идти?

– Слонам нужна вода, верно? Мы должны найти какой-нибудь водоем.

Насколько я знала, Юдхаджит мало интересовался географией.

– Это огромный лес. А мы ищем в нем одно-единственное животное. – Я оглянулась назад, на лагерь, уже почти скрывшийся за высокими деревьями. Их ветви слегка покачивались на ветру. – Ты уверен?

– Я молюсь о том, чтобы найти его, – ответил Юдхаджит. – И ты тоже должна молиться богу Ганеше. С его помощью мы наверняка получим благословение и увидим слона.

Какое-то время я молча смотрела Юдхаджиту в спину, завидуя его беспечной уверенности, а затем снова двинулась за ним.

Мы шли молча, опасаясь привлечь внимание хищников. А в какой-то момент взялись за руки и переплели пальцы, чтобы не потеряться в темноте под густым пологом листвы. Как раз в тот момент, когда ноги у меня начали уставать, и я уже хотела предложить повернуть назад, Юдхаджит тихонько охнул.

– Слышишь?

Я напрягла слух и через мгновение услышала журчание воды.

– Ручей!

Мы с новыми силами бросились вперед и вскоре увидели свет, отражающийся от бегущей воды.

– Тише, – прошептал Юдхаджит. – Если он там, главное, его не спугнуть.

Но, когда мы осторожно приблизились к линии деревьев, спину мне стало покалывать мурашками, и по всему телу пробежал холодок. Что-то было не так.

Я придвинулась ближе к Юдхаджиту, пытаясь убедить себя, что тревожусь на пустом месте, и выглянула в пространство между двух толстых стволов.

Тут же я сунула в рот большой палец и прикусила его, чтобы не закричать, а другой рукой схватила Юдхаджита, удерживая его на месте.

– Нужно уходить, – прошептала я.

– Что такое? – спросил он и чуть отпихнул меня, чтобы посмотреть. Я закрыла ему рот рукой, чтобы он не издал ни звука, и почувствовала, как его тело напряглось и прижалось ко мне.

На другом берегу ручья стоял ракшас.

Ошибки быть не могло. Он был высокий, выше некоторых молодых деревьев, растущих у воды, и его оранжевая кожа неестественно блестела в лунном свете. В тон коже были и глаза: зрачки оранжевые, а белки не белые, а желтые. Сквозь череп пробивались рога, как у какого-то жуткого барана, и оттуда, где я стояла, можно было разглядеть крутой изгиб двух зловещих белых клыков, торчащих из его губ. У него было четыре руки, и каждая сжимала какое-то оружие, отбрасывающее на воду причудливые блики. А вместо ног у него были когтистые лапы – волосатые, нелепые, с острыми когтями.

Даже много лет спустя я не могла бы описать тот ничем не прикрытый ужас, который охватил меня тогда. Это чудовище могло разорвать меня на части и выпить мою кровь, ни на миг не задумавшись. Страшные сказки были, оказывается, еще не так страшны, как надо бы.

Но мгновенно возникший страх вдруг сменила ясная мысль. Нужно бежать! Я сделала осторожный шажок назад, потом еще один. Юдхаджит остался стоять, парализованный. Я потянула его за руку.

– Он переходит ручей, – прошептал брат.

Времени на разговоры не было. На этот раз я дернула его за руку так сильно, что Юдхаджит налетел на меня, хотя я и устояла на ногах. Этого, как видно, хватило, чтобы вывести его из транса: рука брата крепче сжала мою, и мы начали отступать назад шаг за шагом.

За спиной у нас раздался дикий рев, и мы бросились бежать. Казалось, сама земля содрогается под нами. Не знаю, слышало ли чудовище наш топот, но мы не осмелились бы обернуться ни за что на свете. В груди у меня кололо, легкие жаждали воздуха. Когда казалось, что я уже вот-вот рухну, Юдхаджит тянул меня за собой. Наконец – наконец! – мы выскочили на поляну, где был разбит лагерь, прямо за моим шатром. Несколько секунд мы стояли задыхаясь, глотая воздух, и только потом я сумела выговорить:

– Мы должны рассказать отцу. Если ракшас придет в лагерь...

Я не смогла закончить.

– У нас много солдат, – сказал Юдхаджит. – Если будут готовы, они смогут убить его.

– Но они не готовы.

Рот у Юдхаджита мрачно искривился, а затем он без единого слова направился к центру лагеря.

– Нам нужно немедленно увидеть раджу, – сказал Юдхаджит, встав с высоко поднятой головой у шатра отца.

На солдата-охранника это, кажется, не произвело впечатления.

– Сейчас глубокая ночь, ювраджа. Ты можешь поговорить с ним утром.

– Мы должны поговорить с ним сейчас, – сказал Юдхаджит. Раньше бы я вошла в Плоскость Связи и приказала солдату впустить нас. Но теперь просто ждала вместе с Юдхаджитом. Страшно было использовать Плоскость после того, что случилось со связью между мной и Нити.

Солдат еще мгновение смотрел на Юдхаджита, затем коротко кивнул и вошел в шатер. Брат повернулся ко мне, протянул руку к моим волосам и вытащил из них листок. Я слабо улыбнулась ему, когда солдат вернулся, чтобы позвать нас внутрь.

Отец стоял в ночном одеянии, и вид у него был весьма недовольный.

– Что вам нужно в такой час?

– К лагерю приближается ракшас, – уверенно сказал Юдхаджит.

Отец поднял брови.

– И откуда же тебе это известно?

Мне показалось, что его голос прозвучал слегка насмешливо.

Юдхаджит повернулся ко мне, и по его лицу было видно, в какой он панике. Мы не могли признаться, что сбежали тайком из лагеря, но нужно было предоставить отцу доказательства.

– Мне приснился сон, – пролепетала я.

– И ты разбудила меня из-за дурного сна?

В голосе отца слышался гнев.

– Мне он тоже приснился, – быстро ответил Юдхаджит. – Нам обоим приснился один и тот же сон – ракшас с оранжево-красной кожей и четырьмя руками. Он шел к нам. Это могло быть только послание богов.

Отец задумчиво потер подбородок. Я сжала кулаки. Конечно, Юдхаджиту отец сразу поверил, а над моими словами даже не задумался, когда я говорила то же самое.

– Ходили вести о каком-то ужасном чудовище, держащем в страхе близлежащие деревни. Я думал, это какой-нибудь дикий зверь, но...

Не договорив, отец отошел ко входу в шатер и о чем-то тихонько переговорил со стоявшим там солдатом. Затем он подошел к Юдхаджиту и похлопал его по плечу.

– Ты правильно сделал, что пришел ко мне. А боги показали тебе, где он?

– В лесу есть ручей, – сказал Юдхаджит. – На юге. Он идет оттуда.

– Молодчина, – сказал отец. – Оставайтесь здесь. Я поведу отряд, и мы покончим с этим чудовищем.

Тут вошел слуга и начал бесшумно помогать отцу облачаться в доспехи. Снаружи, несмотря на поздний час, доносились звуки разговоров. Шепот становился громче, и я представила, как весть распространяется от шатра к шатру, будто лесной пожар, и лагерь просыпается под звуки бряцающего оружия.

Когда отец ушел, я, внезапно обессилев, опустилась на земляной пол. Даже злость на отца прошла – он ведь сейчас идет сражаться с ракшасом. У меня защипало в глазах при мысли о том, в какой опасности мы были и в какой опасности скоро окажется наш отец. Юдхаджит сидел рядом, и вид у него был не менее испуганный. Так мы прождали, казалось, целую вечность и, должно быть, задремали, потому что в следующее мгновение по всему лагерю разнесся шум. Юдхаджит вскочил на ноги, бросился к выходу из шатра и столкнулся лицом к лицу с отцом.

– Ты был прав, Юдхаджит, – сказал тот. Лицо у него было пугающе мрачное. – В том лесу был ракшас, и он, очевидно, собирался напасть на наш лагерь. Мы сумели убить его, но заплатили за это немалую цену.

– Какую цену?

Юдхаджит был явно потрясен.

– Потеряли трех человек. – Голос у отца был усталый. – Мы развеем их прах над рекой Сарасвати. Нам повезло, что это был слабый ракшас, едва способный пользоваться разумом. Боги улыбнулись нам, прислав предупреждение: если бы демон добрался сюда, мы бы потеряли больше людей. Ты молодец, сын. Я подумаю, как тебя наградить.

Я взглянула на Юдхаджита, гадая, упомянет ли он меня хоть словом, но брат лишь склонил голову и сказал:

– Спасибо, отец.

Отец одарил его искренней улыбкой, от которой все его лицо преобразилось.

– Не за что. А теперь готовьтесь к отъезду. Нам сегодня еще ехать верхом.

Мы ушли вместе.

Выйдя из шатра, я повернулась к Юдхаджиту, не зная, что сказать. Он улыбнулся – устало, но с облегчением.

– Я так рад, что ты была со мной.

И ушел, даже не дожидаясь меня, а я осталась стоять, ошеломленная. Ни благодарности за спасение у ручья и за прикрытие нашего своеволия, ни даже извинений за невнимание отца.

Но таков был мир для Юдхаджита. И, стоя посреди лагеря, я понимала, что никогда не смогу к этому привыкнуть до конца.

На следующий день наша скорбная процессия вышла на берег реки. Как ни радовались мы тому, что спаслись, гибель людей давила на всех тяжким грузом.

Когда мы подошли к воде, над нашей группой повисла тишина и какое-то напряженное ожидание.

Я уже видела эту реку раньше, и все равно от одного ее вида у меня перехватило дыхание: прозрачная бело-голубая лента, извивающаяся среди холмов, течение, пляшущее на ветру – словно игривое, а на самом деле стремительное, вполне способное увлечь ничего не подозревающих путников к верной гибели.

Стоя босиком, вдавливая пальцы во влажную землю и слушая шум воды, я вновь ощутила желание помолиться. Люди вокруг стояли на коленях, набирали воду в ладони и лили себе на головы – каждый был поглощен своим ритуалом. Мудрецы готовились совершить погребальные обряды и попросить у реки благословения для моего отца.

Неуверенными шагами я подошла к кромке воды. В этот раз я знала, что никто не будет ругать меня за испачканное платье.

– Шри Сарасвати, молю тебя о мудрости, – прошептала я и оглянулась по сторонам, но рядом не было никого, кто мог бы услышать мои тихие слова. – Я прошу у тебя знания о моем даре. Откуда он у меня? Что мне с ним делать?

Я зажмурила глаза так крепко, что не видела даже красного солнечного света за веками. Во мне все еще жила крохотная надежда, что теперь, после того как я помогла спасти наш лагерь, богиня решит благословить меня. Я ждала видения, искры, но ничего не приходило.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Я всегда молилась и изо всех сил старалась быть хорошей. Пожалуйста, дай мне знак. Помоги мне понять, как пользоваться этим даром.

Даже теперь я не переставала думать о Нити, о ее лице и о том, что сделала.

Но Сарасвати, судя по всему, не была настроена помогать мне чинить то, что я сломала. Стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра и бормотанием молящихся. С реки дул ветерок, холодивший мне кожу. Я разжала руки и потерла ладони, оставив последнюю надежду на то, что богиня меня выслушает. Мудрецы зазвонили в свои колокольчики, и я поднялась на ноги, вытирая заслезившиеся глаза. Медленными шагами я пошла обратно к лошадям, зная, что отец этого не заметит.

– Что с тобой? – спросил Юдхаджит у меня за спиной.

Я обернулась.

– Ничего. – Откуда он взялся? Он должен был быть с отцом. – Тебе лучше вернуться.

– У тебя было грустное лицо, – сказал брат. – Я хотел спросить, как ты. Это из-за ракшаса?

– Нет, я же сказала, со мной все в порядке.

Я никак не могла объяснить Юдхаджиту, что случилось. Где ему понять, каково это – когда тебя не замечают.

Но Юдхаджит не уходил. Я чувствовала досаду на то, что он не дает мне побыть одной, пока он не сказал:

– Ты скучаешь по ней, да? По маме? Когда мы приезжали сюда в последний раз, она была с нами. Я тоже по ней скучаю.

Я моргнула, удивленная этим внезапным проявлением чувств.

– Наверное, – сказала я, хотя совсем не думала о матери.

Юдхаджит положил руку мне на плечо, и его теплое прикосновение смягчило мое чувство покинутости.

– Все будет хорошо.

– Знаю, – сказала я, отстраняясь и отталкивая его руку.

Он коротко рассмеялся, а затем стал серьезным.

– Ты хочешь идти к остальным?

Я покачала головой.

– Но ты иди.

– Может, я могу чем-нибудь помочь? – спросил он. Казалось, он говорит искренне, и внезапно я вспомнила, что мне и правда кое-что нужно.

– Можешь, – сказала я.

– Что бы это ни было, я сделаю, – тут же ответил брат.

Я подняла взгляд. Церемония уже давно началась.

– Сейчас тебе нужно идти. Но когда мы вернемся во дворец, если ты не забудешь о своем обещании, я тебе расскажу.

Глава 5

На следующий день после возвращения в Кекайю я обратилась к Юдхаджиту со своей просьбой.

– Да что ты так этим загорелась? – спросил он, однако я отметила, что это был не отказ. – Тебе же никогда не пригодится.

– Отец и его солдаты смогли победить ракшаса, потому что были подготовлены, – ответила я. – А если бы он догнал нас, у тебя было бы больше шансов, чем у меня. Я хочу уметь себя защитить.

Юдхаджит молчал, вглядываясь в мое лицо, и я добавила:

– Тебе и самому не повредит, если ты станешь меня тренировать. Разве ты не слышал, как мастера говорят: когда учишь кого-то тому, что умеешь сам, это помогает совершенствоваться? Так что в этом плане ты тоже выиграешь.

И это решило дело. Встреча с ракшасом оставила след на нас обоих, и, возможно, Юдхаджит почувствовал необходимость защитить меня. Кажется, иногда можно обойтись и без Плоскости Связи.

Юдхаджит не соглашался заниматься со мной там, где нас могли застать за этим, и мы ускакали верхом в поле, подальше от посторонних глаз.

Едва мы спешились, как я сразу же полезла в седельную сумку, желая посмотреть, какое оружие брат выбрал для нашего первого урока. У меня руки чесались взяться за лук, потому что стрельба казалась мне самым изящным из всех боевых искусств, но, пожалуй, деревянные посохи практичнее: где-нибудь в лесу скорее можно найти что-то похожее.

Сумка была пуста.

– Что?..

– Учителя во дворце в первые годы не дают нам в руки оружие.

– Годы? – переспросила я с недоверием в голосе.

Юдхаджит рассмеялся.

– Я не заставлю тебя ждать так долго. Но думаю, будет полезно для начала показать тебе несколько приемов. А если нет, так лучше сразу поезжай домой и попроси Мантхару помочь тебе поупражняться в вышивании.

Я нахмурилась, но стала внимательно наблюдать, как он медленно делает разминку и упражнения. Брат выполнял движения, и я стала повторять за ним, наслаждаясь ощущением растягивающихся и напрягающихся мышц, твердой земли под ногами и ветра, развевающего мои косы.

Я всегда считала себя крепкой: бегала наперегонки с братьями и скакала верхом. Но к концу занятия еле-еле забралась на лошадь. Все тело дрожало.

– Ты всегда так себя чувствуешь? – спросила я Юдхаджита.

– Как? – удивился он. Я не ответила: слишком устала и была разочарована в своих способностях. – Как? – переспросил он.

– Никак, – буркнула я и поклялась, что со слабостью скоро будет покончено. Я овладею этими приемами и докажу Юдхаджиту, что способна обращаться с оружием.

Каждый день я отрабатывала приемы в одиночестве, у себя в комнате. После каждого упражнения обливалась липким потом, но упорно шла вперед, радуясь каждой маленькой победе.

Только Мантхара знала о моей решимости преуспеть в этом деле – даже с Юдхаджитом я принимала безразличный вид, чувствуя какую-то опасность в том, что он поймет, как сильно мне хочется доказать свое. Но Мантхара, убирая комнату, иногда видела, как я с трудом балансирую на руках или тренирую удары. Однажды она спросила:

– Зачем ты это делаешь? Разве у тебя мало других дел, не на что больше время тратить?

– А что такого? – ответила я, задыхаясь от натуги. Я опустилась на пол, смахнула с глаз волосы и взглянула на Мантхару, стоявшую с вытянутым лицом. Мой ответ прозвучал грубовато. – Прости, – добавила я. – Я просто... – Я не могла выразить это словами – свою потребность учиться. Мантхара пристально смотрела на меня.

– Тебе не нужно уметь драться, – сказала она. – В один прекрасный день ты станешь рани какого-нибудь царства. В этом будет твоя сила, и другой тебе не понадобится.

В каком-то смысле она была права.

С каждым днем, принимая на себя новые придворные обязанности, я все больше и больше ощущала свою силу. Недавно у нас вышла стычка с Дхантери, бывшей главной фрейлиной матери. Никогда не забуду, как они шептались с Прасадом в ту ночь, когда мама исчезла, когда Дхантери предпочла прикусить язык в обмен на контроль над всеми делами во дворце! За неделю до Холи, праздника весны, Мантхара привела меня на кухню, чтобы я послушала планы празднества, которое должно было последовать за большим костром. Каждый год мы сжигали чучело Холики, злобной асуры, которая пыталась сожрать заживо своего благочестивого племянника. Сжигание чучела очищало царство и приносило хороший урожай.

Припасы для праздника были скудноваты: караваны, привозившие обычно зерно и рис, задерживались, и кухни обещали пополниться только после сбора урожая.

Я внимательно выслушала нашего повара и, когда Мантхара кивнула, посоветовала ему потратить наши запасы муки на приготовление вадас – очень вкусных шариков из теста, смешанного с ароматными травами, которые затем обжаривались до золотистого цвета и шипения, а после их еще обмакивали в терпкий йогурт. У нас было много сушеного нута, а значит, можно приготовить любимое отцовское рагу со специями, и еще было решено забить несколько кур – тех, что уже состарились и перестали нестись. Курочек было жаль, но в целом я осталась довольна собой, пока на следующий день Дхантери не пришла к Мантхаре.

– Я слышала, ты разговаривала с поваром, – сказала Дхантери без всяких предварительных любезностей.

– Я... – начала Мантхара.

– Это мое дело – принимать такие решения, пока юврани не войдет в возраст, – продолжала Дхантери. – Я позабочусь о том, чтобы Прасад об этом узнал. Не могу представить, что он разрешит тебе остаться здесь после...

– Это я, – пролепетала я, не желая, чтобы Мантхара попала в беду из-за меня. – Я разговаривала с поваром.

Дхантери умолкла. Лицо у нее слегка вытянулось, а затем она изобразила тонкими губами улыбку.

– Понимаю, юврани. Но ты еще так молода. Тебе не стоит беспокоиться о таких вещах.

– Я так хочу, – сказала я, шагая вперед. – Это моя роль, так ведь?

Мантхара у меня за спиной кашлянула, а может, это был смешок. Глаза Дхантери метнулись к Мантхаре, потом снова ко мне.

– Возможно, раджа хотел бы, чтобы кто-то более сведущий...

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что Кайкейи – несведущая, – сказала Мантхара, стоявшая позади меня. В ее голосе прозвучала неприятная нотка, которой я никогда раньше не слышала.

– Я уже давно этим занимаюсь, – возразила Дхантери. – У меня просто больше опыта. То, что ты хочешь помочь, похвально. Но в таком случае я должна помочь тебе.

– Я ценю твою помощь, – сказала я, поскольку Мантхара всегда учила быть великодушной. – Но не думаю, что она мне нужна.

– Не нужна? – переспросила Дхантери, теперь уже слегка испуганно, хотя я и не понимала почему.

Я в замешательстве оглянулась на Мантхару, но та кивнула с едва заметной улыбкой.

– Нет, не нужна. Если эти обязанности возложены на меня, то я должна быть единственной, кто этим занимается.

Дхантери посмотрела на Мантхару. Вид у нее был грустный, хотя каких-то несколько минут назад она кипела от злости. Я ничего не понимала.

Дхантери развернулась и зашагала прочь так резко, как будто убегала.

Только после пира, на котором Дхантери не появилась, я поняла, что сделала. Я фактически отстранила ее от дел. Конечно, она могла бы и остаться, но тогда ее место потеряло бы свое значение, а она не желала этого терпеть. Теперь, когда я полностью утвердилась в своей роли, ей незачем было оставаться при дворе.

Это была власть иного рода, чем та, которую давала Плоскость Связи, и мне было от нее не по себе, даже когда Мантхара уверила, что уход Дхантери был неизбежен, а я просто выполняла свой долг. Я вспомнила, что чувствовала, когда отец не поверил мне, отмахнулся от моего сна и тут же в мгновение ока поверил Юдхаджиту. Вспомнила отчаяние, охватившее меня в первый вечер после того, как он прогнал маму. Даже у рани не было власти остаться со своими детьми, а у юврани – завоевать доверие отца. Не может быть – не может быть! – чтобы вот так и прошла вся моя жизнь. Я хотела иметь власть над собой, а у меня ее не было. В этом отношении я ничем не отличалась от Дхантери.

Это неуютное чувство еще жило в моей памяти, когда я объясняла Мантхаре, почему хочу драться. Должно быть, она заметила, как сжимались у меня при этом зубы и кулаки, и в этом было что-то такое, что заставило ее задуматься.

– Если это помогает тебе почувствовать себя сильнее, то, конечно, на здоровье. Но тебе не нужно никому доказывать свою силу. Если это Юдхаджит подбил тебя...

– Нет, – перебила я. – Он тоже считает, что я просто глупая.

– Я не считаю тебя глупой, – мягко сказала Мантхара. Она подошла ближе и, коротко улыбнувшись, прикрепила заколкой выбившуюся прядь моих волос. – То, что ты хочешь совершенствоваться, достойно восхищения. Боюсь только, что такие вещи тебе вряд ли пригодятся. Я знаю, что тебе трудно здесь, среди мужчин, но есть и другие способы стать сильной. Ты уже учишься – посмотри, как восхищаются тобой придворные.

– А разве нельзя иметь и ту и другую силу? – спросила я. – Я хочу научиться этому для себя самой.

– Конечно. – Мантхара собрала с пола мою грязную одежду. Лицо у нее было серьезное. – Ты сама себе хозяйка.

Юдхаджит остался верен своему слову и своей роли учителя. Со временем он стал приносить на наши занятия оружие. Сначала – простой лук. Брат стоял у меня за спиной, когда я натягивала тетиву, приподнимал мой локоть, поправлял стойку, подбадривал. Это была тяжелая работа, от которой у меня немели руки, поэтому между уроками я стала поднимать у себя в комнате разные тяжелые предметы, чтобы набраться сил.

Через несколько месяцев Юдхаджит расставил для меня на холмах несколько мишеней. Я носилась по траве и всякий раз, когда замечала мишень, становилась в стойку, натягивала тетиву и отпускала ее. Юдхаджит бегал за мной, приветствуя каждое попадание радостными криками. Некоторые мишени стояли далеко, но я оттягивала тетиву до упора, и рука у меня не дрожала. Другие требовали стойки под уклоном, но бедра у меня не горели. Так я тренировалась почти час. И когда в конце занятия мы проверили мишени, оказалось, что почти все стрелы попали в яблочко. После этого мы, уставшие, опустились на траву, и я на мгновение закрыла глаза. Мы оба лежали потные, в грязи, и у меня было такое чувство, будто я всю свою жизнь была воином.

После этого Юдхаджит настоял, чтобы я научилась управлять боевой колесницей, хотя мне самой больше хотелось овладеть мечом.

Я снова начала осторожно вызывать Плоскость Связи, лишь совсем легонечко прикасаясь к струнам и нитям и убирая руку, стоило им хоть чуть-чуть дрогнуть. Так я послала предложение – всего лишь крохотный толчок – по нашему голубому шнуру. «Разве не веселее было бы сразиться на мечах?»

– Наше царство славится мастерством своих наездников, – настаивал Юдхаджит. – Ты уже умеешь ездить верхом. Колесница – вот что тебе нужно освоить дальше.

И, не желая испытывать ни его терпение, ни нашу связь, я подчинилась.

На следующую нашу встречу я пришла как обычно и обнаружила, что брат уже ждет меня с двумя отобранными им лошадьми и колесницей, которую он явно тайком увел из дворцовых владений. Лошади вскинули головы, пофыркивая, и я ласково потрепала их по носам, прежде чем начать осматривать саму колесницу.

Она была большая, рассчитанная на быструю езду и легкое маневрирование. Я провела рукой по дереву, удивляясь, как такая грозная вещь может быть настолько гладкой на ощупь.

– Можешь посмотреть, как я гоняю их по простому кругу, – сказал Юдхаджит.

День стоял чудесный, и я устроилась на камне на склоне холма, приготовившись наблюдать.

Сначала все шло хорошо, но через несколько минут лошади решили, что по прямой бежать лучше. Юдхаджит изо всех сил пытался сладить с ними, но в конце концов остановил колесницу и в раздражении бросил поводья. Он спрыгнул на землю, весь красный, и все заготовленные шуточки вылетели у меня из головы.

– Ты очень хорошо правил, – сказала я искренне.

– Не пойму, что на них нашло, – буркнул он.

– Может, я попробую?

Он нехотя пожал плечами, я забралась в колесницу и взяла в руки поводья. Когда я встала позади запряженной пары, кровь во мне так и забурлила. Я щелкнула поводьями, и лошади пошли – сначала медленно, потом быстрее. Короб подо мной ощущался прочным, и казалось, что все движение вокруг замедлилось. Я инстинктивно натянула поводья, налегая весом, и упряжка сделала поворот по плавной дуге. Сердце билось в груди легко и свободно. Я потянула чуть сильнее, и лошади послушно описали ровный круг. Улыбка, в которой расплылось мое лицо, возникла помимо воли.

Я щелкнула поводьями, и колесница рванулась вперед, но мне удалось удержать равновесие. Я была одним целым с колесами, с лошадьми, с миром. Мы гарцевали по полю, пока наконец прилив сил не стал ослабевать, и я не вспомнила о своем зрителе.

Сошла с колесницы, стараясь казаться спокойной и сдержанной. Лицо у Юдхаджита было каменное, плечи понурились в явном разочаровании, и я почувствовала легкую виноватость.

– Ты хороший учитель, – сказала я.

– Нет, – возразил он и словно встряхнулся. – Но ты... ты была великолепна, Кайкейи!

Я совершенно не ожидала такой похвалы.

– Правда? – переспросила я.

– Ты прирожденная наездница. – Брат закрыл глаза, глубоко вздохнул и улыбнулся мне. – Тут ты, пожалуй, еще меня поучишь.

Потом Юдхаджит пересказывал мне уроки своих наставников и описывал по памяти маневры, а я выясняла, как заставить лошадей на них реагировать, и получилось так, что мы оба учили друг друга.

Так мы тренировались до самого сбора урожая и потом, в холода, кутаясь в грубые шерстяные плащи, чтобы не замерзнуть. Было так холодно, что мы видели парок от собственного дыхания и знали, что через пару месяцев тренировки на колесницах придется на время прекратить. Едва потеплело, как стало ясно, что вот-вот начнутся дожди. Земля превратится в грязь, и если верхом еще можно будет ездить, то на колесницах никак. Грязь могла в один миг уничтожить то, над чем мастера трудились месяцами.

Как-то вечером на горизонте показались грозовые тучи, и воздух стал почти влажным. Мы выехали, молчаливо условившись, что это будет наша последняя тренировка, но, когда прибыли на обычное место, я увидела, что там стоит вторая колесница с лошадьми.

Я оглянулась с опаской: не разоблачил ли нас какой-нибудь недоброжелательно настроенный советник?

– Не смотри так серьезно, – со смехом сказал Юдхаджит. – Это я пригнал ее сюда только что, а потом поскакал за тобой.

– Но как? – спросил я. – Это же покажется странным, если?..

– Никто не задает таких вопросов.

Юдхаджит спрыгнул на землю, сияя от восторга при мысли о собственной находчивости, а я прикусила язык. Меня то и дело расспрашивали советники и знатные дамы – куда я направляюсь? Чем занята? Почему именно здесь, а не где-нибудь еще? Это было, пожалуй, самое полезное применение Плоскости Связи – постепенно я привыкла инстинктивно прибегать к ней, чтобы отводить от себя любые нежелательные вопросы. Мысленно бралась за связующую нить, легонько натягивала ее и говорила: «У тебя есть важные дела в другом месте» или «Кайкейи очень ответственная, тебе не о чем беспокоиться».

– Подумал, можно попробовать посоревноваться.

Я посмотрела на брата скептически.

– Нет смысла двум возницам состязаться друг с другом, если они не везут воинов.

По тому, как Юдхаджит заморгал, я поняла, что он не до конца продумал этот вопрос. Лицо у него слегка вытянулось, и я тут же пожалела о своих словах. Он ведь так старался, чтобы удивить меня.

– Знаешь что? – сказала я. – Может, устроим состязание на лесных тропинках? Там много препятствий. Это была бы прекрасная тренировка.

Юдхаджит улыбнулся так широко, что можно было пересчитать зубы у него во рту.

– Давай наперегонки к реке? – радостно предложил он. В нескольких сотнях шагов от того места, где мы стояли, на границе леса и холмов, протекала небольшая речка. Скоро она вздуется и станет опасной, но до тех пор пройдет еще немало часов. Я кивнула, Юдхаджит забрался в свою колесницу и подогнал ее к моей, встав рядом.

– Готова? – спросил он.

– Три, два... – начала я считать, растягивая слова и напрягая мускулы.

– Один! – выкрикнул Юдхаджит, потеряв терпение, и рванулся с места.

Я щелкнула поводьями и пустила лошадей вдогонку. Каждый пытался отвоевать место на тропе, и брат, пользуясь вырванным у меня небольшим преимуществом, то и дело перекрывал путь. Я заворчала в досаде, оглядывая стремительно проплывающие мимо окрестности в поисках выхода.

Юдхаджит издал победный вопль, когда я слегка придержала лошадей, а затем в замешательстве повернул голову, заметив, как моя упряжка отклонилась в сторону. Колесница катилась по неровной тропе неуклюже, постанывая, но я схватила поводья и подстегнула лошадей. Теперь они неслись стрелой, так что колесница даже слегка приподнималась в воздух. Когда мы снова вылетели на главную тропу, то едва не столкнулись с Юдхаджитом. Сердце у меня колотилось, но я заставила себя сдержаться, и в тот же миг он в панике замедлил ход, что позволило мне вырваться вперед. Юдхаджит выругался у меня за спиной, и я почувствовала, как его лошади лягают мою колесницу. Взмахом руки я направила коней вперед по тропе, чтобы брат не смог меня обогнать.

Река была уже видна. С воплем я подстегнула лошадей и замедлила ход только тогда, когда мы вылетели на край берега и брызги разлетелись из-под конских копыт на мелководье, холодя мою раскрасневшуюся кожу.

Я спрыгнула с колесницы, забыв о всяких внешних приличиях, радостно закричала, вскинув руки, и обернулась, ища глазами брата.

Юдхаджит спустился с колесницы и направился ко мне, сжав губы в тонкую линию. Я примирительно подняла руку, но не успела спросить, все ли с ним в порядке, как он толкнул меня в реку. Я возмущенно завопила, плюхнувшись спиной в холодную воду, и у меня даже зубы застучали. Наверное, это была плохая мысль, подумала я. Нужно было дать Юдхаджиту победить. Но он уже катался по берегу, смеясь чуть ли не до слез, а я, лежа на мелководье, перевела дыхание и торопливо вошла в Плоскость Связи. Наша ярко-голубая связь была неподвижной, не разорванной, и я обернулась к брату. Он стоял на коленях и смотрел на меня с неприкрытым восхищением.

– Ты была невероятна!

Он протянул мне руку.

– Тогда почему ты столкнул меня в воду? – спросила я, слегка дрожа.

– Чересчур уж ты серьезная все время, – ответил Юдхаджит, обнимая меня. От него веяло теплом. – Хотелось вывести тебя из равновесия. Ну и вид у тебя был, когда я тебя толкнул! – Он усмехнулся. – Запомни, Кайкейи, никогда не спускай глаз со своего врага.

Он сделал серьезное лицо, но я сдавленно хихикнула над его словами, и вскоре мы оба уже задыхались от смеха.

– Ты мне не враг, – сказала я, ткнув его локтем под ребра. – Просто соперник. Но нам лучше вернуться и переодеться, пока не простудились.

Брат добродушно заворчал, но с готовностью двинулся за мной к дому.

– Мантхара, мне нужно попрактиковаться в битве на мечах, – сказала я однажды вечером. Муссоны уже начались, и смотреть, как земля за пределами дворца превращается в озеро грязи, было тоскливо до слез. Мне хотелось двигаться. – Ты можешь помочь?

Мантхара негромко рассмеялась.

– Я же ничего не понимаю в фехтовании.

– Тебе только одно нужно – стоять и держать щит, – сказала я.

Видно было, что ей не по душе эта идея, и я послала просьбу в Плоскость Связи: «Кайкейи очень хочет этого. Это сделает ее счастливой». Я уже знала, что подобные просьбы действуют на Мантхару лучше всего. Иногда меня охватывало беспокойство: может, она балует меня только по долгу службы? Но потом Мантхара, думая, что я сплю, шептала мне на ухо, как сильно любит, и я выбрасывала эти мысли из головы.

Мантхара задумчиво хмыкнула.

– Стоять и держать щит? – переспросила она. – А мечом махать не надо?

– Нет, – сказала я, уже поворачиваясь в поисках щита и предвкушая победу.

– Ладно. – Я подняла с пола деревянный круг и повернулась к ней, но тут она добавила: – Тогда и ты должна сделать кое-что для меня.

– Чего ты хочешь? – осторожно спросила я. Если Мантхаре что-то было нужно, почему она до сих пор не попросила об этом?

– Я так думаю, это тебе полезно будет, – сказала она. – За каждый удар, который мне нанесешь, ты должна будешь правильно ответить на вопрос о придворных делах.

Я застонала.

– Вот скука. Все, что мне нужно, я и так знаю.

– Все ли? – Мантхара забрала у меня щит и продела руку под ремешок. – Ты ходишь на все церемонии, это правда, и тебя любят при дворе. Но я думаю, ты способна на большее. Хотя, если, как говоришь, ты уже все знаешь, ответить будет легко.

Я вошла в Плоскость Связи, горячо желая убедить Мантхару, что мне не нужны такие детские уроки. Мысленно дотронулась до нашей связи и только тут по-настоящему прислушалась к ее словам. Она права. Это будет легко. И если я сейчас заставлю ее отменить это условие, то оно всплывет позже в том или ином виде. Уж лучше доказать ей, что я уже знаю все, что мне нужно.

Я подняла свой деревянный меч, сделала простой подход и ударила клинком по щиту. Это было далеко не то, что обоюдоострый кханда, какими сражались лучшие воины, но даже с этим мечом мне было нелегко управляться.

– Очень хорошо, – сказала Мантхара, хотя я видела, что мои успехи ее мало интересуют. – Твой отец сегодня вечером приглашает гостя. Как его зовут?

Это было легко.

– Таруш. – Я попробовала более сложный маневр, ударив по щиту сбоку. – Арья Таруш, – повторила я, прибавив титул в знак уважения.

– Зачем его сюда пригласили?

Это я тоже знала.

– Отец только что захватил его земли.

Границы Кекайи уже довольно долгое время оставались стабильными. Царство Косала, расположенное к юго-востоку, территория которого начиналась за рекой Сарасвати, недавно захватило скопление небольших деревень, которые доставляли нам неприятности. Когда наша южная граница была защищена, мой отец воспользовался этой возможностью, чтобы начать войну с некоторыми северными племенами, беспокоившими нас, пока они не успели воспользоваться возможностью скопить силы.

Мантхара опустила щит и посмотрела мне прямо в глаза.

– Думаешь, твой отец всех, чьи земли завоевал, приглашает к себе как почетных гостей?

Я нахмурилась.

– Он хочет быть уверен, что арья Таруш не попытается сопротивляться?

– Так-то лучше. – Мантхара снова подняла щит. Я сделала несколько подходов с вращением, споткнулась, и мой удар пришелся мимо Мантхары на несколько шагов. Она рассмеялась, но без насмешки. Я тоже рассмеялась, разжала руку, а затем попробовала снова, как следует сосредоточившись на работе ног. На этот раз мне удалось нанести слабенький удар по щиту.

– Что должен сделать двор, чтобы план твоего отца удался?

Тут уже я приостановилась, опустив меч.

– Как это что? Устроить пир в честь прибытия гостя.

– По-твоему, это все, что нужно?

– Это большая честь, – возразила я.

– А ты бы сочла за честь сидеть во дворце у своего врага после того, как потерпела поражение от его руки?

Я прикусила губу.

– Пожалуй, нет. – Это казалось довольно унизительным. Я перебрала в уме все, что тут еще может потребоваться. – Нужно усадить его рядом с моим отцом. И... может быть, на кухне приготовят какие-то северные блюда? Его народ почти с гор. В знак уважения мы можем подать баранину.

Мантхара кивнула.

– Это один способ.

Она снова подняла щит, но мне уже стало любопытно.

– А какие еще есть?

Мантхара подняла бровь.

– Я думала, ты все знаешь. – Она слегка улыбнулась в ответ на мой недовольный взгляд и добавила: – Мы должны позаботиться о том, чтобы его покои были удобными и обставлеными так, как он привык. Неудобные кровати делают неудобными тех, кто на них спит. Еду ему нужно подавать сразу после царя, перед всеми остальными. Ему должны прислуживать как можно лучше, чтобы слуга всегда был на расстоянии крика. И еще у него есть друг при дворе – догадаешься, кто? – Я покачала головой. – Деви Тара – его сестра, хотя она покинула его земли много лет назад, когда вышла замуж за арью Картхика. Мы должны позаботиться о том, чтобы ее посадили рядом с ним и обращались с ней как с важной персоной: пусть он видит, что о его родственнице заботятся и уважают.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я, совершенно забыв о фехтовании.

– Потому что слушаю. Ты тоже должна это знать. Подними свое оружие, Кайкейи. Будем тренироваться, пока ты не будешь готова.

Глава 6

Как и предполагала Мантхара, занятия с ней изменили меня. Как только узнала, как можно использовать информацию, собранную во дворце, я вошла во вкус.

С годами походы на кухню, для того чтобы что-нибудь стащить что-то или просто перекусить, превратились в многочасовые визиты. Я говорила старшему повару:

– Кажется, в будущем месяце мой отец собирается устроить во дворце свадьбу.

– Нам еще не говорили, – отвечал тот. Это был высокий, гибкий человек, неизменно добрый ко всем, кто работал под его началом. Я удивлялась, как ему удается до сих пор руководить такой большой и сложной кухней.

– Знаю, я сама только что узнала об этом от дэви Мегхи. – Несмотря на то что я долгое время уклонялась от ее уроков шитья, моя давняя наставница со временем потеплела ко мне. – Я хотела сказать тебе первому, чтобы ты был предупрежден.

– Чья свадьба? – спросил он.

– Сын вождя Сингапуры женится на племяннице дэви Мегхи.

Этот брак заключили больше десяти лет назад, когда сын вождя был еще совсем юным, но недавно вождь поднял крик, что недоволен своим земельным наделом и хотел бы иметь больше. Мой отец предложил ему устроить большой праздник в столице, чтобы избежать конфликта. Царство постоянно должно было регулировать баланс между людьми, управлявшими его городами и деревнями, и не позволять им вступать в споры друг с другом. Разумеется, ничего этого я повару говорить не стала.

– Я не знаю, сколько человек там будет, но полагаю, что это станет праздником на открытом воздухе, если не помешают муссоны.

На следующий день я вновь пришла на кухню с информацией от Мегхи.

– Ее племянница предпочитает молочные сладости, – сказал я. – А у вождя слабый желудок.

Повар нахмурился.

– Я могу приготовить для него отдельное блюдо.

Смысл этой свадьбы заключался в том, чтобы потешить честолюбие вождя. Мне казалось, что, если выделить его вот так, это подчеркнет его слабость, и он будет чувствовать себя неловко.

– А не проще ли во все блюда положить поменьше специй?

Повар цокнул языком.

– Безвкусный ужин никому не понравится.

Я нащупала травянисто-зеленую нить связи между нами и успокаивающе дотронулась до нее. «У тебя все получится», – подбодрила я, а вслух сказала:

– Это будет непросто, но до сих пор тебе удавалось всех впечатлить.

Лицо у него стало задумчивым.

– Пожалуй, можно. Ты не знаешь, может, он просто чувствителен к чили или к другим продуктам? А как насчет масла?

– Я выясню это для тебя, – сказала я, одарив его солнечной улыбкой, и увидела, как наша связь крепнет на глазах.

В эти же недели я принялась готовить гостевое крыло дворца к предстоящему событию. Вместе с Мантхарой и другой служанкой, Шилпой, осмотрела комнаты.

Темное каменное здание дворца с высокими окнами и узкими коридорами не вызывало у меня чувства угнетенности. Но я слышала, что некоторым людям эти комнаты кажутся холодными и неприветливыми, и, пользуясь полным неведением отца относительно моей деятельности при дворе, взялась исправлять положение. Хотя некоторые предметы мебели и постельное белье использовались нечасто, их не меняли годами, и я поговорила с главным портным: попросила принести материи поярче и посветлее, чтобы смягчить суровость каменных залов и сделать их чуть более гостеприимными.

Повстречалась я и с самым искусным нашим ткачом, которому заказала красивый гобелен на стену, подтвердив сказанные когда-то Мегхе слова: что мне самой умение вышивать никогда не понадобится. Гобелен был доставлен в ночь перед приходом вождя, и я сама смотрела, как его вешают.

На следующее утро я озаботилась тем, чтобы присутствовать при прибытии вождя, встретила его и проводила в покои. Мантхара посоветовала мне расспросить его о поездке по свежеотремонтированным дорогам, соединяющим Сингапуру с Кекайей, и вождь с радостью стал рассказывать, похвалив качество работ. Когда мы остановились перед его дверью, он еще какое-то время постоял, любуясь гобеленом.

– Прекрасная работа. Кажется, я видел такой спиральный узор на храме Брахмы в лесу возле Сингапуры.

– Спасибо, – сказала я, опустив голову, чтобы принять скромный вид. – Ткачи этого города славятся именно таким узором.

– Ты очень умная девушка, – сказал вождь, когда я повернулась, чтобы уйти. – Твой отец, должно быть, очень гордится тобой.

Эта похвала согрела мне сердце, но не так, как то, что произошло за ужином на следующий вечер.

Я только что осторожно проглотила немножко карри с кусочком роти. Блюдо было не острым, как и обещал повар, зато с ореховым привкусом и ароматом кардамона, а баранина таяла на языке, как масло. Юдхаджит рядом довольно хмыкнул.

– Повар очень хорошо потрудился, – сказал он. – Остроты маловато, правда? Но это почти незаметно.

Я промолчала и перевела взгляд на высокий стол, за которым сидел рядом с вождем мой отец. Вождь жестом указал на свою тарелку, и глаза отца встретились с моими. Он слабо улыбнулся – так слабо, что можно было бы принять это за случайность, но затем коротко кивнул.

Внутри у меня все затрепетало от счастья, и я опустила взгляд в свою тарелку. Умом я понимала, что вскоре он опять не будет меня замечать и ни словом не похвалит за мои хитроумные интриги. И все же чувствовала себя счастливой.

После недели свадебных церемоний и торжеств жизнь во дворце вернулась в обычное русло. Я пропустила свой еженедельный урок с Юдхаджитом, но это случалось теперь чаще, чем мне хотелось бы. Прошло почти три года с тех пор, как мы начали тренироваться вместе, и за это время у нас появились настоящие обязанности. Я заметила даже, что у меня остается все меньше времени на торопливые вылазки в подвалы, хотя я все равно успела просмотреть все свитки, какие смогла найти, связанные с магией и медитацией.

Время от времени я проскальзывала туда и бродила среди полок, размышляя, что же почитать теперь, когда со свитками о магии покончено. Меня потянуло к полке, где хранились современные рассказы и истории, и взгляд сразу же остановился на одном свитке, лежавшем на самом верху, с характерной каймой из красных лоз по внешней стороне. Вспомнилось, как тонкие мамины пальцы разворачивали его: ведь она читала его много раз.

Я развернула свиток, жаждая прикоснуться к этому маленькому обрывку нашей связи, и увидела в самом верху коротенькую приписку. У меня перехватило дыхание.

Подписи не было, но я и без нее сразу узнала изящный мамин почерк.

Я провела рукой по глазам, чтобы слезы не капали на свиток. Столько лет я думала, что она ушла, не попрощавшись. Но она думала обо мне. Верила в меня. Сказала мне то, чего никогда не произносила вслух.

Через какое-то время я переключила внимание на сам свиток – на историю, которая так увлекла мою мать, что она решила оставить послание именно здесь. Это была история о мудреце с самой южной окраины Бхарата, по имени Гаутама, которого боги благословили многовековым долголетием и который благодаря своему благочестию удостоился еще нескольких могущественных благословений. Получил он от богов и дар: прекрасную невесту Ахалью.

Брахма создал Ахалью из воды, чтобы умерить гордыню апсар – танцовщиц небесного двора Индры. Все боги желали заполучить Ахалью, и Брахма объявил, что тот бог, который первым завершит гонку вокруг всех миров, возьмет ее в жены. Индра, обладавший огромной силой, вскочил в свою золотую колесницу. Крылатые кони с легкостью пронесли его по небу, по земле и по обиталищу асур. Но когда вернулся, он обнаружил, что Гаутама уже женился на Ахалье. Он обошел с молитвой вокруг коровы, рожавшей теленка, и это было равносильно тому, чтобы обойти все миры.

Несмотря на поражение, Индра все еще жаждал заполучить Ахалью, а потому выждал, пока однажды Гаутама не отлучился из дома по какому-то поручению. Индра принял облик Гаутамы, пришел к Ахалье, и они легли вместе. Но шел день за днем, и Ахалья поняла, что ее обманули. Она умоляла Индру уйти, так как знала, что это навлечет на нее страшный гнев мужа. Однако было поздно: уходя, бог столкнулся с Гаутамой.

Тот сразу понял, что произошло: ведь он давно знал, что Индра вожделеет его жену. Он проклял Индру, покрыв его лицо непристойными отметинами, чтобы тот носил позор на коже. Когда Индра вернулся на небо, Брахма сжалился и превратил эти отметины в глаза.

Но настоящую силу своего гнева Гаутама приберег для жены, ибо, по его мнению, она должна была догадаться, что за ее дверью Индра, и не поддаваться на его ухаживания. Еще одним своим ужасным проклятием он обратил Ахалью в камень и оставил ее одну в их доме в лесу.

На этом свиток кончался, и я поняла, что для Ахальи нет искупления – боги помогли Индре, но не женщине, которая переспала с другим мужчиной. Это грызло меня: откуда Ахалье было знать? Виноват был Индра, от начала и до конца. Гаутама мог бы понять и простить ее. Но ни боги, ни люди не были столь милосердны.

Поняла я и то, почему моя мать, жившая при холодном и суровом дворе, а потом изгнанная собственным мужем, оставила мне свое послание именно в этой истории. Это было предупреждение.

Я унесла свиток к себе в комнату и спрятала его среди вещей. При этом не могла перестать думать об Ахалье, обреченной оставаться каменной статуей в лесу, медленно разрушающейся, пока ее муж скитался по миру. Если женщина, созданная самими богами, оказалась обречена на такую участь, то на что же надеяться женщине, рожденной от женщины? Не это ли мама хотела донести до меня?

Я перечитала свиток столько раз, что выучила его наизусть, одолеваемая мыслями столь же пасмурными, как погода на дворе.

Наконец сезон дождей прошел, и мое дурное настроение вместе с ним. Мы с Юдхаджитом, пользуясь тем, что земля стала тверже, принялись сражаться с новым упорством, начав с копий и рукопашных боев, и не останавливались, пока руки не стали гореть от напряжения, а дыхание не сделалось коротким и болезненным.

– Отец беспокоится об урожае в Сакале в этом году, – сказал Юдхаджит, когда мы в изнеможении опустились на прохладную землю.

– Почему? Дождей ведь было много.

Я сорвала с земли длинную травинку и стала отщипывать от нее мелкие кусочки.

– Я ничего не понял. Он говорил о крови и о богах, но при чем здесь урожай?

Я закрыла глаза и представила себе карту Кекайи. Сакала была небольшой крестьянской деревушкой на юго-западной границе царства, недалеко от Чандрабхаги, священной реки Вишну. Что-то вертелось у меня в голове. В сезон дождей нас изредка посещали богатые купцы из города, расположенного выше по реке от Сакалы. Кажется, я что-то слышала тогда?..

Ну конечно. Мантхара! Во время тренировки она рассказывала мне о странном событии, о котором говорили слуги купцов: после проливного дождя река разделилась и у нее появилась новая излучина. Тогда я не придала этому значения, сосредоточившись на ударах мечом по щиту. Но теперь сказала:

– О!

– О? – лениво переспросил Юдхаджит, перекатываясь, чтобы лежать в лучах солнца.

– Все дальние деревни, в том числе и Сакала, приносят в жертву животных, – объяснила я. – Это один из немногих обычаев, которые отец позволил им сохранить даже после того, как мудрецы объявили это варварством, противным воле богов. Должно быть, в деревне не поняли, что новый рукав реки Чандрабагха идет прямо на них. Думаю, когда они приносили в жертву своих животных, кровь попала в разлившуюся реку, и это оскорбило Вишну, как и предупреждали мудрецы.

Кровь отхлынула от лица Юдхаджита. И я понимала ее испуг. Вишну был одним из самых могущественных богов. В своей бессмертной ипостаси он мог превращать поля в пепел одной лишь мыслью. Боги регулярно отвечали на молитвы людей благочестивых, но столь же часто насылали гибель на тех, кого считали безнравственными.

– Что же отец будет с этим делать?

Юдхаджит только недавно был допущен в Мантри Паришад. Он часто рассказывал мне о том, что там говорят, и мы пытались придумать, как ему проявить себя перед остальными.

– Молиться Вишну? – Это прозвучало как вопрос, потому что ответа я не знала. – Если жители Сакалы сделают какое-то необычное подношение или устроят яджну, это, скорее всего, разорит деревню, зато умиротворит Вишну.

Юдхаджит задумчиво хмыкнул, а затем бросил в меня горсть грязи. Я предположила, что это надо понимать как «спасибо».

Толстый темно-синий канат между нами был таким плотным и прочным, что казался чуть ли не металлическим. Брат был мне ясен, как солнечный свет. Юдхаджиту было нелегко признать мои таланты к управлению. Для него трон оставался всего лишь очередной утомительной обязанностью. Брат хорошо разбирался в руководстве двором и организации зрелищ, но терпеть не мог все эти тонкости управления царством, в которых я ориентировалась так же легко, как в Плоскости Связи. Юдхаджит любил высмеивать меня за ту страсть, с которой я погружалась в изучение истории и правления.

– Ашвин отстает, ты заметила? – прервал Юдхаджит мои мечтания.

Я приподнялась на локтях. Он говорил совершенно обыденным тоном, но вопрос обыденным не казался.

– Отстает? В чем?

– В основном в физических занятиях. Раньше он был неплохим лучником, а теперь еле-еле годный, и в фехтовании и верховой езде нисколько не продвинулся.

– А я и не заметила, – сказала я с досадой. Меня редко пускали на поле, где тренировались братья. А Ашвин был самым неразговорчивым из них и меньше всех жаловался.

– Тебе не обязательно все самой замечать. – Юдхаджит сел прямо, чтобы быть со мной лицом к лицу. – Для этого у тебя есть я. Может, мне поговорить с ним?

Две луны назад Ашвин слег с лихорадкой и жаловался на такую сильную боль, что двое слуг отнесли его в самый глубокий подвал и погрузили в самую холодную ванну, какую только смогли набрать. Казалось, он поправился, но, возможно, и нет – не до конца.

– Наверное, будет лучше, если я поговорю, – сказала я.

– Как хочешь. – Юдхаджит взглянул на небо, определяя положение солнца. – Кайкейи! Нам пора.

Я собрала копья, завернула и прикрепила к седлу Юдхаджита. Несмотря на протесты и попытки брыкаться, брат поднял меня и усадил на лошадь, а затем легким движением запрыгнул в свое седло.

– Посостязаемся на обратном пути? – спросил он.

– Так нечестно, мне придется поддаться. Когда я скачу с такой неженской скоростью, меня никто не догонит.

– Тогда я буду состязаться с тобой до вершины первого холма, – сказал он, улыбаясь. Я знала, что эта улыбка творит чудеса со всеми придворными дамами, но сама только глаза закатила.

– А что ты мне подаришь, если я выиграю? – спросила я.

– Мою безграничную любовь и привязанность?

Я фыркнула и пришпорила лошадь.

– Это у меня уже есть! – крикнула я через плечо, и Юдхаджит выругался.

Братья обожали меня. Но теперь, когда Юдхаджит заговорил об этом, мне пришло в голову, что Ашвин после своей болезни не хотел проводить со мной много времени. Я задержалась у конюшни, думая поговорить с ним после тренировки по верховой езде, но мне сказали, что он на нее даже не пришел. Тогда я отправилась в его покои и застала брата в кровати читающим.

– Что? – буркнул он угрюмо, когда я вошла. Из всех моих братьев, не считая Юдхаджита, Ашвин больше всего походил на меня. Но в последние несколько месяцев его маленький нос и заостренный подбородок как-то ввалились, и это придавало ему болезненный вид, которого не могла скрыть копна черных волос до плеч. Ашвин вел себя совсем не так, как вела бы себя я, если бы мне посчастливилось родиться мальчиком, но, опять же, большинство юношей ведь даже не подозревают, как невероятно им повезло. Вместо того чтобы с головой уйти в тренировки с оружием или высказывать свое мнение, когда отец звал его к себе, Ашвин всегда старался держаться в тени, а прогулок на свежем воздухе и тренировочных полей избегал при любой возможности.

– Как у тебя дела с уроками верховой езды?

Я говорила нарочито спокойно и не смотрела на брата, отойдя к окну, заклеенному бумагой. Он не выносил слишком пристального внимания.

– Отлично.

– А сражения на мечах? Как успехи?

– Отлично.

– Я слышала другое, – мягко сказала я, присаживаясь на край его кровати.

Он слегка отстранился.

– Кажется, я уволю твоего наставника. Очевидно, он плохо справляется со своими обязанностями.

– Нет! – запротестовал Ашвин, впервые за все время разговора проявив какие-то эмоции.

Я спрятала улыбку.

– Нет? Мы не можем допустить, чтобы ты отставал.

– Он не виноват, – прошептал Ашвин почти неслышно.

Я молчала, ждала и...

– Я не могу.

– Чего не можешь?

Он уронил голову, и я сжала пальцы в кулак, сдерживаясь, чтобы не погладить брата по волосам. Это только смутило бы его. Вместо этого я нащупала нашу связь – крепкую белую струну – и послала ему самую мягкую просьбу: «Расскажи мне».

Ашвин вздохнул.

– Ездить верхом. И меч держать как следует. Локти и колени...

Он умолк.

– Не торопись, – сказала я.

Ашвин чуть поерзал на кровати.

– Болят. После болезни они все время ноют, а сильнее всего – когда я выхожу на тренировку.

– Понимаю. – Я наконец повернулась к Ашвину. – А почему ты мне не сказал?

– Думал, что поправлюсь, – сказал он. Это признание явно встревожило его. – Что со мной?

– Не знаю. – Для Ашвина ложные клятвы были бы хуже неприятной правды. Он ненавидел обычные детские заверения, что все будет хорошо. – Но я поговорю с целителями. Это осложнение случается после некоторых самых сильных лихорадок. Ты не один такой. Думаю, у них найдутся какие-нибудь травы и упражнения, которые помогали другим. Может, и тебе станет лучше.

– Нет, – мгновенно ответил он.

– Нет? – переспросила я. – Но это же может облегчить твою боль.

– Я не хочу, чтобы кто-то еще знал. И к тому же я ненавижу эти тренировки. Ненавижу войну и все, что с ней связано. Пожалуйста, Диди, не говори им, – взмолился он. Диди означало просто «старшая сестра». Но даже когда он использовал это ласковое обращение только для того, чтобы вытянуть из меня что-то, оно все равно наполняло душу теплом. Белый шнур между нами затрепетал.

– Ты всегда это ненавидел? – спросила я. – Или это только из-за боли?

– Не говори со мной как с дурачком, – сказал Ашвин, отворачиваясь от меня.

– Ладно, – согласилась я. – Значит, ты это ненавидишь. Совсем от этого отказаться нельзя, но, наверное, можно будет сказать, что ты заинтересовался целительством и хочешь им заниматься. Это нужная профессия, и тебе, как четвертому по рождению, будет позволено избрать такой путь.

Глаза у Ашвина широко распахнулись.

– А мне такое и в голову не пришло.

– Тебе одиннадцать лет. А мне шестнадцать, – напомнила я и, поддавшись наконец порыву, взъерошила ему волосы. Он отпрянул, но мне было все равно: я была довольна собой и своим решением. – И к тому же именно для этого я здесь.

* * *

Когда меня вызвали в личные покои отца, я решила, что это для того, чтобы обсудить новое призвание Ашвина. Идя по коридорам, я перечисляла про себя резоны для такого решения и мысленно готовилась использовать тонкую, скользкую ниточку связи между мной и отцом, чтобы расположить его к себе.

Но, когда распахнула дверь, готовая к бою, я замерла от удивления. Отец и Юдхаджит сидели вдвоем за небольшим столиком, перед ними были разложены какие-то бумаги. Высокое окно и приземистые мерцающие лампы, стоявшие в стенных нишах, ничуть не смягчали холода, которым веяло от этой комнаты.

– Кайкейи, – сказал Юдхаджит, улыбаясь мне. В глазах у него улыбки не было.

У меня похолодело в животе от ужаса. Синий шнур, соединявший нас с Юдхаджитом на Плоскости Связи, предупреждающе завибрировал, и мне показалось, что я чувствую, как этот трепет переходит в сердце, отдаваясь толчками в руках и ногах.

– А, Кайкейи. Спасибо, что пришла. – В голосе отца не было ни капли благодарности, и он не отрывал взгляда от бумаг, лежавших перед ним. – Присаживайся.

Я повиновалась и опустилась на низкий деревянный табурет. Отцовская любовь к суровой простоте не отступала даже перед соображениями его собственного комфорта, хотя он пользовался небольшой подставочкой для ног. Когда стало ясно, что говорить он пока ничего не собирается, я придвинула к себе одно из писем. Это было цветистое послание, восхваляющее достоинства сына какого-то вождя. У меня свело живот от страха, когда я читала о мастерстве этого юноши в охоте и умении справедливо разрешать споры между членами клана. И вот оно, в самом конце: «...руки твоей дочери».

Меня охватила паника. Я оттолкнула от себя письмо. Только быстрая реакция Юдхаджита не дала ему улететь со стола на пол. «Спокойно», – проговорил он одними губами. Я глубоко вздохнула, стараясь не наваливаться на стол, чтобы не трясти его. Спокойно? Отец позвал меня сюда, чтобы обсудить вопрос о замужестве!

Хотя внутренне и понимала, что однажды стану чьей-то женой, я не могла поверить, что это произойдет прямо сейчас. Полагалось ли мне радоваться этому? Я не испытывала ни малейшего желания брать какого-то мужчину в мужья, делить с ним постель и жизнь. Я всегда рассчитывала, что у меня будет больше времени, чтобы подготовиться, что это случится когда-нибудь потом, когда я стану старше.

Словно прочитав мои мысли, отец сказал:

– Тебе уже шестнадцать, пора поговорить о замужестве, Кайкейи. – Он наконец поднял голову и посмотрел на меня. – Мне следовало устроить это еще несколько лет назад, но я думал, что ты нужна братьям здесь, чтобы заменить им мать.

– Я и сейчас им нужна, – запротестовала я. Голос мой звучал высоко, по-девчоночьи. – Я только что помогла Ашвину с...

– Но теперь я понял, что твое влияние делает их мягкотелыми, – холодно перебил отец. – И мы не можем больше откладывать вопрос о твоем замужестве. Нашему царству нужны новые связи.

– Пожалуйста... – начала я, но Юдхаджит резко дернул головой, и я проглотила свои слова. Вместо этого потянула за тоненькую ниточку между мной и отцом. Я не стала дергать слишком сильно, боясь, что она порвется, хотя в глубине души мне самой хотелось разорвать нашу связь пополам.

– Ты носишь имя нашего царства, – сказал отец. Казалось, он несколько смягчился, когда нить между нами затрепетала под моим прикосновением. – Ты первая носительница своего имени, и твой долг – представлять Кекайю. Мы в трудном положении. Нам нужны союзники. И ты не можешь остаться здесь на всю жизнь.

Я склонила голову. Те крохи, что он мне швырял, были всего лишь слабыми попытками мной манипулировать. Он даже не особенно старался. Эти красивые слова о первой носительнице имени и о долге нужны были только для того, чтобы добиться от меня послушания.

Я молчала, и он вздохнул.

– Это те предложения, которые мы уже получили. Как только мы публично объявим, что ты готова, поступят и другие...

– Я хочу сваямвару, – быстро сказала я и тут же прикрыла рот рукой, осознав, что перебила отца! При всем обретенном в последнее время самоуважении я все-таки была его дочерью. А сейчас нарушила все правила приличия и протокола.

Гнев омрачил отцовские черты.

– Как ты...

– Это хорошая мысль, – поспешно сказал Юдхаджит. Меня захлестнула волна благодарности. На брата можно было положиться – для этого мне даже не нужно было входить в Плоскость Связи. – Сваямвара привлечет к Кекайе внимание. Такие состязания за женскую руку устраивают только великие царства, и это может обеспечить нам место среди них. А Кайкейи сможет выбрать себе пару из лучших претендентов, и ей не придется выходить замуж за человека, которого она никогда не видела. Всем будет хорошо.

Я молилась о том, чтобы, как это ни маловероятно, любовь отца к Юдхаджиту пригасила его гнев и убедила в правильности этого плана. Руки у Юдхаджита были сцеплены в замок, так что костяшки пальцев побелели. Я поняла, что он тоже молится. Боги никогда не слышат меня, но, может быть, ради брата пойдут на это? Целую долгую минуту отец смотрел на Юдхаджита, а я старалась держаться как можно спокойнее, чтобы не привлекать к себе внимания.

Наконец раджа Ашвапати кивнул.

– Ты разумно рассуждаешь, Юдхаджит. У тебя хорошая голова на плечах.

– Спасибо, отец, – сказал Юдхаджит. Отец махнул рукой в мою сторону, и я встала из-за стола, избавленная от участия в подготовке к собственной помолвке.

Юдхаджит, почти ни слова не говоря, вел меня за холмистые поля в прохладный лес. В отличие от густых лесов к югу от Кекайи, здесь лес был редкий, и кустарник не представлял существенной преграды. Среди деревьев не водилось крупной дичи, поэтому сюда почти никто не забредал, что обеспечивало нам почти полное уединение. Единственными звуками были тонкие крики птиц. Впервые мне стало интересно, о чем они переговариваются.

Я хотела достать оружие из седельной сумки брата, но он покачал головой.

– Садись, – сказал он. Я опустилась рядом с ним на слегка влажную землю, прислонившись к грубой коре и подтянув колени к груди. Сделала несколько медленных вдохов, наслаждаясь резким ароматом здешнего воздуха. Юдхаджит молчал, что было для него необычно. Как раз в тот миг, когда я вошла в Плоскость, намереваясь послать ему просьбу поговорить, он еле слышно вздохнул.

– Это будет состязание в силе, – сказал Юдхаджит, повернувшись так, что его плечо уперлось в ствол, а сам он оказался лицом ко мне. Я застонала, хотя, по правде говоря, не ожидала ничего другого. Ум и милосердие не слишком ценились в таком царстве, как наше. К тому же, хотя сваямвара якобы позволяла невесте самой выбирать женихов, после того как они продемонстрируют свои способности в состязании, в действительности ее отец всегда ясно давал понять, кто их них подходит на эту роль.

Но все-таки это лучше, чем полное отсутствие выбора.

– Сколько у меня времени?

– Один год.

– Не шути так, – сказал я. – Правда, сколько? Одна луна? Две недели? Скажи честно.

– Я и говорю честно. Я убедил его, что год – лучший срок, что это даст нам время устроить по-настоящему зрелищное состязание и убедиться, что самые могущественные принцы примут наше приглашение. Молодой принц Гандхары обязательно приедет – они уже давно ищут союза с нами. Из Камбоджи должны прислать делегацию. Возможно, приедет даже Косала.

Юдхаджит взял меня за руку и провел пальцем по линии на моей ладони. В детстве мы с ним играли в прорицателей: читали по ладоням друг друга и составляли смешные карты будущего. Оглядываясь назад, можно сказать, что те истории, которые он сочинял для меня, были еще недостаточно нелепы, чтобы описать катастрофу моей жизни, но тогда я этого знать не могла.

– Год, – вздохнула я, почти не в силах это осмыслить. Перечисление царств, всех важных и могущественных потенциальных союзников, волновало меня куда меньше, чем такой дар, как время.

– И выбор – по крайней мере, больший, чем был бы у тебя в другом случае, – сказал Юдхажит. Сердце у меня забилось, и я обняла его так горячо, что повалила в грязь.

– Спасибо! Спасибо, спасибо, ты мой самый любимый брат!

– Само собой, – хмыкнул Юдхаджит. – А кто же еще? Шантану, что ли?

– Ашвин, – сказала я, перекатываясь по грязной земле, чтобы лечь рядом с ним. – Ашвин следующий после тебя.

– Конечно. Наш самый странный брат.

– А твой любимый брат кто? Мохан?

– Ты у меня самая любимая, – сказал Юдхаджит, садясь и отряхиваясь.

Я осталась лежать на земле, довольная.

– Я же не брат.

– Ты умеешь бороться в грязи, любишь оружие и быстрых коней, ты умна, – перечислил Юдхаджит. – По мне, так ты скорее мужчина, чем женщина.

Я закатила глаза.

– Что за глупости. Женщины могут все это. Ум не отменяет того, что я женщина, думаю, ты и сам это понимаешь.

Вся моя радость улетучилась. Его слова ранили больнее, чем я могла выразить словами.

– Не обижайся, – сказал Юдхаджит. – Это же комплимент. Кому охота быть женщиной?

Эти слова прозвучали бездушно, небрежно, насмешливо. И это мой брат, близнец – я-то думала, что хотя бы он считает меня ровней. Но обманывала себя, считая, что могу стать исключением – умной женщиной, которая сама распоряжается своей судьбой. И что он тоже видит меня такой.

А теперь меня вот-вот выдадут замуж, а он станет царем.

И все же пока еще мы с ним близнецы. Я взяла его за руку, позволила ему поднять меня из грязи, и мы зашагали плечом к плечу к лошадям.

Глава 7

Я много раз возвращалась к маминой записке, к истории Ахальи, и мечтала найти мужчину, который позволил бы мне обрести хоть какую-то власть. Мечтала иметь больше самостоятельности, чем было дано моей матери. Эта надежда делала идею замужества более приемлемой, и я смирилась с ней. Возможно, я пойму все его прелести, только когда выйду замуж. А сваямвара – хоть акая-то степень выбора – это то, что нужно ценить.

Мантхара была единственным человеком, которому я рассказала о предстоящем замужестве задолго до того, как отец объявил о своем плане всему двору.

– Я не против иметь мужа, но хочу быть той, к кому супруг будет прислушиваться. Как мне этого добиться?

Мантхара вскинула голову.

– В чем ты хочешь, чтобы он тебя слушал?

Это был трудный вопрос: мои планы на будущее были настолько туманны, что я даже не могла их сформулировать.

– Хочу жить свободно, – сказала я наконец, и это была правда. – Не хочу такую жизнь, какая была у моей матери.

– Тут дело скорее в том, чтобы правильно выбрать мужа.

Если и было время, когда Мантхара выражалась осторожнее в моем присутствии, то оно давно прошло.

– И все же, – сказала я. – Ты готовила меня столько лет. И наверняка знаешь, что мне делать.

– Ты уже делаешь. Учись управлять дворцом и хозяйством. И быть незаменимой.

Я приняла ее слова со всей серьезностью и теперь уже по-настоящему вернулась к Плоскости Связи.

Мне не нужно было заставлять кого-то делать что-то против его воли и подвергать себя или его риску. Мои отношения с Нити так и не восстановились. Она отворачивалась от меня в коридорах, бросала сердитые взгляды, когда никто не видел. Теперь я использовала свои связи для получения информации. Вместо того чтобы добиваться каких-то отдельных мелочных целей, использовала связи наугад. Я часто входила в Плоскость, даже не осознавая этого, касалась связи со слугой или с кем-то из мелкой знати, тянула и спрашивала: «У тебя есть что сказать принцессе?» Один из слуг отвечал мне: «Кажется, арья Каран болен». В следующий раз, когда двоюродный брат Карана подошел ко мне при дворе, я спросила о здоровье арьи Карана. Мои связи во дворце становились все крепче и крепче. Это были своего рода доспехи.

По вечерам я сидела с Мантхарой, пытаясь разобраться, как же мне все устроить.

– Завтра я хочу проследить за тренировкой Рахула: за ужином он жаловался на своего наставника. А несколько дам пригласили меня на вечеринку, но это ведь не так уж важно? Они не обидятся, если я не приду? В конце недели на главной площади города должно состояться жертвоприношение богам, и я хочу поговорить кое с кем из слуг, чтобы убедиться, что подготовка идет гладко.

– Тебе не нужно идти на это собрание, – сказала Мантхара. – Они хотят обсудить подходящие пары для некоторых молодых людей из знати, а тебя пригласили просто из вежливости.

– Значит, можно будет пойти на урок к Рахулу сразу после занятий, а вечером поговорить со слугами.

– Ты вообще чему-нибудь учишься на своих уроках? – спросила Мантхара. – Читать и писать ты ведь уже умеешь лучше, чем твои наставники.

Наставники даже не смотрели на мои работы. Но мне нравилось, что у меня есть время сидеть и читать старые тексты и свитки, записывать свои мысли, узнавать новые истории и рассказы и думать без помех.

Точно так же и мои занятия с Юдхаджитом были направлены не на получение новых навыков, а на оттачивание способностей. Была у них и другая цель. От Юдхаджита я старалась впитать как можно больше информации о совете и о том, чем занимаются мужчины.

Но однажды вечером Юдхаджит разыскал меня в неурочный час, и лицо у него было встревоженное. Еще до того, как он открыл рот, я поняла, что брат собирается разрушить мое хрупкое примирение с судьбой.

– Что делает отец? – Я втолкнула Юдхаджита в свою комнату и захлопнула за нами дверь.

Юдхаджит поднял руки в знак капитуляции.

– Прости, я только сейчас услышал. Подумал, что ты захочешь сразу узнать.

– Ты ему что-нибудь сказал? Сказал, что это глупая идея?

Я с силой лягнула кровать, сдержав крик от боли в ноге.

Юдхаджит поморщился и отступил.

– Нет.

Я втягивала воздух в легкие, вдыхала, выдыхала, вдыхала, выдыхала, пока сжатые кулаки не перестали дрожать. Я не могла – не могла себе позволить – ударить брата, наследника Кекайи.

– Значит, у тебя есть какой-то план?

От ярости у меня не получалось вызвать Плоскость Связи, и я прибегла к старому руководству по медитации: стала мысленно произносить мантру. Когда синяя связь между нами наконец появилась, она пульсировала бешеной энергией и была похожа на прыгалку, которую крутят вразнобой два расшалившихся малыша. Я сразу же выпустила ее, понимая, как бушуют во мне эмоции.

Юдхаджит отвернулся и прижался лбом к двери. Он пробормотал что-то, чего я не смогла разобрать.

– Что-что?

– Я говорю – мне не кажется, что это глупая идея.

Он посмотрел на меня через плечо, но выражение моего лица, должно быть, испугало его, потому что он тут же снова опустил голову.

– По-моему, я ослышалась, – проговорила я после паузы, выдавливая слова сквозь оскаленные зубы. – Если только ты не хотел сказать, что это хуже, чем глупость?

Юдхаджит покачал головой.

– Я знаю, что тебе обещали сваямвару. И хотел довести это дело до конца. Но наше положение быстро меняется. Урожаи в этом году никудышные. Мы едва наскребем монет для сваямвары, не говоря уже о настоящем зрелище, которого ждут от нас другие царства. И приданое должно быть гигантским. Так, как ты хотела, не получится, Кайкейи. Ты должна выйти замуж как можно скорее. Выкуп за невесту они запросили вполне приемлемый, а Косала процветает, так что этот союз должен улучшить положение Кекайи. Сам раджа Дашаратх – человек уважаемый и...

– Ты сам-то не женишься, – возразила я.

– Я не женщина, – огрызнулся Юдхаджит, оборачиваясь. – А у тебя есть долг перед семьей.

– Я выполнила долг женщины в семье, – почти закричала я. – Вырастила наших братьев. Помогла нашему двору приобрести известность, даже восхищение соседей. Скажи мне, будь добр, какой еще долг перед семьей я не выполнила?

– Ты...

– Нет, – перебила я. В этот момент я его ненавидела. – Ты не будешь читать мне нотации о моем долге. Что ты сам сделал для этого царства?

– Я когда-нибудь стану раджой, – сказал он, как будто это было его личным достижением, а не правом по рождению. – Это хорошая пара для тебя, Кайкейи. Ты станешь рани.

– Какое тяжкое бремя – быть раджой, – прошипела я. Глубокий, вязкий гнев переполнял меня. Я не могла поверить, что у него хватает наглости вести себя так, будто он знает, как будет лучше для меня. – Если я выйду за него замуж, то стану его третьей рани, притом самой младшей. Он просит моей руки, потому что до сих пор бездетный. – Я покачала головой, не в силах встретиться с братом взглядом. Было что-то, чем я не могла поделиться даже с ним, и спутанный клубок чувств по поводу материнства был одной из таких вещей. – Все знают, что он хочет сына. И что он думает? Что если у мамы были дети, то я тоже должна быть плодовитой?

– Разве это так плохо?

– Как ты можешь соглашаться с тем, чтобы я стала всего лишь племенной кобылой? Ты же мой брат, Юдхаджит! Ты мой брат!

Я смахнула горячие слезы.

– Все будет не так. Ты станешь рани великого царства, – сказал Юдхаджит и сделал шаг ко мне. – Это большая честь. Даже когда планировали сваямвару, мы не верили, что Дашаратх будет добиваться твоей руки. Косала – более великое царство, чем наше, возможно, самое великое из всех известных в Бхарате. У него самые плодородные земли, самая мощная армия. Только подумай. Когда-нибудь твой сын получит все это.

Разумом я понимал, что Дашаратх – достойная пара для меня и, что еще важнее, для моей семьи. И все же...

– Я хотела, чтобы у меня был выбор, – тихо сказала я. – До сваямвары осталось всего два месяца. Можно же подождать. По крайней мере, я смогу встретиться с этими мужчинами, выбрать кого-то среди тех, кто выполнит условие, и хоть как-то повлиять на свое будущее.

Юдхаджит фыркнул.

– Неужели ты правда веришь, что на сваямваре отец позволит тебе выбирать между женихами? Ни у кого из нас нет настоящего выбора. О моем браке было условлено, когда мне было семь лет. У тебя, как у третьей жены, власти, может, и не будет, зато будет свобода.

Я покачала головой. Какой же он дурачок, если думает, что малая толика свободы – лучший подарок, чем власть.

– Ты не понимаешь. Ты не женщина.

– Пусть так, – сказал Юдхаджит. – Но я понимаю тебя, Кайкейи. Так будет лучше.

– Я знаю, что лучше для меня, а не для тебя, для отца и для кого бы то ни было, – огрызнулась я. – Не принуждай меня это делать!

– Я тебя ни к чему не принуждаю. Отец сам сделал выбор. Мои слова – просто совет.

– Мне не нужны твои советы. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Да и сам ты мне не нужен.

Юдхаджит отпрянул, как будто я дал ему пощечину. Горькое удовлетворение разлилось по моим жилам, когда узы, соединявшие нас, некогда живые и полнокровные – прочнейшие из всех, какие только были у меня на Плоскости Связи, – начали вянуть на глазах, как умирающий цветок.

– Это я всегда была тебе нужна. А у меня на самом деле всегда была только я сама.

Это была неправда, не совсем правда, но я знала, как сделать ему больно, и сделала.

Юдхаджит молча смотрел на меня, широко раскрыв глаза.

– Убирайся из моей комнаты.

Он моргнул. Я увидела слезу у него на ресницах. Еще мгновение, и она скатилась по лицу брата. Юдхаджит вытер глаза ладонями и снова умоляюще посмотрел на меня. Наши узы, ставшие совсем хрупкими, дрожали.

– Я сказала, уходи.

Он ушел.

На следующее утро в мою комнату явились несколько служанок, чтобы подготовить меня к выходу в свет. Я оцепенела, глядя, как они разворачивают мое сари – красное шелковое одеяние, украшенное драгоценными камнями и расшитое нежными золотыми цветами. Они обернули его вокруг меня. Материя оказалась на удивление мягкой, хотя строгий веер острых, как ножи, складок сковывал движения гораздо сильнее, чем хотелось бы.

Слуги откинули мои темные волосы назад и стали закручивать и закалывать, закручивать и закалывать, пока они не улеглись в тяжелый пучок на затылке, а затем прикрыли мою голову одним концом сари, оставив свободными лишь несколько прядей, чтобы обрамляли лицо.

На шею мне надели богатое рубиновое ожерелье, которое должно было отвлечь внимание от слишком широких плеч. Золотые звенья ожерелья были усыпаны мелкими красными камешками, а крупный драгоценный камень в центре сверкал на ключице, как капля крови. Я порадовалась годам тренировок, благодаря которым могла держаться прямо под таким весом. На лбу у меня блестел изящный золотой кулон – все предполагаемые богатства Кекайи были выставлены на обозрение могущественному радже.

На запястья мне капнули розовой водой, глаза подвели темной краской, а губы накрасили липкой красной помадой. Мне приходилось каждые несколько секунд одергивать себя, чтобы не стереть все это тяжелое убранство с лица.

Взглянув в зеркало, я удивилась, что все еще узнаю себя. Но все мои черты слегка изменились: глаза стали больше, рот... заметнее. Драпировка сари подчеркивала изгибы тела. До сих пор на пирах и важных церемониях я была одета хорошо, но так, как наряжают детей: почти без краски на лице, с простыми украшениями. А теперь выглядела так же, как другие знатные придворные дамы. И тут же я поняла, что немного похожа на мать. Она считалась очень красивой, и я поняла, что, кажется, со всеми этими украшениями, подчеркивающими достоинства, тоже могу быть красивой.

Мне не хотелось выглядеть так каждый день. И все же было приятно, хотя и странно, увидеть другую, новую себя.

Я шла ко двору в сопровождении двух стражников, вскинув подбородок и довольно удовлетворительно изображая рани. Красивый наряд придавал мне уверенности, что я сумею достойно встретить то, что меня ждет: он был словно тонкий слой брони между мной и миром.

Глашатай объявил о моем входе в тронный зал, и я вошла туда со всей грацией, на которую была способна, сдерживая желание посмотреть на различных вельмож, выстроившихся вдоль стен, чтобы оценить их реакцию на мою новую внешность.

При моем появлении отец встал. Встал и незнакомец рядом с ним. Я проверила шнур, соединяющий нас с Юдхаджитом, и обнаружила, что со вчерашнего дня он частично восстановился, но, несомненно, стал тоньше. Я заставила себя отвести взгляд от брата-близнеца и повернулась к чужеземцу.

Первое, что бросилось мне в глаза, – он был гораздо моложе моего отца, и я, пожалуй, даже вздохнула с облегчением. Губы у меня дрогнули, прежде чем я успела сдержать свою реакцию, и его рот изогнулся в ответ. Он пристально наблюдал за мной, спина у него была прямая, как копье. Я заметила в выражении его лица что-то дикое, что-то, что заставило меня почувствовать между нами некоторое родство. Но тут же запоздало поняла, что все ждут, пока я разглядываю этого человека. Я сложила руки и поклонилась отцу, а затем радже Дашаратху, моему будущему мужу.

Отец стал восхвалять достижения светловолосого царя, обращаясь не ко мне, а к собравшимся придворным. Я почти не слушала.

Мой разговор с Юдхаджитом прояснил одно. Если я хочу власти, мне придется взять ее самой. И теперь, после полубессонной ночи мне казалось, что я знаю, как это сделать.

Раджа Дашаратх бездетен, и я нужна ему, чтобы подарить ребенка.

– И, если ты не будешь противиться, – заключил мой отец, – я дам свое благословение на свадьбу, и через две недели вы станете мужем и женой.

«Если не будешь противиться». Я знала, каких слов он от меня ждет: выражения благодарности, восхваления Дашаратха, согласия на свадьбу.

Теперь мне оставалось лишь предложить ему одно простое условие. Одно простое условие, идущее вразрез со всякими приличиями.

Я повернулась к мужчине и спросила:

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей третьей женой?

Если его и удивила моя прямота, то на его лице это никак не отразилось. Но в Плоскости Связи между нами возникла золотая нить.

– Да, милостивая госпожа.

Его реакция придала мне уверенности, и я продолжила:

– И у тебя до сих пор нет ребенка?

Он подался вперед, упираясь локтями в колени, но его спокойное лицо осталось непроницаемым.

– Да, милостивая госпожа.

– Я готова принять твое предложение, но при одном условии.

Я стояла, глядя ему прямо в глаза, отведя назад плечи и высоко держа подбородок. Теперь уже поздно было брать свои слова обратно.

– Я его рассмотрю, – сказал он. Кажется, на его губах заиграла улыбка?

Мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Если я рожу тебе сына, он будет наречен твоим наследником, и неважно, появятся ли у тебя еще сыновья после. Пусть я буду твоей третьей женой, но мой ребенок будет первым.

Говоря это, я одновременно посылала ту же мысль по нашей золотой связи.

И не сводила глаз с Дашаратха, потому что слишком боялась взглянуть на отца и увидеть его гнев и недовольство. Оставался риск, что Дашаратх откажется, и получится, что я все наше царство выставила на посмешище. Я даже представить не могла, что будет со мной тогда.

Мои сцепленные руки сделались влажными от пота, и я сжала их крепче, чтобы не дрожали. Каждый удар сердца отдавался в ушах. Шла секунда за секундой, и я уже пожалела о своем решении.

– Согласен, милостивая госпожа, – неожиданно проговорил раджа Дашаратх, вставая со стула и спускаясь по ступеням.

Я слабо вздохнула, а затем, охваченная внезапным ликованием, улыбнулась. Улыбка была широкой – шире, чем дозволено при дворе, – но я не могла скрыть своего облегчения, своего счастья. Дашаратх улыбнулся в ответ, уголки его глаз заблестели. В этот момент он казался очень добрым.

– Тогда я твоя.

* * *

Что бы отец ни думал поначалу о моей безрассудной затее, когда дело было слажено, я услышала от него только похвалу.

– Наши роды будут править и объединять два великих царства, – сказал он Ашвину. – Она молодец, – сказал он Шантану. Это была самая искренняя похвала, которую я когда-либо получала от отца, пусть и косвенно, и меня утешало, что в Кекайе обо мне будут думать хорошо после моего отъезда.

Мантхара тоже была, казалось, несказанно обрадована моими маневрами и, услышав рассказ о том, как прошла помолвка, крепко обняла меня. Я знала, что Мантхара всегда будет действовать в моих интересах. Она была единственным человеком в моей жизни, на которого я могла по-настоящему положиться. И, когда начались приготовления к свадьбе и моему отъезду во дворец в Айодхью, столицу Косалы, настояла на том, чтобы взять Мантхару с собой. Дашаратх легко согласился. Должно быть, ему очень хотелось иметь сына.

Единственным, что омрачало мое счастье, оставался Юдхаджит. Мы старательно избегали друг друга, не считая встреч за подготовкой к различным церемониям. Как старший из моих братьев, он должен был исполнять определенные обязанности на свадьбе. Я не хотела опозорить двор, попросив Шантану выступить в этой роли вместо него. Иногда в такие моменты мне казалось, что Юдхаджит поглядывает на меня краем глаза, но, когда я поворачивалась, брат не смотрел в мою сторону.

Время шло как в тумане. Я выбрала свадебное сари – темно-желтое шелковое произведение искусства, украшенное малиновой вышивкой и драгоценными камнями, мерцающими в завитках узора. Договорилась с главным поваром о меню, и мы вдвоем позаботились о том, чтобы десертов было столько же, сколько и основных блюд. Попрощалась с дворцовой обслугой и провела драгоценные минуты с братьями. В день перед свадьбой я прошла по всем залам, стараясь запомнить их. А потом совершила главное, последнее паломничество – в подвал библиотеки.

В детстве из-за тусклого света и странных теней на каменных стенах это помещение казалось мне огромным, но теперь я могла пересечь его в двадцать шагов. Целый час я бродила, водя рукой по рядам свитков, пытаясь запечатлеть в памяти самое важное место во дворце. Я закрыла глаза и стала вспоминать, как сидела рядом с мамой в тихом уголке. Ее послание мне, история Ахальи, было надежно спрятано среди тех немногих вещей, которые я собиралась взять с собой в Айодхью.

Я вышла навстречу быстро гаснущему дню.

В одиночестве совершила последнюю прогулку на своей любимой лошади – крепкой серой кобылке, которая не отправлялась со мной на юго-восток. Добравшись до вершины холма, где мы с Юдхаджитом столько раз устраивали скачки, я смотрела, как медленно опускается солнце. С этой высоты едва можно было разглядеть конюшни. И стоило мне закрыть глаза, в сердце пробуждались воспоминания о том, как мы с братьями бегали по двору, как тренировались с Юдхаджитом и часами беседовали, лежа в траве. Мне хотелось как-то запечатлеть это чувство, врезать его прямо в кости, чтобы оно всегда было со мной.

В ту ночь я лежала в своей почти пустой комнате и смотрела в потолок.

Мне пришло в голову, как это часто бывало в ожидании сна, что, возможно, боги поставили на мне клеймо за грехи матери. Сыновья не в ответе за материнские грехи, но дочери?.. Мама велела мне запомнить урок Ахальи. У меня нет никакой защиты.

Я с удивлением почувствовала, что на глаза навернулись горячие слезы. Смахнула их в беспомощном гневе. Моя мать должна была быть рядом. Я нуждалась в ее утешении и наставлении. Мантхара помогла мне пережить первый лунный цикл, а совсем недавно объяснила механику действий, которых будет ожидать от меня Дашаратх, но она никогда не была замужем. Если Мантхара сама и занималась подобными вещами, то рассказывать об этом никак не могла, и я не могла задать ей по-настоящему важные вопросы. А вот маму, пожалуй, могла бы спросить: «Тебе так же неинтересно было думать о подобных вещах, как и мне?»

Когда размышляла об описанных Мантхарой действиях или изучала иллюстрации в самых потаенных уголках библиотеки, я не чувствовала ничего, кроме безразличия. Слышала, как служанки шепотом, с хихиканьем рассказывали о мужчинах, которых находили привлекательными, или о том, каково это – украдкой целоваться с суженым. Думала о Дашаратхе и искала в себе подобное желание, но ничего не находила.

Слабый стук в дверь отвлек меня от размышлений. Я затаила дыхание, гадая, не послышалось ли мне. Но стук повторился. Я соскользнула с кровати, подошла к двери, подняла руку и замерла.

За дверью, по всей вероятности, стоял Юдхаджит. У нас с ним был секретный сигнал. Я отстукиваю – четыре удара, пауза, четыре удара, а затем он – три удара с акцентом на последнем. Но я не знала, хочу ли сейчас видеть брата.

Может, он пришел извиниться? Может, у меня еще есть шанс проститься с ним по-хорошему? Я отстучала условленный сигнал, и он тут же отстучал ответ. Я приоткрыла дверь. Юдхаджит шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

Я скрестила руки на груди, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение лица.

– Зачем ты здесь?

– Это ночь перед твоей свадьбой!

– Это ночь перед свадьбой, на которую ты меня вынудил, – холодно напомнила я ему. – Эта ночь – твоя вина.

– Кайкейи, ты не можешь винить меня в этом.

– Могу и буду. Может, это и не твоих рук дело, но твое молчаливое согласие ничем не лучше. Если бы ты поддержал меня, как обещал, мы вдвоем могли бы переубедить отца.

Юдхаджит нахмурился.

– Я думал, что за эти недели у тебя в голове прояснится. Молился богиням, чтобы ты осознала свое недомыслие. Но нет. Неужели ты думаешь, что кто-то из нас, или даже мы вместе, мог бы изменить его мнение? Я поступил благоразумно. И ты тоже должна.

Сделав два шага назад, чтобы быть как можно дальше от Юдхаджита, я вошла в Плоскость Связи. И снова наша ослабевшая связь вибрировала от гнева, но сегодня мне было уже все равно. Он пришел не за тем, чтобы извиниться. Он даже не удосужился взглянуть на это моими глазами.

– По-твоему, он более благоразумен, чем я?

– Нет! То есть да. Но подумай, Кайкейи. Ты уезжаешь. Сейчас или позже, но мы всегда знали, что ты уедешь, покинешь меня. А я должен жить с отцом и дорожить его благосклонностью. Тебе не понять. Когда отец спросил, считаю ли я Дашаратха хорошей парой, я поддержал это решение. Ради тебя. Он хороший человек. И будет заботиться о тебе.

– Ты поддержал это? – В моем голосе прозвучала знакомая холодность: это был не мой, а отцовский тон.

– Я считал, что это лучший выбор для тебя, – тихо сказал брат.

– Но выбирала-то не я. Ты выбрал! Это не выбор.

– Ты не единственный человек в этом дворце.

Я застонала от отвращения.

– Ты продал меня! За что? За несколько спокойных месяцев рядом с отцом?

– Все не так, – сказал он, вздохнул и шагнул к моей кровати, чтобы сесть, но я преградила ему путь. Он повесил голову. – Я пришел, чтобы все исправить. Пока ты не уехала.

– Поздравляю с еще одной хорошо выполненной работой. – Я подпустила в голос столько яда, сколько было в моих силах. Юдхаджит вздрогнул. Хорошо. – То, что ты сделал, непростительно. Завтра ты совершишь обряд на моей свадьбе, и больше мы не должны видеться.

– Пожалуйста, Кайкейи, я не хотел...

Нить между нами задрожала от эмоций и почти размылась в воздухе. Я пыталась удержать ее разумом, как-то остановить, заставить Юдхаджита образумиться, но она ускользала из моих неловких рук.

– Уходи, Юдхаджит. На этот раз я говорю серьезно. И с нетерпением жду того момента, когда нам больше не придется видеть друг друга.

– Я хотел сделать как лучше.

Он взял меня за руку и сжал ее. Я отдернулась.

– Уходи. Скоро я уже буду не твоей заботой.

– Я люблю тебя, – грустно сказал Юдхаджит. – Ты всегда будешь моей сестрой.

Словно издалека я услышала, как произношу пропитанные ядом слова:

– Ты мне не брат.

Не думая об этом сознательно, я послала эту мысль по нашей темно-синей связи – черную заразу, которая ударила в грудь моего брата с силой пронзающей стрелы.

Удар оказался метким. Связь между нами рассыпалась дождем синих осколков, видных только мне, и Юдхаджит выбежал из моей комнаты.

Глава 8

Есть люди, которые винят Мантхару в том, что я сделала: будто бы это она заставила меня взять ее с собой в Айодхью и там вертела мной как хотела. Но это был только мой собственный выбор, и притягивать сюда имя Мантхары было бы просто жестоко. Ведь не будь ее рядом, я бы никогда не отправилась в бой и не спасла царя, а Косала канула бы в глубины веков, оставшись без наследника.

Первое впечатление от Айодхьи было прекрасным. Вид дворца и прилегающих к нему земель совершенно покорил меня. Пышная зелень простиралась до самых стен, и кое-где среди нее вились изящные дорожки, обрамленные целым морем цветов. Их аромат так и витал в воздухе: благоухание розы и жасмина смешивалось в нежный и приятный букет. Все это мало походило на высокие травы и простые, ничем не украшенные лужайки Кекайи. Передо мной возвышался дворец, выстроенный из светло-серого камня, поблескивающий на свету то тут, то там, словно осыпанный драгоценными камнями. Его венчал изогнутый купол, устремленный в небо и знаменующий собой величие Айодхьи.

А размеры! Дворцовые земли разбегались вширь, словно распустившийся цветок. Ряд изящных открытых арок окружал внутреннее пространство дворца, придавая строению глубину. Я сделала несколько шагов ближе и разглядела над арками замысловатую резьбу – узоры из переплетенных звезд и лун. Над арками виднелись большие окна, заклеенные бумагой, которые, должно быть, в дневное время пропускали много света. Теперь я понимала, почему другие находили мой прежний дом с его глухим камнем и суровым убранством мрачным и зловещим. Один только вид этого дворца поднял мне настроение.

– Тебе нравится? – спросил Дашаратх, улыбаясь. Я с готовностью кивнула.

– Просто невероятно.

Я шла за ним как завороженная, любуясь залами, увешанными гобеленами. В Кекайе если и висели где-то гобелены, то в моде были черные фигуры на однотонном фоне. А здесь я то и дело останавливалась и разглядывала одну за другой красочные сцены, разворачивающиеся на полотнах передо мной.

Одна из них была выполнена в таких ярких оттенках синего и зеленого, что я не могла не задержаться, чтобы рассмотреть ее повнимательнее. Это было изображение огромной рыбины, тянувшей за собой лодку, и я узнала историю Матсьи и Ману. Ману был молодым вождем племени, когда обнаружил в питьевой воде маленькую рыбку – Матсью. Ману был добрым человеком, и, когда Матсья рассказала, как боится, что ее проглотит какая-нибудь более крупная рыба, он взял ее под свою защиту. Когда рыбка выросла, она стала такой большой, что ей уже ничего не грозило, и Ману выпустил ее в реку. Перед тем как уплыть, Матсья велела Ману построить лодку и сесть в нее в назначенный день. Не успел Ману достроить лодку и усадить в нее свою семью, как по земле пронесся великий потоп, уничтоживший все на своем пути. Но Матсья вернулась к Ману и унесла его в безопасное место в горах Индра, где он дождался, когда воды отступят. Там Матсья и открыла свой истинный облик: она была не обычной рыбой, а инкарнацией бога Вишну, сошедшего на землю, и он вознаградил Ману за его доброту. Этот гобелен был здесь как нельзя более к месту: ведь, согласно легенде, когда Ману спустился с гор, он основал первый город для людей – Айодхью.

– Это одна из моих любимых легенд, – сказал Дашаратх, подойдя ко мне. – История нашего города.

– Я любила ее в детстве.

Мне вдруг захотелось рассказать ему о библиотеке в подвале, о том, как мы сидели с мамой при мерцающем свете и читали свитки, но я не могла делиться таким сокровенным. И все же наша золотая связь, кажется, засияла еще ярче.

– А еще какие-нибудь истории тебе нравились? Мы могли бы сделать для тебя гобелен, – предложил он. Я покачала головой, потому что была не в состоянии думать о том, какие истории мне хотелось бы увидеть. Но это было доброе предложение, которое меня порадовало.

После этого Дашаратх шел медленно, давая мне возможность осмотреть достопримечательности, пока мы не приблизились к левому крылу дворца. Со стен свисали свежие гирлянды маленьких белых цветов могры, овевавших сладостью весь коридор. Я не знала, украшают ли так залы каждый день или специально готовились к моему приезду.

Мой муж распахнул двери в огромную комнату с большим окном, затянутым бумагой, на противоположной стене – от него шел свет во все уголки. Однако это было странное помещение: я не увидела кровати. Когда я замешкалась, не зная, что сказать, Дашаратх спросил:

– Ты не хочешь увидеть остальное?

– Остальное? – переспросила я, и он поманил меня внутрь. Только тогда (наверное, это было глупо) я заметила, что по обе стороны от нас находятся резные двери. Та, что слева, вела в другую просторную комнату с огромной кроватью, на которой легко могли бы уместиться четверо. Пол был застелен темно-красной шерстью, а у стены стоял изысканный деревянный шкаф, инкрустированный причудливыми завитками перламутра. Я провела кончиками пальцев по узору – резным виноградным лозам и цветам.

– Тебе нравится? – спросил Дашаратх.

– Прекрасно, – сказала я, не в силах отвести взгляд.

– Как и ты. – В голосе его послышалось что-то такое, что было в новинку для меня. Я повернулась, чтобы посмотреть на мужа, но он уже прошел мимо – через главную комнату на другую сторону. Там он открыл дверь небольшую комнатку, которую почти целиком занимали стол и мягкие кресла.

– Если тебе что-то понадобится, попроси любого из наших слуг.

В его голосе прозвучала нотка... беспокойства? Или, скорее, нетерпения.

– Благодарю, господин, – сказала я с поклоном. – Ты оказал мне честь. Уверена, у тебя есть более важные дела.

– Счастье моей жены – одно из самых важных дел для меня. – Он коротко улыбнулся. – Я покину тебя, но ненадолго.

Мантхара ждала за дверью и вошла только тогда, когда Дашаратх удалился. Я вернулась в опочивальню, удивляясь тому, какая она просторная, а Мантхара осмотрела каждый уголок.

– Он хорошо потрудился, – сказала она наконец. – Теперь я должна найти служанок, чтобы помочь тебе с приготовлениями. Конечно, потом тебе придется самой подбирать прислугу...

Мантхара суетилась, говорила еще что-то о приготовлениях, а я сидела и размышляла о том, чего ждать от этой новой жизни.

На следующее утро мы с Мантхарой занялись обустройством покоев. Мои вещи перенесли в комнату, и пока Мантхара их распаковывала, я, уже насмотревшаяся на роскошь двора Дашаратха, критически оглядывала все, что привезла с собой. Все мои лучшие наряды выглядели убого по сравнению с элегантными восточными одеяниями. Я пыталась вернуть себе уверенность того дня, когда меня нарядили для встречи с Дашаратхом: еле уловимое сходство с матерью, убежденность, что я могу высоко держать голову, – но не могла. Возможно, в Кекайе я и была достойна стать рани, но здесь...

Я взяла в руки блузу длиной ниже талии.

– Ни у одной женщины здесь нет блуз такой длины, – сказала я.

– Можно укоротить, – ответила Мантхара, не отрываясь от работы. – Или заказать новые.

Я взяла одно из своих любимых сари – чудесного небесно-голубого цвета, который, как я втайне полагала, всегда был мне к лицу.

– Этот цвет такой унылый.

– Раньше тебя никогда не волновали такие вещи, – заметила Мантхара. – Откуда это беспокойство?

– Раньше мне не приходилось беспокоиться о том, достаточно ли модно я одета, – ответила я. – Мне хочется нравиться здешнему двору, а не выглядеть отсталой.

– Ты им понравишься, – заверила Мантхара, и тут в дверь постучали. Звук был приятный: голос массивного дерева и легкое эхо, говорившее о солидных размерах моей комнаты. Мантхара пошла открывать, а я стояла у кровати, все еще раздумывая, что же надеть на вечернее собрание двора.

– Прошу прощения, но рани занята, – услышала я голос Мантхары.

– Я ненадолго.

Голос женщины показался мне знакомым. Отчаявшись принять решение, я побросала одежду комком, вышла в главную комнату в простеньком кремовом платье – и предстала перед глазами рани Каушальи.

В панике я поклонилась ей, но потом поняла, что этого делать не нужно, выпрямилась так резко, что едва не оступилась, и подалась назад. Лицо мне опалило жаром, а губы Каушальи искривились в едва скрываемой усмешке.

– С тобой все хорошо? – спросила она.

– Да, – прошептала я. От смущения это прозвучало резковато. Каушалья приподняла бровь, и я добавила: – Для меня честь видеть тебя здесь. Не хочешь ли пройти в покои?

Она шагнула в главную комнату, источая аромат сандалового дерева, и огляделась.

Каушалья, первая рани Дашаратха, была на голову выше меня, а благодаря изящной шее и безупречной осанке казалась еще выше. Драпировка ее ярко-оранжевого сари оставляла намек на мягкие женственные изгибы, плохо сочетающиеся со строгим пучком волос и режуще-острыми скулами. Под горлом сверкали гранаты, подчеркивая сияние кожи. Все это производило такой изумительный эффект, что мне захотелось спрятаться за занавеской, чтобы избежать любого сравнения.

– Здесь довольно голо, – сказала она.

– Как и в моих покоях дома, – тут же ответила я и, пока она не успела обидеться, поспешно добавила: – Но эти гораздо просторнее.

Каушалья повернулась и посмотрела на меня, нахмурив брови. Каким-то образом даже это выглядело у нее элегантно.

– Теперь твой дом здесь. – Тон у нее был любезный, однако я почувствовала нотку неодобрения и прикусила язык, с досадой понимая, что каждое слово, сказанное мною до сих пор, звучало совершенно не к месту. – Тебе нужно чем-нибудь помочь?

Возможно, ее предложение было искренним, но в тот момент оно выглядело как вызов. Она сочла меня простушкой, неуклюжей дурочкой.

– Нет, я прекрасно справлюсь сама.

Я расправила плечи и взглянула ей в глаза.

– Хорошо, – сказала Каушалья, оглядела меня с ног до головы, а затем слегка пожала плечами, словно отбрасывая меня назад, в годы девичества, когда я только начинала свое знакомство с двором Кекайи. Щеки у меня вспыхнули. – Тогда, полагаю, я тебе не нужна.

Она элегантно развернулась и ушла, оставив меня в недоумении. Я вошла в Плоскость Связи и обнаружила между нами лишь тонкую черную полоску. Ухватилась за нее, надеясь оставить впечатление, что этот разговор не был полной катастрофой, но даже легкое мысленное прикосновение к шнуру заставило его задрожать, и я отступилась.

Никогда прежде я не оказывалась в таком положении: мои связи с другими были настолько хрупкими, что нечего было и пытаться прибегнуть к обычным методам воздействия на людей. Я чувствовала себя маленькой, ни на что не годной, как будто мне снова двенадцать лет, я только что осталась без матери и никак не могу вникнуть в устройство дворцовой жизни без нее.

Вскоре стало понятно, что то же самое можно сказать о рани Сумитре, которая пригласила меня после обеда выпить чего-нибудь освежающего в ее покоях. Я полагала, что это будет нечто вроде собраний в Кекайе: несколько знатных дам и бесконечные сплетни. Но вместо этого мы с Сумитрой вдвоем расположились на изящных стульях. Она наблюдала за мной, а я старалась не глазеть с восхищением на ее покои. Они были устроены так же, как и мои, но пестрели разноцветными украшениями, красиво расписанными глиняными лампами, диванами с подушками изумрудного цвета – и все это придавало им законченный и радостный вид.

– Как ты устроилась? – спросила меня хозяйка комнат. В отличие от Каушальи, от Сумитры пахло розовой водой, и одевалась она всегда в светлых, пастельных тонах – сегодня выбрав розовое. Сумитра была гораздо менее грозной фигурой, но ее легкая жизнерадостность тоже несколько выводила меня из равновесия.

Я слабо улыбнулась.

– А ты?

– Я рада, что ты здесь, – сказала Сумитра. Она была всего несколькими годами старше, но, казалось, знала гораздо больше. – Тебе что-нибудь нужно? Я знаю, поначалу все это может показаться слишком сложным. Особенно для такой юной девушки, как ты.

Я пробыла с ней всего три минуты, а уже чувствовала, что она надо мной подтрунивает. Неужели Каушалья рассказала ей о нашей первой встрече? Неужели она тоже считает меня наивной юврани?

– Уверяю, у меня все прекрасно.

– Я с удовольствием познакомлю тебя со всеми, если хочешь, – не отставала она.

Было бы так приятно, если бы кто-то меня направлял, подсказывал и показывал, что мне здесь нужно знать. Но не сочтет ли она меня слабой, если я признаюсь в этом?

– Может быть, – сказала я, стараясь не выказывать чрезмерной заинтересованности. Мне очень хотелось, чтобы Сумитра считала меня независимой.

Но она нахмурила брови, а потом лицо ее разгладилось.

– Тогда в любое удобное для тебя время.

Голос ее звучал как-то отстраненно. Наши серебристые узы на Плоскости Связи были тонкими, как хлопковая ниточка.

С придворными дело обстояло не лучше. Я не знала, Каушалья ли распустила обо мне какие-то слухи или же то, что так обескуражило ее, стало очевидным и для всех остальных. К своим новым связям я мысленно едва прикасалась, боясь нечаянно их оборвать – никакой реальной пользы они мне принести не могли. После нескольких неловких и неудачных попыток завязать разговор с кем-нибудь из мелкой знати я смирилась с одиночеством. Все, разумеется, держались вежливо, приветствовали меня при дворе или проходя мимо в коридорах, но не искали моего общества и не пытались добиться расположения. Я была уверена, что слухи о странностях новой рани Дашаратха уже распространились.

Когда у меня были на это силы, я бродила по дворцовым залам, стараясь как можно лучше изучить свой новый дом. Иногда посещала открытые собрания у Дашаратха в главном зале, где сидела на балконе вместе с другими женщинами, или подходила к тренировочным полям, когда мужчины, поглощенные занятиями, не замечали меня. Я появлялась на праздниках и ритуалах, соблюдала все обряды богов, прекрасно понимая, что и на этой новой земле это мне не поможет. Я бывала на вечерних танцевальных представлениях в элегантном главном дворе (в Кекайе подобные зрелища устраивались только в храмах) и восхищалась талантами мужчин, которые парили как птицы, несмотря на тяжесть колокольчиков на лодыжках, простирали руки к небу, кружились и подпрыгивали, рассказывая истории без слов, от которых у меня замирало сердце. Я даже пыталась отыскать библиотеку, но в Айодхье трудно было найти подвалы. Обнаружить мне удалось только один, возле кухни, но он был заставлен не свитками, а едой. Там на меня наткнулся слуга и торчал рядом, явно дожидаясь, когда я уйду. Опасаясь приобрести репутацию обжоры или надоедливой особы, я прекратила поиски.

Дашаратх был единственным человеком в Айодхье, не считая Мантхары, с которым я регулярно беседовала: он призывал меня в свои покои не реже раза в неделю, кроме тех дней, когда у меня было кровотечение.

Когда он поцеловал меня в первый раз, в нашу брачную ночь, я вздрогнула и отшатнулась, а он рассмеялся, как будто находил такое диковатое поведение милым и забавным. Когда он поцеловал меня в следующий раз, на третью ночь в Айодхье, все мое тело непроизвольно выгнулось, и я в отчаянии попыталась остановить Дашаратха при помощи нашей связи. Во второй раз он уже не нашел это очаровательным.

– Это ведь не что-то неожиданное для тебя, – сказал он, и голос у него был ласковый, но твердый. – Ты сама хотела сына.

Выражение его лица встревожило меня: мне ведь нужно было ему хотя бы нравиться, поэтому я окаменела, но не отстранилась.

За несколько недель, проведенных в Айодхье, я несколько привыкла к его вниманию и научилась изображать должную реакцию, хотя и не понимала, зачем это нужно. Наша связь еще не была настолько прочной, чтобы я могла влиять на его желания или перенаправлять их, а может, она никогда и не укрепится. Поэтому я несколько минут терпела его поцелуи, а потом он вел меня за руку к своей кровати, где быстро и ловко избавлялся от моей одежды – складки сари распускались под его руками, пока я стояла неподвижно, как статуя. Он считал меня покорной и кроткой в спальне, но это было лучше, чем если бы он почувствовал мою незаинтересованность в том, чего ему хотелось.

– Неважно, что ты чувствуешь к нему, – сказала мне Мантхара за неделю до свадьбы. – Важно лишь то, что он думает о твоих чувствах. И, может быть, со временем тебе это понравится.

– Мне это никогда не понравится, – сказала я тогда.

Мантхара лишь усмехнулась.

– Это не так уж важно, когда ты – рани.

И она была права. Никакой склонности к подобным вещам у меня не было, но я притворялась, и он притворялся, будто ему не все равно, что я чувствую, когда он пускает в ход свое тело и в некоторых случаях язык. В каком-то смысле я даже была благодарна судьбе за то, что у меня такой добрый муж, который хотя бы желает удовольствия не только для себя, но и для меня. Я понимала, что все могло быть гораздо хуже.

И все же иногда меня огорчало, что я так равнодушна к нему и не могу отдаться целиком хотя бы этому долгу рани. Мужчинам разрешалось быть более открытыми в своих желаниях, но я, конечно, слышала и от женщин разговоры о том, что неизбежно сопутствует супружеству. Все они говорили, что такое желание – одна из важнейших частей жизни мужа и жены. А у меня его не было. И что же у меня тогда за семья такая?

Однажды я явилась к Дашаратху раньше, чем он ожидал, и, когда он не открыл дверь, вошла сама. Это была старая привычка, выработанная годами, когда мне доводилось входить в комнаты брата без предупреждения. Я застала мужа разглядывающим какую-то ткань, разложенную на большом столе. С любопытством я подошла к нему и увидела весьма подробную карту Косалы, красиво и точно вычерченную тушью, где были отмечены все населенные пункты в границах царства.

Я шагнула ближе, и Дашаратх поднял глаза.

– Кайкейи! Я не ожидал увидеть тебя так скоро.

– Прошу прощения, что побеспокоила, раджа, – тут же ответила я. – Я могу уйти, если ты занят.

Он покачал головой, разглаживая карту одной рукой.

– Я просто задумался.

Еще несколько мгновений я смотрела на карту, стараясь в ней разобраться. В подвале библиотеки я видела похожие изображения Кекайи, но случая изучить карту Косалы мне до сих пор не выпадало. Взгляд сразу же привлекла область к востоку от реки Сарасвати, где начинались границы царства, хотя, судя по карте, эта территория была теперь малонаселенной.

Хотя брат и рассказывал мне о могуществе Косалы, и я сама имела о ней отдаленное представление как о нашем юго-восточном соседе, у меня не было ни малейшего представления о том, насколько обширно на самом деле царство моего мужа. Горы Индра проходили по диагонали через вершину Бхарата, образуя северные границы Кекайи и Косалы, которые расходились у истоков реки Сарасвати, высоко в горах. Но, помимо части гор Индра, входящей в состав Косалы, ее границы охватывали целый горный хребет на юге и еще несколько больших городов за его пределами. Я снова пробежалась взглядом по карте в некотором потрясении.

Мое внимание привлекло скопление красных отметок к северу от границ Косалы. Присмотревшись, я обнаружила пунктирные стрелки из деревень у подножия гор Индра, направленные то внутрь границ Косалы, то за ее пределы – очевидно, так обозначались набеги.

– Кто это? – спросила я, проводя кончиками пальцев по заштрихованной области. Меня тревожило, не слишком ли я тороплю события, но сдерживать себя не хотелось. У меня не было ни одного настоящего разговора с мужем с тех давних пор, как мы с ним неожиданно встретились в тронном зале.

Он приподнял бровь.

– Быстро же ты прочитала карту.

– Спасибо, – неуверенно проговорила я.

Глаза Дашаратха метнулись к моему лицу, а затем он со вздохом опустил взгляд к столу.

– Это новое царство – по крайней мере, они провозглашают себя царством. На самом деле это просто несколько деревень, объединенных военачальником Самбарасурой, который пообещал им долю богатств Косалы, если они возьмутся за оружие.

– Они нацелились на торговые пути, – заметила я.

– Да, но видишь – вот тут? – Он указал на скопление деревень у реки Ганга, и, присмотревшись, я увидела заметки: «сожжена», «тридцать убитых», «урожай погиб». – Они уже несколько раз нападали на наши крестьянские поселения, и эти набеги становятся все более свирепыми. Одно дело – грабежи, но это уже...

Он покачал головой.

На этот раз Дашаратх по-настоящему внимательно вгляделся мое лицо, и я увидела, что он теряет интерес к разговору, вспомнив, зачем я здесь.

– Не тревожься, – сказал он, обходя вокруг стола и беря меня за руку. – Об этом позаботятся.

– Хорошо, – ответила я. – Косала теперь и мой дом.

Мне хотелось добавить: «Если я могу что-то сделать...» – но нет, на этот путь лучше не ступать. В конце концов, что ему может быть от меня нужно?

Без Мантхары мне бы, пожалуй, не удалось пережить первые месяцы. В уединении своих покоев, избавившись наконец от сковывающих одежд и официальных манер, принятых при дворе, я часто чувствовала себя подавленной и могла часами лежать в постели. Мантхара терпеливо сидела рядом и за вышиванием перечисляла мне имена и должности придворных, которых, как я была уверена, мне никогда не суждено повстречать. Однажды она даже предложила поупражняться в фехтовании, как мы с ней делали когда-то. Взглянув на Плоскость Связи, я поняла, что ей самой не очень-то этого хочется, и это помогло мне осознать, как она беспокоится обо мне. Поэтому я поднялась с постели, потянулась и прошлась по комнате, а затем взяла принадлежности для фехтования и начала повторять движения ногами, которым когда-то учил меня Юдхаджит.

Но когда Мантхары не было рядом, я снова ложилась в постель, входила в Плоскость Связи и разглядывала нити, приходя в отчаяние от того, как быстро стала ни к чему не пригодной. Если и существовала еще какая-то магия, способная помочь мне стать частью этого чужого двора, то она целиком в ведении богов. Я была одна-одинешенька.

В один из таких дней Мантхара вернулась после всех своих дел во дворце раньше обычного и снова застала меня в постели. Если раньше она частенько поглядывала на меня с сочувствием, то теперь прищелкнула языком и велела:

– Вставай.

Я так удивилась, услышав в ее голосе давно забытую интонацию, что тут же повиновалась.

– Надевай свое светло-голубое сари, то самое, из Кекайи.

– Весь двор будет смеяться, – пробормотала я.

– А мы не во двор.

Тон у Мантхары был не терпящий возражений. Я оделась, заинтригованная, несмотря на тот туман, что все еще окружал меня, и двинулась за ней по коридору к небольшой двери, ведущей, очевидно, в проход для слуг, который облегчал им перемещения по дворцу. Спустившись по шаткой лестнице и пройдя по короткому лабиринту дорожек, Мантхара открыла еще одну дверь и кивнула стоявшему там стражнику. Тот лишь зевнул, едва взглянув в нашу сторону.

Мы вышли на небольшую боковую аллею по другую сторону дворцовой стены.

– Что... – начала я, обернувшись. Но Мантхара схватила меня за руку и потащила из аллеи на шумную улицу. Это было совсем не похоже на Кекайю, где ближайшие к дворцу кварталы всегда оставались малонаселенными. Здесь сразу за дворцом торговцы предлагали свои товары толпам горожан, идущим мимо по своим делам. Рука Мантхары легла мне на плечи, и она потянула паллу моего сари вверх, чтобы прикрыть мне голову.

– Придворные дамы попросили меня кое-что купить. Я, конечно, им не служу, но иногда полезно оказать любезность. Я подумала, что ты захочешь сопровождать меня. Держись рядом.

Мы отправились в путь, и у меня едва не закружилась голова, когда меня подхватил вихрь этой суеты. Улица рядом с дворцом вскоре вывела нас на большую открытую площадь. Мантхара подошла к мужчине, перед которым лежали великолепные стеклянные браслеты самых разных оттенков. Я наблюдала, как Мантхара несколько минут торгуется, а потом забирает целую коллекцию малиновых, кобальтовых, шафрановых браслетов, сверкающих в лучах солнца.

– Зачем они знатным дамам? – спросила я. Браслеты были очень милые, но не из тех, что носят придворные.

– Безделушки для детей или внуков, – сказала Мантхара. – Как они ни богаты, у них нет столько денег, чтобы позволить маленьким пальчикам ломать их драгоценные украшения.

У другого прилавка Мантхара остановилась, чтобы купить пучок душистых сушеных трав. Проворно перебрав их, она остановилась на одной, на мой взгляд, ничем не отличавшейся от остальных связке.

– А ее можно смешивать с молоком? – спросила она.

– Конечно, – бодро ответил мужчина.

– Точно? – переспросила Мантхара. – Я слышала, что люди после нее жалуются на боли в животе, а мне не хочется подвести свою госпожу.

– Да, – подтвердил мужчина, но тут вдруг другой голос сказал:

– Нет.

Женщина, сидевшая рядом и разводившая огонь под мангалом, от которого шел запах дыма, поднялась на ноги.

– С молоком ее лучше не пить. Ты правду говоришь, от нее иногда расстраивается желудок, да и толку от нее так не будет.

Рука мужчины взметнулась стремительно, как кобра, и хлопнула женщину по затылку.

– А тебя кто спрашивает? – прошипел он. Женщина сжалась, покачала головой, молча опустилась на корточки и вернулась к своей работе. Мужчина сказал Мантхаре:

– Прости ее. Места своего не знает. Как я уже сказал, эту траву можно принимать и с молоком, и без. Но, если твоя госпожа от молока хворает, можно попробовать без него, хуже не будет.

Мантхара недовольно скривила рот и торговалась с мужчиной гораздо дольше, чем у предыдущего прилавка, пока наконец не отдала за травы несколько монет и не двинулась дальше. Когда мы немного отошли, я обернулась, чтобы взглянуть на женщину. Подумала – может, она плачет. Но та как ни в чем не бывало смотрела на свой мангал, осторожно поворачивая усыхающие стебли растений.

Меня никогда не водили на рынок в Кекайе, но я была благодарна за возможность увидеть такое в Айодхье. Рынок казался царством хаоса и сюрпризов. Люди кричали, торговались, откровенно выплескивая как досаду на неудачную сделку, так и радость от хорошей работы. Здесь было что-то живое. Однако, окинув взглядом прилавки, я не увидела ни одной женщины, которая торговала бы сама по себе. Женщины, конечно, были – они складывали ткани, расставляли товары, готовясь к приходу покупателей. Но все они были здесь в сопровождении мужчин и, судя по всему, ничем не распоряжались.

– Кайкейи, – тихо сказала Мантхара мне на ухо. – Ты готова идти домой?

– Тут всегда так? – спросила я.

– В этот день недели больше всего народу, – ответила она, не поняв моего вопроса. – Но это значит, что на продажу выставляют самые лучшие товары.

Я поняла, что Мантхара ничего особенного в этом не видит. Да и с чего бы? Даже во дворцах к женщинам редко прислушивались. Боги не желали, чтобы женщины и мужчины смешивались друг с другом, и даже в Кекайе мудрецы установили специальные правила, чтобы поддерживать такой порядок.

Я не могла ожидать ничего другого за стенами дворца и все же надеялась, что на рынке, где так кипит жизнь, дело может обстоять лучше. В этот миг я почувствовала себя прежней Кайкейи, той, что убедила брата научить ее сражаться и спорила об условиях своего брака. Я вновь увидела саму себя, совсем рядом.

Глава 9

Поход на рынок вывел меня из гнетущего тумана. Я стала расспрашивать Мантхару. Пойдем ли мы туда еще? Можно ли мне ходить туда открыто? Есть ли здесь другие рынки? Могу ли я организовать официальный визит? Я знала, что одна в этом хаосе не сориентируюсь, но Мантхара пообещала, что мы вместе разработаем план. Но не успели мы заняться этим, как она пришла ко мне с новостями иного рода.

Дашаратх решил бросить вызов вождю с севера.

Рани Каушалья, его первая жена, военные лагеря ненавидела и от приглашения раджи сопровождать его отказалась. Сумитра даже думать об этом не хотела. Зато мне военный лагерь казался захватывающим приключением.

Поэтому, когда в конце недели Дашаратх призвал меня в свои покои, я была готова. Мантхара выбрала для меня сари цвета лесной зелени, мягко и послушно облегающее тело, а юная, моложе меня, служанка обернула меня прозрачной тканью, подвела глаза и добавила нити тонких золотых украшений. Я понимала, что они выглядят очаровательно, но меня эти побрякушки только утомляли.

Дашаратх даже не взглянул на меня, когда я вошла, но, к счастью, годы жизни под одной крышей с отцом приучили меня к такому обращению. Я просто молча стояла, глядя на золотой шнур, протянувшийся между нами в Плоскости Связи.

– А, Кайкейи, – сказал он наконец, словно только сейчас заметил. – Я хотел поговорить с тобой.

– Да, раджа, – ответила я, склонив голову, и мысленно сжала в руке наш шнур. Он был толщиной с мой мизинец.

– Через несколько дней я отправляюсь на битву. Вождь Самбарасура стал слишком алчным, слишком много о себе возомнил. Пора поставить его на место.

– Вот так, – добавил он, когда я ничего не ответила. – Тебе нечего мне сказать?

Я встретила его взгляд, открыла рот и обнаружила, что слова не идут на язык. Несмотря на то, что мне успела сообщить Мантхара, я словно онемела.

Лицо у Дашаратха вытянулось. Он отвернулся от меня.

– Тогда можешь идти, – сказал он, и его резкость вывела меня из оцепенения.

– Возьми меня с собой! – выпалила я. Дашаратх изумленно обернулся.

– ...Мой государь, – добавила я, посылая волны почтительности и страстного желания по нашей золотой связи. – Прошу тебя. Для меня будет честью тебя сопровождать.

Он прищурился, а потом протянул руку, взял меня за подбородок и повернул мою голову из стороны в сторону, словно стараясь что-то разглядеть.

– Ты хочешь поехать в лагерь?

– Да, – тихо ответила я.

– Там будет много мужчин. Воинов. Гораздо более грубых и низменных, чем те, с которыми ты привыкла иметь дело.

Я прикусила язык: сейчас не время было напоминать ему, что я росла вместе с семью братьями и слышала немало грубого и низменного.

– Я могу это вынести ради чести быть рядом с тобой.

Красивые слова, лесть. Возможно, это искусство женщин, но в то же время и слабость сильных мужчин. Мысленно натянутая в нужный момент связь между нами тоже, конечно, сделала свое дело.

– Очень хорошо, – медленно проговорил Дашаратх. – Я обдумаю твою просьбу.

Он поцеловал меня и увлек за собой в постель.

Когда муж закончил, и мы лежали рядом, он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

– Ты можешь поехать со мной на битву, – хрипловато сказал он. – И можешь остаться здесь на ночь, если хочешь.

Я хотела только одного – уйти отсюда, добежать босиком до женских покоев и улечься в свою постель – одной. Но заставила себя улыбнуться.

– Ты оказал мне честь, раджа. Я с радостью останусь с тобой.

Вскоре дыхание Дашаратха стало мягким и ровным, и я повернулась нему спиной. Мысленно я перенеслась в другое место – на огромное поле в Кекайе. Я летела верхом на своем самом быстром скакуне и, чувствуя, как воображаемый ветер развевает мне волосы, укрылась ненадолго в царстве снов.

На следующий день я проснулась раньше Дашаратха и ускользнула из его спальни. Он не любил гостей по утрам, а я не хотела рисковать его благосклонностью. Потому благополучно вернулась в свои покои, села на край кровати и погладила руками прохладное шелковое покрывало.

– А, наконец-то, – раздался голос Мантхары из соседней комнаты. Я невольно вздрогнула.

– Мантхара, это ты? – окликнула я.

– Кто же еще? – ответила она, входя в мою спальню. – Когда ты не вернулась вчера вечером, я решила, что сегодня будешь сопровождать раджу Дашаратха. Я взяла на себя смелость собрать твои вещи и распорядиться, чтобы приготовили паланкин.

– Зачем?.. То есть да, конечно, – сказала я.

Не было смысла спорить с Мантхарой: не в ее власти было изменить положение вещей. В Кекайе в паланкинах носили только стариков и больных, и моему отцу было бы очень стыдно видеть меня в нем. Но здесь рани никогда не позволили бы ехать на лошади. С внезапной болью я подумала о Юдхаджите, представив, как он посмеялся бы над досадным положением, в которое я попала.

Но я прогнала эту мысль из головы и поднялась.

– Ты знаешь, когда мы отправляемся? Он мне ничего не сказал.

– Потому что тебе и не нужно ничего знать. – Мантхара положила мне руки на плечи. – Ты теперь рани. Не беспокойся о мелочах. Ты уже справилась с самым трудным: убедила раджу взять тебя с собой. Все прочее предоставь мне. Вы отправитесь в путь через несколько часов.

– А что мне делать, когда я туда приеду? Дашаратх будет сражаться. А я что, должна управлять всем в лагере?

Мантхара покачала головой.

– Этим займутся его солдаты. Ты будешь просто обеспечивать мужу комфорт.

Это звучало... чудовищно скучно. Возможно, Мантхара почувствовала мои колебания, потому что добавила:

– А ты хотела бы делать что-то еще?

Теперь, после этого вопроса, я почувствовала себя глупо.

– Я... я хочу сражаться вместе с ним. Я это умею, я не какой-то там увядший цветочек.

Вместо того чтобы посмеяться надо мной, Мантхара словно задумалась.

– Я слышала, что раджа Дашаратх с недавних пор недоволен своим возницей. Считает, что тому лишь бы удаль свою показать разными необычными маневрами, вместо того чтобы исполнять приказы.

Мантхара потихоньку создала собственный кружок слуг, в котором собирала для меня информацию, и я была благодарна за это.

– Думаешь, раджа позволит мне стать его возницей?

– Уверена, ты сумеешь его убедить.

Я закрыла глаза и на мгновение это представила. Как я стою на передке боевой колесницы, как уклоняюсь в сторону, оберегая Дашаратха от опасности, и открываю для него возможность бить по врагам. Я ведь была отличным возницей. Даже Юдхаджит так говорил, а уж он-то не был щедр на похвалу. Мы оттачивали мой дар годами тренировок. Я уже чувствовала в руках тяжелые поводья, слышал ритм катящихся по земле колес...

Мягкий стук в дверь вывел меня из задумчивости. Мантхара как раз вышла, чтобы принести что-то из моей спальни, поэтому я открыла сама.

Рани Сумитра. Я заставила себя улыбнуться и жестом пригласила ее войти.

– Как дела? – спросила она. Она не приходила ко мне несколько месяцев, но, в отличие от Каушальи, хотя бы удостаивала меня улыбки или доброго слова, когда мы встречались при дворе.

– Все хорошо, а у тебя?

Я поборола желание одернуть платье.

– Просто зашла пожелать тебе счастливого пути, – сказала она, глядя на мои ноги. Я прищурилась, удивившись, что она уже знает об этом. Она подняла на меня глаза и слабо улыбнулась.

– Нетрудно было догадаться. Это в твоем духе.

– В моем духе? – непонимающе повторила я.

Оживление немного сошло с лица Сумитры.

– Ну, я, кажется, никогда не была на севере, но судя по тому, что слышала... – Она сделала глубокий вдох, чтобы остановить поток слов, а затем начала снова: – Я хотела пожелать тебе всего доброго. В этой поездке. Очень мило с твоей стороны сопровождать Дашаратха.

– Я... спасибо, – неуверенно, с запинкой проговорила я.

– Я сама никогда не ездила с ним, – добавила она, содрогнувшись всем телом. – Для меня это слишком. Каушалья ездила раньше, но ей это показалось...

Сумитра умолкла, но я догадалась, что она хотела сказать. Ниже ее достоинства. Неженственно. Неэлегантно.

Щеки у меня вспыхнули. Я готова была дать Сумитре тычка, как когда-то братьям, или сказать что-нибудь ехидное. Но вместо этого вспомнила, как по вечерам вместе с Мантхарой тренировалась встречать гостей в Кекайе. Пусть Сумитра завуалированно оскорбляет меня, я докажу, что могу принять это с улыбкой.

– Рада быть полезной, – сказала я. – Благодарю за добрые пожелания.

Не прошло и недели, как мы добрались до полей сражений. Горы Индра нависали над нами, возвышаясь над бескрайними равнинами, поросшими желтой травой, и на фоне бледного неба выглядели грозно. Самбарасура и Дашаратх условились сразиться здесь, на равнине, одна армия против другой, и выяснить, кто сильнее. Я не видела большого смысла в таком открытом изложении намерений, но мой народ в западных царствах считали полуварварами за наши методы ведения войны, поэтому я никому не высказывала подобных соображений.

Единственной компанией в этом долгом путешествии для меня стала молодая служанка по имени Аша. У нее было веселое круглое лицо, а волосы заплетены в две толстые, смазанные маслом косы, спускавшиеся по спине. Обычно Аша прислуживала рани Каушалье, но раджа велел ей отправиться в эту поездку для меня.

Я опасалась, как бы Аша не возненавидела меня по примеру Каушальи, но, к моему удивлению, этого не случилось. Каждый вечер она укладывала мне волосы и обтирала лицо, и, как меня это ни раздражало, выглядела я лучше, чем когда-либо: ловкие пальцы Аши умели ублажать мои волосы, чтобы они лежали именно так, как надо. И ярко-зеленая плетеная тесемка между нами каждый день прирастала новыми прядями.

До ночей с Дашаратхом у меня оставались вечера, когда солдаты разбивали лагерь, а Дашаратх был занят обсуждением стратегии со своими советниками. Вспомнив наши с Юдхаджитом прогулки верхом, я пользовалась этой возможностью, чтобы ускользнуть в сумерках и навестить главного конюха.

Ашвасен был немолодым мужчиной, бывшим возницей отца Дашаратха. В его длинных каштановых волосах поблескивала седина, и, хотя двигался он неуклюже и говорил грубовато, Дашаратх считал его незаменимым.

В первый вечер я сказал ему, что просто хочу побыть немного с лошадьми.

– Они напоминают мне о доме, – сказала я и, взяв у одного из слуг щетку, принялся чистить крупного бурого жеребца.

Конюх какое-то время наблюдал за мной, скрестив руки на груди.

– Это грязная работа, – сказал он наконец.

– Она меня не пугает, – пробормотала я, и это была правда. Поглаживая одной рукой теплые лошадиные бока, а другой осторожно водя щеткой, я впервые за долгое время чувствовала, что снова стала самой собой.

– Хм...

– Ты прекрасно о них заботишься, – сказал я. – Мой отец не пожелал бы лучшего обращения.

При этих словах лицо конюха слегка смягчилось. Он отошел, но в Плоскости Связи между нами соткалась симпатичная коричневая ниточка. На следующий день Ашвасен предложил мне прокатиться на маленькой серой кобылке, и я охотно согласилась. Наша связь укрепилась – я даже не заметила этого, но, когда взглянула на третий вечер, между нами вился гибкий, похожий на молодое деревце шнур. Одна из моих первых настоящих связей в Айодхье!

В тот же вечер я попросила показать мне царскую колесницу, уже приготовившись в случае надобности использовать Плоскость Связи. Но магия не понадобилась: Ашвасен охотно согласился. Мы долго обсуждали свойства колесницы, и на него, кажется, произвели впечатление мои познания.

На четвертый вечер я спросила, можно ли мне проехать на колеснице хотя бы несколько минут – убедиться, что все в порядке. Сначала он противился, но я рассказала, как однажды колесница Юдхаджита потеряла колесо в одном из его первых боев, и добавила к этому легкий толчок на Плоскости Связи. Ашвасен сдался: запряг колесницу и предупредил, чтобы я не уезжала дальше коротенького отрезка грунтовой дороги.

Колесница была великолепна: с массивными деревянными колесами, с красиво изогнутой перегородкой между возницей и воином. Я встала впереди, слегка согнув колени для равновесия, и взяла в руки поводья. Представила, что позади меня стоит воин, который выпускает залп стрел, и каждая из них летит точно в цель, направляемая плавным движением колес, и жизнь во мне забурлила. С каждой секундой, пока я правила этими лошадьми, ко мне возвращалось что-то от моего прежнего духа.

Хотелось умчаться дальше по тропе – вдаль, в неведомое будущее. Однако я выполнила условия Ашвасена, успев сделать круг всего за минуту.

– Левое заднее колесо и правда разболталось, – сказала я, осторожно спрыгивая на землю.

«Кайкейи – отличный возница», – передала я ему по нашей связи, наблюдая, как мысль бежит по легкому изгибу, словно отражаясь в полированном дереве.

На пятый вечер главный конюх сам разыскал меня, передав послание через Ашу. Я встретилась с ним уже через час, в радостном нетерпении, и он вручил мне поводья колесницы, уже подготовленной к езде.

– Попробуй сделать несколько маневров, – сказал он. – Хочу посмотреть.

В поле на краю лагеря он запряг в колесницу двух крепких мадхуванских гнедых. Я пустила их вперед одним движением руки, а затем быстро остановила. Они слушались, и по лицу у меня расплылась широкая улыбка. Я не могла стереть ее, представляя перед собой поле боя. Реакции, выработанные полосами препятствий, на которых мы состязались когда-то с Юдхаджитом, вернулись, и я погнала коней вперед, снося на своем пути отбившихся от строя солдат. Затем резко остановилась, чтобы раджа мог метнуть копье. В тот миг, когда оно полетело, я пустила лошадей по кругу, спасаясь от надвигающейся вражеской колесницы, а потом, когда они стали нагонять, придержала коней, и враги пронеслись мимо, превратившись из охотников в добычу. И тогда, подгоняя лошадей криками, я пустилась в погоню. В это время я представляла себе, как Дашаратх спрыгивает с колесницы и кромсает врагов своей кхандой.

Я словно растворялась в этом ощущении движения, силы, пока знакомый голос не оборвал мое блаженство.

– Кайкейи?

Дашаратх.

Я остановила лошадей. Наша золотая нить в Плоскости Связи опасно вибрировала. Я сошла с колесницы – обветренная, потная, – едва не запнувшись второпях, и отвесила неловкий поклон.

– Раджа.

Связь между нами подрагивала. Я сосредоточилась на том, чтобы посылать по ней волны успокаивающей энергии, хотя сама едва ли была спокойна.

В этот миг мне пришло в голову: возможно, я неправильно использовала Плоскость в Айодхье. В Кекайе, где все мои связи были когда-то прочными и надежными, мне легко удавалось посылать по ним увещевания и добиваться своих целей – что я и делала. Но здесь я лишена такой роскоши. Так, может, стоит сначала постараться хоть немного укрепить связь, а не использовать ее как инструмент влияния. Это не принесет пользы немедленно, но со временем...

Мой мозг лихорадочно работал. И тут, когда связь между мной и Дашаратхом начала успокаиваться, я вдруг заметила третью нить, никак не связанную со мной.

Я моргнула, и она исчезла. Моргнула еще раз, и она появилась вновь – еще крепче прежней.

Толстый бордовый шнур соединял Дашаратха и главного конюха. Когда я сосредоточила на нем свое внимание, Дашаратх повернулся к Ашвасену. Тот самодовольно улыбался.

– Что это значит? – требовательно спросил раджа. Лицо у него было грозное.

– Твоя рани родом из царства, которое славится своими всадниками и боевыми конями. Вот я и хотел посоветоваться с ней, чтобы убедиться, что все для тебя приготовлено как полагается, – солгал конюх. Связь у них с Дашаратхом была в руку толщиной и так и пульсировала жизненной силой. Очевидно, они высоко ценили друг друга.

«А не могу ли я использовать эту связь? – заинтересовалась я. – Несмотря на то, что она не ведет ко мне?»

– А почему рани правит колесницей? – спросил Дашаратх. Я попыталась мысленно ухватиться за их шнур, но он выскользнул и исчез навсегда.

– У нее к этому талант. Ты же видел не хуже меня. Ты не согласен, мой раджа?

Он держался дерзко – такой уверенности я сама едва ли когда-нибудь могла бы набраться. Со скрытым удовольствием я смотрела, как Дашаратх то открывает, то закрывает рот, не находя слов.

Наконец он повернулся ко мне.

– Где ты научилась так править колесницей? – спросил он.

– У моего брата Юдхаджита, – ответила я, отводя глаза в жалкой попытке изобразить смирение. Наш золотой шнур уже совсем успокоился, и я знала: теперь можно не бояться, что он оборвется. – В детстве он принимал меня в свои игры и занятия. Я прошу прощения, если нанесла тебе какую-то обиду.

– Обиду? – Дашаратх закрыл глаза. – Ты правишь лучше, чем мой возница.

– Спасибо, – скромно ответила я, надеясь, что ликующее торжество не отражается у меня на лице.

– Ты искал ему замену, – заметил главный конюх. – И, по-моему, нашел достойную тебя пару.

Он подошел к колеснице и начал распрягать лошадей, как будто тут больше нечего было обсуждать.

– Достойную пару... – повторил Дашаратх, словно обдумывая. И затем: – Я не хочу просить тебя рисковать жизнью ради меня. – Я взглянула ему в глаза, и в них не было гнева. – Поле битвы не место для женщины. Ты не будешь держать в руках оружие – боги запрещают это, и мы не станем идти против их воли, – но это все равно опасно. Однако Ашвасен прав. Ты великолепна. Будешь моим возницей?

– Я согласна. – Мне пришлось сдерживаться, чтобы голос звучал ровно. Едва ли муж одобрил бы мой ликующий крик. – Да. Я с радостью буду рядом с тобой.

Как только я произнесла эти слова, нить между нами превратилась в металлическую цепь, и улыбка, появившаяся на моем лице, была совершенно искренней.

В следующие вечера Ашвасен заставлял меня проходить испытания, привлекая к этому других воинов на лошадях, чтобы я могла освоить боевой строй. Все воины настолько уважали Дашаратха, что если и были удивлены решением своего раджи, то не показывали вида и не задавали вопросов. Они выполняли свои задачи дисциплинированно и неукоснительно. Несмотря на изнурительные тренировки, в назначенный день битвы я проснулась раньше Дашаратха – даже Аша не успела еще поднять заслонку своего шатра. Ей удалось раздобыть где-то мужские брюки и доспехи, и в последние два дня мы в лихорадочной спешке подгоняли их по моей фигуре.

Я надела их и просияла. Наконец-то можно двигаться без помех!

Когда обратилась к Аше с этой просьбой, я опасалась, как бы наша связь не оборвалась из-за моего неподобающего поведения. Но она, напротив, стала еще крепче.

– Ты превосходно выглядишь, госпожа, – сказала она. – Тебе к лицу.

– К лицу? – переспросила я. Всего неделю назад нечто подобное говорила Сумитра. Неужели и Аша тоже насмехается надо мной? Не переоценила ли я ее?

Но, взглянув на Плоскость Связи, не обнаружила никаких признаков обманчивой размытости, которую уже успела разглядеть в некоторых нитях.

– Я только хотела сказать, что ты умеешь такое носить. А не то, что тебе подходит мужская одежда. Прошу прощения. Ты в любой одежде выглядишь прекрасно.

И голос, и лицо Аши казались совершенно искренними.

– Ты проделала великолепную работу за такое короткое время, – сказала я в качестве извинения. – Может быть, когда мы вернемся в Айодхью, ты сошьешь мне такой же костюм из какой-нибудь более женственной ткани? Это будет моя одежда для верховой езды.

– Ты хочешь носить брюки в городе? – Аша оглядела меня с ног до головы, и я постаралась не выдать никаких признаков смущения.

– Я хочу такие брюки, которые для других выглядели бы как обычная женская одежда. Если ты справишься с такой задачей.

У Аши не хватало переднего зуба, и она не боялась показывать это в улыбке.

– Хорошо, госпожа. Возвращайся из этой битвы живой, и я сошью тебе брюки.

– Самбарасура – просто мелкий вождь, – усмехнулась я. – Я его не боюсь.

На самом деле Самбарасура был не таким уж ничтожным. Все же он создал свое маленькое царство, а это требовало как минимум силы воли и беспощадности. Но я не могла позволить себе бояться.

Аша покачала головой.

– Не стоит недооценивать его, госпожа. Я слышала, что он грозный воин. – Она склонила голову. – Великий Вишну, пожалуйста, защити рани Кайкейи, раджу Дашаратха и армию Косалы. Пусть праведные и достойные победят.

Я смотрела на ее склоненную голову. Может быть, молитвы, произнесенные за меня, канут в пустоту так же, как и те, что повторяла я сама? Откуда мне знать, если до сих пор меня упоминала в своих молитвах одна Мантхара? И все же я была благодарна Аше за эти слова.

Я слышала, что боги войны издавна благоволили Косале, посылая им победу за победой, что и обеспечило этому царству статус крупнейшего в наших землях. Не может же мое присутствие это изменить. Я на это надеялась.

Солнце еще не взошло, но в лагере уже вовсю кипела жизнь. Я направилась туда, где ждал меня конюх. Поговорила с каждой лошадью по очереди, поглаживая их гривы. То, что я находилась рядом с ними, и руки у меня были заняты чем-то полезным, успокаивало расшатанные нервы.

Я сама запрягла упряжку Дашаратха, проверила каждую деталь колесницы.

А потом стала смотреть на кровавый восход в ожидании начала битвы.

Глава 10

Вид боя ошеломил меня.

Лошади были подготовлены к военному ремеслу, а вот я, как оказалось, нет. Как только лучники начали стрелять, всякое подобие самообладания меня покинуло. Стройные ряды людей смешались в полном беспорядке, и это ударило по нервам. Крики умирающих, запах крови – от всего этого сводило живот, и руки опасно слабели. Сразу забылись и уроки с Юдхаджитом, и тренировки с Ашвасеном. Я дышала через рот, пытаясь набрать в легкие воздуха для успокоения, но моим телом уже овладела паника. Лошади замедлили ход, превратив нас в мишень. Я видела, как несколько человек повернулись к нам с копьями наготове. И тут страх наконец пробился сквозь пелену тумана, и в голове у меня немного прояснилось.

Я погнала колесницу вперед, дрожащими руками направляя лошадей по дуге. Дашаратх перегнулся через край колесницы, и мощные удары его кханды рассекли троих людей Самбарасуры.

– Отлично, Кайкейи! – крикнул он мне. Я хотела было ответить, но поле боя вокруг стремительно закручивалось в клубок, который мне никак не удавалось распутать. Длинная желтая трава превращалась в матово-красное месиво под падающими телами, а пыль, поднимаясь вверх, окутывала пеших воинов серой пеленой. Становилось невозможно различить наш строй, не говоря уже о том, чтобы разобраться, кто берет верх.

Сверкнуло летящее в мою сторону копье. Я в панике дернула поводья, и Дашарат вскрикнул от неожиданности у меня за спиной. Ледяной страх разлился по моим жилам, руки затряслись, шум битвы и звуки смерти сделались совершенно невыносимыми. Я виляла из стороны в сторону, отчаянно пытаясь отвести от себя гибель, и едва не наехала колесницей на группу наших же солдат. Стрела пролетела мимо лошадей, и, хотя те были хорошо обучены, передняя взвилась на дыбы. Я натянула поводья так, что колесница почти остановилась, и тут в воздухе свистнула еще одна стрела, пронзившая мой рукав. Я едва почувствовала укол, потому что уже снова гнала вперед, стараясь не терять головы.

Дашаратх, в свою очередь, не выкрикивал гневных указаний, но я чувствовала спиной, как от него веет разочарованием. Он метнул еще одно копье, но я в последний момент вильнула, и мы оба увидели, как оно полетело мимо.

– Прости! – крикнула я, понимая, что это совсем не то, что нужно. Слова сейчас были бессмысленны, ему требовались действия. Я обшаривала глазами поле боя, пытаясь разглядеть, где сражаются наши люди, или обнаружить колесницу Самбарасуры, но была настолько растеряна, что в глазах все расплывалось. Навернулись слезы, и я смахнула их, не обращая внимания на резкую боль в руке.

В нашу сторону полетело еще одно копье, и Дашаратх нырнул к борту колесницы, чтобы увернуться от него, потому что я не успела вовремя среагировать. Мы опасно накренились, пока я пыталась овладеть лошадьми и собой. Стрела вонзилась в перекладину колесницы совсем рядом. Еще немного, и она попала бы в моего мужа.

Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, будто я вот-вот потеряю сознание. Мои ошибки ставят под удар моего раджу, моего мужа и, может быть, даже друга. Сейчас на мне лежала ответственность за его жизнь, а я в такой отчаянной панике была ни на что не способна.

И я остановилась.

На краткий миг придержала нашу колесницу, закрыла глаза и набрала в легкие воздуха. Когда сердце успокоилось, я открыла глаза и вошла в Плоскость Связи, впервые за много лет пробормотав про себя мантру. Окинув взглядом поле боя, я увидела слабые нити, связывавшие меня с людьми Дашаратха. А еще – островки, где никаких нитей не было вовсе.

Я услышала за спиной резкий вздох Дашаратха, но, прежде чем он успел что-то сказать, снова двинулась вперед. Теперь я была тверда. Сосредоточена. Хоть и не могла отличить наших воинов на глаз, я прибегла к помощи Плоскости Связи и погнала колесницу к группе людей, у которых никаких связей со мной не было. Когда мы подкатили ближе, я уже могла отличить их разномастные доспехи от лат наших солдат и разразилась торжествующим смехом.

Дашаратх ловко метнул копье в стоявшего впереди, а затем выхватил свою кханду и стал рубить – быстро и точно. Он испустил вопль, когда его клинок нашел свою жертву, а затем я развернула колесницу так, что она налетела на еще двух солдат. Что-то хрустнуло, и я содрогнулась. Но Дашаратх крикнул: «Хорошо!» – и сделал мне знак гнать вперед.

Времени на раздумья не было, тем более на раздумья о том, что я только что отняла человеческую жизнь. Я отстранилась от всего, кроме Плоскости, с помощью которой выискивала все новые и новые бреши. Мы уничтожали врагов – группу за группой, и я держалась все увереннее, подбираясь к местам стычек, чтобы помочь нашим людям. Кровь во мне так и бурлила от этого жестокого ремесла, а оружие Дашаратха сурово расправлялось с армией Самбарасуры.

В бок колесницы с силой вонзилось копье.

Дашаратх покачнулся, и на этот раз ему потребовалось несколько мгновений, чтобы снова поймать равновесие. Я повернулась, чтобы взглянуть на него, и поняла, что зря теряю время. Да, я помогла нашим людям. Но битва закончится только тогда, когда будет повержен Самбарасура.

Не сбавляя скорости, я стала искать того единственного человека, который был мне нужен. Павшие штандарты то и дело попадались на глаза, но ни один из них не принадлежал Самбарасуре. Конечно, он не убит – на такую удачу рассчитывать не приходилось, да и люди его все еще сражаются. Некоторые знамена еще развевались на ветру, но по большей части наши – их блестящее золото резко выделялось на фоне бледного неба. Люди Дашаратха одерживали верх, и поле было усеяно разбитыми колесницами. Какое-то время я была полностью сосредоточена на том, чтобы объезжать мертвых и умирающих. То, как быстро я привыкла к виду человеческих страданий, почти пугало. Я вновь подняла взгляд, осматривая поле боя, и что-то привлекло мое внимание. Я щелкнула поводьями, пустив лошадей быстрее, и впереди мелькнул штандарт. Он был вражеский: на нем виднелась оскаленная тигриная морда, но вышитая темно-зеленым, что выделяло его среди других. Самбарасура!

Мы помчались к нему, и я знала, что Дашаратх сразу понял мой план. Он пустил в Самбарасуру стрелу и промахнулся совсем чуть-чуть, потому что вражеский возница вильнул в нужный момент. Мы понеслись навстречу друг другу, и в тот момент, когда Дашаратх оказался на расстоянии удара копьем от Самбарасуры, наш противник с торжествующим криком метнул свое.

Оно со стуком отлетело от колеса, и лошади в страхе взвились на дыбы. Пожалуй, будет не слишком самонадеянно сказать, что благодаря моему искусству колесница Дашаратха сама превратилась в грозное оружие. Самбарасура не пытался убить нас – пока. Он хотел нас остановить.

– Ложись! – крикнула я, забыв всякие приличия перед лицом опасности.

И сама пригнулась, когда копыта лошадей вздыбили землю.

– Я не трус! – ответил Дашаратх и со стальным скрежетом выхватил свою кханду.

– Ложись! – повторил я, но он, раджа, не обязан был слушаться своего возницу... или жену. Колесница Самбарасуры мчалась к нам. Вождь поднял еще одно копье и с диким криком метнул его.

Время словно замедлилось, а затем вновь потекло стремительно, когда оружие вонзилось в грудь Дашаратха.

«Никогда не своди глаз со своего врага», – зазвучал у меня в ушах голос Юдхаджита. Поэтому я не повернулась, чтобы прийти на помощь мужу.

Вместо этого, когда Самбарасура приблизился, намереваясь покончить с нами, сняла шлем, чтобы лучше было видно поле боя. Теперь я видела глаза Самбарасуры и с мрачным удовлетворением наблюдала, как они широко распахиваются от удивления. Женщина-возница была не самым обычным зрелищем.

И тут он совершил свою последнюю ошибку. Он заколебался.

«Пользуйся моментом!» – подсказал Юдхаджит, но я не нуждалась в его советах.

Крепко сжимая поводья в левой руке, я выхватила из-за спины гладкое деревянное древко одного из тяжелых копий Дашаратха. Полагаясь на отработанные реакции, на мышечную память многолетних уроков, я перехватила копье поудобнее, отыскав центр тяжести, метнула, и вздох вырвался у меня вместе с криком.

Когда смерть с острым обсидиановым наконечником настигла Самбарасуру, пронзив ему шею и плечо одним метким ударом, я уже спрыгнула с колесницы, на которой лежал мой раненый муж, чтобы осмотреть повреждения: ясно было, что это наш единственный шанс спастись.

Руки у меня задрожали, когда я осмотрела разбитое колесо: две спицы сломаны, колесо соскочило с оси. За спиной у меня звенела сталь, крики бойцов смешивались с воплями умирающих. Моя магия ничем не могла сейчас помочь.

– Индра, пожалуйста... – в отчаянии прошептала я. Индра был богом возниц и издавна считался покровителем Косалы. Может, он позволит мне спасти раджу, которому всегда благоволил. – Направь мою руку.

Озарение не пришло. Может, боги наказывали меня за то, что я вступила в бой. А Дашаратх... Возможно, он уже мертв.

Я ухватилась за нижнюю часть колеса и изо всех сил дернула, пытаясь поставить его на место. Мое плечо уперлось в обломок спицы. Я напрягла все силы, зажмурив глаза, и тут совсем рядом раздался боевой клич.

«Никогда не своди глаз со своего врага!»

Глаза я открыла в тот самый миг, когда колесо встало на место. Солдат несся на меня, держа меч наготове.

Я откатилась в сторону, и он вонзил свой клинок в землю, а я снова вскочила на место возницы. Если бы только Юдхаджит видел меня сейчас! Он бы рассмеялся и сказал, что я ловкая, как обезьяна – потому что так быстро вскарабкалась на колесницу. На миг я отвлеклась, чтобы мысленно поблагодарить брата за его слова – ведь они спасли мне жизнь. Затем пришпорила лошадей и, почти не слыша криков солдат под колесами, понеслась прочь с поля боя. Все мои мысли были только о муже.

Войска Дашаратха расступались передо мной, как топленое масло в теплый летний день. Какой-то остроглазый всадник, опередив меня, помчался назад в лагерь, чтобы подготовить людей к нашему прибытию. Путь в разбитой колеснице занял несколько драгоценных минут, и все это время мне казалось, что кровь выливается с каждым вздохом не из мужа, а из меня. Если он погиб в колеснице, которую я вела в бой, меня могут и на костер положить вместе с ним.

Я въехала в центр лагеря и не успела остановиться, как нас обступили целители.

– Он жив? – спросила я, спрыгивая на землю и не заботясь о том, кто может стать свидетелем такого неподобающего женщине поведения. Впрочем, это не имело значения: никто даже не взглянул на меня. Их трескотня сливалась в неразборчивый гул.

Я вошла в Плоскость Связи и стала разглядывать хрупкие узы, связывающие меня с этими людьми. Ниточки были тоненькие, слабые и к тому же тусклые – как будто спицы старого колеса крутились вокруг. Магия не сработает.

– Мой муж жив?!

Каждое мое слово звенело будто клинок.

Свита раджи повернулась ко мне с выражениями растерянности, презрения и ужаса на лицах. Невысокий мужчина, стоявший рядом с распростертым Дашаратхом, кивнул.

– Да, рани. Он еще дышит.

Целители вновь принялись за работу, а советники окружили меня.

– Что случилось? – требовательно спросил один из них.

– Самбарасура разбил одно колесо на нашей колеснице, и в сумятице его копье попало в цель.

От каждого из них на Плоскости Связи веяло недоверием.

– И где же сейчас Самбарасура?

Этот голос был мне знаком. Вирендра, военный министр, любимый советник Дашаратха. Он шагнул в круг. Между нами протянулась оранжевая нить, более прочная, чем у остальных, поскольку мы с ним все же были знакомы, хотя я понимала, что это мало значит.

– Мертв, – сказал я, повернувшись к Вирендре. – Раджа убил его, прежде чем потерять сознание от ран.

Лгать было легко. Как будто я всю жизнь тренировалась.

Разговоры стихли, и все уставились на меня.

– Как же ты спаслась? – спросил другой.

– Я спрыгнула с колесницы и поставила колесо на место, – ответила я. – А потом сразу же привезла раджу сюда.

Краем глаза я видела, как лекари укладывают раджу на гамак и уносят в другой шатер. Мне показалось, что его рука шевельнулась, но, наверное, просто от тряски.

– Ты? – переспросил советник, и я снова повернулась к нему. Он оглядел меня с ног до головы, совсем как Аша утром. Но если под взглядом Аши мне было спокойно, то под взглядом советника я чувствовала себя отвратительно. Его рот растянулся в еле заметной гримасе. – Как ты могла починить колесо военной колесницы?

– Я помолилась Индре, и он направил мою руку.

Еще одна ложь. Только так можно было умиротворить их: не могли же боги не помочь мне спасти их любимого раджу.

Приняв это за правду, они отвернулись и ушли следом за Дашаратхом в шатер.

Глава 11

В гибели Дашаратха была какая-то доля моей вины. В конце концов он пал жертвой другой, по-настоящему большой войны, и его смерть стала наказанием для меня. Могу сказать, что я не желала этого; напротив, даже оставив все остальные молитвы, всегда молилась за то, чтобы мой муж жил долго.

Видно, такова была его судьба.

Два дня и две ночи Дашаратх лежал в лечебном шатре, бледный и неподвижный. Лагерные лекари уверяли меня, что поставили диагноз и лечат его в соответствии с самыми полными аюрведическими рекомендациями, но все равно исход был неясен.

Я сидела у его постели, отлучаясь только для того, чтобы поесть и принять ванну. Я то и дело входила в Плоскость связи, чтобы взглянуть на наш золотой шнур – просто убедиться, что Дашаратх еще жив. «Живи, – приказывала я ему. – Очнись». Но он не откликался. Первую ночь я спала на соломенной подстилке у его кровати, а на вторую Аша сумела соорудить более удобное подобие постели.

На третий день Дашаратх приходил в себя каждые несколько часов, непонимающий и растерянный. Каждый раз я терпеливо объясняла ему, что произошло. И каждый раз он снова погружался в сон, узнав, что нанес решающий удар и что наши люди разгромили оставшиеся силы Самбарасуры.

На следующий день Дашаратх проснулся на рассвете в полном сознании. Он смог сесть, выпить воды и съесть легкий бульон. Мне хотелось, чтобы его оставили в одиночестве отдохнуть, но вскоре вокруг него уже столпились советники. Меня оттеснили в угол шатра, и я сидела там, пока один из советников не заметил мое присутствие и не заявил, что женщине здесь не место. Почему-то отважное спасение раджи не расположило их ко мне.

В унынии я пошла к лошадям. Упряжка Дашаратха осталась невредимой, а бурый жеребец, первый, с которым я познакомилась, встретил меня радостно и ткнулся в руку мягким носом. Я стала гладить его по шее и услышала, как сзади кто-то откашлялся.

– Ты хорошо справилась, – сказал Ашвасен.

Я не обернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Раджа чуть не умер.

– Но не умер. И победа за нами. – Я ничего не сказала, и он, чуть помолчав, добавил: – Я много возниц повидал на своем веку. Ты не самая искусная из всех, кого я видел, но, несомненно, самая решительная. Вряд ли кто-то другой сумел бы довезти его живым.

При этих словах я обернулась. Конюх улыбался мне, и я почувствовала, как на глаза наворачиваются горячие слезы. Я быстро сморгнула их, пока они ни успели пролиться.

– Спасибо, – прошептала я.

– Можешь быть здесь сколько захочешь, – сказал он. – Как по мне, они очень хорошо успокаивают.

Но я не чувствовала успокоения. Гладила лошадей, а слезы так и текли по щекам, и наконец я уткнулась лицом в бок гнедой кобылы и разрыдалась. Я плакала не только о Дашаратхе, но и о тех, кого убила, переживая все те ужасы, которых насмотрелась. Битва оказалась совсем не похожа на то блистательное упражнение в боевом искусстве, каким я ее себе представляла. Дрожащими руками я гладила гриву лошади, шепча ей одобрительные слова, чтобы успокоиться.

Когда азарт битвы улетучился, осталось одно лишь отчаяние. Теперь я понимала, что ошиблась, считая войну чем-то великолепным. Ничто не могло быть дальше от красоты, от праведности. Я понимала, что никогда больше не пойду в бой, никогда не буду стремиться к войне.

Наконец буря миновала. Я была совершенно измучена, и мне вдруг захотелось компании. Я вернулась к себе в шатер, где меня ждала Аша.

– Как ты, рани? – спросила она, отложив рукоделие. Если она и заметила мои опухшие глаза, то ничего по этому поводу не сказала.

– Хорошо, – сказала я. – Просто хочу немного посидеть с тобой.

Она улыбнулась.

– Ты очень добра. Это совсем не то, чего я ожидала. Рани, они иногда...

Она замолчала, уставившись на иголку с ниткой.

– Что? – спросила я.

– Ну, они очень близки. Рани Каушалья и рани Сумитра. И они удивляются, почему ты не ищешь их общества.

Аша не смотрела мне в глаза.

– Зачем же мне его искать? – Этот разговор, при всей его неловкости, был гораздо лучше, чем одиночество со своими мыслями. – Я незваная гостья в их доме.

– Раджа имеет право брать столько жен, сколько ему заблагорассудится, – сказала Аша, удивленно подняв глаза. – В этом праве они ему не отказывают.

– Тогда почему они сами никогда не искали моего общества? – спросила я, мягко трогая нашу изумрудную нить на Плоскости Связи. Аша нахмурила брови, но оставила всякое сопротивление, когда моя магия легонько стукнула ее в грудь.

– Они присылали тебе несколько приглашений – на приватные обеды, на прогулки в саду. Ты не ответила.

– Не было ничего подобного, – возразила я. Но тут же вспомнила, как Мантхара говорила, что получила несколько писем. В тумане своего горя я не обратила на это внимания, не желая читать их слова, после того как унизилась перед ними. – Ох...

– Ох? – повторила Аша.

– Наверное, я их как-то не до конца... открыла.

Аша хихикнула и в ужасе прикрыла рот рукой.

– О, не хотела тебя обидеть, госпожа.

– Я не обиделась. Думаю, это довольно забавно, что рани может быть такой бестолковой, – усмехнулась я.

Аша посмотрела на меня оценивающим взглядом.

– А у нас все гадали, застенчивая ты или гордячка.

– А оказывается, просто дурочка, – чуть улыбнулась я. Аша захихикала, и вскоре мы обе уже смеялись от души.

Разумеется, в эту самую минуту, ни раньше, ни позже, к шатру подошел Вирендра. Военный министр приподнял заслонку и нырнул под нее, что выглядело странно и неуместно. Я выпрямилась. Аша притихла, внезапно заинтересовавшись своим шитьем, но, судя по выражению лица советника, он был свидетелем нашего минутного легкомыслия и не одобрял его.

– Раджа Дашаратх просит тебя к себе, рани, – произнес он через несколько неловких секунд.

Я немедленно поднялась и вышла из шатра, выпрямив спину, не желая выдавать свое беспокойство перед Вирендрой, который, к моей досаде, тащился в двух шагах позади меня. В конце концов, у меня не было причин нервничать. Дашаратх был без сознания, у него нет никаких причин сомневаться в правдивости моего рассказа.

Но, может, он злится или стыдится из-за того, что его спас не кто-то другой, а я.

– Входи, – сказал Вирендра, когда мы пришли. – Он ждет тебя.

– О чем он хочет поговорить со мной? – спросила я, поворачиваясь к советнику, чтобы оттянуть время, и осторожно трогая тоненькую ниточку между нами.

Вирендра поджал губы.

– Полагаю, просто хочет побыть со своей женой. У него сильные боли, а он весь день занимался важными государственными делами.

Это было довольно похоже на правду.

– Вот как.

Я снова повернулась ко входу в шатер. Захочет ли Дашаратх спать со мной? Обычно это требовало довольно серьезных усилий с его стороны, а сейчас он тяжело ранен. Нет. Скорее, он хочет общения, желает с кем-то поговорить.

Я еще раз вздохнула, выпустила из рук нить на Плоскости Связи и вошла в шатер.

Дашаратх лежал в постели, опираясь спиной на несколько подушек. Его торс был перевязан полосками ткани, под блестящими ореховыми глазами сгустились темные тени. Но, когда я вошла, он улыбнулся, показав все зубы, и осторожным движением руки указал рядом с собой.

– Садись, пожалуйста.

Я опустилась на край кровати. Сандалии скользили по земляному полу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как будто меня тяжело ранили в бою, – ответил он с легкой насмешкой. Раньше он никогда со мной так не говорил. – Но лучше быть раненым, чем мертвым. Мне передали, что за это я должен поблагодарить тебя.

Мне удалось изобразить подобие скромной улыбки.

– Я всего лишь пригнала колесницу в безопасное место. Все остальное сделал ты.

– Правда? – спросил Дашаратх, и сердце у меня упало. – Видишь ли, милая жена, я не помню, чтобы бросал копье. Мне помнится другое: когда Самбарасура разбил колесо нашей колесницы, я выхватил кханду.

Он меня поймал. Я не могла возражать мужу. Но и не могла и согласиться. Голова у меня разболелась, в ней крутился какой-то панический вихрь, и я не могла собраться с мыслями, чтобы выйти в Плоскость Связи. Оставалось только отвести глаза.

– Тебе нечего сказать? – спросил Дашаратх.

– Нечего, раджа.

– То есть ты согласна, что я его убить не мог. А труп между тем налицо. Как такое может быть?

– Может быть, копье кого-то из наших воинов? – предположила я. Все тело у меня напряглось, я боролась с желанием вскочить с кровати и убежать. Если не можешь сражаться, беги, говорил Юдхаджит, но это был не бой. Дашаратх мог изгнать меня – за ложь, за неподобающее женщине поведение. За то, что пошла против воли богов, взяв в руки оружие. Примет ли отец меня обратно? Я не была уверена.

– Возможно. Хотя советники говорят, что, когда им принесли тело, в нем торчало мое копье.

Я заставила себя взглянуть на Дашаратха, готовясь принять его приговор. Но его лицо ничего не выражало. Каким-то образом эта безучастность успокоила мое сердце – ровно настолько, чтобы я смогла войти в окружающую нас магическую паутину. Наша стальная нить каким-то образом укрепилась, превратившись в канат толщиной с мускулистую руку. Только с Мантхарой у нас была более прочная связь.

– Это странно, муж мой, – сказала я наконец.

– Ты так думаешь? – спросил он. – А я нет. Моя жена выросла среди свирепого народа кекайя. У нее семь братьев. Она умеет управлять колесницей лучше, чем большинство мужчин, которых я видел. Ничего нет странного в том, что она умеет метать копье.

Я встала с кровати и опустилась на колени на грязный пол.

– Прости меня. Пожалуйста. Умоляю тебя о прощении.

Дашаратх не сразу, но сумел привстать с подушек и свесить ноги с края кровати.

– Кайкейи, мне не за что тебя прощать.

Его слова ошеломили меня.

– Не за что?

– Ты убила моего врага и спасла мне жизнь, – просто сказал он, кладя руку мне на плечо. – На что же мне гневаться? – Прежде чем я успела ответить, он продолжил: – Я понимаю, почему ты солгала моим советникам, хотя должен попросить тебя воздержаться от этого в будущем. Но между нами секретов быть не должно.

– Да, раджа. – Голос у меня дрожал. На глаза, к моему стыду, навернулись слезы. Сквозь туман я смотрела, как наша связь становится все крепче, превращаясь в сияющий золотой маяк.

Дашаратх откашлялся.

– За твою доблесть на поле боя я жалую тебе один дар. За то, что спасла мне жизнь – еще один. Я не устанавливаю никаких ограничений. Ты можешь просить меня о чем угодно, когда пожелаешь, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить твою просьбу. В этом я клянусь рекой Ганг, горами Индра и самими богами.

Я отшатнулась в изумлении.

– Два дара? – переспросила я, чтобы убедиться, что верно расслышала. Дашаратх не изменил сурового выражения лица, но взгляд его был мягким.

– Да, Кайкейи. А теперь, пожалуйста, помоги мне снова лечь.

Я поднялась и помогла ему опуститься обратно на подушки.

– Ты расскажешь своим советникам правду?

– А ты хочешь, чтобы я рассказал? – спросил он. За те полгода, что мы были женаты, он ни разу не спрашивал, чего я хочу.

Я всерьез задумалась. Похоже, я возвысилась в глазах Дашаратха, после того как он узнал правду, а после разговора с Ашей начала думать, что, возможно, до сих пор превратно судила обо всем айодхьянском дворе. Возможно, и советники стали бы ко мне благосклоннее, если бы узнали, что я сделала. Но ясно было и то, как хрупки мои связи с ними, а опыт подсказывал, что ложь считается неподобающей для женщины – более, чем для мужчины.

– Нет, раджа. Не нужно.

– А мне бы ты рассказала? Если бы я не догадался сам?

– Не знаю, – ответила я. На самом деле я, конечно, не рассказала бы.

Дашаратх негромко хмыкнул.

– Ты боишься меня? Поэтому солгала?

Я смотрела на него, раненого, на кровати. Боялась ли я его? Конечно, я боялась той власти, которую он имел надо мной, и его самого, пожалуй, боялась до этого дня. Но теперь, когда наградил меня двумя неограниченными дарами, он сам себя сделал уязвимым. Я могла приказать ему сделать меня главной рани или отречься от трона, и он был бы вынужден подчиниться. Таковы законы богов, а они руководили если не мной, то, несомненно, Дашаратхом. Как ни странно, мне в голову пришла мысль об Ахалье. Если бы она обладала таким даром, полученным от мужа, ее бы не превратили в камень. Теперь я тоже обладала властью.

– Я не поэтому солгала, – сказала я наконец.

Дашаратх рассмеялся, и все его тело передернулось от боли.

– А ты остра на язык, – сказал он, когда боль прошла. – Раньше я этого за тобой не замечал. Но ты не до конца ответила на мой вопрос.

«А ты умен. Раньше я этого за тобой не замечала», – хотелось мне сказать, но я сдержалась.

– Наверное, когда-то я тебя боялась. Когда ты приехал в Кекайю просить моей руки, конечно, боялась. Но теперь нет.

Его пальцы сжали мои, и это было странно успокаивающее пожатие.

– Тогда я был в роли просителя. У тебя не имелось причин бояться меня.

– У меня не было выбора. Все решения принимали вы: ты, мой отец и брат. Я не могла сказать свое слово. Не могла, хотя речь шла о моем будущем. Я не знала, что ты за человек, не знала, каким будешь мужем.

– И каким же мужем я себя показал? – спросил он.

– Справедливым, – ответила я, не задумываясь. – И добрым.

– Могло быть хуже.

Его большой палец поглаживал мою ладонь.

– Могло, – согласилась я.

– Но то ли это, чего ты хотела? – спросил он через мгновение. – Справедливого и доброго мужа?

– Разве не этого хочет каждая женщина?

– Я спросил, чего хочешь ты, – усмехнулся Дашаратх. – Надеюсь, когда-нибудь ты научишься отвечать на мои вопросы прямо.

– Хорошо, – согласилась я. Мантхара учила меня доверять своему внутреннему чутью, и до сих пор оно меня не подводило. Зная, как прочна связь между мной и Дашаратхом, я решила, что можно рискнуть. – Мне действительно нужен был добрый и справедливый мужчина. И я хотела еще кое-чего. Хотела иметь возможность говорить и решать за себя. Чтобы муж мне доверял, чтобы на мне лежала ответственность не только за воспитание детей.

Лицо Дашаратха стало серьезным.

– И какой же ответственности ты желаешь?

– Места в твоем совете, – сказала я раньше, чем успела убедить сама себя, что этого говорить не надо.

Дашаратх негромко рассмеялся. Но наши золотые узы мерцали, будто под солнечным светом, и я поняла, что это смех не надо мной.

– Могу ли я спросить, зачем рани нужно заседать в Мантри Паришаде?

– Я...

Правдивый ответ, что я не доверяю мужчинам и хочу независимости, вероятно, оскорбил бы его, но и со лжи я столь важный шаг начинать не хотела.

Он сразу заметил мою нерешительность.

– В чем дело? Обещаю, что не отмахнусь от твоих соображений, какими бы они ни были.

Пока я подыскивала слова для ответа, мне вспомнился рынок, куда мы ходили с Мантхарой. Женщины там знали и умели многое, некоторые, пожалуй, даже больше, чем мужчины, которые всем заправляли.

– Я хочу помогать другим, – ответила я наконец.

– А мой Совет, по-твоему, не помогает? – спросил Дашаратх с любопытством, без возмущения.

– Некоторым помогает, – согласилась я. – Но в царстве есть и другие люди, которым было бы полезно, если бы кто-то отстаивал их интересы.

К чести мужа, он сразу все понял.

– Другие женщины, ты хочешь сказать?

– Да. – Я взглянула ему в глаза и не увидела в них осуждения. – Я бы помогала им, чем могла.

– Зачем?

– То есть? – ответила я слишком резко. – Прости... Я не понимаю твоего вопроса.

– Отныне ты вольна делать все, что тебе заблагорассудится, и твое положение далеко не таково, как у твоей служанки.

Он был прав, и мои мысли по этому поводу пока еще не до конца уложились в голове. Но чем больше я думала о том, что успела увидеть, тем меньше понимала.

– Можно хотеть чего-то и для других. Разве это не моя обязанность как рани? Они тоже твои подданные, и они на многое способны.

Дашаратх молчал, а я не решалась взглянуть на нашу связь. Но, когда наконец взглянула, увидела, что она лишь слегка подрагивает, словно под легким дуновением ветерка.

– И для этого ты хочешь получить место в Совете.

– Я бы не стала просить тебя что-то менять из пустого каприза, необдуманно: я же знаю, что ты согласишься на это, только если убедишься, что так действительно будет лучше для твоего царства. Но в Совете я, может быть, смогу доказать тебе, что перемены пойдут на пользу нам всем. Так что да.

Я не отводила взгляда.

– Ты хочешь попросить меня об этом? В счет одного из двух даров?

– Нет, – сразу же ответила я. Я не хотела тратить такой ценный дар, едва получив его, да и нужды в этом не было. – Теперь, когда ты знаешь, что это мое заветное желание, я хочу попросить тебя об этом просто как твоя жена. Если ты считаешь, что я доказала свою состоятельность, в твоих же интересах доверять мне, советоваться со мной как с равной, разве не так?

Он смотрел на меня, и я наконец-то позволила ему увидеть настоящую Кайкейи. Никаких опущенных кротких глаз, только самый твердый кремень. Целая вечность прошла в нервном молчании, а потом Дашаратх закрыл глаза. Его губы растянулись в улыбке.

– Шесть месяцев мы женаты. Шесть месяцев! Ты сидишь в своих покоях, появляешься при дворе только по вызову, ведешь себя как застенчивая затворница. И вот какая ты на самом деле – женщина-воин, женщина, которая хочет стать советником.

Щеки у меня запылали. Едва ли он хотел меня пристыдить. И все же его слова жалили больно, совсем как нечаянные колкости Юдхаджита, памятные по моему детству.

– Прости. Я не хотела тебя обидеть.

– Нет, это ты прости. Я мало сделал для того, чтобы облегчить тебе переход к новой жизни в Айодхье: слишком был занят Самбарасурой и другими делами. Я исполню твое желание, позволю тебе войти в мой Мантри Паришад. Но взамен ты должна мне кое-что пообещать.

Я сделала глубокий вдох, прежде чем заговорить. Это помогло выиграть время и удержаться от порыва дать согласие немедленно, на любых условиях.

– О чем ты хочешь меня попросить?

– Чтобы ты начала разговаривать как следует с Каушальей и Сумитрой и надлежащим образом исполняла обязанности жены. Я готов исполнить твою необычную просьбу, но обычаями тоже пренебрегать нельзя.

Это было разумное требование, возможно, оно могло положить конец моему одиночеству. Место в совете не принесет никакой пользы, если все остальное время я буду сидеть взаперти.

– Да, раджа. Мы заключили уговор.

Он снова взял меня за руку, закрыл глаза, и его большой палец медленными кругами заскользил по моей ладони. Я накрыла его руку своей, давая понять, что теперь время отдохнуть. Он не убрал руку, и я не убирала свою, радуясь уютной тишине, пока его дыхание не стало глубже и он не погрузился в целительный сон.

Глава 12

Мы вернулись во дворец через неделю, когда Дашаратх достаточно окреп. В честь победы устроили грандиозный пир, и я сидела по правую руку от Дашаратха. Было радостно есть приготовленную во дворце еду, а еще радостнее лежать на своей постели. Я проспала полдня и проснулась с чувством, что готова приступить к той работе, которую поручил мне Дашаратх.

Сначала я отправилась к рани Сумитре. Во мне еще были свежи воспоминания о ее добрых пожеланиях, да и вид у нее не такой устрашающий, как у Каушальи: приятно округлые щеки, вечная улыбка на лице. Она охотно откликнулась на приглашение на послеобеденную трапезу в моих покоях.

Пока мы ели разноцветные молочные сладости, Сумитра рассказывала сплетни о какой-то служанке, которую якобы попросили оставить службу у Каушальи. Я кивала, но все мое внимание было сосредоточено на Плоскости Связи: нужно было проверить идею, пришедшую мне в голову в тот вечер, когда Дашаратх сделал меня возницей. Я выстраивала нашу связь, всеми силами стараясь укрепить ее, и видела, как тоненькая паутинка утолщается, превращаясь в прочную вышивальную нить. Но к тому моменту она уже опасно раскачивалась из стороны в сторону, и тогда я совсем вышла из Плоскости.

Сумитра продолжала рассказывать о каком-то шитье, которым была занята, и я решила рискнуть. Отважившись на опасный маневр, я достала вкривь и вкось сделанную работу, за которой проводила время в карете по пути на битву. Сумитра смеялась до слез, и наша связь укрепилась в десятки раз, превратившись в прочный трос, словно свитый из толстой шерсти. С помощью магии я бы такого не добилась.

Ближе к концу нашего разговора речь зашла о церемонии, которая планировалась через несколько лун. Я слушала вполуха: ведь задача рани на таких церемониях – смотреть на других и выглядеть красиво, – пока Сумитра не сказала:

– Поскольку она посвящена богине, мы, конечно, будем участвовать в ритуале.

– Что? – удивилась я. В Кекайе такого обычая совершенно точно не было. Все обряды проводили мудрецы, иногда с помощью других мужчин.

– Это нетрудно, не волнуйся. – Сумитра похлопала меня по руке, как будто меня обеспокоила сложность задачи. – Мы будем мыть статую и делать подношения. Лакшми благословила это царство процветанием.

Я никогда всерьез не задумывалась о правилах публичных ритуалов, поскольку не особенно стремилась угодить богам. Но теперь слова Сумитры непривычно поразили меня. И тут женщины тоже оттеснены на второй план – даже самые набожные.

Дальнейших слов Сумитры я почти не слышала и распрощалась с ней, уже погруженная в свои мысли.

На следующий день я впервые посетила Мантри Паришад.

Никто не удивился моему появлению – наверное, Дашаратх предупредил их, – но я заметила, что несколько человек бросали на меня взгляды, когда думали, что я не смотрю. На Плоскости мои связи с большинством из них были какими-то неосязаемыми обрывками. Однако Вирендра, несмотря на всю свою суровость, кажется, питал ко мне уважение, так же как и министр финансов. Эти двое, а также религиозный советник Манав – пожилой мужчина, с которым у меня никакой связи не было, – составляли внутренний совет Дашаратха.

Я сосредоточилась на укреплении немногих имеющихся связей, но к концу заседания все еще не добилась ни с кем достаточного взаимопонимания, чтобы сказать свое слово в дискуссии. Даже многие из мужчин явно скучали: говорили на собрании в основном несколько министров, желающих получить под свою опеку бывшие владения Самбарасуры. Я сомневалась, что мне когда-нибудь удастся обзавестись необходимыми связями, чтобы без серьезных последствий кричать на спорящих мужчин: «Болваны!»

Когда собрание закончилось, я сразу же вернулась в свои покои, чтобы поскорее избавиться от тяжелых украшений. Только сняв ожерелье и одну джумку, поняла, что у меня гостья.

Каушалья стояла в другом конце комнаты, наполовину скрытая в тени у окна.

Я невольно согнулась в поклоне, но не повторила прошлой ошибки и не стала слишком поспешно выпрямляться.

– Я тебя не заметила, рани, – сказала я, стараясь выдержать ровный тон. Если она желала лучшего приема, ей не следовало входить в мои покои без разрешения.

– Это очевидно. – Каушалья медленно подошла ко мне. Выглядела она, как всегда, прекрасно: глаза подведены темной краской, на длинной шее изящное золотое украшение. – Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой после совета, но публичный прием закончился уже довольно давно.

– Я была на заседании Мантри Паришада, – ответила я, зачем-то указав рукой назад, хотя Каушалья и так прекрасно знала, где заседает совет.

– Заседание совета... Это неподходящее место для молодой женщины, – заметила Каушалья.

Я хотела возразить, что не так уж молода, однако мелочные придирки к словам вряд ли помогли бы ее переубедить. К тому же все остальные сказали бы, что совет не место для женщин вообще.

– Жаль, что ты так думаешь, – ответила я и вдруг, моргнув, заметила между нами черную нить. Она то появлялась, то исчезала, и это, мягко говоря, настораживало. Я давно приучила себя наблюдать за собственной магией только краешком глаза, но сейчас мне хотелось уставиться в грудь Каушальи и неотрывно следить за этой связью. Однако едва ли это было допустимо.

– Ты здесь уже полгода, – сказала Каушалья, неожиданно оказавшись прямо передо мной. – Все это время ты почти не появлялась при дворе, никогда не разговаривала ни со мной, ни с Сумитрой без приглашения и не проявляла интереса к делам раджи. Теперь же ты сопровождаешь его в битвах, приглашаешь Сумитру в свои покои, присутствуешь на заседаниях совета и украла мою лучшую служанку.

– Что я сделала? – пискнула я. Большинство женщин считали переманивание слуг одним из самых отвратительных грехов.

– Аша. В последние дни она только о тебе и говорит.

Я вспомнила, как Сумитра упоминала, что Каушалья уволила свою служанку.

– Ой... ой, пожалуйста, не увольняй ее. Она была вынуждена сопровождать меня во время битвы, и, может быть, что-то из этих страшных событий засело у нее в голове.

– Увольнять? – переспросила Каушалья, и ее губы сжались в тонкую линию. – Это еще зачем? Нет, я просто отправила ее на неделю на кухню в наказание. Надоело слушать, как она в пятый раз рассказывает о лагере и твоих подвигах. А вчера меня навестила не кто иная, как Сумитра, и тоже с рассказом о героической Кайкейи. Вижу, мне от тебя не скрыться.

В ее манере чувствовалась крайняя степень раздражения, однако к концу ее тирады связь между нами вдруг стала осязаемой.

Я опустила голову, чтобы скрыть усмешку, и стала разглядывать нить. Она была тонкая, сверкающая, будто расплавленный обсидиан, и я представила, какая она безупречно отполированная наощупь.

– Мне жаль, рани.

– Непохоже, что тебе жаль, – сказала Каушалья. – И не нужно называть меня рани. Мы с тобой ровня.

– Ты всегда будешь первой среди нас, – сказала я. Ноздри у Каушальи раздулись, когда она изобразила демонстративный вздох, но и теперь, благодаря острым скулам и большим глазам, ее лицо оставалось идеалом красоты.

– Чего ты хочешь?

Вот уже дважды за одну луну кто-то спрашивал меня об этом, хотя большую часть жизни я ничего подобного не слышала.

Я решила ответить честно, как и Дашаратху.

– Мне хочется отдохнуть. День сегодня жаркий, а я уже несколько часов закутана в эти удушающие слои шелка. Ты сама пришла ко мне в комнату. Думаю, вопрос в том, чего хочешь ты?

Каушалья усмехнулась.

– Я хотела поговорить с тобой. Узнать твои планы, узнать, почему ты вдруг решила играть роль рани. И что ты надеешься получить от Сумитры. Она милая женщина, добрая, непритязательная. Я не допущу, чтобы ты использовала ее в своих целях.

– Тебе... – пробормотала я. – Тебе лучше... поговорить с мужем.

– А какое отношение к этому имеет наш раджа?

– Он попросил меня приступить к исполнению своих обязанностей при дворе. Нет, вернее, приказал мне приступить к исполнению моих обязанностей при дворе. – Эти слова вырвались у меня с досадой. – Он дал мне понять, что я рани и должна вести себя соответственно. Ты права, я нескольких месяцев пренебрегала своими обязанностями. Никак не могла собраться, растерялась в новой обстановке. Но ты ведь тоже пренебрегла своими обязанностями. Я не просила об этой свадьбе. Никакие твои обиды не должны были отражаться на мне. Мне восемнадцать лет, тебе двадцать девять. Ты первая жена Дашаратха. И должна была помочь мне.

К концу этой речи я уже тяжело дышала и сделала несколько шагов вперед, заставив Каушалью отступить. Но, как ни странно, этот натиск ее только рассмешил.

– Почему ты смеешься? – спросила я, не зная, что мне делать: ужасаться или негодовать.

– Ну конечно, это была идея Дашаратха, – вздохнула Каушалья. Смех преобразил ее прекрасные черты: нахмуренные брови разгладились и лицо стало открытым, почти привлекательным. – Я не должна удивляться. А ты совсем молода. Я об этом как-то не задумывалась. Мне самой было столько же, когда я вышла замуж за Дашаратха, но тогда и он был моложе – еще ювраджа. И мне не нужно было соперничать с другими женами.

Я поняла: это самое близкое подобие извинения, какое можно надеяться от нее услышать.

– Мы с Сумитрой почти каждое утро гуляем в саду, – продолжала Каушалья. – Теперь и ты можешь ходить с нами. Только не опаздывай.

С этими словами она стремительно прошествовала мимо меня и вышла из комнаты, оставив меня в недоумении.

Моя тирада вынесла меня из Плоскости, и теперь я заставила себя вернуться в нее. Наша с Каушальей связь уплотнилась за эти несколько минут, стала яркой, отполированной, как черные камни на берегу Сарасвати. Неужели мой гнев каким-то образом связал меня с ней? Я мысленно тронула нить, и она пошла легкой рябью, словно прохладная вода, стекающая по камню.

Я обдумывала наш разговор, с трудом понимая, что произошло. Почему подозрения Каушальи так легко рассеялись? Искренне ли она защищала Сумитру?

Сняв вторую серьгу и шелковый платок, я легла поверх одеяла. Эти вопросы продолжали крутиться у меня в голове.

Стук в дверь разбудил меня. Со сна я подумала, уж не вернулась ли Каушалья, чтобы продолжить допрос? Но, когда открыла дверь, увидела Ашу, переминающуюся с ноги на ногу.

– Рани! – воскликнула она, сияя. – Рани Каушалья послала меня к тебе. Она подумала, что тебе будет приятно иметь еще одну служанку.

В голове у меня сразу пронеслись все возможные дурные истолкования. Может, Аша – шпионка, которая будет обо всем докладывать Каушалье. Или же Каушалья использовала эту возможность, чтобы избавиться от Аши за какую-то ее мнимую провинность.

Словно почувствовав мои колебания, Аша добавила:

– Она просила передать, что это подарок и что, если ты не захочешь, чтобы я тебе служила, она с радостью примет меня обратно. Сказала, что сестры должны делиться всем.

Сестры! Я не могла отделаться от ощущения тепла, овеявшего меня при этих ее словах.

– Она так сказала? – переспросила я, не в силах поверить.

– Да, госпожа.

Я улыбнулась, и все тело у меня ослабело от облегчения. Мои перспективы в Айодхье стремительно улучшались.

– Входи, пожалуйста.

На следующее утро на рассвете я стояла у входа в сад и наполняла легкие свежим утренним воздухом, наслаждаясь прохладой, которая напоминала о доме.

Когда же выйдут Сумитра и Каушалья? Я не спросила, в какое время они обычно встречаются.

С каждой минутой я все больше сомневалась – не была ли это уловка Каушальи, чтобы унизить меня, показать мою беспомощность? Уверенность, которую я ощутила вчера, увидев Ашу у своей двери, быстро рассеялась.

В ожидании я несколько раз проверила Плоскость Связи, в который раз радуясь, что у меня здесь еще так мало настоящих связей с людьми. Это облегчало поиски Каушальи. Наша нить была все такой же – черной, блестящей. Я нашла свои связи с Дашаратхом, Мантхарой и Ашей, которые теперь поддерживали меня в Айодхье со всех сторон. Я нечасто выходила в Плоскость Связи, когда рядом не было никого, на ком можно сосредоточиться, и теперь какое-то время поиграла с ней, пытаясь определить, с кем меня связывают более тонкие узы в этой путанице нитей.

Простояв у входа целый час, я наконец сдалась и медленно побрела к своим покоям. Не в силах думать ни о чем, кроме своего позора, свернула за угол и столкнулась с женщинами, которых ждала.

– Куда же ты? – спросила Каушалья из-за спины Сумитры, пока я пыталась сохранить самообладание.

– Я думала, что разминулась с вами, – нашла я объяснение, надеясь, что это достаточно правдоподобный ответ.

Обе женщины были одеты в легкие куртасы и простые сандалии. По сравнению с ними я показалась себе ужасно разряженной. Мантхара предлагала что-то менее официальное, но я заявила, что знаю лучше, и надела замысловатую юбку из зеленой гхагры цвета мяты. Жесткий шелк тяжело облеплял ноги, а вышитый подол волочился по земле, стоило мне о нем забыть.

Каушалья прошла мимо меня ко входу в сад и жестом указала на солнечные часы в центре двора.

– Если будешь приходить к тому времени, когда тень здесь, не опоздаешь, – сказала она, указывая на отметку, которую тень прошла всего несколько минут назад.

Сумитра улыбнулась мне, направляясь в сад.

– Я так рада, что ты сегодня смогла выйти погулять с нами.

Мы бродили по петляющим дорожкам: я слева, Сумитра посередине, Каушалья справа. Я бывала здесь всего раз или два, несколько месяцев назад, когда только приехала. Тогда многие цветы еще не распустились, и стены сплошной одинаковой зелени казались непроходимым лабиринтом, что и отпугнуло меня.

Теперь же, гуляя среди шелковистых цветов: голубых, фиолетовых, красных, – я почти наслаждалась и окружающими видами, и компанией. Жасмин благоухал в воздухе легкой сладостью, а жужжание насекомых служило приятным аккомпанементом к разговору. Я успела заметить, что в дворцовом саду Айодхьи очень мало птиц. Но их щебет всегда напоминал мне об отце и изгнанной матери, так что, возможно, это было скрытое благословение.

– Кайкейи была там, когда это случилось, – сказала вдруг Каушалья, вырвав меня из задумчивости. – Она не только сопровождала Дашаратха в лагерь, но и вела его колесницу в бой.

– Что?!

Сумитра остановилась и схватила меня за запястье.

Я вяло попыталась отдернуть руку, но потом поняла, что это было бы невежливо. В конце концов я рассказывала о своей поездке в военный лагерь довольно скомкано, надеясь избежать любых упоминаний о своем не подобающем женщине поведении.

– Это правда?

– Да, – ответила я, чувствуя себя весьма неловко от такого внимания. «Не красней», – приказала я себе, как будто это могло чем-то помочь. Я чувствовала, как пылают щеки.

– Дашаратх сам мне сказал, – добавила Каушалья. – И заметил, что в тот день ты была храбрее всех на поле боя. Что ты спасла ему жизнь.

Я еще больше покраснела от этой похвалы, ненавидя свое лицо за то, что оно так легко выдает меня. Дашаратх сдержал свое слово. Он скрыл правду от внешнего мира, но так или иначе отдал мне должное.

– Когда его ранили, я отвезла его в безопасное место. И только.

– И только? – повторила Сумитра. – Это настоящий подвиг! Почему ты не рассказала нам?

– Любой сделал бы то же самое.

Каушалья фыркнула.

– Ни одна из нас не смогла бы проехать на колеснице даже по большой дороге, не говоря уже о поле боя.

– Меня направляли боги, – солгала я.

– Все равно. Боги не помогают недостойным. Они не могут вдохнуть талант туда, где его нет.

Сумитра обняла меня.

Не ожидая такого, я на мгновение напряглась, но затем заставила себя расслабиться и обняла ее в ответ. Это объятие было искренним.

– Спасибо, – сказала я с улыбкой.

Мы продолжили нашу прогулку. Я пыталась придумать, какую бы новую тему затронуть, когда Каушалья заговорила снова.

– Может, именно поэтому ты себя так скованно чувствуешь среди женщин, когда речь идет о нашей работе, – сказала она. – Тебя растили мужчины и учили мужским делам.

Я хотела было поправить ее, сказать, что мужчины, среди которых я воспитывалась, никогда не считали меня равной себе, но сдержалась.

– Может быть, – согласилась я. – Может быть.

Мы обошли сад кругом. А когда опять приблизились к солнечным часам, Сумитра попросила позволения вернуться в свои покои и подготовиться к предстоящему дню. Я хотела сделать то же самое, но дружба с Каушальей могла значительно улучшить мою жизнь в Айодхье. С другой стороны, ее враждебность могла сделать эту жизнь невыносимой.

Поэтому я целую вечность молча смотрела, как она, скрестив руки на груди, разглядывает грязный подол моих юбок. Я не знала, смогу ли когда-нибудь чувствовать себя уверенно в ее присутствии.

– Мы встречаемся возле моих покоев, – сказала она наконец, и на ее губах заиграла тень улыбки. – По утрам, когда собираемся на прогулку, встречаемся именно там. И когда мы хотим предстать при дворе единым фронтом – как правило, после каких-нибудь скандалов или угроз, – тоже встречаемся там.

Каушалья подняла глаза и взглянула мне в лицо.

Я не знала, какого ответа она ждет. Гнев был мне хорошим помощником в прошлый раз, в моих покоях, но теперь это казалось неуместным.

– И сегодня мы все вместе отправимся ко двору. Там будут выступать танцовщицы, приехавшие из Видехи. Они славятся своей Шива Тандава. – Каушалья зашагала прочь, потом обернулась. – Тебе лучше переодеться. И в следующий раз не стоит одеваться так парадно.

Я печально улыбнулась.

– Надеюсь, грязь отчистится.

– А если нет, – сказала Каушалья, понизив голос до драматического шепота, – просто сшей новое. Ты же рани.

Глава 13

После этого я начала вливаться в сложившийся уклад придворной жизни. По утрам обычно просыпалась и делала растяжку до тех пор, пока не разогрею мышцы достаточно, чтобы начать отрабатывать боевые приемы. У меня не было никакого желания возвращаться к ужасам боя, но все равно нравилось напрягать тело, чувствовать ритм движений. Я позаимствовала на тренировочной площадке деревянный меч и для разнообразия иногда упражнялась с ним в главной комнате. И все же теперь это было не так восхитительно, как раньше: я помнила, как такие мечи на моих глазах отнимали жизни.

После этого я почти каждый день отправлялась на прогулку в сад вместе с Сумитрой и Каушальей, изучая устройство дворца. Иногда по утрам Дашаратх устраивал открытый прием, и люди со всего царства приходили изложить жалобы перед раджей, просили его разрешить земельные споры, требовали пересмотреть налоговые соглашения и так далее. Изредка я наблюдала за происходящим с балкона, но моя роль в этом была слишком незначительна, и я предпочитала общество других жен.

Потом, если не было заседания совета, погружалась в учебу, стремясь понять, как устроена администрация Косалы.

Вечера посвящались придворным развлечениям, куда более разнообразным, чем в строгих кекайских дворцах. Конечно, тут были и пиры, и танцы, и музыкальные представления, и странствующие труппы сказителей. Последних я предпочитала всем остальным, ведь они рассказывали давно полюбившиеся мне истории. Мужчины, облаченные в сказочные костюмы, говорили за персонажей разными голосами и разыгрывали сцены с лирической непринужденностью. Иногда в зале сидели признанные в городе художники: они писали портреты или виды дворца, и наблюдать за их работой было одно удовольствие. Часто мы наслаждались этими развлечениями до тех пор, пока не догорали факелы.

Но больше всего мне нравились редкие вылазки в мир за пределами дворца, когда Мантхаре удавалось меня туда вывести. Ведь узнав поближе жен раджи, я поняла, что мне еще многое предстоит узнать о жизни других женщин. Долгое время меня заботила только собственная независимость, но у многих вокруг было еще гораздо меньше свободы. По каким-то не до конца понятным мне самой причинам сознание этого не давало мне покоя.

Однажды Мантхара привела меня в маленький глинобитный домик, где жила ее подруга. Он располагался далеко от рынка, дальше, чем мне доводилось бывать раньше. Когда я выразила недовольство – потому что надеялась еще разок полюбоваться на суету лавок и торговцев, – Мантхара покачала головой.

– Не сегодня. Увидеть ты всего не сможешь. А тут, может, кое-что послушаешь.

Я хотела спросить, что же такое мне здесь предстоит узнать, но тут дверь открыла женщина моих лет и провела нас внутрь.

– Мантхара-джи, как я рада тебя видеть! И вижу, ты привела...

Глаза у нее удивленно распахнулись, она сложила ладони вместе и согнулась в глубоком поклоне.

– Не надо, пожалуйста, это ни к чему, – сказала я и шагнула внутрь. Над дверью висела небольшая гравюра с изображением бога Ганеши.

– Рани Кайкейи, ты почтила меня своим присутствием, – проговорила женщина, и голос у нее стал на несколько тонов выше. – Если бы знала, что ты придешь, я бы подготовилась.

Она быстро прошла по земляному полу к печке. Весь ее дом был, кажется, не больше моей комнаты в Кекайе. Отсюда мне была видна низкая койка, на которой женщина спала, и маленькое святилище с изваяниями богов.

Я сняла сандалии, и Мантхара сделала то же самое.

– В этом нет нужды, правда, – сказала я. – Как тебя зовут?

– Риддхи, – ответила она, склонив голову. Это означало «богатство и процветание» – милое, дарящее надежду имя для простолюдинки.

– Риддхи – превосходная кухарка, она работает на дворцовой кухне, – сказал Мантхара. – Но в последнее время у нее начались неприятности.

– Что за неприятности? – спросила я.

Риддхи покачала головой.

– Да ничего особенного, – прошептала она, глядя вниз и сжимая пальцы. – Я привыкла.

Она явно лгала.

– Может быть, если ты скажешь мне...

– Это ничего, рани Кайкейи, – повторила она, теперь уже более твердо. Очевидно, ее что-то угнетало, причем настолько, что она осмелилась перебить меня. – Не стоит твоего беспокойства.

– Я хочу помочь, ведь ты подруга Мантхары, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-доброму.

Мантхара молча наблюдала за происходящим, но наконец сказала:

– Ты можешь довериться рани. Я уверена, что она поможет.

На лбу у Риддхи появилась глубокая морщина.

– Никто не сумеет помочь, если только боги не решат изменить обстоятельства моего рождения. – Она вздохнула. – Если ты непременно хочешь знать, я... незаконнорожденная. И есть те, кому не нравится, что отец нашел мне место во дворце – единственное, что он сделал для меня.

– Твой отец из знати? – спросила я.

Она кивнула.

– Да. Но это не его вина. В конце концов, не он издал указ о том, что незаконнорожденные дочери не могут выходить замуж.

Конечно, она была права. Это мудрецы так распорядились: ведь незаконнорожденная дочь считалась приносящей несчастье и крайне нечистой – поэтому она не могла выйти замуж, что было страшным проклятием для женщины. Но, разумеется, боги и мудрецы ничего не говорили о незаконнорожденных сыновьях – те могли спокойно наследовать и деньги, и власть. Внезапно имя Риддхи стало казаться жестокой насмешкой.

– Это неважно. Это не значит, что над тобой можно измываться, – сказал я наконец.

– Надо мной не измываются, – запротестовала она. – Но старшей кухарке делают... замечания, а когда дело касается меня, мой отец не так много может. Если главная кухарка решит меня выгнать, вряд ли мне удастся найти новое место.

– Кто делает замечания? – спросила я. – Может, я смогу поговорить с этими людьми.

Риддхи пожала плечами.

– Я не могу тебе сказать. У моего отца много соперников при дворе, и я уверена, что все дело именно в этом. Это мое бремя.

– Но...

– Как поживают твои соседи? – спросила Мантхара, прервав меня. Она слегка покачала головой. Мне хотелось задать еще много вопросов, но я сидела, слушая вполуха их болтовню, и не могла собраться с мыслями. Риддхи несла наказание за то, что от нее никак не зависело, и я не представляла, чем могу ей помочь. У меня не было власти что-то противопоставить словам мудрецов или изменить законы.

Долгое время самым ярким примером того, как мужчина может погубить женщину, для меня была Ахалья, но, повидав кое-что в мире, я начала понимать, что способов разрушить жизнь человека существует великое множество. Большинство женщин мужья не проклинали, но все равно они страдают. Мантхара была права: я узнала кое-что новое.

И все же Риддхи не должна страдать и нести свое бремя в одиночку. Она работает во дворце, где я рани. Что толку в знаниях, если не предпринимать никаких действий?

После обеда я спустилась на кухню.

Там было тесно, гораздо теснее, чем я ожидала, и это странно контрастировало с Кекайей, учитывая, что остальная часть дворца в Айодхье казалась гораздо более величественной. Все помещение было затянуто дымом, в нем царила суматоха, а в воздухе витал аромат чеснока, имбиря и кумина.

– Чем я могу тебе помочь, рани Кайкейи?

Передо мной стояла дородная пожилая женщина со склоненной в знак почтения головой.

В ее речи слышалась еле уловимая властная нотка. Должно быть, это и есть главная кухарка.

– Я хотела поговорить с тобой о Риддхи, – сказала я, стараясь не допустить и тени неуверенности в голосе.

– Что опять? – спросила женщина со вздохом.

– Никаких жалоб, – поспешно ответила я. – Я хотела сказать, что, если кто-нибудь еще будет жаловаться на нее, можешь направлять их ко мне. Если, конечно, не считаешь их недовольство справедливым.

Старшая кухарка прищурилась на меня сквозь дым, словно пытаясь определить, серьезно ли я говорю. Я застыла в ожидании. Наконец она расслабилась и слегка улыбнулась.

– Это очень великодушно, рани, хотя едва ли будут еще какие-нибудь жалобы теперь, когда пройдет слух о том, что ты ей покровительствуешь. Она девушка смышленая и работать умеет. Мне бы не хотелось, чтобы она ушла.

Я не хотела заходить так далеко и брать Риддхи под свое покровительство, но, видимо, уже это сделала, когда пришла защищать ее. И я кивнула женщине.

– Риддхи! – позвала та.

Риддхи вынырнула из другого конца кухни, держа в руках тарелку с шафраново-желтыми сладостями, сложенными в цветок со множеством лепестков.

– Все готово, простите за задержку... о, рани Кайкейи!

Она поклонилась, приподняв тарелку, чтобы не разрушить узор.

– Я не хотела тебе мешать, – сказала я. – Только сказать, что тебе больше не о чем беспокоиться.

На лице Риддхи быстро промелькнула растерянность, изумление, а затем радость.

– Правда?

Я кивнула. Через мгновение она широко улыбнулась, слегка подпрыгнув на носочках, словно не в силах сдержаться.

– Спасибо, рани!

– Рада помочь, – сказала я.

– Не знаю, как мне тебя отблагодарить... – Девушка торопливо огляделась по сторонам, затем сказала: – Подожди минутку. Пожалуйста, – и быстро вышла в одну из кладовых.

– Раньше ты не интересовалась кухней, – сказала мне главная кухарка. – Хотя нам лестно твое внимание.

Я знала, что на самом деле она хочет спросить, почему вдруг.

– Она не заслужила страданий.

Старшая кухарка изучала меня, уперев руки в бедра, и в глазах у нее поблескивала какая-то искорка. В Плоскости Связи между нами протянулась розовая нить. Еще в Кекайе я поняла, как полезно бывает расположение кухонной прислуги, и теперь, кажется, завоевала его одним добрым поступком.

Помогая другой женщине, я, по сути, помогла себе. Благосклонность главной кухарки усилит и мою власть при дворе.

В этот момент снова появилась Риддхи – с тарелкой поменьше, на которой лежали такие же конфеты шафранового цвета, и протянула ее мне.

– Думаю, тебе понравится, – сказала она.

Взяв конфету, я почувствовала слабый аромат манго. Откусила, и на языке заплясали восхитительные нотки: насыщенная сладость сахара, терпкий аромат манго и сливочные нотки молока. Я и раньше ела такие вареные сладости и любила их, но в этих чувствовался еще дополнительный намек на ореховый вкус, и это делало их просто божественными. Ахнув от удовольствия, я отправила остаток конфеты в рот.

– Необычайно вкусно, Риддхи, спасибо.

Девушка снова улыбнулась, и я быстро взяла еще две конфеты, прежде чем уйти, окрыленная собственным успехом.

* * *

Я совсем забыла о празднике полнолуния и вспомнила только тогда, когда Аша пришла показать, какой наряд она выбрала для меня на этот вечер.

Сари было белоснежное, в честь полнолуния, и пышно расшитое изящными серебряными веточками – они плясали при каждом движении, как тени на воде. В ожерелье, которое принесла Аша, было три камня обсидиана, вплетенных в причудливые золотые сети. Вкус у Аши был отменный: изящное ожерелье и вышивка были мне очень к лицу.

Поскольку все прочие церемонии сегодня были отменены, я решила прогуляться по саду и насладиться моментом одиночества. Вечером ожидался большой пир в честь окончания поста для мудрецов – они все должны были туда явиться. Их день будет занят церемониями в честь Шивы, но женщинам не разрешалось присутствовать при этом: считалось, что это может разгневать бога и привести к плохому сезону муссонов. Мне казалось диким, что такого великого бога может волновать такая мелочь. Однако мы все слышали о Видехе, царстве к западу от нас, где весь урожай погиб, потому что там не соблюдали подобные обряды. Видеха располагалась гораздо ближе к горам, и смертоносные оползни со склонов унесли много жизней. Лучше не рисковать.

Но сейчас я была счастлива и довольна, бродя на легком ветерке и наслаждаясь красотой природы. Задумавшись, я обогнула живую изгородь, наткнулась на какой-то каменный столб и тяжело рухнула на землю. Неужто тут поставили новую статую? Я подняла глаза на то, обо что споткнулась. Через мгновение до меня дошло, что это просто очень высокий мужчина, который обеспокоенно смотрит на меня сверху.

– Мне очень жаль, дэви. Позволь тебе помочь?

Я взяла протянутую руку, странно тонкую для такого крупного мужчины, и он поднял меня на ноги.

– Спасибо. Прошу прощения за мою неуклюжесть. Я думал, здесь никого нет.

Я не знала, кто это, но одет он был прекрасно. Наверное, кто-то из знатных гостей, приехавших на праздник.

– Не стоит извиняться, я тоже так думала. Кажется, нас не представили друг другу, арья. Я Кайкейи.

Я намеренно опустила свой титул. За оскорбление царской власти грозило уголовное наказание, и мне не хотелось пугать этого человека – хотя по виду он был не из тех, кого легко запугать.

Более того... он выглядел вообще не вполне человеком.

Его темно-коричневая кожа, казалось, слабо светилась – или это был отсвет убывающего солнца? Волосы, уложенные в незнакомой мне манере, завивались так туго, что казалось, будто у них есть собственные мышцы. А глаза его сияли, как драгоценные камни – блестящие, темно-оранжевые, с красными крапинками. Нечеловеческие глаза. Я уже видела такие однажды – в чаще леса у берегов реки Сарасвати. Сердце у меня забилось быстрее, и я невольно сделала шажок назад.

Но огонек узнавания, вспыхнувший в его глазах, был вполне человеческим, и это пригасило мою панику.

– Рани Кайкейи! – воскликнул он. – Рад познакомиться с тобой. Я Равана из Ланки.

Это было неожиданно. Я знала, что Равана будет нашим гостем в этот вечер, но не ожидала, что он танет бродить по садам. Я тут же отвесила поклон.

– Рада знакомству с тобой, раджа.

Царство Раваны располагалось на острове, у самой южной оконечности известного нам мира. Оно давно страдало от неблагосклонности и кар богов, и Равана отправился в паломничество в горы, чтобы снискать милость Шивы. Это было долгое путешествие, полное опасностей, и все знали: он надеется, что оно принесет удачу его народу.

Когда Дашаратх рассказал мне о приезде Раваны, я удивилась: зачем такому, казалось бы, набожному вождю понадобилось такое паломничество? Но теперь, глядя на него, поняла. В его жилах текла кровь ракшасов.

– Не уверен, что тебя так уж обрадовало, когда я сбил тебя с ног, – сказал он, и я невольно рассмеялась. Пугающий цвет его глаз смягчался светящейся в них добротой.

Я покачала головой.

– Сама виновата. Как уже сказала, мне следовало внимательнее смотреть, куда иду.

– Понимаю. Иногда я сам брожу в задумчивости часами напролет.

Он присел на ближайшую скамейку, и я, очарованная его непринужденной манерой разговора, опустилась рядом.

– И о чем же ты думаешь? – спросила я.

Гость приподнял брови, словно удивившись моему вопросу.

– О том, как научиться летать, например, – сказал он.

– Летать? Как птицы?

Я была заинтригована.

– Да. Я пытаюсь найти способ сделать так, чтобы мы, разумные существа, могли подняться в небо, – объяснил он, и взгляд мужчины стал отсутствующим. – Если птицы, не имеющие ни языка, ни инструментов, могут летать, то почему мы на это не способны?

– Птицы умеют говорить, – тут же ответила я. – Мы их не понимаем, но это не значит, что они не разговаривают друг с другом.

Равана посмотрел на меня так, словно увидел впервые.

– И откуда ты это знаешь?

Щеки у меня покраснели.

– Читала, – пробормотала я. Я не могла раскрыть тайну отцовского дара, тем более незнакомцу.

– Не похоже, что такие сведения можно найти в свитке, – возразил Равана. – Но мне не дает покоя эта мысль. Если прицеплю себе пару крыльев и стану махать ими изо всех сил, я все равно не взлечу. Должно быть, птиц держит в воздухе что-то еще. Если бы я только мог поговорить с ними, разгадать, что дает им силу летать.

Я рассмеялась при мысли о том, что маленькие воробушки или зяблики могли бы рассказать этому человеку секреты своих крыльев. Интересно, не было ли это одной из тех тайн, которые знал мой отец, хотя и не мог ни с кем поделиться.

– Из этого вышло бы куда больше неприятностей, чем пользы.

Равана повернулся ко мне.

– Рани Кайкейи, ты все-таки должна мне рассказать. Откуда у тебя такие познания?

Я сама себя загнала в ловушку. Нужно было как-то отвлечь его, и, не найдя ничего лучшего, я вошла в Плоскость Связи. К счастью, между нами уже образовался шнур цвета безоблачного неба. С этим можно было работать. Я послала ему мягкую просьбу: «Оставь этот разговор».

Он нахмурил брови и тряхнул головой, словно отгоняя муху.

К моему изумлению, просьба отскочила от него, совсем как я сама только что на садовой дорожке. Такого еще никогда не случалось! Я нахмурилась, на сей раз сосредоточившись, и послала ту же мысль еще раз, более настойчиво.

Равана вскочил на ноги.

– Что ты делаешь?

– Ничего! – ответила я слишком поспешно.

– Ты колдунья? – спросил он, делая шаг назад. Черты его лица исказились, брови сошлись вместе, а губы сжались в мрачную гримасу. На мгновение он стал похож на чудовище из сказок, из моего кошмара в лесу. И все же, как бы пугающе мужчина ни выглядел, такое поведение выдавало его собственный смертельный страх.

– Нет, конечно же, нет!

– Я услышал твою просьбу у себя в голове, – сказал он. – Это какая-то магия.

– Что за нелепость! – Я поднялась, приняв оскорбленный вид. – Я не потерплю таких наветов.

Но он шагнул ко мне, преграждая путь.

– Зачем же так резко? – спросил он. – Прости меня. Я был груб, но, пожалуйста, не уходи.

– Что тебе нужно? – спросила я, бросая взгляд на тропинку позади него.

– Всего лишь поговорить, – сказал он. – Я не хочу тебя обидеть, но ты владеешь магией. Это точно: я ее почувствовал. Послушай, если поклянусь, что не причиню тебе зла. Тебя это успокоит?

Я опасливо кивнула. Такая клятва была для него делом чести.

– Клянусь великим богом Шивой, что ни единой живой душе не скажу ни слова из того, что ты расскажешь мне об этой магии, и не намерен употреблять ее во зло.

Я повторила его слова про себя, ища в них какую-нибудь лазейку, но не нашла.

– Что ты хочешь знать? – спросила я наконец.

– Все, – ответил Равана. – Может, пройдем в мои покои? Я хочу показать тебе кое-что – думаю, тебя это очень заинтересует.

Вот так я впервые в жизни раскрыла свой секрет. Рассказала о свитке, который нашла в подвале библиотеки дворца Кекайи. Рассказала о Плоскости Связи и своей способности влиять на других людей. Я всегда боялась, что такой рассказ прозвучит как бред безумца или, еще хуже, как ересь: ведь у истоков всей магии стоят боги, а моя сила исходила не от богов. Я не могла рассказать об этом никому – даже Мантхаре – из опасения навсегда потерять доверие. Но на Равану не так легко было влиять. Я чувствовала себя защищенной его клятвой, была польщена интересом, и слова сами хлынули из меня.

Когда мы добрались до его покоев, Равана проверил, нет ли там слуг, а затем отпер один из сундуков и начал рыться в нем. Через мгновение он достал четыре свитка из тонкой кожи.

– Это мои тексты по магии, – сказал он. – Я решил принести их на гору бога Шивы в надежде, что, может быть, в этом священном месте смогу найти им применение. Думал, что они помогут мне в исследованиях полетов. Но сам я никогда не владел магией. И теперь вижу, что они с самого начала предназначались не для меня. Они для тебя.

Это был поистине драгоценный подарок, тем более незнакомке. Я покачала головой.

– Это слишком.

– Прочти их, – настаивал Равана. – Время у тебя есть. Если сумеешь разобраться в них, оставь себе. Знаниями нужно делиться.

Я понимала, что вежливость требует от меня более энергичного протеста, но уж очень мне хотелось прочитать эти свитки. В библиотеке Кекайи мне так и не удалось найти больше ничего о магии, а в Айодхье я даже искать боялась. Не устояв перед искушением, я взяла свитки и стала разворачивать их на изящном письменный столе из тикового дерева в углу.

Первый оказался трактатом с выцветшими изображениями пяти элементов, нарисованными пером и красками: оранжево-красный огонь, темно-синяя вода, бледно-серый ветер, зелено-коричневая земля и желтая молния. Под каждым элементом была написана мантра. Для того чтобы создать его?

Я произнесла каждую мантру по очереди, сосредоточившись, как при входе в Плоскость Связи. Когда я произнесла последнюю, пальцы коснулись страницы, и я почувствовала легкое покалывание. Меня пронзила дрожь волнения, но повторить это ощущение я не смогла.

Следующий текст было почти невозможно расшифровать. Мне удалось понять, что сила, содержащаяся в нем, открыта последователями бога Брахмы, но и только.

Большая часть магии в этом мире принадлежала богам – я знала это. Но все же было обидно убедиться в этом вот так. Я развернула третий свиток, ожидая того же, но...

Он был посвящен Плоскости Связи. Я сразу узнала язык.

Быстро прочитала текст, так что строчки почти расплывались в глазах. А затем в недоумении прочитала еще раз, медленно.

Тут не было ничего о личных связях. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что речь идет о связях между другими людьми. Мантра в свитке значилась другая, не та, что была мне уже знакома как дыхание. Эта мантра, по всей видимости, позволяла получить доступ к новой грани Плоскости. Ниже объяснялись техники концентрации, позволяющие усиливать или ослаблять эти связи по своему усмотрению.

Сердце заколотилось у меня в груди: я вспомнила тот день в лагере, когда Дашаратх увидел, как я управляю колесницей, и поспорил с главным конюхом. Тогда я увидела такую связь. Правда, связь между ними была неуловимой, не желала даваться мне в руки. Но если бы я знала эту мантру, то, возможно, смогла бы прикоснуться к ней.

Меня охватывало нетерпеливое предвкушение при мысли о том, что я могу сесть за стол совета и влиять не только на свои отношения с кем-то, но и на сами союзы и противостояния. Передо мной открывались невероятные возможности, и я старалась сдержать волнение.

Оглядевшись по сторонам, я поняла, что Равана удалился в другую комнату, чтобы дать мне изучить свитки в одиночестве.

– Раджа? – позвала я. Равана немедленно появился. – Можно, я испытаю кое-что на тебе?

– Конечно. – Лицо у него засветилось: его волнение было отражением моего. – Что я должен делать?

– Просто стой здесь, – сказала я и сконцентрировала взгляд на его солнечном сплетении, повторяя про себя мантру. Почти сразу почувствовал слабый проблеск чего-то, но он тут же ускользнул. Ну ничего.

Я попробовала еще раз, очистив свой разум от всего лишнего и повторяя слова более энергично. Мир закачался, как будто кто-то тихонько потянул коврик у меня из-под ног.

Странная пелена опустилась на все окружающее, окутав его серым светом. А центром этого потускневшего мира был Равана и паутина уз, расходившихся от него в виде целого гобелена светящихся нитей.

– Невероятно, – выдохнула я, шагая к нему. Я сдерживала желание пригнуться, зная, что нити на Плоскости Связи ненастоящие. До сих пор я никогда не видела нитей, которые не двигались бы вместе со мной. Казалось, в них можно запутаться и оказаться в ловушке или протянуть руку и дотронуться. Земля под ногами оставалась твердой, хотя мир вокруг потерял краски, сделавшись мутно-серым. Но я чувствовала, что нахожусь уже не вполне в своей реальности. Подняв руку, легонько коснулась нитей, однако пальцы прошли сквозь них. В конце концов, это была всего лишь магия.

– Что это? – спросил Равана.

– Ты почувствовал, когда я пыталась применить свое искусство к тебе, да? – спросила я. Он кивнул. – Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас.

Я выбрала самую яркую и прочную связь и послала по ней поток энергии, ничего не меняя и не предлагая, просто пытаясь дать ей голос.

– Моя жена... – тут же отозвался Равана. – Мандодари. Не знаю, что ты сделала, но я теперь не могу не думать о ней. Она бы тебе понравилась. Она необыкновенно умна и красива, великий дар для нашего царства. Я так люблю ее... – Он нахмурился. – Думаю, это твое влияние – ты вытянула из меня это.

– Невероятно, – сказала я, с трудом заставляя себя поверить в происходящее. – Если позволишь, я бы хотела попробовать кое-что сделать с кем-то, кто тебе не слишком дорог.

– Только не с моей женой, – сразу же сказал он.

– Нет-нет. – Мой взгляд упал на совсем тоненькую зеленую ниточку. – Кто это?

Я чуть-чуть тронула ее.

– Я вижу незнакомца, которого встретил во время своих странствий несколько лет назад. Мы устроились с ним на ночь в одной пещере, когда шел дождь.

– Тебе до него нет дела?

– Никакого. Я и не вспоминал о нем с той ночи.

– Прекрасно, – сказала я и сосредоточилась на связи, подпитывая ее энергией. Прямо на глазах она раздулась вдвое, а затем и втрое.

– Он мне нравится, – задумчиво сказал Равана. Нить задрожала, и я не могла ее усмирить. Она раз за разом ускользала от моего мысленного прикосновения. – Очень нравится. Может, стоило предложить ему должность на Ланке?

Я послала еще один толчок, и это было уже лишнее. Связь оборвалась, как я ни пыталась помешать этому, и оба конца рассыпались в прах, в точности так же, как моя связь с Нити много лет назад.

– Нет. Я его ненавижу. – Голос у Раваны был озадаченный. – Понятия не имею, за что, но ненавижу. Ты что-то поменяла? Это то, что ты обычно делаешь?

Я моргнула, и плечи у меня устало поникли. Я отпустила Плоскость Связи, и серая пелена рассеялась. Мир снова сделался цветным, а у меня пошла кругом голова.

Что это за странное, бесцветное место, где я была только что? Несколько мгновений я озиралась вокруг, совершенно сбитая с толку, прежде чем меня осенило. Этот мир и есть Плоскость Связи – по-настоящему иной мир, в полушаге от нашего. Раньше я видела лишь малую его часть, только свои связи. А теперь передо мной была настоящая Плоскость, удивительная и неизведанная. Теперь мне самой не верилось, что я могла быть такой невеждой.

Но пользоваться ей было нелегко. В детстве, когда я только что открыла для себя нити и начала с ними работать, у меня потом каждый раз было такое чувство, будто я трижды обежала кругом весь дворец. Со временем я привыкла, приноровилась. Теперь же опять еле стояла на ногах.

Придется заново набираться сил для этого нового мира.

Я подняла глаза на Равану и поняла, что он ждет ответа.

– Не совсем. Раньше я никогда не делала ничего подобного. А необычнее всего ты сам. Ты первый, кто смог заметить то, что я делаю. До встречи с тобой я и не думала, что такое возможно. Спасибо, что позволил мне провести такой опыт. Этот очень ценные знания.

Я прижала свиток к груди, чувствуя прилив энергии от изумленного восторга.

– Я наполовину ракшас, – признался Равана. – Вот почему я могу чувствовать твою магию. И поэтому до какой-то степени могу ей сопротивляться. Рани Кайкейи, ты должна оставить себе этот свиток. Бери их все. У тебя талант.

– Ты же меня почти не знаешь, – запротестовала я. – С какой стати тебе делать мне такой подарок?

Он ответил просто:

– Мне кажется невероятным, что кто-то в нашем мире может овладеть магией. Я рад помочь тебе в этом чем могу.

По нашей связи я чувствовала, что он говорит правду.

– Никакой раджа не станет делать такое бескорыстно, – возразила я, потому что он мне нравился, и я не хотела злоупотреблять его добротой.

– Пожалуй. Ты поделилась со мной своей тайной, и я поделюсь с тобой своей. Что, если я расскажу тебе, как желаю, чтобы в мире действовала магия, надеясь, что она освободит нас из-под власти тех, кто сильнее?

– Ты имеешь в виду богов? – прошептала я, как будто боги не могли слышать все разговоры смертных.

– Их правила стесняют нас, правда ведь? – Равана пожал плечами, как будто его слова не были чудовищным богохульством. У меня екнуло в животе: если нас подслушают – или если боги не пропустят это мимо ушей, – нам придется худо, и царское происхождение не поможет. – Мое царство то и дело карают за каждое усовершенствование, за каждый шаг, который мы делаем по пути целительства и науки. Я иду к богу Шиве – буду умолять его пощадить нас, позволить идти вперед и вести других к просветлению, как мы считаем нужным.

– Что ты такое говоришь? – проговорила я сердитым шепотом. – Боги... – Я хотела сказать, что они хотят нам только хорошего, но губы произнесли только: – ...защищают нас.

Равана шагнул ко мне.

– Ты в этом уверена? Тогда почему они наказывают меня за прогресс? Или тебя, или кого-то еще, неважно?

Я двинулась к двери, старательно делая вид, будто не слышала его вопроса: не хотелось признавать того, что он всколыхнул во мне. Где-то в глубине души я услышала слова Раваны и почувствовала их правдивость.

Но все это было слишком. Передо мной только что открылся целый мир, а вместе с ним и возможности, которые сама я еще не до конца понимала.

Вероятно, у Раваны было более грандиозное видение будущего. Но он мужчина, ему можно так далеко уноситься в мечтах. Новая Плоскость Связи, возможности настоящего – мне было достаточно и этого.

– Я все еще не уверена, следует ли мне брать у тебя эти свитки, – сказала я. – Это как-то неправильно.

Он вздохнул.

– Хорошо. Давай просто уговоримся, что в обмен на свитки ты должна будешь оказать мне одну услугу, если это в твоих силах, и покончим на этом.

Символизм этого жеста решил дело.

– Спасибо, раджа Равана. Я искренне надеюсь, что когда-нибудь смогу отплатить тебе.

Я прижала свитки к сердцу и вышла из его покоев, размышляя о том, какую услугу могла бы ему оказать. Но вскоре я выбросила эту мысль из головы: мне казалось, что наши пути едва ли когда-нибудь пересекутся снова, и к тому же у меня были другие заботы.

Глава 14

Благодаря необычайному дару Раваны весь мир раскрылся передо мной в буйстве красок. Я научилась видеть всю Плоскость Связи одновременно и часами блуждала в ее сверкающих паутинах. Тонкие оранжевые и красные нити образовывали огненные дорожки вокруг дворца, голубые и зеленые текли чудесными реками по всем уголкам двора. На фоне блекло-серых оттенков, окрашивающих все вокруг, когда я входила в Плоскость, связи выделялись особенно ярко. У Плоскости был свой собственный ландшафт, и я чувствовала себя ее богиней.

Но оставалось одно затруднение, которое невозможно было разрешить с помощью Плоскости Связи. Шла неделя за неделей, я снова и снова ложилась в постель мужа, однако на моем лунном цикле это не отражалось. Каждую луну у меня шла кровь, и я никак не могла произвести на свет наследника. Уединившись в своей комнате, я перебирала в уме всевозможные объяснения своей бездетности. Мои редкие вечерние прогулки верхом. Мои выходы в Плоскость Связи. То, что боги отвернулись от меня.

Тяжелее всего было переносить разочарование Каушальи и Сумитры. Каушалья сама давно отказалась от мысли, что когда-нибудь родит радже ребенка, а я уже стала считать ее настоящей подругой. Мне было стыдно, что я обманула ее ожидания, и грустно, что это причиняет ей такую боль. После всех ухищрений, на которые пустилась, чтобы стать невестой Дашаратха, теперь я была лишь никчемной третьей рани.

Когда Дашаратх призвал меня в свои покои спустя почти пятнадцать лун после моего переезда в Айодхью, я оттягивала этот момент как могла. При одной мысли о новой попытке меня выворачивало наизнанку. Мантхара вытолкала меня за дверь, напомнив, что, как бы я к этому ни относилась, Дашаратх – мой раджа, которому надо повиноваться.

Ноги предательски несли меня вперед, как бы ни протестовал разум. Я стояла возле покоев мужа, размышляя о том, нельзя ли на минутку воспользоваться моим влиянием на Дашаратха и заставить его забыть о своих желаниях. Наконец я подняла руку, готовясь постучать. Дверь распахнулась еще до того, как я до нее дотронулась, и появилось веселое лицо Сумитры.

Я моргнула. Неужели Дашаратх теперь хочет, чтобы нас было трое?

– Вот она! Не нужно посылать за ней служанку, – сказала Сумитра, знаком приглашая меня внутрь. Я прошла за ней через покои.

– Хорошо.

Дашаратх сидел на краю кровати, а Каушалья – на полу у его ног. Сумитра опустилась на колени рядом с ней, и я заставила себя принять такую же покорную позу. По крайней мере, сегодня от меня, кажется, не потребуют исполнения супружеских обязанностей.

– Я полагаю, есть причина тому, что ни одна из вас не смогла выносить в своей утробе ребенка, – сказал Дашаратх. Он говорил быстро, словно ему не хотелось произносить эти слова. – Эта причина – я.

Я чуть не повалилась на Сумитру, пытаясь скрыть свое удивление. Мужчины никогда не признавали своей ответственности за отсутствие детей – это было женское проклятие.

– Я не отправлял должным образом ритуалы для богов. Был слишком озабочен расширением наших территорий и удовлетворением нужд царства и пренебрегал своей духовной ролью. В этом царстве уже несколько поколений не было яджны. Вот боги и наказывают меня, не давая наследника.

Ах, вот оно что. Это было понятнее.

– Как же мы исправим это, раджа? – пробормотала Каушалья.

– Через две недели я устрою великую яджну. Мы принесем в жертву наших лучших животных, предложим нашу лучшую пищу и будем молиться, чтобы одна из вас родила ребенка.

Сумитра захлопала в ладоши, но к тому времени я уже достаточно хорошо знала ее повадки, чтобы понять: она просто притворяется. Она считала себя безнадежно бесплодной, несмотря на очевидную возможность того, что в этом виноват Дашаратх.

– Что мы должны сделать, чтобы подготовиться? – спросила она.

– Я посоветовался с городскими мудрецами. Они сказали, что есть ритуалы очищения, которые вы должны пройти. Наш придворный мудрец научит вас. И в следующие две недели вы должны поститься.

Хоть и знала, что мне такие ритуалы вряд ли помогут, я все же готова была попытаться – не только ради себя и своего царства, но и ради обещания, данного Дашаратхом в тронном зале моего отца.

И я заставила себя пройти все приготовления к яджне. Две недели я постилась, питаясь одной водой и изредка фруктами и скрывая свое раздражение тем, что Дашаратху, как мужчине, позволялось есть сколько угодно. Это было еще одно неравенство, о котором я до сих пор не подозревала. Сколько бедных женщин проходят через подобные ритуалы, вынужденные обходиться лишь несколькими глотками воды? А скольких заставляют поститься во время месячных? Это мелкое унижение было не так страшно, как законы, запрещающие женщинам выступать на публике или обрекающие незаконнорожденных дочерей на нищету, и все же меня оно раздражало.

Ко дню яджны уже никто из нас не мог сдерживать досаду. Дашаратх обещал нам после этого огромный пир, но награда казалась такой далекой, когда служанки будили нас до рассвета, чтобы умыться.

– Мудрецу Ришьясринге лучше поторопиться, – проворчала Сумитра, когда мы начали одеваться. Ее обычно солнечное настроение совсем угасло при мысли о том, что придворный мудрец может и задержаться.

– Я готова съесть всех животных, которых они принесут в жертву, – добавила Каушалья, натягивая новое платье с излишней силой.

Из моей груди в ответ вырвался стон.

– А я готова съесть самого мудреца Ришьясрингу.

Они обе уставились на меня, и я подумала, что хватила через край, но тут же по комнате раскатилось эхо хохота.

– Маловато на нем мяса, – пошутила Сумитра.

– Ну, у него есть рога и маленький хвостик. Возможно, он похож по вкусу на козлятину, – проговорила Каушалья удивительно ровным голосом, не вязавшимся с такой нелепицей. Среди придворных было известно, что мать Ришьясринги была апсарой – духом-танцовщицей при дворе богов, на которого было наложено проклятие – жить в образе оленя. Боги любили напоминать апсарам, где их место, чтобы те не слишком гордились своей красотой. Брахма и Ахалью создал для того, чтобы принизить апсар.

Ришьясринга, рожденный от отца-человека и божественной оленихи, стал знаменитым мудрецом, хотя чем-то походил на свою мать.

– Еще несколько часов. Вот солнце сядет, и можно будет поесть.

Мой желудок заурчал в знак согласия.

– Знаете, чего я хочу? – спросила Сумитра. – Кхира. Я хочу кхира.

Я изобразила звук рвоты.

– Терпеть не могу кхир. Даже такая голодная, как сейчас, я, пожалуй, не стала бы его есть. Он такой... комковатый.

Каушалья потрепала меня по плечу.

– Если ты готова съесть мудреца Ришьясрингу, то и кхир съешь.

– Я бы так уверенно не утверждала, – возразила я. – Но на празднике будет много других десертов. Гулаб джамун – вот их я хоть сотню съела бы.

Удивительно вкусное жареное тесто, пропитанное сахарным сиропом со вкусом розы, было моим любимым десертом, сколько я себя помнила.

– Только если и для меня найдется сотня, – сказала Каушалья. – Иначе я устрою с тобой драку за них.

Я рассмеялась.

– Проиграешь.

– Я проиграю? – переспросила Каушалья. Голос у нее был холодный, и я снова забеспокоилась, не слишком ли у меня от голода развязался язык. Но тут Каушалья захихикала. Голод сделал из нас всех истеричек. Одевались мы с трудом. Когда наши служанки вошли в комнаты, солнце едва поднялось над горизонтом. Их ловкие пальцы расстегивали и заново расправляли наши одежды, надевали украшения.

Аша тайком принесла нам всем по маленькому персику, и, несмотря на то что нам не полагалось есть до самого пира, мы проглотили их так, словно это было самое вкусное блюдо во всем царстве.

– Только еще больше есть захотелось, – простонала я и, пока никто не видел, быстро слизнула с пальца капельку сока.

Аша лишь усмехнулась.

– Не за что.

Она держалась со мной гораздо фамильярнее, чем обычно позволяют себе слуги. Она стала мне подругой, и толстый витой шнур между нами это доказывал.

Внезапная печаль пронзила меня: ее повадки напомнили мне о Юдхаджите. Я очень скучала по нему. Он был неправ, когда отослал меня из дома, даже если и оказался прав по поводу моей жизни в Айодхье. Я могла бы переступить через свою гордость и извиниться – ради возможности вернуть брата. Но дверь была закрыта, связь разорвана.

Я шла на яджну, дрожа от утреннего холода. Мы все были одеты в простые желтые хлопковые сари, которые почти не согревали. Мудрец Ришьясринга зажег священный огонь, и, несмотря на дым, я была рада теплу.

Большая часть церемонии прошла в тумане грусти, голода и усталости. Мудрец читал молитвы и велел Дашаратху повторять за ним священные слова. Нас время от времени просили окропить огонь водой, произнести мантру, поднести к пламени цветы или фрукты. Мудрец соскреб пепел с костра и приложил большой палец к нашим лбам, отметив нас как жен Дашаратха. По его приказу мы поднялись на ноги и трижды совершили обряд прадакшины, обходя вокруг статуй богов и пламени и раскаиваясь в греховных поступках прошлого. Я думала о Нити – о том, как глупо потеряла ее дружбу. Думала о Юдхаджите – о том, что, даже если он был виноват передо мной, именно моя жестокость решила нашу судьбу. И еще передо мной промелькнуло лицо матери, хоть это и не я вынудила ее уйти. Скольких же людей я уже потеряла!

Я ходила вокруг пламени в оцепенении, не поднимая глаз. Мой разум был затуманен, я почти отрешилась от мира. Наверное, именно поэтому не заметила ничего, пока Сумитра не закричала:

– Кайкейи! – И не потянула меня за руку назад. Я споткнулась и почувствовала спиной чудовищный жар.

«Никогда не своди глаз...»

Я обернулась к священному костру. Но его уже не было: вместо него надо мной возвышался столб сплошного пламени. Не успела я отскочить, как из огня возникла мужская фигура. Он шагнул вперед, и его взгляд сразу же упал на меня. Несмотря на жар, по спине у меня пробежала дрожь. Я узнала его.

Агни, бог огня.

Его волосы и глаза были цвета расплавленного золота, а кожа – огненно-красной. От него исходил яркий свет, словно от солнца. Он навис надо мной – огромный, даже выше, чем полуракшас Равана.

– Почему ты не склоняешься передо мной? – спросил он потрескивающим голосом. Краем глаза я видела, как все остальные, даже Дашаратх, опустились на колени.

– Не знаю, – ответила я. Ложь не шла с губ. От Агни волнами исходила необузданная сила.

– Кайкейи, – произнес он, и каждый слог звучал у меня в голове как удар гонга. Он подошел и приподнял одним пальцем мой подбородок. То место, к которому он прикоснулся, мгновенно обожгло болью. Он приблизил мое лицо к своему, и я едва сдержала крик от невыносимого жара.

Однако я заставила себя взглянуть в его пылающие золотые глаза. Я не проявлю слабости перед богами, как бы больно они мне ни делали.

Губы Агни искривились в ухмылке.

– Рани Кайкейи. Мы ждали тебя.

Я моргнула.

– Ждали? – переспросила я, дергая подбородком, чтобы высвободить его из руки Агни. Прохлада, облегчение.

– Ты думаешь, мы обходим тебя вниманием ради собственного удовольствия? – спросил он шепотом. – На то есть причина.

– Почему? – требовательно спросила я. – Что я сделала?

Меня саму ужасно злило то, с какой силой я желала услышать ответ.

– Дело не в том, что ты сделала, – ответил Агни уже без тени веселья. – Дело в том, что ты сделаешь.

– Что я сделаю? – спросила я. – Скажи мне, и покончим с этим.

По толпе за моей спиной пронесся тихий ропот. Половина Айодхьи собралась, чтобы увидеть яджны. И теперь они смотрели, как Агни отличил среди всех третью жену раджи. Как я объясню это Дашаратху и остальным?

– Я не могу тебе сказать, – ответил он. – Но те, кого коснулись боги, недоступны для чар богов. Отвержены. Ты отвержена.

Он отошел от меня и направился прямо к Дашаратху.

– Те, кого коснулись боги? – крикнула я ему вслед. – Что это значит?

Но он уже забыл обо мне и смотрел на раджу.

В руках бога появился маленький серебряный горшочек, и Дашаратх кивал и улыбался, простершись ниц, чтобы коснуться ног Агни.

Мне удалось овладеть собой и войти в Плоскость Связи. Не знаю почему, но в этой пугающей ситуации чутье подталкивало меня туда, где у меня есть власть. Все вокруг заволокло серостью, и я стала искать Агни, надеясь получить ответ.

Но его там не было.

В Плоскости Связи исчезла даже его тень. Пространство передо мной было пустым. Я протянула руку, надеясь что-то нащупать в том месте, где должен был стоять бог. Но там ничего не оказалось.

– Накорми этим кхиром трех своих жен, – прорычал Агни. Я отдернула руку, выйдя из Плоскости, и увидела, что Агни все еще стоит рядом с Дашаратхом. Я моргнула, чтобы снова вызвать магические нити, и бог снова исчез.

– Когда выпьют его, – продолжал Агни, – они родят тебе крепких сыновей.

Его голос стал таким громким, что теперь его слышала вся толпа, а может, и весь город.

– Благодарю тебя, мой господин, – сказал Дашаратх. – Мы недостойны твоего благословения.

Агни отступил назад, и пламя взметнулось, поглощая его, пока он не стал неразличим среди языков огня. В мгновение ока огонь угас до своих обычных, земных размеров.

Я подняла руку к подбородку, ожидая нащупать ожог, но под пальцами была лишь гладкая кожа.

– Что он тебе сказал? – прошептала Сумитра, подойдя ко мне. Каушалья встала по другую сторону от Сумитры.

– Он хотел знать, как я посмела ему не поклониться, – прошептала я в ответ. – Я попросила прощения. Объяснила, что ослабела от голода и была не в себе.

– А что ты кричала ему вслед?

– Мольбы о прощении, – сказала я. Объяснение вышло неубедительным, и я торопливо проверила нашу связь.

– Если ты просила прощения, ты получила его. Выбрось это из головы. Боги не жестоки.

Сумитра выпрямилась, когда Дашаратх подошел к Каушалье с кхиром. Я взяла ее за руку и сжала ее, пытаясь поблагодарить. Она сделала то же в ответ. Каушалья поднесла квир к губам и долго пила. Когда горло у нее задвигалось, у меня забурчало в животе. Я действительно терпеть не могла кхир. На вкус он был тошнотворно сладким, как давно перезревший плод. Это была единственная сладость, которую я не переваривала. Даже тут боги посмеялись надо мной.

Каушалья закончила пить и передала сосуд Сумитре. Та сделала несколько глотков, а затем протянула сосуд мне. Я заглянула в серебряный горшочек, и от вида сливочного рисового пудинга мой пустой желудок забурлил. Я поднесла сосуд к губам, задержала дыхание и сделала два быстрых глотка. Когда я прервалась, чтобы отдышаться, густая масса на языке вызвала тошноту. Я не могла заставить себя сделать еще хоть глоток.

И передала сосуд обратно Сумитре.

– Не хочу пить больше, чем мне положено, – прошептала я. Возможно, другие увидят в этом жесте великодушие и смирение, а не просто глубочайшую ненависть к кхиру. Я видела, как Сумитра борется с собой, но сразу поняла, что голод и желание избежать пристального внимания публики одержат верх. Она проглотила все, что осталось.

Дашаратх поднял пустой горшок и показал толпе.

– Готово!

Кхир бурлил у меня в животе. Я сосредоточилась на одном: вдох, выдох, вдох, выдох. Скоро мы будем во дворце, скоро мы будем на пиру – скоро, скоро, скоро.

Глава 15

– Что тебе сказал Агни? – спросила Мантхара, как только я вошла в свои покои.

Я знала, что не смогу ей солгать.

– Сказал, что они ждали меня.

– Они?

– Полагаю, он имел в виду богов, – сказала я, опускаясь на кровать. И слегка отвернула лицо в сторону, чтобы Мантхара слышала мои слова. Не хотелось повторять отвратительную правду.

– Он сказал, что боги оставили меня.

Мантхара долго молчала.

– Мне очень жаль, – сказала она наконец.

Я подняла на нее глаза, потрясенная ее серьезным тоном. Дупатта, которой Мантхара часто покрывала волосы, съехала вперед, отбрасывая тень на лицо. Ее темные глаза были совсем черными, полными печали.

– Все это время я твердила, что ты ошибаешься, когда говоришь, что боги тебя не слышат. Обходилась с тобой как с глупым ребенком.

Ее слова согрели меня. Она мне поверила.

– Я и правда глупая, – признала я через мгновение. – Иногда. Но я знала, что это правда.

– Он сказал, почему они так поступили с тобой? Ты же не совершила никаких страшных грехов.

– Он сказал... – Я умолкла, обдумывая сказанное Агни, и отчаяние разлилось по моим жилам. Агни был могущественным богом, который выступал в роли проводника, доставляющего подношения смертных на небеса. Но на сей раз он принес нам что-то от богов – а заодно передал мне послание. Такой поворот не сулил ничего хорошего. – Он сказал, что меня коснулись боги. Что чары богов не могут действовать на таких, как я.

– Коснулись боги... – повторила Мантхара, положив прохладную руку мне на голову. Я сказала себе, что благоговейное изумление в ее голосе мне просто чудится. В душе я понимала, что слова Агни были не благословением, а проклятием. – Я всегда знала, что ты предназначена для чего-то великого, но это...

– Я не предназначена для чего-то великого, Мантхара. Я предназначена для чего-то ужасного. Он сказал, что я отвержена из-за того, что сделаю.

И снова зарылась лицом в постель, чтобы скрыть слезы, катившиеся по щекам. Я не могла представить себе, что такое могу совершить. Но навлечь на себя такой гнев богов с самого рождения... Не так ли чувствовала себя Ахалья, зная, что глаз Индры всегда устремлен на нее? Или когда ее муж вернулся, и она застыла в этот последний миг между невинностью и приговором, зная, что должно произойти, но бессильная это предотвратить?

Я всего лишь желала свободы для себя, а теперь, наверное, и для других. В этом нет ничего дурного. Ведь так?

– Боги уничтожили бы тебя, если бы решили, что ты станешь источником чего-то ужасного. – Мантхара провела пальцами по моим волосам, и я невольно расслабилась. – Ты призвана помочь миру.

– Он не смотрел на меня как на ту, кто может помочь миру, – возразила я. Но Мантхара не могла этого понять. Она любила меня. – Он смотрел так, будто я – зло.

– Я знаю тебя всю жизнь, – сказала Мантхара. – Зла в тебе нет ни капли.

– Значит, я еще стану злой. – Голос у меня дрожал, но Мантхара видела меня и в худшие моменты слабости. Сейчас я нуждалась в ее утешении.

Она не обманула моих ожиданий.

– Это целиком зависит от тебя. А теперь, если ты закончила с этими глупостями, надо бы отдохнуть. Твоему телу еще предстоит работа. – Она села на стул рядом с моей кроватью. – Рассказать тебе сказку?

Я была уже не маленькая, прошло много лет с тех пор, как Мантхара рассказывала мне сказки. Но я кивнула, легла в постель и почувствовала, как ее голос омывает меня, когда она рассказывает о Савитри и Сатьяване. Я уже слышала эту историю о том, как храбрая Савитри торговалась с Ямой, самим богом смерти, за жизнь своего мужа Сатьяваны. Яма предложил ей любое желание, кроме жизни Сатьяваны, и тогда она пожелала, чтобы у нее с мужем было сто детей. И тогда Яма вернул Сатьявану к жизни.

В детстве эта сказка казалась мне скучной: в ней ведь не было ни борьбы, ни опасностей, ни волшебных даров, ни захватывающих побегов – просто разговор женщины и бога. Но теперь я словно услышала ее заново. Женщина, говорящая с богом как равная. Женщина, спасающая своего мужа. Женщина, перехитрившая смерть. Мне было приятно на несколько минут представить себя Савитри, хотя в глубине души я понимала, что ее путь не для меня.

Когда сказка кончилась, я почувствовала себя спокойнее, умиротвореннее. А когда на секунду открыла глаза, перед тем как погрузиться в сон, Мантхара все еще сидела рядом.

Может, я и была невосприимчива к магии богов, но о Дашаратхе этого сказать нельзя. Кхир, который мы выпили, позволил его семени задержаться в нас, и вскоре мы все набухли младенцами.

Я знала, что, если рожу сына, клятва Дашаратха сделает меня самой главной женщиной в царстве. И так же твердо была убеждена, что, хотя Дашаратху и обещали крепких сыновей, мне боги пошлют дочь – просто чтобы посмеяться.

Я не хотела приводить дочь в этот мужской мир, в мир, который будет заглушать ее мысли еще до того, как она успеет их произнести. Кто знает, сколько еще женщин испытывали такой же страх, въевшийся в самые кости. Может, и моя мать тоже. У меня сводило живот, я не могла уснуть по ночам, думая о том, что все может рухнуть.

Я должна была изменить это.

Я должна была построить мир, где мою дочь муж не изгонит по своей прихоти, где для того, чтобы ее мнение ценилось, не придется спасать жизнь мужа в бою. Мысль о том, что моя дочь отправится на войну, ощущалась как ноющая боль, которую я не могла унять. Я не спала ночи напролет, не могла дышать от страха. Ведь у меня не всегда получится ее защитить. Поскольку я была оттеснена в сферу самых малозначительных дел, у меня оставалось слишком много времени на раздумья об этом отдаленном будущем – своем и дочери, и я думала об этом, пока не начинала чувствовать, что грудь разрывается от страха, и ребра трещат под его тяжестью, будто хрупкое дерево.

Но потом вместе со страхом пришла ясность. Я была рани и имела место в совете – если кто-то и мог изменить положение дел, то только я. Нужно попытаться.

Мудрецы ясно выразили волю богов, установив правила, согласно которым женщины должны быть изолированы и защищены. Но на самом деле это была очень слабая защита. Если боги уже приписали мне какие-то злодейства, то терять будет нечего, если я брошу им вызов. Значит, я так и сделаю.

Я не могла изменить мысли богов, но мысли людей могла. Равана сделал мне грандиозный дар, и я стала размышлять, чего могу добиться с его помощью. Как сделать это царство лучшим домом для моей дочери, чем была Кекайя для меня или моей матери. Сделать царский двор открытым для женщин. Разрешить женщинам учиться в открытых школах при рынках. Разрешить женщинам держать на рынке свои лавки и, может, даже владеть собственностью. Тогда невозможность выйти замуж перестала бы быть пожизненным приговором.

Я перебирала в голове эти возможности, будто струны на Плоскости Связи, просчитывая вероятные трудности. Более традиционные мужчины, как я понимала, будут недовольны – советник Дашаратха по религии до сих пор едва терпит мое присутствие, хотя и держит язык за зубами при моем муже. Но, может, мне удастся ослабить их связи с Дашаратхом и его ближайшими советниками, а остальных привязать к себе.

Это требовало долгой и тщательной работы, к которой я не могла приступить до окончания беременности: придворные целители недвусмысленно заявили, что мне нельзя перенапрягать свой ум и тело, – но я снова начала верить в себя.

После второго пропущенного цикла я написала отцу письмо, в котором коротко рассказала о яджне, кхире богов и одновременной беременности всех жен Дашаратха. Напомнила об обещании, данном Дашаратхом не так давно, и, играя роль послушной дочери, попросила его молиться о том, чтобы у меня родился сын. Я представила, как он обрадуется, когда прочтет это, и мне стало тепло от мысли, что он может гордиться мной – хотя я все равно думала, что рожу дочь.

И Юдхаджиту я тоже решилась написать, хотя мы не общались уже больше года. Первое письмо – с бессвязными путаными извинениями – я бросила в огонь. Может, мне и было за что извиняться, но вина тут была не только моя. Моя гордость хоть и уменьшилась, но все еще не позволяла мне пойти на уступки первой.

В конце концов я почти скопировала свое письмо отцу, а о чувствах вообще не стала упоминать. Теперь, сказала я себе, даже если брат не захочет отвечать, меня это не ранит.

Почти через месяц Мантхара передала мне толстый пакет из Кекайи. Несколько дней я не открывала его, думая, что это других братьев и всевозможных придворных заставили послать мне какие-нибудь пустые пожелания.

Это предположение оказалось верным, и мне хотелось кричать, когда я смотрела на тонкие полоски тростниковой бумаги, понимая, сколько ответов придется писать. Последнее письмо в пакете я едва не отложила не читая. Но перевернула его и узнала... почерк Юдхаджита. Один только вид его сразу же вернул меня в детство, когда мы упражнялись в написании писем в этой холодной каменной комнате и соревновались друг с другом, кто быстрее закончит. Меня охватила тоска по брату. Он написал мне!

На мгновение у меня помутилось в глазах. Я изо всех сил моргала, отчаянно пытаясь разобрать строчки.

Сердце заколотилось у меня в груди, и я вошла в Плоскость Связи, ощутив знакомый рывок, когда мир слегка качнулся под ногами. Я поднялась с кресла и стала медленно поворачиваться на месте, находя и отбрасывая связь за связью – они мерцали на фоне тусклой завесы, окутавшей все вокруг.

Вот она! Она была тоньше, чем раньше, и, возможно, именно поэтому я не замечала ее все то время, пока письмо добиралось до меня, но глубокий, яркий синий цвет узнавался безошибочно. Нить тянулась сквозь стену с окном, выходящим на запад, и я представила, как она пересекает равнины, пробирается через реки, вьется по городу, достигает огромного каменного дворца Кекайи и наконец входит в сердце моего любимого брата-близнеца.

Глава 16

Юдхаджит оказался прав. Вопреки всем моим планам родить дочь – вопреки всему, что я уже начала делать, чтобы подготовиться к воспитанию девочки в этом мире, – у меня родился сын.

Сначала, когда повитуха объявила, что мой ребенок – мальчик, я не поняла, что она имеет в виду. Потом по моему телу прошла дрожь изумления и облегчения: я ведь действительно не верила, что смогу родить ребенка, который будет жить свободно. Вспомнив, что отец назвал меня в честь своего царства, я назвала сына Бхаратой – в честь всего нашего континента.

Сына Каушальи, родившегося на день раньше моего Бхараты, назвали Рамой. Сумитра догнала нас через неделю – с милыми близнецами Лакшманой и Шатругной.

В две недели лишенный детей Дашаратх стал отцом четырех наследников. Мудрецы признали его сыновей свидетельством того, что боги улыбнулись Дашаратху, и провозгласили его великим и благочестивым правителем.

В первые минуты после родов Бхараты, лежа отупевшая, вся в поту, я смотрела в его чудесное личико и всем своим существом верила, что однажды он будет править.

Облегчение, которое я испытала от того, что у меня родился сын, было неописуемым – таким ярким и горячим, что я чуть не упала в обморок. Но прижала сына к себе, и его мягкая кожа пробудила во мне такую глубокую радость, что никакое облегчение не могло с ней сравниться. Я посмотрела в его глаза и дала ему два обещания. Что никогда не оставлю его, как моя мать моих братьев и меня. И что никогда не буду ничего делать с ним в Плоскости, никогда не стану рисковать этой связью.

В последние недели перед родами я размышляла о том, буду ли хорошей матерью. Вдруг я окажусь слишком странной для этого, слишком воинственной и мятежной? Но беспокойство было напрасным. Я быстро втянулась в уход за ребенком. В конце концов, у меня был многолетний опыт – я ведь когда-то помогала растить братьев, а в процветающей Косале у меня самой помощников было гораздо больше, чем в Кекайе.

Поначалу мы с Каушальей и Сумитрой занимались детьми в одиночку, совсем забросив нашу дружбу и ревностно оберегая каждую драгоценную минутку, которую могли провести с сыновьями. Но однажды вечером, через несколько лун после их рождения, Каушалья пришла в детскую Бхараты с рыдающим Рамой на руках.

– Все плачет и плачет, – объяснила она, и темные тени под ее неподведенными глазами сказали остальное. – С ним все в порядке, но... Я слышала от кого-то, что ты всегда знаешь, как успокоить Бхарату, и подумала...

Длинные паузы в ее речи, как будто ей стоило труда собраться с мыслями, заставили меня забыть об усталости.

– Дай его сюда, – сказал я, бросив взгляд на Бхарату, который лежал на коврике и при появлении брата засучил в воздухе маленькими кулачками. Я прижала Раму к себе и стала ласково укачивать его, поглаживая по голове и целуя в мягкие щечки. Он все еще плакал, но рыдания стихли, и я, не задумываясь, затянула ему песенку, которую пела своему младшему брату Рахулу, когда тот был чем-то расстроен. Я смутно помнила, как мама пела ее нам с Юдхаджитом давным-давно.

Рама затих, глядя на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь дотянуться ручонкой до моих губ, и я почувствовала, как тает мое сердце. Я продолжала петь, раскачиваясь из стороны в сторону, а Каушалья прислонилась к стене и медленно опустилась на пол.

– Как тебе это удалось? – прошептала она.

Глаза у Рамы уже закрывались, и я, прижав его к груди, понизила голос до успокаивающего воркования. Еще через несколько минут он крепко спал, и Бхарата тоже задремал. Мне не хотелось выпускать малыша из рук, но усталость сморила и меня. Я уложила Раму рядом с братом, улыбнулась, когда они во сне повернулись лицом друг к другу, а потом отошла к Каушалье и села рядом с ней.

– Опыт, – сказала я.

– Даже я спать захотела.

Каушалья прислонилась ко мне, и тяжесть ее головы на плече как-то необъяснимо успокаивала. Так близки мы еще ни разу не были.

Через какое-то время мы обе проснулись от дружного лепета Рамы и Бхараты.

С тех пор большую часть времени мы проводили вместе. Я быстро поняла, что воспринимаю Раму, Лакшману и Шатругну как родных, а Каушалья с Сумитрой, кажется, считают родным Бхарату. И поклялась в душе, что выращу их хорошими людьми – такими, как их отец, а не такими, как мой.

В изнуряющем тумане тех первых лун и горько-сладком облегчении от рождения сына у меня было мало времени на то, чтобы думать о дочерях моего царства. Но в глубине души жило зерно понимания: даже если Бхарата и его братья не будут страдать, пострадает еще чей-то ребенок. И когда начала приходить в себя, я поняла, что рождение Бхараты стало для меня подарком: он укрепил мое положение в глазах двора.

Когда это случилось в первый раз, я чуть со стула не упала.

– Рани Кайкейи, как ты думаешь, будет ли урожай достаточно богат, чтобы можно было собрать больше дани? – спросил арья Суреш. Благодаря знакомству с Риддхи я узнала, что он ее отец. С тех пор как я помогла ей, моя связь с Сурешем укрепилась, поэтому я полагала, что ему известно о моем поступке.

И все же я была так потрясена, услышав свое имя, что чуть не пропустила мимо ушей сам вопрос и почувствовала, как запылали щеки.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Может, лучше оставить размер дани прежним? – сказала я и тут же укорила себя за то, что ответила вопросом на вопрос. – Дождей было достаточно, это правда, но боги еще должны благословить наши поля. Размер дани был установлен по урожаю прошлого года, а он вышел обильным, так что мы в любом случае внакладе не останемся. Если урожай окажется хуже, чем ожидалось, люди будут рады и тому, что дань не подняли, а если лучше, не забудут нашу щедрость.

Договорив, я взглянула на мужа. Дашаратх так и сиял.

У меня появилась власть изменить мое царство.

Бхарате исполнилось всего шесть лун, когда я наконец решилась поднять вопрос о рынке.

Я предложила изменить закон: разрешить женщинам торговать два раза в неделю. Говоря, я не сводила глаз с Плоскости Связи. Некоторые из моих связей подрагивали, но золотая нить с Дашаратхом была подобна солнечному свету в ясный день.

Когда я закончила, Вирендра, военный министр, откашлялся, готовясь заговорить. Я по-прежнему мало знала его, хотя отношения между нами были уважительными. У меня всегда складывалось впечатление, что после случая с Самбарасурой я стала казаться ему слишком странной, будто он подозревал, что я не все ему рассказала.

Сердце у меня сжалось. Тема дани не имела к нему никакого отношения. Если он заговорит сейчас, то только для того, чтобы отвергнуть это предложение.

– Это прекрасная идея, – сказал он. Я оторопело уставилась на него. У него слегка приподнялась бровь, и я захлопнула рот. – Наши купцы, пожалуй, будут охотнее отпускать от себя сыновей, зная, что им могут помочь и дочери. Новые солдаты всегда нужны.

Я и не подумала о такой выгоде, хотя теперь привлекательность такого хода для военного министра казалась очевидной: помощь женщинам его вряд ли интересовала, зато набор солдат заботил наверняка. Я видела, как некоторые мужчины закивали в знак согласия. Однако Мантри Паришад состоял из пятнадцати человек, так что этого было пока недостаточно.

Еще один мужчина откашлялся, и на этот раз я точно знала, что он выскажется не в мою пользу. Манав говорил редко, но, как религиозный советник, был весьма набожен и традиционен.

– Это богохульство. Мудрецы говорят ясно: если разрешить женщинам торговать на рынке, это будет оскорблением для богов.

Он говорил так, словно после этого и обсуждать было нечего.

Но я подготовилась к такому возражению.

– Мудрецы подчинятся нашему радже, если он сочтет, что это в интересах всего царства. В конце концов, они хотят, чтобы Айодхья процветала, как и боги, даровавшие нам свою благосклонность. Если этот новый закон сделает жизнь в городе лучше, едва ли мудрецы будут возражать.

Тут вставил свое слово и Суреш:

– Разрешение женщинам продавать поспособствует развитию торговли, ведь купцы смогут чаще разъезжать, оставив за прилавками жен.

Один за другим почти все советники кратко высказались. Я насчитала девять человек, согласных с моим предложением. Однако окончательное решение оставалось за Дашаратхом.

Я подняла на него глаза, слабо улыбнулась и вошла в Плоскость Связи. Мой муж был, судя по всему, согласен, но меня охватило внезапное беспокойство, что мое первое предложение может и не пройти. На мгновение я замешкалась, но затем нащупала прочный шнур между нами и легонько тронула его. «Это хорошая идея. Большинство членов вашего совета поддерживает ее». Эта мысль пронеслась по нашей связи, и, когда дошла до Дашаратха, он слегка кивнул.

– Вы меня убедили, – сказал он. – Это мудрое решение.

Я не смогла сдержать довольную улыбку.

Когда мужчины двинулись к выходу, я попыталась перехватить Вирендру, чтобы поблагодарить. Но не успела: передо мной возник Манав, преградивший путь к двери.

– Я бы желал, чтобы ты передумала, рани Кайкейи, – мягко сказал он. В его голосе звучала тревожащая нотка. Я не отступила, однако из предосторожности вошла в Плоскость Связи. Тонкая связь между нами дергалась туда-сюда.

– Мне жаль, что мы разошлись во мнениях, – вежливо сказала я. – Но почему бы не опробовать эту идею? В ней есть мудрость и польза для нашего народа.

– Возможно. Но ты так легко отметаешь в сторону слова богов. Это многих разгневает.

Я ничего не ответила, зная, что он не станет слушать. Но и значения его словам не придала.

Тихими вечерами, когда при дворе не было танцев и музыки, а дети крепко спали, Сумитра, Каушалья и я собирались вместе с нашими любимыми придворными и служанками и разговаривали. Мы делали вид, будто заняты вышиванием или еще чем-нибудь подобным, но в основном сидели на мягких подушках в своих комнатах, среди мерцающих вокруг ламп, похожих на множество крошечных звездочек, и рассказывали разные истории о том, что слышали во дворце.

В один из таких вечеров мы сидели в моих покоях, пробовали нежные сладости из дробленых фисташек и сахарной пудры – волшебное творение Риддхи – и хихикали над рассказом Сумитры о том, как она наткнулась на пару знатных новобрачных, предававшихся любовным утехам прямо в коридоре у входа в главный зал. Каушалья довольно неприлично фыркнула, и этот звук, исходивший от самой элегантной из нас, вызвал новый взрыв смеха. В этот момент раздался стук в дверь.

Мы притихли. Обычно никто не приходил к нам в такой час: все, кто мог бы зайти, уже были здесь.

Мы все выпрямились, пытаясь принять вид внешней благопристойности, и Аша чуть-чуть приоткрыла дверь. Я услышала приглушенные голоса двух женщин. Моя служанка обернулась к нам.

– Это две девушки с кухни, – доложила она. – Просят аудиенции.

Странно было слышать такую формальную просьбу, но, видя, что остальные рани уже взяли себя в руки, я пригласила девушек войти и попросила Мантхару подать им чай. Только когда они расселись и начали пить, я спросила:

– Чем мы можем вам помочь?

Одна из девушек, младшая, выпрямила спину и взглянула на меня в упор. Она мне сразу понравилась. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать, в ее больших карих глазах горел едва сдерживаемый огонек.

– Меня зовут Саралаа, рани. А ее – Мугдха. Мы из Чеди.

Я знала о Чеди – это была небольшая деревенька на самом дальнем юго-западе Косалы. Там разводили прекрасных овец, кроме того, эти места славились искусным ткачеством – у меня было одеяло из Чеди, легкое, как простыня, и теплое, как летний день. Но, разумеется, сейчас эти познания не могли принести мне никакой пользы.

– До нас дошли слухи, госпожа, что Косала намерена начать войну против южных деревень. Я надеялась, что ты скажешь нам... Нашей семье пора бежать?

Девушка говорила сбивчиво, спотыкаясь на словах, так что я с трудом вникала в смысл ее речи. Я взглянула на Мантхару, которая подошла и встала рядом. Я надеялась, что присутствие старшей служанки успокоит девушку.

– Я хочу убедиться, что правильно тебя поняла. – Сделав глоток чая, я заставила себя говорить медленно. – Ты и твоя подруга из Чеди. – Саралаа кивнула. – До вас дошли слухи, что Косала хочет объявить войну Чеди. – Кивок. – И твоя семья планирует уехать?

Девушка покачала головой.

– Нет, госпожа. Мой брат только что пришел сюда, чтобы получить место на конюшне. Это он сказал, что старейшины деревни Чеди готовятся к войне с Косалой. Я просто хочу убедиться, что моя семья в безопасности.

Мы действительно обсуждали Чеди на заседании совета на прошлой неделе. Их деревенский совет в этом году отказался платить дань, поэтому один из людей министра финансов собирался идти туда с небольшой группой солдат, чтобы получить плату.

Но для такой деревушки, как Чеди, расположенной на самой окраине, это и правда может выглядеть как объявление войны, а мы не учли такой возможности.

– Царь Дашаратх не собирается воевать с Чеди, – сказала я наконец. – Он просто посылает туда делегацию.

– Что посылает? – негромко переспросила Мугдха. Она казалась на несколько лет старше своей подруги и говорила, глядя не на меня, а на собственные руки.

– Такую... небольшую группу людей, – объяснила я. – Несколько солдат, несколько чиновников. Им нужно обсудить дела с вашими старейшинами. Я бы на вашем месте не волновалась. А вот твоему брату я бы посоветовала прекратить распускать подобные слухи.

Говоря, я отыскала нити доверия между нами и слегка подкрепила свои слова.

Саралаа взяла мою руку в обе ладони и склонилась над ней.

– О, благодарю тебя, рани! Мы так волновались. – Ее подруга толкнула ее локтем, и она выпустила мою руку. На ее лице появилось выражение ужаса. – Прошу прощения, рани.

Я протянула руку и сжала ее пальцы. В этой девушке чувствовался характер, и я не хотела, чтобы она меня боялась.

– Спасибо, что доверилась мне.

Когда они ушли, я посмотрела на Ашу. Она, казалось, осталась даже слишком довольна этим разговором.

– Как странно, что они пришли ко мне в такой поздний час, – мягко сказала я.

– Они называют нас «женским кружком», – сказала Аша, не отрываясь от маленькой туники, которую подшивала для Бхараты.

– Кто нас так называет?

– Да почти весь дворец, – вмешалась Сумитра и тоже принялась за шитье. Сумитра была прекрасной вышивальщицей и сейчас накладывала крошечные драгоценности на маленькие дхоти для каждого из мальчиков.

– Что это значит? – спросила я и подумала: как же я не слышала об этом?

Вероятно, я слишком полагалась на Плоскость Связи в поисках информации, а она никак не могла помочь мне ответить на вопросы, если я не знала, что именно спрашивать.

– Люди знают, что мы вот так собираемся по вечерам. Не у всех это название звучит по-доброму, но женщины во дворце произносят его именно так. – Аша отложила работу и посмотрела на меня, опершись на локти. – Они хотят, чтобы их тоже пригласили. Некоторые служанки просят меня об этом.

Это поразило меня, как удар молнии.

Наше светское увеселение превратилось в нечто большее, притом безо всяких моих усилий. Люди хотят прийти и поговорить со мной, с нами, потому что мы обладаем властью. Вот он, шанс сделать то, о чем я всегда мечтала, – преподнесен мне прямо на серебряном блюдечке.

– Если ты им доверяешь, приводи их, – сказала я. – Это наша ответственность.

Несколько дней спустя мы с Каушальей сидели и вместе страдали на удивительно скучном представлении кавиты. Сумитра отпросилась, сославшись на усталость, и я втайне позавидовала ее находчивости.

Мужчина рассказывал историю племени обезьян, жившего на юге Бхарата. Хотя на вид это были самые настоящие обезьяны, они выстроили огромный город среди деревьев. Ими правили цари, они вели войны, как и мы, так что рассказ о них мог бы быть очень увлекательным. Но, пока мужчина подергивал струны на своей вине и что-то гнусаво бубнил, я могла думать только о том, что это оскорбление для обезьяньего племени.

Через какое-то время Каушалья наклонилась ко мне, прикрыв рот паллой, и прошептала:

– Что ты думаешь об этом женском кружке?

Я бросила взгляд на Дашаратха, сидевшего с полусонным видом в нескольких шагах от меня.

– Меня это радует, – сказала я. – А почему ты спрашиваешь?

Я и не подумала, что Каушалью могут грызть сомнения по этому поводу, тем более тайные.

Она придвинула подушечку, на которой сидела, поближе ко мне, – это движение могло бы быть неловким, но у нее выглядело безупречно изящно.

– Мне кажется, это глупое название, правда? – прошептала она. Наша эбеново-черная связь была прочна и неподвижна, и я бросила взгляд на саму Каушалью. Она лукаво улыбалась, а ее золотые джумки подмигивали в свете факелов, будто понимали, что ее смешит.

– Твой совет на днях остановил панику, которая могла бы распространиться и привести к беде. Это мог бы сделать Мантри Паришад, если бы интересовался делами служанок.

Я сдержала смех, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

– Согласна. Но тебе не нравится, что нас называют женским кружком?

– Я бы не сказала, что это вызывает у меня какие-то особенно сильные чувства, – сказала Каушалья. – Просто звучит как-то легкомысленно.

– Можно найти способы придать ему веса, – предложила я. Эта идея пришла мне в голову по ходу разговора. – Аша говорила о приглашениях. Но можно вместо этого устроить открытую аудиенцию, как у Дашаратха. Рани Косалы занимаются делами ее народа. Это, конечно, звучит весомее, чем идея... женского кружка, собравшегося за шитьем.

– Народа? – Каушалья подняла бровь, как всегда, проницательно уловив суть. – Не только служанок, ты хочешь сказать?

Музыка на мгновение стихла, мы отстранились друг от друга и какое-то время сидели прямо, пока мужчина напевал. Я увидела, как Дашаратх с надеждой открыл глаза и с трудом сменил разочарование на притворный интерес, когда певец начал следующий куплет. Каушалья покачала головой, и на ее лице появилась ласковая улыбка.

Когда стало безопасно продолжать разговор, я прошептала:

– Мы могли бы собираться в саду рядом с главной рыночной площадью. Ты сама говоришь – мужчинам... – Я едва удержалась, чтобы не сказать «неинтересно», и оглянулась, дабы убедиться, что нас не подслушивают. – ...Некогда вникать в такие мелочи. А у нас время есть. Теперь есть.

Я чувствовала, что Каушалья настроена скептически, и потянулась к нашей связи, удерживая в голове картинку, как мы даем советы женщинам, помогаем, утешаем, стоя среди своего народа. Я так и видела это: перед нами собрались женщины, молодые и старые, и все мы полны надежд на будущее, которое можем построить вместе.

– Возможно, – подумав, ответила Каушалья. – Но кто же туда придет? Наверняка только самые отчаявшиеся.

– А разве не им мы должны помогать? – спросила я. – Рани мы или нет?

В этот момент мужчина наконец триумфально закончил свое пение. На мгновение воцарилась неловкая тишина, а потом Дашаратх начал негромко аплодировать. Мы с Каушальей присоединились к нему, вежливо похлопывая пальцами по ладоням, пока все не закончилось и мы не поднялись наконец на ноги.

– Найдутся те, кого это оскорбит, – сказала Каушалья. – Сначала новые правила на рынке – нет, не говори ничего, я знаю, что это было твое предложение, – а теперь еще и это? Если бы это было угодно богам, такой совет наверняка был бы давно создан.

– Эти правила писались давным-давно, – возразила я. – А сейчас другие времена.

– Это верно, времена другие, – задумчиво пробормотала Каушалья. – Тогда у меня есть идея. Давай назовем это просто – Совет женщин.

И с тех пор раз в неделю, по вечерам, мы с Сумитрой, Каушальей и несколькими служанками стали отправляться в сквер в самом центре Айодхьи и проводить собрания. Все складывалось небыстро и негладко, так что трудно сказать, когда мы стали настоящим советом. На первой встрече аудиенции попросили несколько дворцовых служанок, которым мы отказывали всю неделю, и мы как будто вернулись в свои покои. В следующий раз все было точно так же – малолюдно и непритязательно. Я старалась не обращать внимания на взгляды прохожих и мерещившееся мне хихиканье.

Но постепенно, неделя за неделей, число участниц росло. Глазеть на нас перестали. Это стало ощущаться как нечто большее. Как Совет женщин.

Я была негласной главой нашей группы, и, когда доходило до серьезных споров, Сумитра с Каушальей подчинялись мне. И все же без них никакого совета не было бы. Ведь это они рассказывали о нем женщинам из знати в элитном кругу, в который я все еще по-настоящему не входила, хотя и одевалась теперь по моде, и по дворцу передвигалась уверенно. Вероятно, дело было в том, что до сих пор я больше сил вкладывала в укрепление отношений со знатными мужчинами, чем с женщинами, но теперь, когда был создан совет, положение начало постепенно меняться.

После первой луны люди перестали думать о том, не накажут ли нас боги за столь вопиющее пренебрежение их указаниями. В парк потянулись жительницы города: женщины из бедноты, которые не могли прийти во дворец на открытую аудиенцию, девушки с вопросами, которые не хотели выносить на обсуждение мужчин-советников, и те, чьи мольбы о помощи в любом другом месте отвергли бы.

Я могла только гадать – гордится ли Дашаратх тем, что мы спасаем женщин от мужей, которые умеют разговаривать только кулаками? Что мы с Каушальей изменили правила хранения зерна, чтобы раздавать еду детям на улицах, что Сумитра устраивает бездомных женщин на дворцовую кухню? Что мы в Совете женщин придумываем проекты, которые я потом передаю в Мантри Паришад для утверждения?

Последнее, конечно, было не единственной нашей работой, но именно это я любила больше всего. Каушалье, кажется, нравилось разрешать споры, а Сумитру больше всего увлекали сердечные дела. Иногда к нам приходили молодые пары, которые признавались в своей любви, несмотря на неодобрение семьи, и надеялись получить благословение Совета женщин. Сумитра любила слушать их истории и благословлять браки. Даже Каушалья могла иногда заинтересоваться и принять участие. Они обе считали, что я слишком застенчива в таких вопросах и поэтому молча сижу в сторонке, но на самом деле мне просто нечего было добавить. Ни к Дашаратху, ни к кому-либо другому я никогда не испытывала подобных чувств. Мне было хорошо с мужем, я любила его как близкого друга, но романтическое влечение всегда было для меня пустым звуком. Я могла радоваться за влюбленных, но не могла их понять.

К счастью, большинство дел в Совете женщин касалось вопросов, в которых у меня имелось больше опыта.

В этот день было довольно прохладно, солнце скрылось за облаками, а по саду гулял свежий ветерок.

– Подойди, – пригласила я следующую в очереди и поправила шаль на плечах, когда к нам приблизилась пожилая женщина. Лицо ее было наполовину в тени от паллу. – Как тебя зовут?

– Дхантери, государыня, – ответила женщина.

Меня словно кто-то подхватил и перенес обратно в тот холодный каменный коридор во дворце моего отца, где я стояла у двери рядом с Юдхаджитом – и он, и я в тоске по матери.

Я не могла забыть этот голос. Несмотря на прохладу, меня мгновенно бросило в пот. Я пыталась вспомнить лицо женщины, которая всегда стояла за спиной моей матери, но оно все время ускользало.

Почти не думая, я вошла в Плоскость Связи и сразу узнала ее нить: одну из первых, за которыми я когда-то следила. Сейчас от нее осталось лишь слабое подобие, и, пожалуй, еще недавно мне стоило бы немалого труда отыскать ее. Но в размытом мире истинной Плоскости Связи даже самые тоненькие ниточки выделялись на общем сером фоне.

– Дхантери, – повторила я, радуясь, что голос не дрогнул. – Бывшая придворная служанка моей матери, Кекайи.

– Да. Я так рада снова видеть тебя, рани Кайкейи. Ты так выросла.

Глупое замечание, если учесть, что, когда она ушла, я была еще почти ребенком. Конечно, я выросла. И Дхантери, кажется, ничуть не рада была меня видеть. Она опустила паллу, но стояла, сурово выпрямившись, как будто одна сплошная прямая линия тянулась от изборожденного морщинами лба до сдвинутых вместе ног. Жесткие складки светло-голубого сари и строгий высокий узел на голове никак не смягчали ее облик.

– Я тоже рада тебя видеть, – сказала я, откинувшись на спинку стула. – Чем я могу тебе помочь?

– Когда я видела тебя в последний раз, тебе было всего лет двенадцать? Тринадцать? Увидеть тебя такой, какая ты сейчас – рани царства Косала, – для меня огромная радость.

– Да, мне было тринадцать.

Я говорила спокойным ровным тоном. Лицо Дхантери чуть заметно вытянулось. Неужели она и правда ожидала, что такая заурядная лесть на меня подействует? Во время нашей последней встречи она угрожала Мантхаре.

Я скрестила лодыжки и стал ждать.

Дхантери приблизилась ко мне, и дворцовая стража, которая обычно сопровождала нас, шагнула вперед, чтобы ее остановить. Должно быть, ей было неприятно, что с ней обращаются как с простолюдинкой. Я подняла руку нарочито ленивым движением, и стражник отступил.

– Есть и другие желающие получить аудиенцию, – сказала я. – Что тебе нужно?

– У меня есть новости, – сказала Дхантери. – О твоей матери.

Вот оно что.

Очевидно, ей нужны деньги или работа во дворце, и она решила шантажировать меня позором моей матери. Ничего не выйдет.

– Что за новости?

– Может быть, лучше поговорить об этом наедине? – предложила Дхантери.

– Ты пришла в Совет женщин, чтобы просить у меня аудиенции, – сказала я. – Ты ее получила. Говори, пожалуйста, что ты хотела.

– Твоя мать покинула двор не по своей воле.

Дхантери понизила голос, словно желая, чтобы эти слова остались между нами, но я знала: она хочет, чтобы другие слышали.

– Я знаю. Ее изгнал мой отец, так ведь? – Она рассчитывала ошеломить меня тем, что я знала давным-давно. Я усмехнулась, видя ее растерянность. – Хочешь еще что-нибудь мне рассказать?

– Сейчас она живет в Джанастхане.

Этого я не знала, но не хотела в этом признаваться. И все же какой-то предательский интерес закрался в меня.

Интерес и злость – потому что она явно устроилась где-то и живет там довольно давно, если уж Дхантери об этом дозналась. Однако за те десять лет, что прошли после ее ухода, не написала мне ни единого слова, даже не поздравила со свадьбой или с рождением сына. Яджна Дашаратха – от появления бога до рождения четырех сыновей – была из тех событий, о которых слухи разносятся по всем окрестным царствам.

Любой, имеющий хоть каплю самоуважения, пренебрег бы этой новостью. Но я, как оказалось, при всей своей самонадеянности все еще оставалась ребенком.

– Джанастхана... – повторила я. – Ей там должно быть хорошо... наверное.

Я постаралась вложить в свои слова легкий намек на пренебрежение. О Джанастхане я почти ничего не знала. Это был далекий город, по меньшей мере в двух лунах пути, за Чеди. Чтобы попасть туда, нужно было пересечь горы и джунгли, и ради чего? Что там такого? Кое-какие экзотические товары. И, видимо, моя мать.

Дхантери была явно разочарована.

– Это все, что я хотела тебе сказать. Спасибо, что поговорила со мной.

Она повернулась, чтобы уйти, но двигалась медленно, как сквозь патоку.

Я вздохнула.

– Подожди.

Такая женщина, как Дхантери, не пошла бы на столь отчаянный шаг без веской причины, и при всей неприязни к ней я помнила, что дала клятву помогать всем женщинам, которые придут ко мне.

– Да, рани?

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Я недавно в Айодхье. Все еще ищу службу. Никто не хочет нанимать такую старуху.

Я наклонилась к Каушалье, которая, как я знала, с интересом прислушивалась к этому разговору, хотя лицо у нее было невозмутимое.

– Я в долгу перед тобой за Ашу, – тихо сказал я. – У этой женщины злой язык, но она работящая и свое дело знает прекрасно.

Я чувствовала недоверие старшей рани и надеялась, что она, в свою очередь, понимает, как мне это важно.

Каушалья кивнула.

– Если хочешь, можешь служить у меня, – предложила она Дхантери с тем безупречным ледяным спокойствием, которому я никогда не могла подражать, хотя иногда и пыталась.

Дхантери просияла: она-то пришла, чтобы попытаться хитростью пролезть на службу к третьей рани, а получила место у первой.

Остаток заседания совета я просидела как на иголках, опасаясь, как бы Каушалья, когда мы останемся наедине, не начала допытываться и как бы мне не упасть в ее глазах из-за моих семейных тайн. Но когда мы вернулись во дворец, она только сжала мне руку и прошептала:

– Нам повезло, что мы в Айодхье, правда?

И с этим вопросом было покончено.

– По дороге в твои покои я столкнулась с одной интересной личностью, – сказала Мантхара, и я вздрогнула. Я и не заметила, как она вошла. Руки у нее были скрещены на груди, губы поджаты, морщины вокруг глаз сделались особенно выразительными – как будто я снова стала непослушной девочкой, прогуливающей занятия. Я вспомнило о враждебности, которая всегда чувствовалась между ней и Дхантери, и сдержала стон.

– Она пришла поговорить со мной в Совете женщин. Хотела получить должность, и я сжалилась над ней. Но она будет работать у Каушальи, а не у меня.

Мантхара посмотрела на меня.

– И это все?

Надо же – после стольких лет я все еще имела глупость пытаться скрыть что-то от Мантхары.

– Нет. Она сказала, что моя мать живет в Джанастхане. – Теперь, когда я произнесла эти слова вслух, они вызвали какие-то не поддающиеся определению чувства, и это развязало мне язык. – Зачем она туда уехала? Я всегда думала, что... что она умерла, поэтому мы ничего от нее не слышали. Но узнать такое? Что ей просто было все равно? Это для меня...

Поток слов прервался: я поняла, что сама не знаю, как определить свои чувства.

Маленькая девочка, стоящая в тронном зале своего отца. Одна.

Мантхара, однако, не стала меня утешать.

– А я-то думала, что ты умна, дитя.

– Прости?

– Ты что же, думала, что твой отец позволит ей писать тебе письма или навещать в какие-то важные дни? Думала, она сможет показаться в Косале, после того как муж изгнал ее? У Кекайи не было выбора. Если она еще жива, я уверена, что это гнетет ее каждый день. Она никогда не была бессердечной. Любая женщина хочет видеться со своими детьми. Посмотреть на внуков.

Я тяжело опустилась на пол. В словах Мантхары был резон, и в то же время они звучали как оправдание. В глубине души я все еще чувствовала, что у мамы не могло быть достаточно веского оправдания, чтобы оставить меня и моих братьев.

Мантхара, должно быть, уловила мое недоверие.

– Ну, полно, Кайкейи. Ты не раз видела, как это бывало с другими. Ты знаешь, что это правда.

И она была права. Сколько женщин до меня оказывались в таком же положении? Я же не винила их за то, что они бросили своих мужей и детей. Но тут все было иначе, потому что это случилось со мной. Я была несправедлива, но снова чувствовала себя одинокой двенадцатилетней девочкой, и это тоже было несправедливо! Я еще не стала той, какой хотела быть – идеально беспристрастной. Мне еще многое предстояло сделать. Многому научиться.

Видя по моему лицу, что я начинаю понимать, Мантхара вздохнула.

– Ты храбра, как мужчина, и умна. До сих пор это шло тебе на пользу, но не думай, что так будет всегда. Или что другие будут вести себя так же, как ты. Ты не похожа на других.

– Я не веду себя как мужчина, – возразила я, растянувшись на полу.

Мантхара опустилась на колени рядом и погладила меня по голове.

– Это только тебе так кажется, Кайкейи.

Я закрыла глаза и расслабилась под ласковыми прикосновениями Мантхары.

Глава 17

Совет женщин и Мантри Паришад занимали большую часть моего времени, и я расцветала за этой работой. Мне нравилось входить в Плоскость Связи, в этот серый мир, который был только моим, и расхаживать по нему как хозяйка. Нравилось тщательно формировать и менять связи, нравилось ощущать сладостный трепет победы при каждом успехе. Здесь я могла решать проблемы царства своей властью, разрабатывать стратегию, подталкивать и организовывать Совет так, чтобы он наилучшим образом служил народу. Пожалуй, только одно доставляло мне больше радости – видеть, как растут мои сыновья.

Больше всего хлопот было с моим кровным сыном Бхаратой и Шатругной – сыном Сумитры. Шатругна и Лакшмана были близнецами, и я ожидала, что они станут неразлучны, как когда-то мы с Юдхаджитом. Но, видимо, из-за того, что все мальчики родились почти одновременно, идея близости у них не прижилась. Шатругна и Бхарата то и дело убегали от нянек и воспитателей, и их находили спустя несколько часов, прячущимися в разных уголках дворца. Они притворялись ранеными и нагоняли на всех панику, а потом со смехом поднимались на ноги. Разыгрывали братьев, и был один памятный случай, когда они умудрились проскользнуть мимо всех дворцовых стражников и ворваться в тронный зал в разгар дипломатической встречи.

Все дети должны усвоить, что можно и чего нельзя, а принцы особенно. Сумитра и Каушалья терпеть не могли наказывать детей, не могли заставлять принцев плакать или краснеть от стыда. Поэтому чаще всего это выпадало на мою долю.

Когда дело касалось Шатругны и Бхараты, наказание было простым: я разлучала их до тех пор, пока они не усвоят урок. При рождении Бхараты я поклялась, что никогда не буду манипулировать им с помощью своей магии, и быстро распространила это обещание на остальных детей. Душераздирающая боль, после того как порвалась моя связь с Юдхаджитом, так и не ушла из памяти, хотя через годы мы и свили эту связь заново, возобновив постоянную переписку. С сыновьями я не могла рисковать. И не позволяла себе даже входить в Плоскость, когда они были рядом.

Лакшмана вел себя как воплощение Брахмы, хотя из-за светлых волос и ореховых глаз все видели в нем маленького Дашаратха. Он никогда не шалил, разве что кому-то из братьев удавалось его на это подбить, но и тогда он выступал только в роли наблюдателя или чистосердечно брал их вину на себя. Я никогда всерьез не наказывала его за это: уж очень трогательно было видеть, он пытается доказать, что вина лежит на нем. В конце концов, забота о родных – это добродетель.

С Рамой было труднее всего. В детстве он почти не плакал. Я запомнила только одну его настоящую истерику. Как-то вечером, когда ему было года два-три, он разрыдался из-за того, что не может играть со своим другом. Когда его спросили, по какому же другу он так тоскует, Рама ответил: «По луне». Попытки Каушальи объяснить, что Луна далеко и не может играть с Рамой, сделали только хуже, и, наконец, не выдержав его слез, она послала за мной. Когда я пришла, Рама сидел в углу и икал. Крупные капли катились по его раскрасневшимся щекам. Он протянул ко мне свои пухлые ладошки, и я взяла его на руки.

– Мама, я хочу играть с луной! – заплакал он, уткнувшись мне в плечо.

– Знаю, знаю, – сказала я, покачивая малыша и пытаясь придумать, как его успокоить.

Наконец мой взгляд упал на маленькое ручное зеркальце, лежавшее на сундуке. Держа Раму одной рукой, я взяла зеркальце и вышла с ним на веранду, где над нами расстилалось бескрайнее ночное небо. Вид висящей там полной серебристой луны вызвал у мальчика новый приступ рыданий. Я опустила его на землю так, чтобы ему не видно было луны.

– Я подарю тебе волшебную игрушку, – сказала я. – С ней луна сама придет к тебе прямо в руки.

Рама затих и протянул ко мне ладошки. Я дала ему зеркальце и повернула так, чтобы в нем засверкала луна. Рама ахнул от восторга, а затем поднял на меня глаза. Сияющая улыбка на его лице пронзила мое сердце. Я взъерошила его короткие черные волосы и села рядом. Каушалья принесла его тарелку с едой, и я стала кормить Раму, а он радостно лепетал что-то луне.

Когда мальчики немножко подросли, лет в семь-восемь, я стала учить их играм из своего детства. Каушалья и Сумитра, как выяснилось, никогда не боролись с братьями и сестрами в грязи, а наставники мальчиков интересовались только формальными занятиями. Мальчишки бегали стайкой по дворцовым залам и, хотя вовсе не хотели нарушать порядок, то и дело поднимали суматоху. Однажды вечером я вывела их на заросший травой двор за дворцом.

– Что это, ма? – спросил Рама, уперев ручонки в бедра и растерянно оглядывая пустое пространство.

– Мы сейчас сыграем в одну игру, – сказала я. – Я когда-то играла так со своими братьями. Кто-то один закрывает глаза и считает до двадцати, а все остальные прячутся. Когда найдешь кого-то, его еще нужно поймать. Тот, кого поймали первым, будет искать в следующий раз, а тот, кого поймают последним, выигрывает.

Мальчики закивали с серьезными лицами.

– Это игра, – повторила я. – Будет весело. Это не урок. Я буду считать первой.

Я закрыла глаза ладонями и начала считать – медленно и громко. Мальчики у меня за спиной перешептывались, спорили о чем-то между собой. Я уже думала, не придется ли мне считать дольше, чем до двадцати, но наконец спор прекратился, и я услышала, как они убегают.

Открыла глаза и, прищурившись, оглядела двор. Вдалеке стояла скамейка, слегка покосившаяся, а в самом дальнем углу кто-то присел за большой урной. Я стала подкрадываться к урне и увидела Бхарату: он стоял на коленях и старался не смеяться.

– Беги же, – шепнула я Бхарате. – Теперь надо убегать.

Он медленно поднялся, и я замахала ему рукой, чтобы бежал, после чего он наконец сделал несколько нерешительных шажков. Когда я бросилась в погоню, Бхарата припустил быстрее, а я продолжала бежать потихоньку, чтобы он не думал, что ему от меня все равно не уйти. Когда Бхарата побежал к скамейке, где явно прятался еще кто-то из сыновей, я заметила Раму: он высунул голову из-за колонны, чтобы понаблюдать за происходящим. Я резко развернулась и бросилась ловить его. У него удивленно распахнулись глаза, а затем он со звонким смехом помчался в противоположную сторону от Бхараты. Я так любила этот смех, что чуть не остановилась, чтобы послушать.

Бхарата тем временем метнулся за угол сарая, где, должно быть, и нашел Шатругну, потому что они начали толкаться, пока оба хохоча не повалились на землю. Я вспомнила, как лежала в высокой траве Кекайи вместе с братьями, и мне стало жаль, что нельзя сохранить это ощущение навсегда, чтобы передать сыновьям.

Они вскочили на ноги, а я опять развернулась и побежала за ними, прибавив скорости. Наконец я догнала Шатругну и хлопнула его по плечу. Лицо у него вытянулось, но я тут же сказала:

– Побежали ловить твоих братьев вместе.

Этого не было в правилах игры, но Шатругна издал радостный клич и пустился в погоню за Бхаратой, а я побежала в другую сторону и снова стала ловить Раму.

Наконец оба были пойманы, а потом мы нашли и Лакшману: тот свернулся калачиком и втиснулся в пустую бочку из-под воды. Когда Рама наконец нашел его, он пытался вылезти, но застрял. С красным от натуги лицом он извивался в бочке. Нам: мне и трем другим мальчикам – пришлось тянуть его за руки, пока он не освободился и мы все не повалились друг на друга беспорядочной кучей.

– Ты очень быстро бегаешь, ма, – сказал Бхарата. Я рассмеялась над его удивленным тоном: конечно, семилетнему мальчику даже мой бег вполсилы покажется быстрым.

– Сыграйте-ка еще разок, – сказала я. – На этот раз считать будет Шатругна. А я буду смотреть.

Я стояла во дворе, чувствуя, как солнце греет плечи, и смотрела, как они прячутся, гоняются и борются друг с другом.

И тут, когда я смотрела, как Рама с выражением решимости на его обычно мягком лице по очереди находит своих братьев, меня охватило странное предчувствие. Мы играли в эту игру в тот день, когда отец изгнал маму. В тот день, когда все изменилось. Я не смогла сохранить этот момент. Такое счастье не может длиться долго.

Это совсем другие дети, напомнила я себе. И их мать ты, а не Кекайя.

Я глубоко вздохнула и повернулась, чтобы уйти в дом. Но даже в теплом летнем воздухе чувствовался холодок.

Я была не такой, как моя мать, и, что не менее важно, Дашаратх был совсем не похож на моего отца.

Через несколько дней после того, как научила мальчиков этой игре, я случайно увидела, как Дашаратх на цыпочках крадется по детскому крылу дворца. Увидев меня, он с легкой улыбкой покачал головой и приложил палец к губам. Я прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться, сразу догадавшись, что мальчишки втянули его в свои игры. Дашаратх осторожно приоткрыл дверь спальни Бхараты и на несколько мгновений скрылся внутри.

– Во всех комнатах смотрел, – проворчал он, выходя ни с чем. – Они сказали, что будут прятаться где-то в этом коридоре.

– А ты уверен, что все хорошенько обыскал? – поддразнила я. Дашаратх вскинул голову в притворном негодовании.

– Я раджа Айодхьи. Думаю, я способен найти детей.

Выражение его глаз не вязалось с таким тоном: уголки их были прищурены, и он старался не улыбаться.

– Очевидно, хоть ты и раджа, твои дети тебя перехитрили, – сказала я, уже не пытаясь скрыть смех.

– Да, и я уверен, что ты знаешь, где они, – весело ответил он и сделал шаг ко мне, прижимая меня к стене.

– У меня есть подозрения.

Я осторожно прислонилась к гобелену, скрестив руки на груди.

– Как твой раджа, я приказываю все рассказать.

– Увы, раджа, моя верность принадлежит сыновьям, – ответила я со всей серьезностью.

Он поцеловал меня – очень быстро, потому что мы стояли в коридоре.

– А если я прикажу как твой муж?

Я сделала вид, что раздумываю.

– И все равно я чувствую себя обязанной хранить их тайну. Кому же они могут довериться, если не матери? – спросила я невинным тоном, и Дашаратх застонал.

– Но ты же одна из моих мудрейших советников, – не отступался он. – Так посоветуй, будь добра.

Я устало вздохнула.

– Ладно, если уж так. – Я помолчала, и Дашаратх жестом велел мне продолжать. – Их здесь нет. Пока ты считал, они убежали за дверь. Тебя обманули, о великий раджа.

Я уже видела, как мальчики разыгрывали своих наставников, и знала, что они не упустят случая проделать то же самое с отцом.

Дашаратх вскинул руки.

– Я полчаса обыскивал их комнаты, а они удрали?

Он понесся по коридору в сторону тренировочных площадок, и я следом. Выйдя на солнечный свет, мы увидели Бхарату, Шатругну, Лакшману и Раму с деревянными мечами в руках. Со стороны казалось, что они усердно тренируются. Но плечи у Бхараты слегка вздрагивали, а Лакшмана то и дело поглядывал в сторону двери.

– Вы решили, что будет забавно обмануть вашего бедного отца! – воскликнул Дашаратх, и все обернулись. – Но я вас нашел, и вам от меня не убежать!

Он бросился в погоню, и мальчики с воплями разбежались в разные стороны. Я подумала – а как поступил бы мой отец, если бы братья попытались устроить что-то подобное? Наверняка пришел бы в ярость.

Но теперь было другое время, другие цари. Мой отец уже не сидел на троне Кекайи – он отрекся от престола в пользу Юдхаджита и ушел на покой, залечивать старую боевую рану.

Дашаратх догнал Лакшману первым и осторожно повалил его на землю, подмяв под себя.

– Я поймал вашего брата! – крикнул он остальным. – Будете защищать его?

Он поднял один из деревянных мечей, брошенных в грязь, и жестом предложил Раме, Бхарате и Шатругне взяться за остальные. Бхарата первым с криком бросился на него, но Дашаратх легко отбил меч. Я смотрела, как он ловко отмахивается от всех троих сразу, и на его лице играет довольная улыбка. Позади Дашаратха поднялся на ноги Лакшмана, и я мысленно подбадривала его, наблюдая, как он неслышно подходит к отцу, а затем прыгает ему на спину. Дашаратх рухнул на колени, и остальные мальчики навалились на него. Он издал громкий крик, катаясь с ними по земле.

– Рани Кайкейи, помоги мне!

Я шагнула вперед, и мальчики оглянулись.

– Что скажете? – спросила я. – Помочь ему?

– Нет, ма!

– Стой там! – наперебой закричали они.

Я взглянула на распростертого на земле Дашаратха.

– Прости, мой раджа. Кажется, я ничего не могу сделать.

– Измена! – простонал он.

Я больше не могла сдерживать смех. Он вырвался из меня и эхом раскатился по всей округе, а вскоре смеялась уже вся семья.

Меня охватило умиротворение, легкость, какой не было уже много лет. Я на своем месте, у меня четыре прекрасных, идеальных сына, у которых будет счастливое детство – какого мне увидеть не довелось. У меня есть семья, где меня любят.

Глава 18

Уже после того, как я разрушила царство, старые слуги утверждали, будто бы сами видели, как жестоко я обращалась с Рамой, когда он был ребенком. По их словам, это доказывало, что я его с самого начала невзлюбила. Они всегда считали меня плохой матерью, и я действительно была слишком занята другими заботами. К тому времени, как моим детям исполнилось по десять лет, а мне самой – двадцать девять, идея Совета женщин распространилась за пределы Айодхьи: ее принесли в другие страны жены знати и посланников, которые воочию видели наш успех и захотели того же для себя. Мне было любопытно, как они справятся – они ведь, конечно, не видели постоянного, хотя и безуспешного противодействия со стороны более традиционных мужчин, таких, как Манав. Они не были посвящены в то, что Дашаратх время от времени встречался с мудрецами, которые выполняли свой долг, благословляя царство и восхваляя его правителя, но в частном порядке предупреждали, что Совет женщин – это переход черты. Они, конечно, не видели, какое возмездие ждало некоторых женщин из бедных семей, приходивших к нам: одну из них даже выгнали из дома и муж, и отец, после того как она рассказала нам о побоях, которым подвергалась.

Но эти женщины, которые хотели организовать свои советы, были правы в одном: сила в умении слушать, в доверии между женщинами.

К десяти годам все мальчики были хорошо воспитаны и умели прекрасно говорить, особенно Рама, поэтому я не сразу заметила, когда все пошло вкривь и вкось. Первой это поняла Аша. Как-то днем она вызвалась присмотреть за мальчиками, а когда я вернулась в свои покои, она поджидала меня.

– Ты не замечала ничего странного в Раме в последнее время? – спросила она.

Я встревоженно покачала головой.

– Он что, заболел?

– Нет! Нет, ничего такого, но...

Я вздохнула с облегчением.

– У меня есть еще кое-какие дела к завтрашнему заседанию совета – может, обсудим это позже?

– Физически он здоров, но медлить нельзя, рани.

Аша почти никогда не обращалась ко мне так официально, когда мы оставались наедине. Я наконец посмотрела на нее внимательнее. Она кусала губы и стискивала пальцы. У Аши это свидетельствовало о крайней нервоности.

– В чем дело? – спросила я.

– Мы с Рамой разговаривали. Он спросил, куда вы все ушли, и я объяснила. Кажется, няньки и наставники не говорят с мальчиками откровенно, потому что он никогда не слышал о Совете женщин.

– Это не великий грех, – возразила я. – Он еще маленький. Уверена, ты ему все хорошо объяснила.

Лицо у Аши вытянулось.

– Мне так казалось. Он несколько минут молчал, и я пошла проведать Бхарату и Шатругну. Их уже долго было не слышно, и я забеспокоилась. Но они просто увлеклись рисованием.

Она слегка улыбнулась.

– Это прекрасно, – сказала я. – Но что же с Рамой?

– Когда я вернулась, он сказал, что хорошенько обдумал мои слова. И считает, что мы должны это прекратить. – Она посмотрела на меня, в ее глазах читалась неуверенность. Я ободряюще кивнула. – Он сказал, что женщины не должны держать совет, потому что это нескромно. Что это противоречит законам мудрецов, а значит, и богов.

У меня все сжалось внутри. Мой сын обвиняет меня в нескромном поведении! А ведь ему всего десять лет.

– Почему? – воскликнула я. – Ты хоть понимаешь, что заставило его сказать такое?

Может, кто-то из наставников забивает ему голову подобными идеями? Вполне возможно. Хотя наставники принцев и считались самыми выдающимися учеными Косалы, отбирая их, мы почти не спрашивали о взглядах на реформы.

Аша огорченно покачала головой.

– Я спросила, кто ему такое сказал, и он ответил – никто. Сказал, что это правда жизни, и все должны ее знать. А потом добавил, чтобы я не задавала ему вопросов, и пытался прогнать меня.

– Прогнать? – слабым голосом повторила я. Наверняка все дело в наставниках. Не мог же он нахвататься такого у Дашаратха, который без возражений позволил нам создать Совет женщин и продолжать его работу. Должно быть, это наставники подучили Раму, а может, другие мужчины и мальчики, с которыми он встречается при дворе. Я как-то не задумывалась о том, что мои сыновья могут перенять такие устаревшие взгляды.

Аша шагнула ко мне, и ее теплая рука ласково погладила меня по плечу. Только тут я поняла, что сижу, обхватив себя руками.

– Я сказала, что спрашивать с меня не ему, а тебе.

Я невольно фыркнула от смеха, представив, как Аша, скрестив руки на груди, говорит принцу Айодхьи, что никуда не уйдет.

– Уверена, ему это не понравилось.

– О нет. У него все личико покраснело. Я думала, он разрыдается или, может, ударит меня. Но он только крикнул, что я лгу, и убежал.

Я вытерла набежавшие на глаза слезы тыльной стороной ладони. Выходит, Рама, несмотря на все старания матери и даже отца, усвоил дурное отношение к женщинам. Но это пока еще можно исправить. Поговорю с Лакшманой, закадычным другом Рамы и самым наблюдательным из четырех моих сыновей. Попытаюсь узнать, все ли мальчики чувствуют то же самое, а потом в любом случае уволю всех их наставников. Я всегда интересовалась учебой мальчиков: учила Бхарату писать, наблюдала за физической подготовкой Рамы, рассказывала Лакшмане и Шатругне древние легенды о великих героях, которые помнила еще по своим детским вылазкам в библиотечный подвал. Но, видимо, нужно было делать больше. Может, удастся даже найти ученую женщину, которая будет учить их чему-нибудь – просто чтобы мальчики убедились, что женщины тоже могут быть учеными и занимать многие уважаемые должности.

– Прости, госпожа, – сказала Аша.

– За что ты извиняешься? Это не твоя вина, а моя. Не волнуйся, я втолкую Раме, как грубо он вел себя с тобой.

– В этом нет нужды. Я всего лишь служанка, а со служанками принцы могут говорить как им заблагорассудится. Это я должна просить у него прощения за то, что не выполнила его приказ.

Аша любила держаться со мной смело до грани неприличия, но со всеми остальными изо всех сил старалась быть безупречно почтительной.

– Если ты извинишься, это еще больше укрепит его в мысли, что женщины должны знать свое место, быть покорными, скромными и все такое прочее. Пожалуйста, не надо.

Она склонила голову.

– Как тебе будет угодно.

Вечером я поспешила во двор, намереваясь найти Раму и высказать ему все, что думаю. Но, свернув за угол, наткнулась на уже знакомый камень.

– Пора бы нам оставить эту манеру встречаться, – с насмешкой проговорил рокочущий голос, пока его хозяин помогал мне подняться.

Я подняла голову и, несмотря на все тревоги, лицо у меня расплылось в улыбке.

– Раджа Равана! Как я рада тебя видеть!

Он усмехнулся.

– И я рад тебя видеть, рани. Сколько же лет прошло?

– Десять, – ответила я. – Как меняются времена.

– Я часто думаю о тебе, – сказал он. За эти годы у меня появились первые проблески серебра в волосах, и морщины вокруг рта стали резче, а вот Равана внешне совершенно не изменился: его сияющая кожа была по-прежнему идеально гладкой, и черные кудри блестели в вечернем свете. Он понизил голос. – Как продвигается магия?

– Очень хорошо, – ответила я. – Твоя клятва еще в силе?

– Конечно. – Он приложил руку к сердцу. – Все, что ты мне скажешь, останется только между нами.

– В Айодхье теперь есть Совет женщин, и это благодаря тебе и твоим свиткам.

– Я наслышан об этом – больше того, у нас в Ланке тоже есть такой совет, – сказал он. – Но, зная тебя, я думаю, что вся заслуга тут принадлежит тебе, а не какому-то ничтожному свитку. Уверен, ты могла бы сделать то же самое и без магии.

Я покраснела от его похвалы. Меня грела мысль о том, что даже в далекой Ланке подхватили то, чему я дала начало.

– Как ты поживаешь? Как твоя летающая машина?

– Почти готова. – В его тоне прозвучала нотка горечи. – Теперь я могу заставить ее взлететь, но пока не могу сделать так, чтобы она опустилась на землю, не разбившись на части.

– Это непросто. Но я не сомневаюсь, что рано или поздно тебе это удастся.

– Хм. Надеюсь. – Он посмотрел на меня. – А ты не хочешь спросить, почему я здесь? Неужели с нашей последней встречи ты стала всезнающей?

– Нет-нет, это по-прежнему удел богов. – Его губы дрогнули, и я улыбнулась в ответ. – Может, расскажешь мне, зачем ты здесь?

– Я опять иду к богу Шиве, – сказал Равана. – Когда я покаялся, как положено, он откликнулся на мою просьбу пощадить Ланку на какое-то время. Но за последние годы несколько деревень с южной оконечности континента попросились под покровительство Ланки и принесли с собой новые беды.

– Какие беды? – спросила я.

– Вспышку болезней. Внезапные свирепые грозы. Разрушения, которые явно имеют божественную природу. А у вас не происходило ничего подобного, когда ваше царство расширяло свою территорию?

Я покачала головой, представив себе бескрайние просторы Косалы.

– Нет. Дашаратх часто принимает к нам новые племена, и дело обходится без несчастий.

Рот у Раваны искривился, лицо стало удрученным.

– Я всегда знал, что боги питают ко мне особую неприязнь.

– Ко мне тоже, – сказала я и накрыла его руку своей. – Уверена, что бог Шива увидит твою набожность и даст отсрочку.

– Моя набожность в эти дни умешилась. Но спасибо. – На миг мы оба замерли в молчании. – Куда ты так спешила, если позволишь спросить?

– По делу, которое касается одного из моих сыновей. Мне предстоит непростой разговор с ним.

– Выходит, дело важное, – серьезно сказал Равана.

– А у тебя есть свои дети? – спросила я с улыбкой.

По тому, как он говорил, было похоже, что есть.

Его лицо стало еще печальнее.

– Нет. Мандодари родила дочь, но... ее больше нет с нами.

По выражению его лица я поняла, что затронула самую страшную боль.

– Мне очень жаль. Это ужасная потеря.

– Она была бы почти ровесницей твоего сына, – сказал он. – Девять лет.

– Может, у вас с женой будет еще ребенок, если вы захотите.

Равана слабо, грустно улыбнулся.

– Надеюсь, что будет. Но ее никто не заменит. Едва ли Мандодари когда-нибудь станет прежней, да и я тоже. – Он покачал головой, словно отгоняя печаль. – Какая неподходящая тема для разговора. Прошу прощения, рани. Мы ведь увидимся сегодня на пиру?

– Да, конечно, раджа.

Как странно, подумалось мне, когда мы разошлись, что я уже дважды в жизни столкнулась с этим царем далекой страны. А потом я выбросила его из головы. Если бы я внимательнее отнеслась к его бедам, разглядела в них предупреждение – возможно, все кончилось бы иначе. Но я оставалась в блаженном неведении обо всем, что касалось неодобрения богов.

Потом я сидела рядом с Раваной на пиру, смеялась, и мы рассказывали друг другу о Мандодари и Дашаратхе, о битвах и победах, о Кекайе и Ланке. Интересно, помнит ли кто-нибудь еще тот пир, помнит ли, как мы были дружны? Может, они вспомнили об этом много лет спустя, после начала большой войны, и поверили, что я все это время была предательницей.

Но до пира нужно было еще уладить дело с Рамой. Когда я вышла во двор, занятия у мальчиков уже закончились. Я застала Раму за какой-то сложной игрой, в которую он играл с братьями, кидая разные камешки.

– Рама, – позвала я его. – Иди сюда.

Он тут же бросил свои камни и подбежал ко мне.

– Здравствуй, ма, – сказал он и без лишних слов обнял меня. Я уткнулась в его волосы, а потом отстранилась, чтобы вглядеться в его лицо. Он смотрел на меня большими светлыми глазами – ясными, полными любви, окаймленными густыми длинными ресницами. Видя перед собой всех своих сыновей, я чувствовала в груди любовь, сильную почти до боли. Во мне затеплилась надежда. Может, Аша что-то не так поняла, а может, Рама просто шутил на свой лад – он же еще десятилетний несмышленыш.

– Как у тебя прошел день? – спросила я, взяв его за руку и отведя на несколько шагов в сторону, подальше от остальных.

– Хорошо.

Опыт бесед с братьями научил меня, что прямота ни к чему хорошему не ведет. Я мечтала, чтобы мужчины в моей жизни были такими же прямодушными, как женщины, но не пыталась добиться невозможного.

– Что-нибудь интересное было?

– Нет.

Он покачал головой, и безупречный завиток волос упал ему на лоб. Он был самым красивым из четырех братьев, и я знала, что через несколько лет его будут приглашать на все сваямвары в Бхарате.

– А у меня сегодня было кое-что интересное, – сказала я, понизив голос, чтобы заинтересовать его.

– Что ты делала?

Сработало! Я привлекла его внимание.

– Я ходила в городской сад на заседание совета. Как иногда делает твой отец. И другие твои матери ходили со мной.

Рама сморщил нос.

– Тебе не надо было этого делать.

– Почему? – спросила я.

– Ты не должна никуда уходить из дворца. Что, если мужчины придут туда и увидят тебя?

Я положила руку ему на плечо и улыбнулась.

– Многие мужчины приходят к нам со своими бедами, и мы помогаем им. С нами всегда охрана. Это совершенно безопасно.

Глаза у Рамы сузились, как будто я только подтвердила его подозрения.

– Что такое? – спросила я.

– Женщины предназначены только для глаз своих мужей, – сказал Рама, словно декламируя наизусть. – А те женщины, которые привлекают внимание других мужчин – разве они не потаскухи?

И тут я дала ему пощечину.

Я всегда клялась, что никогда не подниму руку на своих детей, и мне до сих пор стыдно за свой поступок. Рама вскрикнул, и все слуги во дворе оглянулись. Лакшмана, Шатругна и Бхарата смотрели на нас круглыми от ужаса глазами.

Рама выпрямился. На мгновение он показался мне очень высоким для своих десяти лет, гораздо выше даже взрослого мужчины.

– Как ты смеешь поднимать на меня руку? – крикнул он, и словно сотня звонких голосов вторила ему. Я попятилась.

Его глаза вспыхнули ясным, неестественным голубым светом, и он словно навис надо мной. Воздух заискрился, как перед грозой.

В голове у меня промелькнул день яджны. Рядом с Рамой я почувствовала себя так же, как в присутствии Агни. Бога.

Но этого не могло быть! Я была рядом, когда он родился, я держала Каушалью за руку. Этого быть не могло.

Рама снова превратился в обычного ребенка. Он заплакал, щеки у него покраснели. Я тут же бросилась его утешать.

– Прости, я не должна была этого делать, – сказала ему на ухо, крепко прижав сына к себе.

– Прости, мама, прости, я не знаю, почему это сказал, пожалуйста, не сердись, прости, я не хотел, – лепетал он, и все его маленькое тельце сотрясалось от рыданий. У меня слезы навернулись на глаза от жалости. Ему же всего десять лет! Конечно, он не хотел.

– Тише, тише, не плачь. – Я поцеловала его в макушку и покачала взад-вперед, чтобы успокоить. – Нельзя называть женщин такими словами, – сказала я ему.

– Прости меня, мама, – сказал он. – Я не буду больше, обещаю.

Когда он снова успокоился, я огляделась вокруг. Все старательно отводили взгляды, но я была уверена, что они все видели. Однако по их реакции было незаметно, чтобы они видели преображение Рамы, как я.

– Где ты научился говорить такие слова о женщинах? – мягко спросила я.

– Прости, – прошептал он, цепляясь за мое платье. – Я слышал разговор солдат на поле. Наши солдаты – они же хорошие люди, правда? Я просто повторил то же, что они.

– Наши солдаты очень храбрые, – мягко согласилась я. – Но многие из них придерживаются устаревших убеждений. Наше царство изменилось, и ты, как принц этого города, должен радоваться этому. Нельзя принимать за истину все, что слышишь от других. Ты должен научиться слушать и решать самостоятельно.

– Но я спрашивал своего наставника, мудреца Вамадеву, – возразил Рама. – Он сказал, что женщины, которые ведут себя слишком свободно, дурные, и что я не должен иметь с ними ничего общего.

– А он говорил тебе, что твои матери и есть такие женщины? – спросила я, мысленно отметив имя наставника. Дашаратх уже говорил мне об этом человеке – он был в восторге от того, что мудрец согласился обучать мальчиков религии, ведь тот славился своей набожностью.

Рама покачал головой.

– Тогда не беспокойся о нас, ладно? – Я еще немножко погладила его по спине, прежде чем отпустить. – Мне очень жаль, что я подняла на тебя руку.

Рама пожал плечами, не поднимая глаз.

– Как бы плохо ты себя ни вел, я не должна опускаться до такого. – Я говорила это отчасти для него, отчасти для себя – в качестве напоминания. – И больше никогда так не сделаю, обещаю. А теперь беги играть с братьями.

Он быстро обнял меня и убежал, а я осталась стоять, придавленная внезапной усталостью. Что на меня нашло? Что нашло на Раму?

Может, я вообразила себе этот момент богоподобия – может, это мой собственный разум хотел проучить меня за то, что тело совершило такой чудовищный поступок.

А может, в кхире был не простой рис?..

Нет. Мы бы догадались раньше. Конечно, догадались бы. Я не доверяла богам, но была рядом с Рамой всю его жизнь. Нет. Рама – обычный десятилетний мальчик. Вот и все.

Сумитра с Каушальей не рассердились на меня за то, что я дал Раме пощечину.

– Я удивлена, что ты до сих пор ни на кого из них не поднимала руку, – сказала Сумитра, предлагая мне чай.

– А тебя твоя мама била? – спросила я с любопытством. Мантхара в какой-то мере заменила мне мать, и она никогда не наказывала меня физически, разве что что пару раз дергала за волосы, когда причесывала.

– Все время, – ответила Каушалья с кривой улыбкой. – Это научило меня держать спину прямо, не поднимать глаза и не забывать то, что учила. Рама сказал такую гадость... он заслужил это. Никто тебя не осудит. В конце концов, это привилегия матери.

Я хмыкнула: кто знает, может, Мантхара меня никогда не била, просто потому что не могла. То, что она была служанкой, не мешало ей говорить резкие слова, но, возможно, заставляло сдерживать руки. Мама меня никогда пальцем не трогала, но она все мое детство была такой отстраненной. Я стала думать о том, как она вдруг оказалась в далекой Джанастхане и живет там совершенно новой жизнью. Что бы она подумала о моем поступке?

Каушалья продолжала, не зная, о чем я думаю:

– Тем более когда речь о Раме – его особенно важно научить себя вести. Иначе представь, как он потом будет обращаться со своими подданными.

Это вывело меня из задумчивости. Я уставилась на Каушалью, совершенно обескураженная. Машинально я вошла в Плоскость Связи, но наша связь была спокойной и прочной.

Каушалья верит, что Рама станет раджой.

Неужели Дашаратх ничего не сказал им? Я ломала голову, пытаясь вспомнить, обсуждали ли мы с ним данное мне обещание за те годы, что прошли с рождения мальчиков.

Не обсуждали.

Я нашла предлог, чтобы уйти, послав по Плоскости Связи быструю мысль: «Она все еще расстроена из-за случившегося, дайте ей время». Но пока шла к своим покоям, мои мысли были целиком заняты обещанием Дашаратха.

* * *

Вечером я без предупреждения отправилась в спальню Дашаратха, убедившись, что ни Каушалью, ни Сумитру он к себе не звал. Увидев меня, муж широко улыбнулся и заключил в объятия. Хоть я не любила ложиться с ним в постель, его объятия мне со временем начали нравиться. Приятно было чувствовать его крепкие руки, согревающее тепло тела.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Я как раз читал последний доклад наместника Шрипуры. Это родина Каушальи, и я уверен, ей будет приятно услышать, что люди там процветают. И тебе тоже: там даже упоминается, что он назначил женщину надзирать за запасами зерна.

Я улыбнулась: он так хорошо меня знал и делился такими вестями, понимая, что они меня порадуют.

– Это действительно приятно слышать, – сказала я, когда он отложил бумаги в сторону. – Но мне нужно сказать тебе еще кое-что.

Рассказывая мужу о том, что произошло с Рамой, я опасалась гнева, но он, кажется, только задумался.

– Мальчикам нужна твердая рука, а ты – самая строгая из моих рани.

С этими словами он стал расстегивать мое богатое ожерелье.

– Он не впрямую, но назвал нас потаскухами. Вот почему я дала ему пощечину.

При этих словах муж развернул меня лицом к себе.

– Он правда так сказал?

Я кивнула.

– Почему он так решил?

– Потому что мы выходим на публику и проводим заседания совета.

Дашаратх нахмурил брови.

– То, что ты сделала, было оправданно. Мне нужно поговорить с детьми.

У меня потеплело на душе от того, что муж мне так доверяет: ему и в голову не пришло, что мои действия могли быть вызваны чем-то, кроме необходимости.

– Нет-нет. Он еще мальчик. Он изо всех сил просил прощения. Не трогай его. Хотя... он упомянул, что это мудрец Вамадева заронил такие идеи ему в голову.

– Как же так? – Дашаратх, кажется, обеспокоился еще сильнее. – Он же очень набожный человек. Он много лет пользуется благосклонностью богов. Однажды он смог изменить русло целой реки, чтобы предотвратить наводнение... Лучшего наставника по религиозной морали для детей не найти.

– Рама спросил его о том, что подслушал у солдат, и Вамадева предупредил его, как это опасно, когда женщины ведут себя неподобающе.

При этих словах Дашаратх расслабился.

– Ну, конечно, это его работа – объяснять такие вещи. Даже ты не станешь спорить с тем, что неподобающее поведение опасно. Если только он не оскорбил тебя.

Я сделала еще одну попытку, посылая почти неосязаемые толчки по Плоскости Связи.

– Уверена, найдется кто-то другой, кто сумеет научить Раму и остальных не хуже.

Дашаратх негромко рассмеялся.

– Кайкейи, мы не можем отстранить почтенного человека из-за такой мелочи.

В голосе Дашаратха слышалась только теплота, и я заставила себя проглотить его упрек. В конце концов, я тоже не была совершенством и до сих пор не могла простить себе данную Раме пощечину, что бы там ни думали остальные.

Кроме того, у меня были и другие дела, которые требовалось обсудить с Дашаратхом.

– После этого я говорила с Каушальей, и она сказала что-то о том, что Рама когда-нибудь взойдет на трон. Кажется, она считает, что он будет твоим наследником.

– Она так сказала?

Пока я говорила, Дашаратх уже занялся распутыванием моей замысловатой прически, и я видела, что он не очень-то вслушивается в мои слова.

Я слегка повернула лицо к нему.

– Я думала, ты уже рассказал им о нашем уговоре. О том обещании, которое дал мне и моему отцу перед свадьбой.

По лицу Дашаратха было видно, что он наконец понял.

– Нет, не рассказывал. Но будь уверена, Кайкейи, это обещание остается в силе. Бхарата – ювраджа Косалы.

Тяжесть упала с моих плеч, когда он назвал Бхарату наследным принцем, и я совершенно расслабилась, прижавшись к нему. Он убрал несколько прядей с моего лица.

– Хочешь, я расскажу им сейчас? Мне не хочется, чтобы между вами что-то стояло.

Я подумала о том, как много для меня значит их дружба, стойкость Каушальи и оптимизм Сумитры. Я не верила, что это открытие повредит нашим отношениям, но не могла рисковать. Если они станут относиться ко мне с меньшей симпатией, а то и с неприязнью... Они были моей семьей, мне сестрами, в которых я, сама того не зная, так нуждалась. Я не могла их потерять.

– Не надо, – пробормотала я. – Не хочу причинять им боль. Когда мальчики подрастут, и Бхарата сможет себя проявить...

Дашаратх улыбнулся и снова обнял меня.

– Может, ты и самая строгая из моих рани, а все-таки слишком добрая, – пробормотал он. – То, как ты вершишь суд, как всегда заступаешься за самых бедных наших граждан, как даже сейчас думаешь о счастье Каушальи и Сумитры... У тебя сердце без кожи.

– Тебя это смущает? – спросила я с искренним любопытством.

– Нет. – Он взял меня на руки и уложил на кровать. – Это привлекательное качество в женщине.

– И в мужчине, – сказала я.

– Надеюсь, что да, – ответил он. – Иначе я даром трачу столько средств из моей казны на замыслы моих рани, а?

Я рассмеялась, но затихла, когда он начал снимать с меня блузу.

– Это поможет твоему народу, и ты должен стараться ради этого. Не ради соблазнения.

– Да-да, – проворчал он, и, когда я взглянула на Плоскость, чтобы понять, насколько он искренен, наша крепкая, покрытая золотом связь оставалась неподвижной и ровной.

Глава 19

На одном, казалось бы, совершенно обычном заседании Совета женщин, сразу после полуденного перерыва, когда солнце начало медленно опускаться, Сумитра наклонилась ко мне и прошептала:

– Что это – царская процессия?

И верно: поверх собравшейся толпы я разглядела нескольких стражников на лошадях, а затем и верхнюю часть царского паланкина, который выносили только в тех случаях, когда Дашаратх изъявлял желание выйти в город.

– Да. Но зачем он здесь? – прошептала я в ответ.

– Если кто и знает, так только ты, – ответила Сумитра без тени враждебности в голосе.

Я слегка покачала головой и, не сводя глаз с приближающегося мужа, попыталась вникнуть в слова женщины, которая разговаривала с Каушальей. Терпеливые расспросы помогли выяснить, что эта молодая мать – вдова, хорошо владеющая счетом, и мы дали ей рекомендацию в казначейство. После слезных выражений благодарности женщина повернулась, чтобы уйти, но тут же замерла, едва не споткнувшись о край ступени.

Вся толпа обернулась и посмотрела туда же, куда она. Словно высокая трава под сильным ветром, все согнулись в низком поклоне.

– Умеет не привлекать внимания, – пробормотала я. Сумитра рассмеялась, а Каушалья ничего не сказала.

– Он тебе говорил об этом? – спросила я. – Ты, кажется, не удивлена.

Каушалья лишь загадочно улыбнулась.

– Сейчас все выяснится.

Я нащупала связь между нами, но в последний момент решила не трогать ее. Каушалья предупредила бы меня, если бы нужно было к чему-то готовиться.

Дашаратх вышел из палантина и направился к нам. Он был одет в нарядную курту с блестящей золотой вышивкой, на поясе висела его церемониальная кханда. Он дошел до ступеней, ведущих к помосту, на котором мы сидели, поднялся и встал там, где обычно топтались просители.

– У меня есть дело к Совету женщин, – объявил он, и его голос отозвался эхом в тишине.

Мы с Сумитрой в недоумении переглянулись. Заговорила Каушалья:

– Излагай свое дело, раджа.

– Я пришел за советом.

– Расскажи нам, что случилось, и, возможно, мы сможем помочь тебе.

Дашаратх опустился на одно колено и посмотрел на нас.

– Я ищу способ вознаградить одного из членов моего Мантри Паришада.

– Что же он сделал, чтобы заслужить такую награду? – тут же спросила Каушалья, и я поняла: они заранее отрепетировали это маленькое представление. Но зачем?

– Этот человек принес пользу царству Косала. Я доверяю его советам больше, чем советам почти всех остальных. Он добр, трудолюбив, и его любит вся Айодхья.

– И тебе нужна помощь, чтобы решить, какую ему пожаловать награду? – спросила Каушалья. – Скажем, землю и драгоценности?

Дашаратх покачал головой.

– В этом у него нет нужды.

– Красивую одежду или слуг? – предложила Каушалья.

– И в этом у него нет нужды.

Каушалья улыбнулась.

– Это твой самый доверенный министр?

– Это не министр.

Министр – это была высшая должность в государстве: либо член внутреннего совета Дашаратха, либо управляющий частью его огромной территории. Эти люди имели постоянный доступ к радже, их советам он доверял больше всего. Конечно, было странно, что Дашаратх оказывает подобные почести тому, кто еще не имеет этого титула.

– Так сделай его министром, – просто сказала Каушалья. – Это отличная награда.

Дашаратх снова улыбнулся мне.

– Мне придется учредить для него новую должность.

– Понимаю. – Каушалья помолчала, словно в раздумьях. – Если это твой самый доверенный советник, то сделай его сачива.

Сачива – это был древний титул, уже вышедший из употребления в большинстве царств. Он обозначал главного советника царя. Раньше сачива были членами внутреннего совета каждого раджи, возможно, самыми влиятельными, но с годами слишком многие из них стали пытаться устраивать перевороты или как-то иначе выходили из повиновения, поэтому должность упразднили.

– Твои суждения совершенно здравы, рани, – сказал Дашаратх, склонил голову, поднялся на ноги и повернулся лицом к толпе, которая увеличилась в несколько раз, когда пронесся слух о прибытии раджи. – Сегодня я назначаю в свой совет нового министра – сачива Кайкейи!

Хорошо, что я сидела, хотя все равно чуть не упала. Хорошо было и то, что Дашаратх стоял между мной и жителями Айодхьи, поэтому мало кто мог видеть, какое глупое у меня стало лицо. Все слова, которые произнес Дашаратх, были знакомы, но смысл их от меня ускользал.

– Встань, – прошипела Каушалья. – Иди и встань рядом с ним.

– Что? – глупо переспросила я.

– Кайкейи, он назвал тебя сачива! Вставай!

– Но... Я ведь женщина.

Каушалья поднялась с кресла, взяла меня за руку и потянула.

– И ты всегда утверждаешь, что женщины могут приносить пользу государству не только тем, что рожают детей, не так ли?

Она улыбнулась, подтолкнула меня, и я, спотыкаясь, прошла несколько шагов, чтобы встать рядом с Дашаратхом. Толпа одобрительно загудела, когда Дашаратх указал на меня.

– Поздравляю, моя сачива.

Голос у него был такой тихий, что никто, кроме меня, этого не слышал.

– Я не понимаю, – так же тихо ответила я.

Он взял мою руку и поцеловал ее.

– Ты уже давно моя сачива. И после того, что рассказала мне о мальчиках, я должен сделать все, чтобы они поняли: их матери – все их матери – сильные и достойные женщины.

В тот вечер в мою честь устроили пир, на котором мы с Сумитрой и Каушальей прикончили целый графин сладкого вина, и я выпила достаточно, чтобы прослезиться, когда Каушалья преподнесла мне великолепное ожерелье из изумрудов в золотой оправе, уложенных в виде лепестков цветка. Почти целый день я думала, что Дашаратх устроил это зрелище исключительно из любви ко мне. Но когда очередное заседание Мантри Паришада закончилось, он попросил меня остаться.

– Мне нужно отправить эмиссара в Кекайю, – сказал он, как только мы остались одни.

Я сразу же все поняла. Он хотел послать меня, бывшую юврани царства, для переговоров от его имени, надеясь добиться выгодных условий, и поэтому публично восхвалял мои достоинства, чтобы укрепить мою позицию. Все это... представление было лишь способом убедить Кекайю, что прислать на переговоры женщину, вместо того чтобы отправить какого-нибудь министра или приехать самому, не проявление неуважения.

– Брось, – приказал Дашаратх.

– Что?

– Ты думаешь, что я сделал тебя сачива только для того, чтобы отправить в Кекайю.

Меня раздражало, как хорошо он умеет читать мои мысли.

– А разве нет?

– Конечно, нет, Кайкейи. Я планировал это давно. Я уже почти десять лет числю тебя советницей. Ты много раз доказывала свою полезность для нашего царства и для меня. Но случай с Рамой и нужда в посланнике побудили меня действовать безотлагательно. Иначе я бы еще парад устроил в твою честь.

Я невольно рассмеялась. В словах мужа был резон. Разве не этого я всегда желала? Я хотела, чтобы Дашаратх ценил меня, чтобы относился ко мне как к ровне его министрам-мужчинам. И вот он меня оценил. А желать при этом, чтобы его мотивы оставались совершенно чистыми, было нелепо: царь без скрытых мотивов – царь в лучшем случае неумелый, а в худшем – вредный.

– Правда, ты должна мне верить. Я же твой раджа.

Его тон только еще сильнее рассмешил меня, а суровый взгляд потеплел при виде моего веселья. Когда смех затих, мы оба остались стоять в уютной тишине.

– Кекайя, – сказал он наконец.

– Да. Кекайя. Зачем тебе понадобилось посылать туда эмиссара? Что-то случилось?

Дашарат вздохнул.

– С тех пор, как твой брат взошел на трон два года назад, наши торговцы говорят, что Кекайя предлагает крайне неразумные условия. Купцы привозят лишь половину от той выручки, на которую рассчитывали. Один торговый сезон я бы счел случайностью, но после двух подряд нужно что-то делать.

Это было похоже на Юдхаджита. Он всегда утверждал, что другие царства используют Кекайю в своих интересах, и что, когда станет раджой, он добьется от них уважения. Я полагала, что со временем его нрав смягчится, но, видимо, этого не произошло.

– Я могу поговорить с Юдхаджитом. Уверена, что смогу убедить его, что такая позиция только вредит Кекайе.

– Спасибо, – сказал Дашаратх. – Я, конечно, обеспечу тебя каретой и подарками для всего двора.

Я представила себе лицо Юдхаджита, если прибуду в карете.

– Нет, так не пойдет.

– Почему? – спросил Дашаратх, но без гнева в голосе. Он уже привык к моему упрямству.

– В Кекайе в каретах ездят только те, кто не умеет скакать верхом. Приехать в карете – значит показать слабость.

Дашаратх поднял бровь.

– Я приезжал в карете, когда решил просить твоей руки.

– И мой отец и брат, вероятно, восприняли это как восточную причуду. Но я сама была когда-то юврани Кекайи и знаю, как будет лучше. Если хочу показать им, что по-прежнему готова отстаивать их интересы, что, хоть и уехала на восток, кровь во мне осталась западная, я должна приехать верхом.

– Хорошо. Что бы я делал без тебя, моя рани? – сказал Дашаратх, притягивая меня к себе.

– Ты бы прекрасно справился.

Он поцеловал меня, и через мгновение я отстранилась.

– Можно, я возьму с собой Бхарату? Он должен увидеть двор своих предков.

– Да, конечно. Но в дороге ему нужна будет компания. Возьми и Раму. Ему полезно немного посмотреть на мир.

– А почему не всех мальчиков? – спросила я, зная, что Бхарата захочет взять с собой Шатругну, а Раме будет не хватать Лакшманы. – Они, конечно, могут ехать в карете, и я возьму для них еще несколько слуг. А когда приедем, я уверена, мой брат будет обращаться с ними как с собственными детьми.

– Я не хочу отпускать всех четверых сразу, – сказал Дашаратх. – Вдруг что-нибудь случится в дороге?

Он был прав.

– Хорошо. Я возьму с собой Бхарату и Раму. Когда мы отправимся?

– Утром, если ты успеешь собраться.

В первый день нашего путешествия я дала мальчикам прокатиться верхом. Я наслаждалась тем, что снова сижу в седле, что ветерок шевелит мне волосы, а лошадь идет подо мной легким шагом. Пока солнце не поднялось высоко, мальчики скакали рядом, любуясь видом поселений к западу от города. Было приятно видеть такие малолюдные места, где никто никуда не спешит, и желтые соломенные крыши были в новинку для мальчиков, которые никогда не видели, чтобы в городе так пренебрегали опасностью пожара. Но когда на горизонте лениво изогнулась дугой Сурья, а деревни вокруг Айодхьи скрылись вдали, начались жалобы. Мы ехали по плоским равнинам, перед нами и за нами простиралось желтое море, и я чувствовала, что мальчики не только заскучали, но и устали. Ничего не высказывая им в лицо, я велела Аше позаботиться о том, чтобы вечером они могли искупаться в теплой воде.

На следующий день я спросила сыновей, не хотят ли они перебраться в карету. Бхарата сразу же согласился, но Рама настоял на том, чтобы продолжить путь верхом. Услышав это, Бхарата быстро изменил свое решение: ему хотелось быть рядом с братом.

К полудню я поняла, что у них, должно быть, отчаянно ломит все тело – даже у меня оно побаливало от долгой езды, несмотря на наш неспешный ход, – однако сыновья мужественно терпели.

Вечером Бхарата приковылял ко мне в шатер и плюхнулся на мою постель. Скоро он уже станет слишком взрослым для таких открытых проявлений ласки, подумала я и почувствовала укол сожаления при этой мысли.

– Как ты это делаешь? – спросил он.

– Что? – Я едва заметно улыбнулась, чтобы он понял, что я его поддразниваю. – Учись выражаться яснее.

Он застонал.

– Ездишь верхом. У меня ноги болят.

Я знала: Бхарате должно быть очень больно, если он так откровенно признается в этом. Я стала растирать ему ноги, и он издал глубокий вздох удовлетворения.

– Тренировка, – сказала я. – В краях, где прошло мое детство, надо было ездить верхом почти каждый день, и я до сих езжу, когда могу.

– А мы едем в то царство, где ты выросла?

– Да. Уверена, мой брат с удовольствием даст тебе урок верховой езды.

При этих словах Бхарата приподнялся.

– Раджа? – переспросил он. – Разве у него не будет других дел?

– Для тебя он найдет время, – сказала я, вспоминая проделки своей юности. Интересно, стал ли Юдхаджит серьезнее с тех пор, вышел ли из-под опеки отца, стал ли самим собой?

Судя по его недавним поступкам, едва ли.

– Как вы там жили? – Бхарата снова лег, а потом быстро добавил, прежде чем я успела укорить его за недостаточную ясность выражений: – В Кекайе. Как у вы там жили?

– Я выросла во дворце, как и ты, и твои братья, – сказала я. До сих пор еще никто из моих детей не задавал мне таких вопросов, и я растерялась. Не рассказывать же об отсутствующих, хоть и в разном смысле, матери и отце. – Там холоднее, чем в Айодхье, и людей меньше. У нас было много великолепных лошадей, а дворец окружали громадные открытые поля – идеальное место для верховой езды. И хорошо, что места было так много: я ведь росла с семью братьями.

Интересно, какие они сейчас, когда стали взрослыми. Я ведь их так давно не видела.

– Вот бы у меня было семь братьев, – с тоской сказал Бхарата. – Хорошо иметь младшего брата.

Я погладила его по волосам.

– Почему ты хочешь младшего брата?

Бхарата покраснел и отвернулся. Я молчала, зная, что в конце концов он все расскажет. Наконец он тихо проговорил:

– Чтобы хоть в чем-то быть первым.

Я погладила его по щеке, повернула лицом к себе и взглянула в тревожные глаза.

– О чем ты? Ты и так во многом первый. Я знаю, что ты отлично успеваешь в счете, и твои наставники говорят, что читаешь ты так быстро, как мало кто.

Мне хорошо запомнились эти слова, потому что, хоть я и любила всех своих сыновей, Бхарата был главной моей гордостью. Я радовалась успехам каждого из мальчиков, но после любого триумфа Бхараты улыбка весь день не сходила с моего лица. Тем более что он и правда был весьма смышленым учеником, когда сидел с наставниками, вместо того чтобы устраивать разные проказы.

Бхарата слегка покачал головой, уложил ноги поудобнее и поморщился.

– Это все неважно. Рама говорит, что раджа должен быть прежде всего воином. Я хочу быть хорошим раджой. Великим. Значит, должен стать лучшим воином.

– Твой отец – раджа, так ведь?

Я склонилась над сыном и снова начала разминать ему ноги, размышляя – не из-за этого ли стремления Рамы к твердости мальчики весь день ехали верхом и не попросились в карету?

– Да.

Бхарата прищурился, явно чувствуя подвох, но не догадываясь, в чем именно он заключается.

– И сколько раз ты видел его в сражениях?

Несколько мгновений Бхарата смотрел на холщовый верх шатра, силясь вспомнить.

– Ни разу.

– Потому что с тех пор, как родились вы с братьями, он не участвовал ни в одной войне. Несколько раз он ездил с солдатами в дозоры, и, конечно, иногда на наших границах происходили небольшие стычки. Но последнее крупное сражение он провел еще до твоего рождения. Почти двенадцать лет назад.

Я нечасто думала об этом, но во сне иногда вновь оказывалась на том кровавом бранном поле и просыпалась в ледяном страхе, что Дашаратх мертв, что мне не удалось его спасти. Мне не хотелось, чтобы моим детям снились такие сны.

– Я не знал.

Бхарата повернулся ко мне лицом и положил голову на колени.

– Твой отец – великий раджа, величайший в Бхарате, и он почти каждый день изучает цифры и читает доклады, чтобы лучше править своим царством. Это работа раджи, и ты в ней преуспеваешь лучше многих. Быть воином – достойный жребий. Но война не то, к чему нужно стремиться. Она убивает людей, разрушает царства. Раджа не должен желать этого. Быть правителем – это нечто большее.

Я не видела лица Бхараты, но, когда он сказал: «Спасибо, мама», – услышала радость в его голосе. Он уснул у меня на коленях, и я позволила ему остаться на всю ночь в моем шатре, дорожа каждым мгновением, проведенным вместе, пока он не вырос и не перестал желать этой близости. А на следующее утро, когда сын кое-как поднялся на ноги, я не терпящим возражений тоном велела мальчикам садиться в карету. Правители должны быть не только сильными, но и мудрыми.

Через неделю нашего путешествия мальчики добрались до пределов знакомого им мира. Они никогда не бывали дальше этого места во время охоты, и им уже не хотелось сидеть в карете. Они ехали рядом со мной верхом, пока были в состоянии держаться в седле, встречая удивленными восклицаниями все, что видели на пути: конусообразные деревья, ощетинившиеся тонкими иглами, бескрайние холмы, бродячие стада косматых коз и рогатых овец.

Их восторг заставил и меня увидеть все это свежим взглядом, и я с удовольствием глядела по сторонам. Слишком хорошо я помнила, как чувствовала себя запертой в ловушке, когда после свадьбы ехала в карете из Кекайи в Айодхью.

К концу второй недели мы добрались до моста, перекинутого через реку Сарасвати. Я вспомнила наше давнее приключение с Юдхаджитом у ее берегов, то невероятное видение ракшаса в тишине леса, и в сердце закралась тревога.

За те одиннадцать лет, что мы с Юдхаджитом переписывались, наша синяя связь окрепла. Но до прежней силы ей было далеко. Любовь и покой, которыми веяло от его писем, состоявших в основном из придворных новостей и воспоминаний о детстве, могут и не ожить, когда он увидит меня воочию.

И, хотя никакой весомой помощи от богини ждать не приходилось, при виде реки мне нестерпимо захотелось успокоить себя привычным ритуалом – принять ее благословение.

Я остановила нашу процессию на берегу и велела всем омыть лица речной водой. Мантхара зашла в реку на несколько шагов, и на лице у нее появилось выражение искреннего удовлетворения. Она настояла на том, чтобы сопровождать меня, сказав, что стареет и скоро, может быть, уже не в силах будет проделать такой долгий путь на родину.

– Почему Мантхара такая веселая? – спросил у меня Рама. Лицо у него светилось радостным волнением, и от мальчишеского восторга он то и дело приподнимался на цыпочки.

– Река Сарасвати священна для нас, – ответила я. – Мы говорим, что это путь к небу и звездам. Богиня охраняет наши реки и воды и расширяет сознание.

Рама покачал головой.

– Наш защитник – бог Вишну, а не шри Сарасвати, – возразил он.

Я оглянулась на него.

– Рама, нельзя говорить такое на берегу этой священной реки. Немедленно извинись.

– Зачем? Что она может мне сделать?

На миг во мне вспыхнула досада из-за такого пренебрежительного отношения к богине, а потом она сменилась страхом. Если Сарасвати услышит подобное богохульство, она может рассердиться и покарать моего сына.

Я встала между Рамой и рекой.

– Сарасвати – богиня, и ты должен относиться к ней с уважением.

– Я уважаю ее. Конечно, уважаю, – быстро сказал Рама. – Но не...

Сзади раздался крик, я обернулась и оттолкнула Раму к берегу. Тихие речные воды превратились в грозный бурлящий поток, подбирающийся к нам. Слуги метались туда-сюда. Над нами сияло безоблачное солнечное небо, так что о причинах такой перемены гадать не приходилось.

– Живо! – сказала я Раме. – Тебе нужно бежать.

– Я не боюсь. Не побегу.

– Беги! – умоляла я его. – Рама, пожалуйста!

– Нет, – спокойно ответил он. – А ты можешь уходить, если так боишься.

Я не могла бросить своего ребенка. Волны вздымались все выше – белые, пенистые, похожие на огромного зверя, попирающего все законы природы. Я закрыла Раму собой и приготовилась защищать его, чего бы мне это ни стоило.

Вода обрушилась на нас, обдав ледяным холодом, который пронизал насквозь мое тело и сковал разум. Но я крепко прижимала к себе Раму и молилась, прекрасно понимая, что это ни к чему не приведет. Я чувствовала, что в этом положении мы совершенно бессильны. Но что бы там ни было, сына я не отдам!

Волны снова обрушились на нас и потянули за собой. Я поскользнулась, но удержалась, изо всех сил упираясь ногами в илистый берег.

– Прости меня, – шептала я. – И его прости. Пожалуйста, он же еще ребенок. Пожалуйста, пожалуйста!

Я снова прижала к себе Раму в ожидании новой волны, но ее не было. Я оглянулась и увидела, как последние волны спадают, и вода откатывается назад. В одно мгновение река стала спокойной, неподвижной, как на картинке. Рыдания застряли у меня в горле. Неужели богиня услышала?

– Я же говорил тебе, что не боюсь, – сказал Рама, и я повернулась к нему. Я вся промокла до нитки, пропитанная водой одежда облепила тело, а Рама...

Рама был совершенно сухим. Мало того, он весь светился. Ореол белого света стоял вокруг его головы, и сам он сиял изнутри, словно под кожей у него скрывалось само солнце.

С холма, куда убежали остальные, донеслись крики.

– Бог мой! – крикнул кто-то.

– Бог мой! – вторил ему другой.

Они опустились на колени перед Рамой, и он поднял руку в знак благословения.

От страха у меня перехватило горло. Я отступила на шаг и еще отчетливее увидела ауру, окружавшую Раму.

– Он отмечен богами! – провозгласил кто-то, и остальные подхватили этот возглас.

Для них это выглядело так, будто река увенчала Раму, будто она устроила все это, чтобы явить всем его святость, но я-то знала, что это не так. Мой сын разгневал Сарасвати. Может, меня спасла любовь к Раме, а может, то, что я сама была отмечена богами, отвело от меня часть ее гнева. Но Рама не был отмечен богами. Это глупцы на холме не знали, о чем говорят.

Сердце у меня заколотилось, и я нарушила свое священное правило, сделала то, что зареклась делать при сыновьях. Я вошла в Плоскость Связи.

Ненадолго ко мне вернулось ощущение власти. Я смотрела, как мир колеблется и теряет краски, пока разноцветными не остались только узы, и стала искать... но ничего не нашла.

Рамы не было на Плоскости. Я вышла из нее, нити исчезли, и передо мной предстала светящаяся фигура Рамы.

Только теперь я убедилась в этом наверняка. Мой сын – бог.

Глава 20

– Как это было? – то и дело спрашивал Бхарата Раму всю последнюю неделю нашего путешествия. – Когда река благословила тебя?

«Страшно, – хотелось мне сказать. – Я думала, что потеряю сына».

Но он спрашивал не меня. А Рама только смеялся.

Я гадала – знает ли он сам, что является богом, или каким-то образом утратил свою бессмертную память, когда был рожден на земле.

К концу нашего путешествия я уверилась, что это Агни воплотился в Раму. Ведь именно Агни готовил кхир в день яджны, и именно он мог усмирить ярость реки.

Но зачем? Зачем Агни сошел на землю? В сказках боги принимали человеческий облик только во времена великих распрей. В Бхарате же по большей части царил мир. У Рамы здесь должна быть какая-то высшая цель, это я понимала. Но не могла догадаться, какая именно.

Я почувствовала облегчение, когда мы въехали в Кекайю: ее узкие улочки словно обнимали меня. Город изменился мало, но достаточно, чтобы заметить, сколько времени прошло. Деревянные и кирпичные дома были темными, темнее, чем строения из песчаника в Айодхье, но все они приветствовали меня как свою. В груди разлилось знакомое тепло.

Я скучала по этому городу, пожалуй, даже сама не понимая, насколько, – судя по тому, как у меня защипало глаза.

У ворот дворца виднелась фигура. Юдхаджит! Я пришпорила коня, и, как только увидела улыбку на лице брата-близнеца, все мои опасения улетучились. Мой конь обогнал ехавших передо мной стражников. Едва остановившись, я соскочила на землю и бросилась в распахнутые объятия брата.

– Кайкейи, – проговорил он, целуя мои волосы. – Кайкейи, я так по тебе скучал!

Даже уткнувшись лицом в его плечо, чтобы скрыть слезы, я слышала, что у брата тоже перехватило дыхание.

– И я скучала по тебе. Прости меня, Юдхаджит.

– Не смей просить у меня прощения. Я тоже был неправ. Мы были молоды и глупы. Не нужно извиняться. Я люблю тебя.

Я отстранилась, чтобы взглянуть на него. Он вытирал глаза рукой.

– Когда ты успел стать таким мудрым?

Несколько седых прядей блестели у него в волосах – как зеркальное отражение моих. На лице появилась тень морщин. Я рассталась с ним, когда мне было семнадцать лет, а вернулась в двадцать девять. Конечно, он стал старше.

– А ты когда стала сачива? – ответил Юдхаджит. Его лицо сияло гордостью. – Вечером будет праздник в твою честь.

Я улыбнулась.

– Только в мою? А как же твои племянники?

Он повернулся к ним, словно только сейчас вспомнил, что я приехала не одна, а со свитой и сыновьями.

– Да, конечно.

– Бхарата! Рама! – позвала я. Сыновья с готовностью соскочили с коней и встали рядом со мной. – Брат, это принц Бхарата, а это принц Рама.

Бхарата шагнул вперед и наклонился, чтобы коснуться ног Юдхаджита, но Юдхаджит подхватил его за талию и прижал к груди. То же самое он проделал и с Рамой.

– Добро пожаловать в Кекайю, племянники.

От улыбки мои обветренные губы совсем потрескались, но мне было все равно.

Все вместе мы двинулись во дворец. Слуги несли наши вещи, а Юдхаджит провел для мальчиков экскурсию по дворцу, что-то путано объясняя, пока ходил из одной комнаты в другую. Ему явно хотелось произвести впечатление на племянников. Когда его восторженность стала утомлять, я послала ему легкое внушение на Плоскости Связи, и поток слов поутих.

Однако я не могла не признать, что слуги Юдхаджита проделали отличную работу: каждая комната носила неуловимый отпечаток роскоши, ничем не напоминающий угнетающую мрачность времен моего отца. Суровые каменные палаты моего детства стали казаться мягче – возможно, благодаря узорчатым гобеленам в коридорах и мягким тканям на полах и мебели. Если в Айодхье такие украшения были обычным делом, то в Кекайе я их раньше не видела. Или, может, с годами детство стало представляться мне в искаженном свете.

Я задержалась в знакомом лабиринте коридоров. Дворец казался меньше – потому что мне теперь больше привычны широкие помещения или потому что детство осталось далеко позади?

Остановившись, я отстала на несколько шагов от остальных, и тут чьи-то сильные руки подхватили меня и подняли в воздух.

Закричав, я стала брыкаться, а стражники окружили меня, выхватывая мечи. Юдхаджит бросился ко мне.

Нападавший выпустил меня со сдавленным воплем, когда мой локоть угодил ему в живот. Юдхаджит остановился и... согнулся пополам от смеха.

Я обернулась, вскинув руку, чтобы остановить стражников.

– Скучала по мне? – спросил нападавший, кривя рот в знакомой улыбке.

– Ашвин! – воскликнула я, удивленно глядя на него. А потом: – Еще раз такое выкинешь, и я сделаю так, что у тебя никогда не будет детей.

Ашвин пожал широченным плечом.

– Хорошо, что у меня много братьев – будет кому продолжить род.

Мы обнялись, и я едва смогла обхватить его руками. Худенький, болезненный мальчик, не расстававшийся с целителями, вырос в гиганта.

– Рад видеть тебя снова, диди.

– Диди? – повторил Бхарата, вытаращив глаза при виде огромного Ашвина.

– Это значит «старшая сестра», – объяснил Юдхаджит. – Такое слово есть только в западных говорах.

– Это почтительное обращение, – сказал Рама уверенно, хотя никогда раньше его не слышал.

– Да. – Ашвин улыбнулся мне. На нем было чистое белое дхоти, а поверх него темно-оранжевая ткань, обернутая вокруг туловища, – одеяние целителя или мудреца. – И Кайкейи достойна его как никто.

– Ашвин – придворный целитель, – сообщил Юдхаджит. – И за это он должен благодарить тебя, диди.

– Я здесь ни при чем, – сказала я, скрывая гордость. – И, кстати, для тебя я тоже диди, так что нечего насмешничать.

– Это не считается, – тут же возразил Юдхаджит. Это был самый давний спор между нами.

– Ты родилась первой? – спросил Бхарата, широко раскрыв глаза.

Юдхаджит обнял меня, и я притворно оттолкнула его.

– Считается, что так.

– Считается? – повторила я. – Что значит – считается? Я родилась на несколько минут раньше тебя.

– Ой, так вы близнецы! – удивленно проговорил Бхарата. – Как Шатругна и Лакшмана! Почему ты никогда не говорила нам об этом?

– Разве это важно? – спросила я. – Вам было бы очень скучно слушать про все подробности моей жизни.

– Скучно? До тоски, – сказал Ашвин низким хрипловатым голосом.

– До тоски? Ну еще бы. Но ты, кажется, не очень тосковал, когда мы вместе придумывали, как устроить тебя в ученики к целителям?

В этих стенах все стало другим: мы снова сделались детьми, готовыми спорить днями напролет.

– Нет, я тосковал, когда два моих брата и сестра каждый вечер убегали в горы и бросали нас одних.

– Вы знали?

– Догадывались, – сказал Юдхаджит. – Не так уж ловко мы умели скрываться.

– А мы были несносными мальчишками и не раз тайком следили за вами.

– В это я легко поверю, – усмехнулась я. – Мне просто стыдно, что мы вас не замечали.

– Вам было не до того, – раздался другой голос. В дверях в противоположном конце комнаты стоял мой брат Мохан – его легко было узнать по шраму на щеке. Однажды он уговорил Шантану пустить стрелу в плод манго, стоявший у него на голове, как делали когда-то герои мифов. Шантану промахнулся и рассек Мохану щеку. Мы с Юдхаджитом тогда орали на них до хрипоты.

Я жестом подозвала Мохана ближе, и он тоже оторвал меня от пола, стиснув в объятиях.

– Не понимаю, о чем ты, – сказала я.

Мохан ответил:

– Никто из нас не удивился, когда через несколько лун после твоего отъезда до нас дошли странные рассказы о том, как ты вышла на поле боя. Управляла колесницами, пускала стрелы. Настоящая царица воинов.

В его поддразнивании чувствовалась нотка гордости.

– Ты обучалась стрельбе из лука? – спросил Рама. Глаза у него загорелись, и я вспомнила, что мальчики слушают нашу беседу.

– Юдхаджит научил меня кое-чему. Вот и все.

– Много чему! И она была великолепна, – сказал Юдхаджит, пресекая мою попытку замять разговор. – Но копья она бросает еще лучше.

– Покажи нам! – взмолился Рама. – Можно? Пожалуйста?

Он казался таким обыкновенным одиннадцатилетним мальчишкой, что почти невозможно было представить, каким он был на берегу реки. Я вглядывалась в его взволнованное лицо, пытаясь примирить леденящий сердце страх с любовью, переполнявшей меня при виде его восторга. Я торопливо с чувством облегчения обняла его.

– Так что, Кайкейи? – спросил Юдхаджит. – Ты и там продолжаешь этим заниматься?

Я и правда занималась, хотя в последние годы все реже и реже.

– Ты раджа или нет? – поддразнила я. – У тебя что, нет дел поважнее?

– Ничего нет важнее, чем дипломатия в интересах царства, – ответил Юдхаджит, подмигнув мне.

Мы все вышли следом за Юдхаджитом на тренировочный двор. Было странно не чувствовать на себе вопросительных взглядов – и еще более странно, что Юдхаджит так свободно сопровождал меня. Сколько часов я провела когда-то, с тоской глядя на своих братьев из окна наверху.

В моем воображении тренировочные поля Кекайи всегда рисовались огромными и тенистыми, но теперь, выйдя туда, я поняла, что они меньше, чем площадки во дворце Айодхьи, хотя и гораздо лучше оборудованы. Косала, с ее странно благопристойными правилами ведения войны, предпочитала ограничивать свое вооружение мечами, копьями и стрелами.

– Ну, что скажете? – спросил Юдхаджит.

Рама и Бхарата в восторге огляделись и сразу же потянулись к стойкам с тяжелыми железными булавами. Бхарата хотел было взять со стойки боевой цеп и чуть не уронил его себе на ногу.

– Осторожно! – воскликнула я, торопливо шагая к ним. Когда я подошла, Рама поднял цеп, отошел на несколько шагов от Бхараты и сделал идеально точный взмах с легкостью, необычной даже для взрослого мужчины.

– Сильный мальчик, – сказал Юдхаджит, подходя ко мне.

– Да, он такой, – тихо ответила я.

Юдхаджит смотрел на меня, чувствуя мое беспокойство, поэтому я натянула на лицо улыбку и попыталась развеять его опасения, тронув нить на Плоскости Связи. Сияющий синий шнур слегка дрогнул, и Юдхаджит переключил внимание на что-то другое. К тому времени подобные мелкие манипуляции стали для меня естественными, как дыхание. Требовалось даже специальное усилие, чтобы не использовать магию.

– Мы им очень гордимся. Он будет великим воином.

Юдхаджит еще мгновение вглядывался в мое лицо, а затем повернулся к Бхарате и Раме.

– Мальчики, вы когда-нибудь видели, как ваша мать бросает копье? У нее смертоносный удар.

Бхарата подбежал ко мне и обнял за плечи в редком для него приступе нежности.

– Можно, ма?

Его хитрость была на виду, и все же я не смогла устоять. Кивнула брату, и тот махнул рукой служителю в другом конце двора.

В двухстах шагах стояла соломенная мишень. Далеко, но не слишком далеко для меня – даже теперь, когда мое мастерство притупилось с непривычки.

Юдхаджит указал на ряд копий.

– Тренировочное или?..

Он осекся, когда я выбрала копье – длинное и тонкое, с хищным, отточенным острием. Я осторожно взвесила его в руке. Ладони узнали полированное древко на ощупь, как старого друга.

– В самый раз.

Примериваясь к копью, я заметила, что на краю поля собирается все больше и больше людей. Кажется, здесь были и слуги, и придворные.

– Вижу, слухи уже разошлись, – пробормотал Юдхаджит. – У нас будут зрители.

– Почему?

– История о принцессе-воительнице Кекайи вдохновила людей. У нас есть даже несколько девушек из знатных семей, которые начали тренироваться. В бою они не сражаются, но постоять за себя могут. Некоторые из них отлично управляют колесницами.

Перемены. Даже здесь, несмотря на недовольство богов, все меняется. К моему стыду, на глаза навернулись слезы.

– Ты плачешь, Кайкейи? Тоже мне, рани-воительница, – поддразнил меня Юдхаджит, но тут же большим пальцем смахнул слезы с моего лица.

– Сейчас я попаду точно в цель, – сказала я и двинулась к мишени. За время этого короткого пути руки у меня стали влажными.

Я глубоко вздохнула, но никак не могла избавиться от тревожного ощущения, что толпа за спиной наблюдает за происходящим. А если я промахнусь, вдруг они больше не позволят девочкам тренироваться? Неужели многолетний прогресс будет сведен на нет? А если весть о моей неудаче дойдет до Дашаратха? После всего, чего я добилась за эти годы, прежняя неуверенность вновь настигла меня здесь, в доме детства.

Я закрыла глаза и представила, как перешептывания сменяются криками на поле боя.

Юдхаджит любил повторять: «Никогда не своди глаз со своего врага», но сейчас эти люди, наблюдавшие за мной, не были врагами. Врагом была мишень.

Я прислонила копье к плечу и вытерла руки о дорожные бриджи, скроенные Ашей. Это была копия того самого одеяния воина, которое она сшила для меня в лагере больше десяти лет назад, и воспоминания об этом взбодрили меня. Мишень была врагом. Нервы успокоились. Мышцы напряглись. Я подняла копье. Повисла напряженная тишина, которую разорвал мой резкий выдох, когда я с силой метнула копье.

Оно вонзилось в самый центр мишени. Мгновение я стояла неподвижно, расставив ноги и выбросив вперед руку, наслаждаясь ничем не замутненной радостью.

Позади раздались одобрительные возгласы. Рама и Бхарата бросились ко мне, подпрыгивая от радости.

– Это было невероятно, ма! – воскликнул Бхарата.

Я нашла взглядом Юдхаджита, а губы мои невольно повторили его смешную ухмылку. Он подбежал, поднял меня в воздух и закружил.

– Пусти! – возмутилась я, остро чувствуя, что на нас все смотрят. – Я – посланница Косалы! Не годится так обращаться со мной на людях.

Брат рассмеялся и опустил меня на землю без тени раскаяния на лице.

– Я так рад, что ты приехала, – сказал он.

– Думала, отец вернулся во дворец, – сказала я Юдхаджиту, когда после пира мы собрались в его зале совета. Я уже познакомилась с женами Юдхаджита, Мохана и даже с женой Рахула, во что мне до сих пор трудно поверить. Когда я уезжала, Рахул был восьмилетним мальчиком. Теперь же ему двадцать, он женат и считается лучшим воином Кекайи за последние десятилетия.

Как ни изменилась вся остальная часть дворца, в зале совета до сих пор ощущалось присутствие отца. В детстве меня сюда не пускали, приходилось полагаться на слова Юдхаджита, который докладывал мне о происходящем. Но сейчас, рассматривая зал, я убедилась, что описания Юдхаджита были довольно верными: голая каменная комната, окно, затянутое звериной шкурой, большой круглый стол. Юдхаджит, очевидно, не стал вносить никаких изменений, и суровость обстановки навевала воспоминания об отце.

– Он уехал на север, в горы, подышать воздухом.

– Видимо, сразу, как только узнал о моем приезде.

Юдхаджит качнулся на стуле назад.

– Он уехал за неделю до того, как мы об этом узнали. У него нет никакой ненависти к тебе, ты же знаешь.

– Не уверена.

– Он просто не знал, что с тобой делать. Ему нужны были сыновья, и он их получил, а с дочерью не знал, как разговаривать, вот и не разговаривал. Но ненависти к тебе у него никогда не было.

Я покачала головой, но что-то толкнуло меня войти в Плоскость Связи. Наша связь была неподвижна, так что в искренней убежденности Юдхаджита сомневаться не приходилось. На мгновение я подумала – не рассказать ли ему то, что узнала от Дхантери о нашей матери? Но решила не говорить. Я не знала, что у нее там за жизнь, не знала, зачем делиться с кем-то своей болью от того, что она живет в какой-то недосягаемой дали.

– Кайкейи, отец болен, и серьезнее, чем я тебе писал в своих письмах. – Юдхаджит, очевидно, воспринял мое молчание как согласие продолжать разговор. – После того как он оставил трон, болезнь не отступила. Ашвин сказал, что, если он хочет дожить до конца года, остается только одно: ехать на север и посоветоваться там с кем-нибудь из мудрецов.

Я испуганно взглянула на него и отвела взгляд, стыдясь своего упрямства и в то же время не желая уступать.

– В таком случае нам пора поговорить о том, почему я здесь, – сказала я наконец, меняя тему. – Нам нужно обсудить торговые отношения между нашими царствами.

Юдхаджит со смущенным видом потер затылок.

– Будет ужасно, если я тебе скажу, что сделал это только для того, чтобы ты приехала сюда?

– Прости... Что ты сказал?

Я заморгала, уверенная, что ослышалась.

– Знаю, это было глупо. Но я не мог переступить через свою гордость, не мог умолять тебя приехать и не верил, что ты приедешь по собственной воле после всего, что между нами произошло. Я слышал о вашем Совете женщин и о том, как Дашаратх тебе доверяет. И знал: если отношения с Кекайей ухудшатся, он пошлет тебя на переговоры. Мои советники, конечно, пришли в ужас. Наверное, с год уйдет теперь на то, чтобы все поправить. Но я хотел, чтобы ты приехала.

Я встала, опрокинув стул.

– Юдхаджит! Я ушам своим не верю! Ты поставил под угрозу торговые отношения, лишил людей средств к существованию...

– Царство Кекайя возместило нашим торговцам убытки, а когда ты уедешь домой, мы отправим с тобой столько золота, что оно покроет все ваши потери.

Я закрыла лицо рукой.

– Неужели так трудно было просто попросить?

Юдхаджит пожал плечами.

– Нельзя же так! – Я не могла поверить, что он способен на такое легкомыслие. – В следующий раз веди себя как взрослый.

Ту же просьбу я послала по нашей связи, постаравшись сделать ее как можно более похожей на приказ.

– В следующий раз. – Уголки его рта опустились. – Но я могу делать все, что захочу, Кайкейи. В конце концов, я раджа.

Я отвернулась от него, подняла стул и поставила на место. Он был прав. Как раджа, он мог принимать любые решения, сколь угодно глупые. Делал ли Дашаратх когда-нибудь такие нелепости? Нет. Я знала, что он не таков.

Но ведь в конце концов все сложилось удачно? Это была та самая везучесть, за которую я часто сердилась на Юдхаджита, когда мы были детьми. А теперь он прекратит эти нелепые выходки. Отношения между нашими царствами наладятся, притом без всяких моих усилий. Я в Кекайе, сижу рядом с любящим братом. Это не худшее из того, что может случиться на свете. Я вздохнула и покачала головой, но все же улыбнулась ему.

– Это было глупое решение, раджа Юдхаджит, – сказала я наконец. – Но я здесь.

Мы пробыли в Кекайе почти две луны. Мы с Юдхаджитом выждали неделю, прежде чем отправить к Дашаратху эмиссара с новыми условиями торговли, и я написала мужу письмо, в котором многозначительно намекнула на свою неуклонную твердость в отстаивании интересов Косалы. В конце концов, нет большого греха в том, чтобы поднять таким образом свой авторитет.

Побеседовала я и с Мантри Паришадом Юдхаджита, чтобы помочь восстановить его репутацию в глазах советников. Я укрепляла самые слабые нити на Плоскости Связи, пока не почувствовала уверенность, что Юдхаджит ничего не потеряет из-за меня.

Однажды ночью я тайком выскользнула из своих покоев и прокралась в подвал библиотеки. Все было так, как я помнила, словно время этой комнаты не коснулось вовсе.

Я вдохнула запах бумаги и пыли. Казалось, я погрузилась в воспоминания: стоит только завернуть за угол, и вот я уже сижу на корточках рядом с матерью и щурюсь, разбирая на выцветшем свитке рассказ о географии Кекайи. Гордилась бы мама мной сейчас? Я провела рукой по полке, где нашла когда-то ее записку, нацарапанную в истории Ахальи. Она так и хранилась у меня, спрятанная в сундуке в моих покоях в Айодхье. Мама была права – я доказала, что сильна и способна на многое.

Я просидела в библиотеке долго, но наконец, ничего не взяв, плотно закрыла за собой тиковую дверь и оставила подвал хранить свои тайны.

Остаток времени в гостях я провела, показывая детям окрестности Кекайи, катаясь с ними по холмам верхом и навещая остальных братьев.

После первой луны Рама, кажется, утратил интерес к новым прогулкам по одним и тем же местам, предпочитая тренироваться с воинами Кекайи. Он был весьма искусен в этом деле, а в Айодхье его некому было научить обращению с оружием, традиционным для Кекайи, поэтому я не препятствовала ему в этих занятиях, тем более что они ему явно были в радость. А мы с Юдхаджитом и Бхаратой отправлялись на маленькие пикники в прохладный лес, где я в юные годы провела столько вечеров. Юдхаджит устанавливал мишень и учил Бхарату пускать по две-три стрелы одновременно – этот трюк приводил моего сына в неописуемый восторг. Иногда они боролись в грязи и потом гордо представали передо мной, перемазанные с ног до головы и до того похожие друг на друга в своем восторге, что я только смеялась.

После обеда перед нашим прощальным пиром Юдхаджит с Бхаратой отправились на последнюю совместную прогулку и вернулись через час с красными глазами. Я не могла использовать Плоскость, когда дело касалось Бхараты, но мне и не нужно было: их любовь и привязанность были очевидны, и я знала, что наш отъезд тяжело скажется на обоих.

В общем, к тому времени, когда мы уезжали – с тяжестью на сердце и в животе, – я почти забыла о том, что произошло по пути в Кекайю. Но вот мы приблизились к реке Сарасвати, и я уже опять не могла думать ни о чем другом. По перешептываниям вокруг было ясно, что все остальные тоже думают об этом.

Я велела разбить лагерь, едва наступил вечер, чтобы не переправляться через реку в темноте, и улеглась в постель без ужина. Я смотрела на полотно шатра, на одинокую свечу, отбрасывающую вокруг зловещие тени, и наконец пришла к выводу, что могу сделать только одно, дабы защитить своего сына. И тогда, хоть мне и было это непривычно, я сложила руки перед грудью и попыталась вознести молитву Сарасвати. «Прости меня за сына. Пожалуйста, позволь нам перейти на тот берег с миром». Я повторяла это снова и снова, веки у меня начали слипаться, и тогда...

Я стояла на берегу реки. От воды поднимался туман. Как я сюда попала? Оглянувшись, я не увидела на влажной земле никаких следов.

– Что... – начала я, но по поляне пронесся порыв ветра и унес мои слова прочь. Река стала быстро подниматься, пока не дошла мне почти до колен. Я попыталась отступить на более безопасную почву, но ноги увязли. Они намертво вросли в землю.

– Шри Сарасвати... – прошептала я. По жилам пробежал ледяной холод. Это все наяву?

Вода подернулась рябью, и я почувствовала, как она окружает меня со всех сторон, так что плечи согнулись под ее тяжестью.

– Пожалуйста, – воскликнула я. – Пощади моего сына! Умоляю тебя!

– Ему ничто не грозит. – Она говорила сразу тысячей голосов, звеневших у меня в голове и вокруг, будто две огромные силы сжимали меня с разных сторон. У меня застучали зубы. – Нужно было напомнить ему.

– О чем? – спросила я.

– Мир смертных развращает, но он будет сильнее тебя. Он был послан в этот мир не просто так.

Когда эхо ее слов стихло, я попыталась уложить их в голове.

– Он... он бог?

Воцарилось молчание, словно укорявшее меня за то, что задаю вопрос, на который уже знаю ответ.

– Зачем Рама послан сюда? – спросила я.

– Чтобы очистить ваш мир от несправедливости.

Такой ответ мне ни о чем не говорил. Я открыла рот, чтобы спросить еще, но река передо мной растворилась в сияющих голубых клубах тумана. «Переходите на тот берег без страха». Голос все еще звучал у меня в голове, но уже отдаленно, словно с небес. Вода отступила, и я почувствовала, что падаю навзничь...

Проснулась я в своей постели, тяжело дыша в темноте. Свеча потухла.

Сердце мое бешено колотилось. Это и правда сама шри Сарасвати говорила со мной во сне? Или я так измучилась страхами из-за Рамы и реки, что мне это привиделось?

Нет. В ее непостижимом явлении было нечто божественное. Сама я такого не придумала бы.

«Он будет сильнее тебя», – сказала она.

Скорее всего, она имела в виду – сильнее всех смертных вообще. Вероятно, хотела подчеркнуть человеческие пороки.

Но... она богиня. И не просто богиня, а богиня ученых, мудрецов, разума и знаний.

И она сама сказала – «тебя».

Глава 21

– Что это за слухи о том, как Рама управлял рекой? – спросил Дашаратх. Я лежала в его постели, изучая узор света на потолке. Мы уже несколько дней как вернулись в Айодхью.

– Он не управлял рекой. Мы переезжали Сарасвати, и я остановилась засвидетельствовать свое почтение. Рама захотел узнать, почему мы просим благословения у реки. – Конечно, это несколько измененная картина событий, но слова Сарасвати были еще свежи в моей памяти. – Его вопрос, должно быть, разгневал богиню, потому что река очень грозно забурлила и поднялась к тому месту, где стояли мы с Рамой.

– А почему ты не схватила Раму и не убежала? – спросил Дашаратх, поворачиваясь на бок и оказываясь лицом ко мне.

– Я умоляла его бежать, но он заупрямился. Не было времени оттаскивать его силой, поэтому я закрыла его своим телом и постаралась принять удар на себя.

Дашаратх сел. На его лице появилось выражение ужаса.

– Что ты сделала?

– А ты бы что сделал на моем месте? Ты бы предпочел, чтобы я убежала и оставила Раму на произвол богини?

Он хмыкнул, но ничего не ответил.

– Волны хлестали, но потом отступили. Я осталась невредима, только промокла насквозь. А Рама был сухой и как будто сиял ярким светом – а может, это было просто солнце. Не знаю.

– Он отмечен богами, – вздохнул Дашаратх, снова укладываясь в постель. – Он смог устоять против реки.

Я покачала головой.

– Не знаю, отмечен он или тут что-то еще.

Дашаратх стал водить своей широкой ладонью по моему животу, выписывая узоры.

– Что-то еще?

– Думаю... – Я закусила губу. – Думаю, в нем может быть частичка бога.

Дашаратх рассмеялся от неожиданности.

– Что?

– Может быть, когда Агни приходил к нам...

Я замялась, боясь, как бы его не оскорбило такое предположение.

– Ты думаешь, что какая-то его частица воплотилась в Раме?

– Не знаю. Но что-то такое в нем есть. Я это чувствую.

Теплая ладонь мужа замерла у меня на животе. Тепло было приятным, при всем моем равнодушии к его желанию.

– Откуда ты столько знаешь обо всем этом?

– В детстве любила читать истории о богах.

Это была не совсем ложь.

Дашаратх наморщил лоб.

– Не все ли равно, кто Рама? Отмечен ли он богами или сам частично бог?

«Нет, – хотела я сказать. – Нет. Быть отмеченным богами – это проклятие».

Но... это была неправда. Я ведь прекрасно устроила свою жизнь, обойдясь без благосклонности богов. Нашла силу в самой себе и научилась ею пользоваться.

«Нет, – хотела сказать я. – Нет. Быть богом – это благословение».

Но... это тоже была неправда. Бхарата, мой сын из плоти и крови, сын женщины, оставленной богами, будет править Косалой.

– Да, – сказала я. – Это неважно.

– Ты слишком волнуешься из-за его дара, – сказал Дашаратх. – Если так хочешь о чем-то побеспокоиться, тебя ждет гора докладов.

Это меня рассмешило. А Дашаратх добавил:

– Уверен, дворцовые слуги соскучились по тебе. И, конечно, лошади в конюшне – эти просто истосковались. И вообще, почему ты все еще здесь? Ты должна работать всю ночь.

Я лежала, пригвожденная к месту его ладонью, счастливая и безмятежная, не делая даже притворной попытки выполнить его приказ. Мы лежали рядом, счастливые. Я уверена, что уснула все еще с улыбкой на лице.

Через несколько недель после нашего возвращения я зашла к сыновьям перед их утренними занятиями, и меня чуть не сбила с ног четверка, мчавшаяся по коридору.

– Стойте! – окликнула я. – Куда это вы так спешите?

Рама обернулся.

– Мы не хотим опоздать! Мудрец Вамадева сказал, что сегодня у нас особенный урок.

– Особенный урок? – переспросила я. – Никогда не видела, чтобы вы этому так радовались.

– Это сюрприз, – сказал Шатругна. – Но Рама говорит, это будет что-то необыкновенное.

Теперь стало понятнее: радостное волнение Рамы оказалось заразительным.

– Может, и мне стоит пойти посмотреть на этот невероятный урок, – сказала я полушутя. Мне уже скоро нужно было присутствовать на заседании Мантри Паришада.

Однако лицо Рамы просияло, и он схватил меня за руку.

– Да! Ма, ты должна пойти!

Я побрела за ними, не в силах сдержать улыбку. Пожалуй, можно посидеть с ними несколько минут.

Перед комнатой для занятий мальчики усмирили свою резвость, вошли в дверь и склонили головы перед пожилым мужчиной, облаченным в жесткие одежды отшельника, – мудрецом Вамадевой. Я тоже кивнула.

– Меня пригласил сын, – пояснила я.

Мудрец Вамадева отрывисто кивнул и больше не замечал моего присутствия. Мальчики расположились на полу за четырьмя низенькими столиками, а я прислонилась к стене в дальнем конце комнаты. Мудрец Вамадева сказал:

– Как вы уже знаете, мальчики, сегодняшний урок будет не таким, как всегда. Я пригласил некоторых выдающихся людей нашего города, чтобы они поговорили с вами и высказали свои мысли по тем вопросам, которые мы обсуждаем на уроках. Почему это так важно?

Рама поднял руку.

– Потому что хороший правитель должен слушать других.

Суровое лицо мудреца Вамадевы слегка смягчилось.

– Очень хорошо. Лакшмана, расскажи, пожалуйста, коротко, о чем мы говорили на последнем занятии.

– Мы говорили об обязанностях и ответственности в семье, – сказал Лакшмана. – О роли мужа и жены, родителей и детей.

Хотя ответ был очевидно правильным, мудрец Вамадева не похвалил Лакшману. Вместо этого он открыл заднюю дверь и жестом пригласил внутрь трех мужчин.

Один из них был одет так же, как сам Вамадева, – еще один мудрец. Второй был в ярко окрашенной малиновой тунике, но мне незнаком, – значит, скорее всего, не из знати, а просто богатый купец. Последний, судя по тщательно выглаженному, но поношенному хлопковому дхоти, был простолюдином. Возможно, первый попавшийся торговец, приведенный прямо с главного рынка Айодхьи.

– Важно слушать всех людей, независимо от их положения, – сказал мудрец Вамадева, и я была всей душой согласна с этим. – Викрам будет говорить первым. Ты ведь отец и муж, да?

– Да, – сказал человек в дхоти – Викрам. Он нервничал, его взгляд бегал по комнате, но не задерживался ни на одном лице.

– И как же ты исполняешь свои обязанности перед семьей? – спросил мудрец Вамадева.

При этих словах Викрам выпрямился и как будто стал выше ростом.

– Я строитель. Я каждый день тяжело работаю, чтобы моей семье хватало еды и чтобы у нее был хороший дом.

Мне как-то не верилось, что это и есть тот самый захватывающий урок, на который так надеялись мальчики, но я была рада, что они узнают что-то о жизни, столь отличной от их собственной. Мудрец Вамадева одобрительно кивнул Викраму.

– А что ты можешь сказать об их обязанностях перед тобой? Друг перед другом?

– Когда мы что-то строим, то уговариваемся, сколько нам заплатят за работу, – сказал Викрам. – Вот и в семье тоже заключаются такие уговоры друг с другом. Я всячески поддерживаю свою семью, поэтому остальные меня слушаются и заботятся о моих нуждах. Жена обязана воспитывать наших детей и заботиться о них, и дети, в свою очередь, обязаны слушаться мою жену, пока не вырастут.

В его словах вроде бы и не к чему было придраться, но с каждым словом у меня это вызывало все меньше воодушевления.

– Эти мальчики когда-нибудь будут править Косалой, – сказал мудрец Вамадева. – Есть ли что-то важное, что они должны знать о таких семьях, как твоя?

Впервые глаза Викрама встретились с моими. Он сглотнул комок.

– Никто не будет гневаться на тебя за то, что ты скажешь здесь, – добавил мудрец Вамадева.

– Некоторые подруги моей жены стали сами выходить на работу, – сказал Викрам, снова переводя взгляд на моих сыновей. – Детей они берут с собой или оставляют на попечение старших. Некоторых оставляют в школах на много часов. Так детей растить нельзя. Я могу обеспечить свою семью всем необходимым. Нет нужды работать еще и жене.

Пока Викрам говорил, мудрец Вамадева бросил взгляд на меня. Кажется, на его губах играла еле заметная улыбка. Я не думала, что в словах этого рабочего был какой-то злой умысел, и все же эти слова оказались совершенно неуместны в качестве урока для принцев Косалы. Прошлое не должно наставлять будущее.

– Спасибо, Викрам, – сказал мудрец Вамадева. – Это было весьма познавательно. Есть ли у принцев вопросы?

Рука Рамы снова взлетела вверх, но я не стала слушать его вопрос, и без того узнав достаточно.

После заседания Мантри Паришада я вернулась в комнату для занятий, надеясь застать мудреца Вамадеву, пока он не ушел. На мою удачу, он как раз собирал книги, не поднимая глаз от своей работы, когда я подошла. Когда молчание стало неловким, я откашлялась, изобразила легкую вежливую улыбку и спросила:

– Как прошел урок после моего ухода?

Он по-прежнему не поднимал глаз.

– Хорошо, хотя я знаю, что ты пришла сюда не для того, чтобы говорить со мной об этом.

Я склонила голову, не сводя с него взгляда.

– Тогда скажи, зачем же, по-твоему, я здесь.

Вамадева уперся ладонями в стол, медленно поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были светлые, серые, как туман, выделявшиеся на фоне темно-коричневой кожи. Я рассеянно подумала – не был ли кто-то из его родителей родом с юга? Он не походил на людей из Видехи, северного царства, откуда был родом.

– Ты осталась недовольна тем, что услышала.

Он уже дважды обращался ко мне, но ни разу не назвал меня рани. Я оставила эту непочтительность без внимания.

– Ты в самом деле считаешь, что на это стоит тратить время занятий?

Взгляд у него был холодный, и я вспомнила, что этот человек, несмотря на свой возраст, пользуется благословением многих богов и творит чудеса от их имени. Дашаратх не случайно старался заполучить его в наставники для детей.

– Им важно услышать другие мнения. Ни один человек не может знать всего – даже ты.

Выходит, непочтение мне не почудилось.

– Я никогда и не утверждала, что знаю все, – ответила я ровным голосом. – Но ты наставляешь их в религии и морали. Слушать о том, как, по мнению того или иного мужчины, должны жить его жена и дети, не слишком поучительно.

– Я их наставник и считаю это поучительным. – Вамадева снова опустил взгляд на свои книги. – Твои сыновья, очевидно, не возражают.

– Мои сыновья еще дети, – сказала я. – Твой долг – направлять их. Ты же не повел бы их в какие-нибудь небезопасные места в городе, хотя кто-то может сказать, что и там можно найти какие-то знания.

– Конечно, я не стал бы этого делать, – ответил мудрец, медленно покачивая головой. Его белые волосы блестели в лучах уходящего солнца из окна и отбрасывали блики света, словно намазанные мирром. – Но я не стану спорить с тобой об этом. Воля богов непреложна. Они должны от кого-то узнать эти истины.

Мое терпение быстро истощалось. Я привычно вошла в Плоскость Связи, но между мной и этим человеком никаких связей не имелось. Нужно было вынудить его сказать что-то такое, в чем ему придется раскаяться, что-то, что можно использовать, чтобы отстранить его от должности и положить конец этим глупостям.

– А у меня они этому не научатся? Это ты хочешь сказать?

Вамадева скривил губы, как будто я сказала что-то смешное.

– Я ничего не имею против тебя. Но этот мир погряз в безнравственности, и ты, как я вижу, не пытаешься этому препятствовать.

Я была в ужасе и негодовании от того, что этот отвратительный человек так долго учил моих сыновей, а я даже не попыталась поговорить с ним раньше. Но теперь довольно. Я могу со всей честностью сказать Дашаратху, что он проявил неуважение ко мне.

– Ясно. Что ж, спасибо, что согласился поговорить, – сказала я, не стала дожидаться его ответа и быстро вышла из комнаты, не оглянувшись.

* * *

Как я и предполагала, убедить Дашаратха оказалось нетрудно. Раньше я приходила к нему с рассказами о том, что слышала от Рамы, но теперь...

– И он даже не назвал тебя рани? – переспросил Дашаратх.

– Зачем бы он стал меня так называть, если считает безнравственной? – ответила я и, хотя теперь делала это редко, отыскала на Плоскости золотую связь между нами и потянула за нее для верности.

Дашаратх вздохнул.

– Может, он и благочестивый человек, но очевидно, что он больше не может служить наставником. Утром я прикажу его уволить.

Гораздо сложнее было объяснить все Раме.

– Мудрец Вамадева ушел от нас! – плакал он.

– Мне очень жаль, – сказала я, протягивая ему руку. – Я была вынуждена отослать его.

Рама не взялся за мою руку. Он смотрел на меня с подозрением.

– Ты отослала его?

– Да. Его наставления не то, что нужно принцам Косалы.

– Но он мне нравился, – сказал Рама. – Он был замечательным учителем.

– У тебя много прекрасных учителей, – сказала я. – В нем не было ничего особенного, уверяю тебя.

– Но он знал! – возразил Рама. – Он знал, что я бог, и хотел мне помочь.

Он сказал это совсем просто, но от этих слов у меня сердце заколотилось в горле. Рама знает, кто он. Знает о своем божественном происхождении и говорил об этом с этим мудрецом, а не с родными.

– Не знала, что ты догадался, – сказала я, и голос мой прозвучал странно хрипло.

– Я всегда знал, что во мне есть что-то особенное, что-то такое, чего нет в других. – Рама говорил так спокойно, что я не знала, чем ему ответить. – Мудрец Вамадева учил нас, что боги приходят в Бхарат, чтобы избавить его от зла. Он хотел подготовить меня.

– Он тебе не нужен. – Я произнесла эти слова слишком быстро, надеясь, что сын не почувствует моей ревности к этому человеку, которого мы больше никогда не увидим. – У тебя будут другие учителя. И я всегда готова помочь.

Раму не интересовали общие рассуждения.

– Но я хотел, чтобы он помог мне. – Нижняя губа у него дрогнула. – Не понимаю, зачем ты так сделала!

По его щекам скатилось несколько крупных слезинок, и он в досаде топнул ногой. Как ни злилась я на мудреца Вамадеву за то, что он так быстро занял столь важное место в жизни Рамы, мне стало жаль сына: ведь он-то был ни в чем не виноват.

– То, чему он тебя учил, было неправильно, – сказала я. – Ты же не хочешь слушать наставления от того, кто даже не понимает, как должно быть устроено государство?

– Что он сказал неправильного?

Я задумалась, как лучше объяснить это Раме.

– Косала меняется. Такие женщины, как я и другие ваши матери, делают важную работу. Некоторым людям это не нравится, и он один из них. Тебе нужен более современный наставник.

– Я не хочу никого другого, – тихо сказал Рама, и я поняла, что никакие объяснения его не удовлетворят.

– Ох, Рама, – сказала я. – Иди ко мне.

На этот раз он взял меня за руку, и я прижала его к себе. Во многом я понимала его чувства, хотя и не подозревала, что он так привязался к мудрецу Вамадеве. В голове у меня мелькнула мысль о маме.

– Иногда люди, которых мы хотим видеть рядом, не могут остаться с нами. Мне жаль, что пришлось так поступить с тобой.

Я и правда жалела, что причинила ему боль, хоть и для его же пользы. Я должна была сделать так, как лучше для Рамы, даже если это идет вразрез с его желаниями. Но эта боль пройдет, и я могу облегчить ее.

– Давай-ка сходим с тобой на кухню, а? Уверена, что мы сумеем раздобыть какие-нибудь сладости до обеда.

Рама радостно кивнул, высвобождаясь из моих объятий. Обида забылась. Он был богом, но в то же время всего лишь мальчиком, и я твердо решила сделать все, чтобы он таким и оставался.

Глава 22

«Ревнивая потаскуха. Зеленоглазая рани». Я слышала все эти прозвища, которыми называли меня за спиной. Некоторые утверждают, что я отослала Раму в лес, потому что не могла допустить, чтобы Каушалья стала матерью-царицей, чтобы сын, которого не я носила в своем чреве, взошел на трон.

Если бы все было так просто...

Пять блаженных лет я ни о чем не подозревала. Ни о Раме, ни о зреющем в Косале недовольстве, ни о том, что любой мой план может сорваться. Время текло, и я плыла по его течению, счастливая в безмятежном неведении.

Получив титул сачива, я обрела столько свободы, сколько могла когда-нибудь надеяться получить. Но продолжала работать, чувствуя, что, если в моих силах помочь другим женщинам, я должна это сделать. А женщин, нуждающихся в помощи, по-прежнему было много, потому что отношение к ним менялось медленно. Люди обращались ко мне со своими бедами не только в Совете женщин, и я делала для них все, что было в моих силах.

Однажды вечером, когда я вернулась с заседания Совета женщин, ко мне подошел Рама.

– У тебя есть минутка? – спросил он.

– Конечно. – Мы с ним часто разговаривали, но сегодня он выглядел непривычно задумчивым. – В чем дело?

– Ты разговаривала в последнее время с мудрецами из городского храма?

Чего угодно я ожидала, но не этого. По правде говоря, я избегала мудрецов всеми силами: и потому, что мне не хотелось поклоняться богам, и потому, что я знала об их нерасположении ко мне.

– Нет. А ты?

Рама кивнул.

– Пожалуйста, не сердись.

– Почему я должна сердиться? – спросила я, все еще недоумевая. – Ты можешь рассказать мне все что угодно.

– Я встречался с мудрецами, чтобы продолжить свое религиозное образование. Наш наставник в этой науке... в общем, он далек от совершенства.

В словах Рамы слышалась тень многолетней досады на то, что мудреца Вамадеву отстранили от должности. Новый наставник принца был не мудрецом, а просто человеком из мелкой знати, хоть и весьма сведущим в религиозных текстах.

Но я не могла винить Раму за то, что он хочет больше узнать об этом – о том, кто он.

– Конечно, я не буду сердиться. Стремление к знаниям достойно восхищения, если при этом ты имеешь собственное мнение.

Рамы облегченно расслабился.

– Я разговаривал с ними, и мне кажется, что они недовольны. Вот я и подумал – ты же всем помогаешь. Могла бы и им помочь. Они не хотят обременять собой двор, потому что оторваны от нашей жизни, но рассказали мне кое-что о своих опасениях, и я хотел бы помочь им, если смогу.

– Почему они пришли к тебе? Ты же знаешь, они могут обратиться к твоему отцу, если им нужна помощь, – напомнила я. Мне было неловко за этих людей, перекладывающих ответственность на столь юные плечи.

– Думаю, со мной они чувствуют особую связь, – сказал Рама. – Может, потому что считают меня отмеченным богами, хотя это и не так. Они так пекутся о богах и их воле – моей воле, хотя и не знают этого, – что мне захотелось отплатить им тем же. Но это оказалось для меня нелегкой задачей.

– Не понимаю, – сказала я. – Им что же, трудно стало собирать пожертвования?

Рама покачал головой.

– Это сложно объяснить. Может, показать тебе? Мне важно, что ты думаешь.

– Конечно, – сказала я. Мне не особенно хотелось посещать храмы или беседовать с мудрецами. Из всех богов меня волновал только один – сын, стоявший передо мной, и он пришел за помощью. Если это принесет облегчение его душе, я могу на несколько часов забыть о своем неудобстве.

Мы договорились отправиться в храм на следующее утро, сразу после восхода солнца, когда мудрецы уже завершат свои утренние ритуалы, но до того, как жители города придут на ежедневную молитву. Во дворце был свой храм с великолепным мраморным полом, всегда прохладным под ногами. В центре стояли бесстрастные мурти, искусно вырезанные из гранита, в воздухе витал аромат корицы и благовоний. Многие обитатели дворца приходили сюда, чтобы помолиться и совершить прадакшину вокруг безучастного камня. Но если общие ритуалы и обряды я посещала, как полагается рани, то в этом уединенном месте бывала всего несколько раз и ни разу не обмолвилась с мудрецами больше чем парой слов.

В главном храме города я и вовсе никогда не бывала, только видела его мельком – здание из гладкого красного камня, уложенного с такой тщательностью, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Главный зал с трех сторон был открыт всем стихиям, а улицы, ведущие к храму, усажены деревьями. Крышу подпирали столбы из того же красного камня, на которых были высечены изображения побед богов в разных битвах. Сумитра рассказывала мне, что каждую колонну украшал свой мастер, так что храм был воплощением самой Айодхьи.

По настоянию Рамы мы отправились с ним туда в паланкине, а когда поднимались по ступеням храма, он подал мне руку. Было чудесное прохладное утро, небо окрасилось в розовые и золотые тона, и я слегка вздрогнула, когда сняла сандалии у входа. Листва заглушала звуки города, создавая в храме атмосферу покоя, хотя в душе я покоя не чувствовала.

– Сначала нужно помолиться, – шепнул Рама, подходя к статуе Шивы, стоявшей в самом дальнем углу справа, и преклоняя колени. Я хотела последовать его примеру, но он повернулся ко мне и кивком указал налево.

– Женщины молятся с той стороны.

Я посмотрела на пол и увидела бледную меловую линию, разделяющую помещение пополам.

Храм был почти безлюден, лишь несколько служителей подметали или занимались какими-то другими приготовлениями к новому дню, заменяли старые цветы новыми, лиловыми и янтарными, наполняли маленькие латунные светильники золотым маслом. Я медленно перешла на другую сторону, встала на колени лицом к статуям богов, выстроившимся вдоль задней стены, и склонила голову.

Через какое-то время я услышала приближающиеся мягкие шаги Рамы и поднялась.

– У них есть отдельная комната, где мы можем поговорить, – сказал он, жестом указывая на заднюю стену. Мне было не по себе от того, что он так много знает об этом месте. Я не так внимательно следила за уроками мальчиков, когда они подросли и среди их наставников уже не было никого, похожего на мудреца Вамадеву. Но кто-то должен был сказать мне, что Рама регулярно уходит из дворца, чтобы брать уроки в храме?

Вместе мы вошли в большую комнату с куполообразным потолком. Она напомнила мне уменьшенную копию дворца. В большие, в рост человека, окна, затянутые бумагой, лились потоки утреннего света. Однако мудрецы зажгли несколько маленьких ламп на столах – возможно, чтобы удобнее было читать свитки, которыми были заставлены две другие стены. Деревянные полки, до отказа забитые этими свитками, тянулись от пола до потолка. Мне даже захотелось подойти к ближайшей, перебрать ее и с головой уйти в постижение знаний, хранящихся здесь. По правде говоря, это была прекрасная комната, отлично приспособленная для чтения и науки. Если бы только она располагалась не в храме... Но это место было построено для богов.

Мудрецы – их сразу можно было отличить по шафрановым одеждам – смолкли при нашем появлении. Я подавила желание узнать, о чем они говорят, и вмешаться. Для этого было не время и, уж конечно, не место.

Один из мудрецов встал и склонил голову перед Рамой.

– Добро пожаловать, ювраджа.

Рама, в отличие от меня, ничуть не удивившийся этому титулу, тоже склонил голову перед мудрецом. Но он ведь и правда не знал, что этот титул принадлежит Бхарате. Впервые мне в голову пришла мысль о том, что будет чувствовать Рама, когда узнает о клятве отца. Очевидно, он близко к сердцу принимает нужды жителей города и считает себя наследником. Не будет ли ему больно узнать, что он не станет раджой Косалы?

– Я вижу, ты привел сегодня гостью? Добро пожаловать, рани Кайкейи.

Тон мужчины был не слишком приветливым, скорее, отстраненным, но я не обратила на это внимания. Я ведь ничего о нем не знаю. Может, он просто не любит чужаков.

Я склонила голову, соединив ладони в знак приветствия.

– Спасибо, что разрешили мне прийти сюда, – сказала я.

– Мы ничего не разрешали, – ответил он. – Твой сын не говорил, что хочет привести тебя. Мы не позволяем женщинам находиться в этой части храма, но для ювраджи Рамы, полагаю, можно сделать исключение.

Рама шагнул вперед.

– Примите мои извинения. Я не знал об этом. Мы можем пойти...

– Не нужно, – прервал его мудрец. – Сегодня у нас не урок. Мы можем чем-то помочь тебе или рани?

– Я рассказал матери о ваших опасениях по поводу будущего этого храма, и она пожелала сама поговорить с вами, чтобы узнать, чем может помочь.

На лице мудреца промелькнуло удивление, но тут же оно вновь стало строгим.

– Ты хочешь помочь? – спросил он меня.

– Отчего же нет? – Я улыбнулась, но выражение его лица оставалось каменным. – Если в моих силах помочь любому жителю этого царства, я хочу это сделать.

– Вы говорили мне, как тревожитесь из-за того, что люди больше не почитают храмы, не поклоняются богам и не исполняют их волю так благочестиво, как должны. Я уверен, что, если моя мать узнает об этом больше, она постарается помочь, – сказал Рама.

– Мне больше нечего сказать, – медленно произнес мудрец, словно тянул время, стараясь решить, как лучше ответить. Я вошла в Плоскость Связи, опасаясь, как бы он не наплел мне каких-нибудь небылиц. Мудрец, в отличие от Рамы, присутствовал в сером мире, но даже самой слабенькой связи между нами не было. – Просто многие жители города стали меньше чтить храмы.

– Реже ходят на службы? – спросила я, не зная, как еще он измеряет это почтение.

– Вероятно, – сказал он. – Но мы не ведем ежедневных подсчетов: это не то, что нас беспокоит. Нас тревожит то, что даже те, кто ходит в храмы, все дальше от учения богов.

Я бросила взгляд на Раму. Тот озабоченно хмурился и кивал. Но я не могла взять в толк, о чем говорит этот человек.

– И что же они такого сделали, что вы так беспокоитесь?

– Все мы здесь посвящаем жизнь тому, чтобы наше царство сохранило благосклонность богов, но люди больше не приходят к нам за наставлениями, – объяснил он, все более оживляясь. – Наши учения призваны обеспечить людям хорошую, праведную жизнь, но теперь многие горожане решили, что понимают в этом больше нас. Они на опасном пути.

– Что же это за учения? – спросила я, глядя на полки со свитками вдоль стен. Впервые я подумала – может, там и нет тех знаний, которые хранились в подвале Кекайи. Может, там сплошные законы богов и их толкования. Несмотря на то, что с восходом солнца в комнате стало светлее, сейчас она казалась куда менее привлекательной.

– Полагаю, ты знаешь, – сказал он.

– Не думаю, – холодно ответила я.

– Ты уверена? Ты вмешиваешься в естественный порядок, заведенный богами. Женщины, которые приходят на ваш совет, – это те самые женщины, которые уходят из дома, оставляя своих мужей и детей исполнять роли, для которых те не предназначены.

Я не ожидала, что он выскажет это мне в лицо. Мудрецы не обязаны проявлять почтение к правителям: они стоят вне традиционной иерархии. Но такое вопиющее непочтение – совсем иное дело. Когда-то за это мудреца Вамадеву удалили из дворца, о чем этим людям наверняка было известно.

– А кто решил, что это естественный порядок? – спросила я. – Совет женщин улучшил жизнь многих людей. В том числе мужчин и детей.

– Возможно, он улучшил их жизнь материально, но ценой духовного обнищания, – возразил мудрец. – Мы – хранители мудрости богов, и именно на нас лежит ответственность за толкование их желаний. Для этого мы учимся годами. Это священное призвание. Но ты почему-то считаешь, что знаешь лучше?

Я взглянула на Раму. Он сидел, подперев рукой подбородок, и глаза у него были отрешенные.

– Я не понимаю. Если в ваш храм не стало ходить меньше людей, если он принимает верующих и их пожертвования, как вам может повредить то, что женщины в этом городе получили возможность хоть как-то влиять на свою жизнь? Я не видела никаких признаков того, что сами боги этим недовольны.

Мужчина покачал головой, сморщив нос от отвращения, и повернулся к Раме.

– Зачем ты ее привел? Она ясно дала понять, что ей безразлична наша печальная участь. В некотором роде она сама тому причиной.

– Она всего лишь хочет помочь, – сказал Рама, и я почувствовала прилив теплоты. – Она мудрая и на многое способна.

– Мы всегда рады видеть тебя у нас, ювраджа, – сказал мудрец. – Но не думаю, что ей стоит здесь задерживаться.

– Как ты смеешь? – возмутилась я. – Я только и делаю, что помогаю жителям Айодхьи...

– У вас во дворце могут быть свои порядки, но мы вам не подчиняемся. – Мудрец сделал шаг в сторону, явно отстраняясь от меня. – Ты не будешь спорить и уйдешь.

– Ты не можешь мне...

– Ма, пойдем, – прошептал Рама мне на ухо.

Мне хотелось остаться, поспорить с этими самодовольными мужчинами, которые считают, будто знают все лучше всех, потому что обложились свитками и отгородились от прогресса. Но я уже не раз сражалась в подобных битвах и знала, что не смогу их перекричать, не смогу опуститься до их уровня. И я позволила сыну увести меня через уже многолюдный главный зал храма к ожидающему нас паланкину, успокаивая себя тем, что, если мудрецам приходится просить о помощи, значит, я уже победила.

– Видишь? – спросила я, опускаясь на подушку. Лицо у меня горело. – У них ничего не случилось. Они просто против перемен, любых перемен.

Красивое лицо Рамы омрачилось.

– Они обошлись с тобой довольно грубо, и я недоволен этим. Но, может, мне вообще не следовало приводить тебя к ним. Это моя вина. Я просто подумал – мы ведь призваны служить всем жителям этого города, верно?

– Да, – ответил я. – Но не обязаны со всеми соглашаться.

Рама кивнул.

– Мне жаль, что все прошло так неудачно, – сказал он. – Я просто хотел, чтобы ты поняла, как они на это смотрят. Думал, ты сможешь помочь.

– Тут и понимать нечего, – сказала я. – Мудрецы должны научиться принимать то, что им не по вкусу, как и все мы.

Рама опустил взгляд на свои руки, рот у него его искривился.

– Я хочу, чтобы все люди в этом царстве были счастливы – ведь я здесь для того, чтобы помочь им.

– А разве женщины, которые хотят большего, не жительницы этого царства? – спросила я. – Их счастье не менее важно. Почему мудрецы должны решать, как им жить?

– Они посвятили жизнь служению богам, а это благородное дело, – сказал Рама. – Но ты высказала хорошую мысль, которую я тоже должен обдумать.

Для меня это было равносильно согласию.

– Он так и не назвал мне своего имени, – сказала я после минуты молчания. Это было предложение заключить мир.

– Он и правда был очень груб с тобой, – согласился Рама, недовольно качая головой.

До самого дома мы говорили о других вещах.

О походе в храм больше не вспоминали, но не прошло и недели, как Дашаратх, когда мы с ним сидели на нашем любимом диване в его покоях и пили чай с кардамоном, вдруг спросил:

– А кого-нибудь из твоих братьев в детстве отсылали из дома учиться?

Я опустила чашку и удивленно уставилась на него.

– Нет, только после моего отъезда Ашвин ездил учиться к целителям в разные города. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумываю отправить Раму и, может быть, еще кого-нибудь из его братьев в ашрам, учиться боевым искусствам. Мне интересно, что ты об этом думаешь.

– Мы живем в одном из самых больших и славных городов, какие только знала история. Чему такому мальчики научатся в закрытой религиозной общине, что не могут узнать здесь? – возразила я, не чувствуя в себе силы решительно восстать против этого. Но мне не хотелось расставаться ни с одним из своих сыновей.

– Когда я был в их возрасте, меня отправили туда на два года, и это помогло мне яснее увидеть мир вдали от городской суеты, – объяснил Дашаратх, беря мою руку в свою. – Меня заверили, что их обучением будет руководить сам мудрец Вишвамитра.

О мудреце Вишвамитре ходили легенды. Еще до рождения Дашаратха он был полководцем и воином, наводившим страх на восточные окраины Косалы. Он возжелал процветания близлежащего ашрама и собрал несколько талантливых воинов для штурма. Но их оружие превратилось в пыль у них в руках. Увидев это, Вишвамитра отрекся от власти и посвятил жизнь покаянию и служению богам. Он стал одним из самых влиятельных и благочестивых людей в стране, странником и ученым, который редко брал учеников. Некоторые из величайших царей Бхарата учились у него.

– А почему Рама? – спросила я, вдруг поняв, какое это странное предложение. – Если уж посылать кого-то, то почему не Бхарату?

Дашаратх опустил глаза.

Несколько мгновений я смотрела на него непонимающе. А затем какая-то предательская часть моего разума шепнула: «Бхарате ли соперничать с богом?»

Кровь стучала у меня в ушах, словно все тело изготовилось к схватке. Но схватки не случилось.

– Почему Рама? – спросила я снова, уже тише. Мне нужно было услышать, как он это скажет.

– Кайкейи, прости меня, – сказал Дашаратх.

– Ты обещал.

Голос у меня был холодный. Впервые за много недель, за много лун я вошла в Плоскость Связи в присутствии мужа. Золотой шнур, соединявший нас с Дашаратхом, по-прежнему выделялся среди других, но выглядел чуть тоньше, тусклее, чем раньше, когда-то казалось, что он весь светится. Я хотела дотронуться до шнура, но остановилась. Дашаратх нарушил свой свадебный обет и предал мое доверие. Может, именно это нарушенное обещание и истончило наши узы. Но он раджа. Он имеет власть – и право – выбирать себе наследника.

– Рама – самый одаренный в учебе, самый преданный, – сказал Дашаратх. – Он превосходный воин. Он будет прекрасным правителем.

– Я приняла твое предложение только после того, как ты дал клятву. Этот брак...

«Построен на лжи», – хотела сказать я, но проглотила эти слова, хоть и с трудом.

Дашаратх вздохнул. Он протянул руку, чтобы дотронуться до меня, но, очевидно, раздумал.

– И мне очень жаль. Но мне кажется, Бхарата сам не хочет править царством. Косала огромна. Я позабочусь о том, чтобы Бхарата стал наместником в одной из наших самых важных территорий. Он будет иметь власть и станет прекрасным помощником Раме.

Я открыла рот, но из него не вырвалось ни звука.

– Ты всегда будешь первой из моих рани, Кайкейи. Каушалья и Сумитра знают это и за это любят тебя еще больше. Когда ты попросила меня поклясться, что твой сын станет наследником, то собиралась стать моей третьей рани, к тому же самой молодой. Тебе нужна была власть, я прав?

Я медленно кивнула.

– Теперь она тебе больше не нужна. А я должен думать о том, что лучше для будущего Косалы. Я люблю всех своих сыновей, но и свое царство тоже люблю. Я не могу отрицать, что Рама – лучшее будущее для него. И думаю, в глубине души ты тоже не можешь.

Это было похоже на предательство. Дашаратх, спрашивая меня об ашраме, знал: я сразу пойму, что Рама должен стать наследником. Видимо, он размышлял об этом какое-то время втайне от меня. Этот обман ослабил нашу связь, и я была вне себя от гнева при мысли об этом.

Однако... Дашаратх верил в правдивость своих слов, и, если разобраться, у него были веские доводы. Царствование Рамы не повредит моему положению при дворе. Даже если Каушалья станет матерью-царицей, я все равно буду председательствовать в Совете женщин. Это уже часть Косалы, и, кто бы ни сидел на троне, этого у меня никто не отнимет. Я по-прежнему буду сачива Дашаратха. На моей стороне преданность дворцовых слуг и придворных, преданность женщин царства. В Кекайе меня будут любить по-прежнему. А Косала стала моим домом. Я должна желать ему только лучшего.

Я заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, и с каждым мгновением ко мне возвращалось спокойствие. Это ведь правда, что Рама готовится к такой ответственности. Посещение храма ясно дало это понять. И я знала в глубине души, что решение Дашаратха никак не заденет Бхарату, который, кажется, не разделяет этой тяги к бремени правления.

– Хорошо, – сказала я, переступив через горечь из-за нарушенного обещания мужа и потери того будущего, которое так долго рисовала себе в воображении. – Я тоже хочу лучшего для Косалы. – Я подавила жалость к себе, насколько могла. – Возможность тренироваться с мудрецом Вишвамитрой нужно использовать. Лучше всего отправить с ним Лакшману. Они очень дружны.

Теперь Дашаратх наконец взял меня за руку и стал поглаживать мою ладонь большим пальцем.

– Спасибо, Кайкейи.

Его любовь ко мне ясно читалась в глазах, неизменная, несмотря на истончившуюся связь.

Глава 23

Без Рамы и Лакшманы дворец словно опустел. На какое-то время даже Бхарата с Шатругной как-то притихли, словно растерялись без своих неизменных товарищей. Но постепенно за другими делами мы смирились с их отсутствием: ведь почти все остальное в Айодхье шло по-прежнему.

И вот спустя год после отъезда мальчиков до города стали доходить слухи о Раме, один удивительнее другого.

Мы слышали, что он добыл воду из колодца, высохшего десятки лет назад. Слышали, что он сбил с неба метеор из простого деревянного лука. А потом узнали, что Рама в одиночку расправился с ракшасом, угрожавшим ашраму. Эта история распространилась как лесной пожар: о ней шептались по всему дворцу, и до меня долетали обрывки разговоров.

– Ракшас был вдвое выше человеческого роста, но ювраджа вышел с ним на бой...

– Я слышал, что ювраджа сразил его одним ударом...

– Воистину, боги улыбнулись ему...

– Как ты думаешь, это правда? – спросил меня Дашаратх, когда я сидела на краю его кровати и смотрела, как он готовится ко сну.

Я вспомнила, как замечала все более явные признаки божественного начала в Раме.

– Да, – сказала я. – Я могу в это поверить.

– У него действительно дар. – На лице Дашаратха читалось удивление. – Только представь, что он совершит, когда станет раджой.

– Надеюсь, к тому времени он станет поспокойнее, – ответила я. – Правитель не должен рисковать собой.

– Хочешь сказать, что я скучный?

– Я не сказала «скучный», – ответила я лукаво, и он со смехом сделал вид, что хочет схватить меня.

Не прошло и одной луны, как до нас дошли вести о том, что Рама и Лакшмана вместе с Вишвамитрой пустились в странствие по нескольким северным царствам. Официальный гонец больше ничего нам не доложил, но, кажется, каждый во дворце что-то да знал о наших сыновьях.

– Моя сестра живет на границе с Видехой, и она говорит, что принцы проезжали через их селение на прошлой неделе – они гнались за ракшасами, – шепотом рассказывала одна служанка другой в коридоре возле моих покоев. Дверь была приоткрыта, и я замерла за ней, скованная страхом. – Кто-то убивает их коров, и, когда ювраджа услышал об этом, он отправился в горы, чтобы найти его.

– Он такой храбрый, – сказала другая девушка, и в ее голосе слышалось тихое благоговение. – Это наше счастье.

Они двинулись дальше по коридору, и я уже не могла их слышать. Это всего лишь слухи, сказала я себе. И, может, даже поверила бы в это, если бы на следующий день Каушалья не рассказала, что ее дальняя родственница прислала письмо, где повторялась та же история.

– Зачем он подвергает себя такой опасности? – спросила я с замиранием сердца. Наши дети были так далеко, что мы не могли их защитить.

– Он отмечен богами, – ответила Сумитра, и голос у нее был веселый. Уверенный. – И он делится с другими своим благословением.

Я едва могла дышать, жила в страхе изо дня в день. Иногда мое беспокойство утихало, почти забывалось, но ненадолго: весь город только и говорил, что о Раме, и одна история была невероятнее другой. То он ездил верхом на белом слоне. То исцелил всех больных в какой-то деревне. То победил шестирукого асуру, сразив его одним метким выстрелом в сердце.

Только когда к нам прибыл гонец от Рамы и Лакшманы, чтобы сообщить, что они в безопасности, камень у меня груди стал легче. Они писали, что действительно выследили и убили в бою двух ракшасов – невероятный подвиг – и благополучно остановились в каком-то маленьком городке. Я не могла понять, как мальчики могли совершить такое. В моем соображении они все еще сражались с отцом на деревянных мечах, думая лишь об играх и забавах. Но они выросли, и знать, что они в безопасности, было настоящим подарком.

На следующий день Дашаратх позвал нас в свои покои.

– Мы все слышали о победах Рамы и Лакшманы, – с гордостью сказал он. – Это напомнило мне о том, что мальчикам уже почти семнадцать лет, и они вполне взрослые. Пора их женить.

В прошлый раз, когда он собрал нас всех в своих покоях, и мы сидели на полу у его ног, раджа просил нас принести свои тела в жертву его желанию иметь наследника. В этот раз мы сидели на мягких скамьях в кабинете Дашаратха и говорили друг с другом как равные.

Годы состарили нас всех, но Дашаратх оставался таким же жизнелюбивым, как и прежде, и ежедневно трудился ради процветания своего царства. Он больше не выезжал на битвы, да и поводов для этого почти не было – при Дашаратхе северные деревни и племена полностью вошли в состав нашего царства, а юго-запад Косалы сделался более обжитым и потому менее привлекательным для разбойничьих лагерей.

Каушалья сохранила свою безмятежную элегантность и язвительное остроумие и по-прежнему тщательно следила за всеми внутренними делами двора и дворца. А неизменная жизнерадостная мудрость Сумитры была для нас бальзамом, и морщинки смеха только подчеркивали ее красоту.

Я не знала, что видели другие, когда смотрели на меня, и что, по их мнению, было моим главным качеством, но понимала, что мои резкость и властолюбие со временем смягчились.

– Кто у тебя есть на примете? – спросила Каушалья, и это вывело меня из задумчивости.

– Царь Джанака из Видехи устраивает в их столице, Митхиле, сваямвару для своей дочери Ситы. По слухам, она девушка необыкновенной красоты и милосердия. Кроме того, у Джанаки и его братьев есть и другие прекрасные дочери. Если Рама добьется руки Ситы, нет причин не связать Косалу и Видеху сразу несколькими узами брака.

Видеха... Это могущественное царство лежало к востоку от нас и долгое время оставалось нашим союзником. Хотя оно было меньше Косалы по размерам, но славилось своими пряностями и потому процветало. Это и правда был бы сильный союз.

– Вы все должны приготовиться к путешествию через одну луну, – сказал Дашаратх. – Рама и Лакшмана встретят нас там, и, полагаю, мы не уедем, пока не сыграем свадьбу.

Митхила, столица Видехи, лежала у подножия гор. Густые заросли лесов и чистый воздух навевали острую тоску, напоминая места моего детства. Но, в отличие от Кекайи, в Видехе при дворе одевались так же и придерживались тех же обычаев, что и в Косале.

Мы прибыли на сваямвару одними из первых. Раджа Джанака пригласил Дашаратха, чтобы предварительно обсудить государственные дела. Кто бы ни женился на Сите, он, скорее всего, займет трон Видехи, и Дашаратх хотел убедиться, что, если это будет не Рама, союз с Косалой все же будет надежно скреплен.

Втайне я не сомневалась, что это будет мой сын. До меня дошли слухи, что Джанака уговорил самого бога Шиву одолжить свой лук для сваямвары. Тот, кто сможет поднять лук Шивы, дхануш, натянуть его и выпустить из него стрелу, получит руку Ситы. Такое испытание будет жить в сказках и песнях дольше, чем живет любое смертное сердце. Рама вырос воином, способным в одиночку истреблять ракшасов, к тому же он был богом. Я не представляла, кто мог бы сравниться с ним.

Дворец был занят приготовлениями к сваямваре, и однажды днем, пока Джанака с Дашаратхом совещались, а Каушалья с Сумитрой отдыхали в своих покоях, я решила прогуляться до конюшен. Пусть я не могла ездить здесь верхом, мне всегда нравилось проводить время с лошадьми.

По дороге я столкнулась с девушкой, одетой как служанка. Она торопливо прошла мимо меня по тропинке к замку, и я остановилась, чтобы посмотреть ей вслед, потому что походка у нее была очень грациозная. И вообще в ней было что-то знакомое...

– Сита? – окликнула я. Она замерла, и я поняла, что не ошиблась. – Юврани Сита! Мы встречались на пиру в честь нашего приезда.

Она медленно обернулась.

– Рани Кайкейи, как я рада видеть тебя снова. Пожалуйста, прости мою невежливость.

Я покачала головой.

– Не за что просить прощения. Ты была на конюшне?

Она прикусила губу, но кивнула.

– Люблю ездить верхом по утрам. Когда могу. Чтобы помолиться.

Сита была хороша собой: длинные черные волосы, заплетенные в толстую косу, блестящие черные глаза, пухлые губы. Но ее выдавала полоска светящегося серебра в волосах и крошечное родимое пятнышко в форме цветка в уголке правого глаза. Такое лицо нелегко забыть.

– Понимаю. Выходит, ты очень набожна? – спросила я. – Никогда не слышала, чтобы кто-то молился верхом на лошади.

Сита рассмеялась и тут же прикрыла рот, словно ужаснувшись этому вырвавшемуся звуку.

– Думаю, да. Я молюсь каждый день, по много раз, многим богам.

«Думаю, да», – сказала она. Тот, кто молится много раз в день многим богам, безусловно, набожен, если только...

– А боги тебя слышат?

Она отступила от меня на шаг.

– Какой странный вопрос.

Я моргнула, чтобы увидеть перед собой Плоскость Связи, но между нами тянулся лишь обрывок серебряной нити. Это мало поможет. Я улыбнулась Сите – легкой сочувственной улыбкой.

– Твои слова напомнили меня саму в твои годы. – Я умолкла было, но что-то толкнуло продолжить. – Меня боги тоже оставили, – мягко сказала я.

Сита огляделась по сторонам, словно опасаясь, что кто-то может за нами шпионить. Она сделала несколько шагов ко мне и прошептала:

– Ты знаешь о моем рождении?

Я непонимающе покачала головой.

– Мой отец нашел меня закопанной в землю. Он пахал поле, молясь о прекращении голода, постигшего Видеху, и тут его плуг увяз. Отец стал вытаскивать плуг и нашел под землей меня. Он говорит, что я отмечена богами, иначе не выжила бы. Но это неправда. Боги никогда меня не слушали, и вот теперь мне пора выходить замуж, а как, если боги не удостаивают меня даже взглядом? – Она разрыдалась. – Любой брак должны благословить боги.

Я замерла на мгновение, потрясенная до потери речи. Закопанной в землю?.. Я была наслышана о многих невероятных чудесах, но никогда не слышала, чтобы ребенок выжил под землей. Но она все плакала и казалась такой несчастной, такой потерянной, что невольное сочувствие во мне взяло верх.

– Успокойся. Дыши. – Она сделала неглубокий, прерывистый вдох. – Еще. Еще.

Наконец она вздохнула глубоко, ровно, и кивнула.

– Прости. Это было против приличий.

– Не беспокойся. Это естественно, – сказала я, поглаживая ее по спине. – Когда-то я чувствовала то же самое.

– Тебя тоже зарыли в землю? – спросила она, и я удивленно отстранилась, но потом заметила ее застенчивую улыбку и тоже слегка усмехнулась.

– Когда я была девочкой, мои братья молились о том, чтобы стрела угодила в цель, и попадали в самое яблочко. Мой отец молился о дождях, и ливни приходили на следующий день. Но всякий раз, когда я молилась о чем-то, выходило скорее наоборот.

Эти слова не вызвали такой боли, как я ожидала. Теперь это был просто факт.

Лицо у Ситы сморщилось, и я подумала, что она снова расплачется. Но когда она сказала:

– Точно так же бывает и со мной, – голос ее звучал на удивление ровно.

– У меня есть муж, – сказала я ей. – Муж, который меня любит и доверяет мне. Без помощи богов.

Моя холодность на супружеском ложе и отсутствие влечения к Дашаратху ничего не меняли. Я любила его, как близкого друга, и он никогда не причинял мне боли. Для женщины, даже в нашем новом мире, это уже было очень много.

– Но как? Если боги оставили меня, разве у меня может быть настоящая семья?

Я вздохнула. Я кое-что разузнала о узнала о Сите до нашего приезда, но никто не упоминал при мне о том, что эта девушка отличается такой строгой набожностью.

– Твой отец считает, что ты отмечена богами?

– Да.

– Правда в том, что на отмеченных богами не действует божественная магия. Сила богов не может поколебать нас, потому что у нас есть высшее предназначение.

– И в чем же мое предназначение?

В глазах девушки читалась знакомая мне жажда.

– Я не могу угадать этого, – сказала я. Однако у меня были сильные подозрения. Если она отмечена богами, то, скорее всего, ей суждено стать невестой Рамы и его рани. Для Рамы было бы идеально иметь жену, которую он не сможет читать как развернутый свиток, жену, которую он не сможет принудить к повиновению.

– А твое в чем? – спросила она. – Ты уже исполнила его?

Я покачала головой.

– Этого я тоже не знаю.

Лицо у нее погрустнело.

– Понимаю.

– Но это не значит, что ты не можешь сама выбрать свою цель, – поспешно добавила я. Я сама в детстве была бы счастлива услышать от кого-то, тоже оставленного богами, что могу чего-то достичь. Могу стремиться к великому. – Я – сачива раджи Дашаратха.

На этот раз я улыбнулась, показав все зубы, резкой хищной улыбкой, совсем не так, как подобает рани. Ей тоже нужен внутренний огонь, если она хочет преуспеть в роли жены Рамы.

Сита, к ее чести, ответила улыбкой на улыбку.

– Я слышала об этом. Говорят, однажды ты даже сражалась в битве и управляла колесницей раджи.

– Да. Много лет назад.

– Моего отца поразила эта история, – сказала Сита. – Когда мы с сестрой были маленькими, он разрешил нам брать уроки стрельбы из лука и метания копья. Сказал, что твое искусство спасло жизнь твоему мужу.

Я заморгала, и сердце у меня неожиданно забилось.

– Это чудесно, – сказала я.

– Это был приятный отдых после сидения за свитками, – заметила она. – Я люблю стрелять из лука.

– И поэтому на сваямваре состязаться будут в стрельбе из лука? – спросила я. Это уже не было секретом: Джанака рассказал нам о своем замысле с дханушем Шивы, как только мы приехали.

Сита покачала головой.

– Не думаю, что это как-то связано. Мой отец просто хотел подобрать такое задание, которое сможет выполнить только самый сильный из женихов. Говорят, дхануш Шивы несли во дворец четверо мужчин. Хотя я думаю, что это преувеличение.

– Вот как? Отчего же?

– Мне очень хотелось увидеть его своими глазами, и я прокралась в комнату, где он хранится, когда все спали. Думала, будет забавно проверить, правда ли он такой тяжелый. Но я подняла его без особого труда – он не намного тяжелее обычного лука.

Она сказала это совершенно бесхитростно, пожимая плечами и не придавая значения этому случаю. Но мне пришлось прикусить щеку, чтобы не вытаращить глаза в изумлении.

Джанака не стал бы лгать ни о весе лука, ни о его происхождении. Гораздо вероятнее, что Сита просто подняла лук, сделанный для бога.

Она и впрямь была достойной парой Раме.

Глава 24

Рама и Лакшмана прибыли за день до сваямвары.

Мы не виделись два года, и теперь Бхарата, Шатругна, Каушалья, Сумитра и я ждали в их пустых покоях, чтобы вместе встретить и поздравить с приездом. Когда дверь открылась, мы все закричали, но это оказался всего лишь Дашаратх. Он смущенно улыбнулся и подошел к нам.

– Могли бы и не смотреть на меня так разочарованно, – буркнул он, и я уже хотела поддразнить его в ответ, но тут дверь снова распахнулась, и на этот раз в ней показались два моих сына.

Я не могла сдержать слез, когда мы обступили их с объятиями и смехом. Оба были на целую голову выше, чем в то время, когда уезжали, и ничего детского в их лицах не осталось. Наши мальчики исчезли. Они стали мужчинами. Воинами. Я была благодарна Каушалье и Сумитре за то, что они прослезились при виде наших сыновей, и даже Дашаратх провел рукой по глазам, когда думал, что никто не смотрит. Я прижала к себе Лакшману, а затем Раму, чувствуя, как сердце переполняется любовью.

Но у нас было мало времени: им ведь требовалось смыть с себя дорожную пыль и готовиться к сваямваре.

Когда на следующее утро я увидел дхануш Шивы, у меня упало сердце. Он оказался еще больше, чем я думала – почти в два человеческих роста.

Дерево было темного, глубокого бордового цвета, весьма редкой и ценной породы, и блестело, будто освещенное изнутри. Резьбы на нем не было, но по поверхности вилась спиралевидная золотая лента, похожая на огненный завиток. Лук лежал ненатянутым посреди тренировочной площадки, и принесли его туда четверо крепких мужчин. Глаза у женихов смешно вытаращились, когда они осознали грандиозность поставленной задачи. Мысль о том, что Сита могла поднять этот лук, казалась смехотворной, однако...

Жребий определил порядок состязаний, и Рама оказался последним.

Среди остальных претендентов лук смог поднять только один человек: Равана из Ланки.

Весть о смерти возлюбленной Раваны, Мандодари, дошла до Айодхьи года два назад. Если бы его соперником был не Рама, Равана мог бы стать не худшей парой для Ситы. По возрасту он годился ей в отцы, но я знала, что он обращался бы с ней по-доброму: ко мне ведь он проявил доброту, даже без всяких на то причин. Доброта все еще не была чем-то обычным для невест в наших краях.

Равана как раз натягивал лук. Руки у него дрожали от натуги, и лоб был весь в поту, когда он взглянул на Ситу, сидевшую на помосте. Что-то в ее облике – может, красота, а может, нечто другое, подсказавшее ему, что она отмечена богами, – очевидно, сильно взволновало его, потому что тетива выскользнула из его пальцев, и лук выпал из рук с гулким стуком, сотрясшим землю. В наступившей тишине послышалось хихиканье Ситы: словно звон колокольчика разнесся по полю.

Равана покраснел и поспешно ушел с поля.

Мне было жаль его, но я никак не могла сейчас пойти следом за своим старым другом. Поэтому выбросила эту мысль из головы, когда на поле вышел мой сын.

Странная, почти осязаемая тишина опустилась на толпу зрителей, когда Рама подошел к дханушу Шивы и взялся за него. Он поднял его одним легким движением, и в тишине все громко ахнули.

Другой рукой Рама поставил тетиву на место. Лук изогнулся, словно шея лебедя, и Рама без усилий натянул его. Встал перед мишенью, держа лук наготове и проверяя стрелы в колчане.

И тут я ощутила это: то самое странное предчувствие, которое посещало меня когда-то давным-давно, когда я играла со своими детьми. Как будто я стою на каменистом утесе в преддверии скорой утраты. Но это чувство быстро прошло: его будто волной смыло, когда Рама вынул золотую стрелу и слегка обернулся, чтобы посмотреть на зрителей. Он заметил Сумитру и Каушалью и еле заметно улыбнулся, затем встретился взглядом со мной и кивнул. Я кивнула в ответ и попыталась сделать вид, что не замечаю нимба вокруг его головы, что его божественная природа не рассыпает алмазные искры по черным волосам, что шестнадцатилетний юноша не отбрасывает тень длиной в двадцать футов.

Плавным и красивым, как у танцора, движением Рама приблизился к мишени, вложил в лук стрелу и прицелился.

Стрела пробила центр мишени, и треск прокатился эхом в полной тишине. Даже мне понадобилась секунда, чтобы осознать, насколько это невероятно. В следующее мгновение мы все уже вскочили на ноги с ликующими криками. Даже другие женихи приветствовали этот подвиг криками одобрения.

Я взглянула на Ситу. Она смотрела на Раму с легкой улыбкой на лице, а он смотрел на нее. Через мгновение она встала и спустилась с помоста, держа в руках гирлянду из белых лотосов.

Когда она направилась к центру поля, приветственные крики стихли. Никто не сомневался, что Сита выберет Раму в мужья. И все же мы чувствовали, что присутствуем при чем-то священном. Браки были делом обычным, но соединение двух царств, юврани, рожденной из земли, и ювраджи, совершившего немыслимый подвиг, – ощущалось как нечто особенное.

Когда Сита подошла ближе, Рама, улыбаясь, двинулся ей навстречу. Он выглядел как настоящий ювраджа и как настоящий бог. Остановившись перед ней, склонил голову и сложил вместе ладони.

– Юврани, – сказал он громко, так, чтобы услышали все. – Я выполнил задание, которое ты мне назначила. Поднял лук, натянул его и попал в цель. Если я исполнил все, что ты хотела, то прошу твоей руки.

Говоря это, он не сводил глаз с Ситы.

А та встретила взгляд Рамы, держа в недрогнувших руках цветы. Накинула гирлянду ему на шею, и ее сдержанная улыбка стала сияющей.

– Ювраджа Рама, я выбираю тебя в мужья.

Каушалья схватила меня за локоть.

– Наш сын женится! – прошептала она мне на ухо. – А ведь только вчера родился.

Я прислонился головой к ее плечу.

– Поздравляю, мать-царица.

После этого я отправилась на поиски Раваны, надеясь, что, если он увидит лицо друга, это поможет смягчить его унижение. Оставалась, правда, вероятность, что мое присутствие подействует как соль на рану, однако наша связь выглядела крепкой, и я решила рискнуть.

– Можно? – спросила я, остановившись у его покоев. Дверь была слегка приоткрыта, но слуг не было видно.

Из-за двери донесся тихий шорох. В коридоре было пусто, поэтому я вошла в покои и закрыла за собой дверь.

– Равана? – окликнула я. – Это я, Кайкейи.

Пройдя через прихожую, я увидела, что он стоит, прислонясь к створке окна в своей спальне, скрестив руки. На щеках его блестели слезы. Он даже не взглянул на меня.

– Мандодари умерла, – сказал он, и я вздрогнула.

– Я слышала. Мне очень жаль.

Я подошла и встала рядом.

– Несколько лет я ждал, когда смогу найти другую невесту, а теперь... это. – Несмотря на слезы, голос у него был удивительно ровный. Ни следа чувств. Я тихонько положила руку ему на плечо.

– Ты был единственным, кто смог поднять лук. Тут нет ничего постыдного.

– Я не стыжусь! – рявкнул он, и я испуганно отдернула руку. – Ты слышала, как она смеялась?

– Она еще молодая, простодушная... Она не хотела тебя обидеть.

– Это был самый прекрасный звук на свете. Она так похожа на Мандодари. – Равана тяжело вздохнул. Его рука поднялась, чтобы вытереть мокрое лицо. – Победил твой сын Рама, полагаю?

– Да.

– Он хороший юноша? Будет хорошо с ней обращаться?

Да он, оказывается, без памяти влюблен! Такого поворота событий я не ожидала.

– Он самый лучший, – сказала я. – Пожалуйста, Равана, не отчаивайся. Будут еще другие женщины...

– Как ты смеешь? – взревел он, и ярость обезобразила его черты. Я отступила на несколько шагов. Равана стал пугающе похож на демона. – Как ты смеешь? Оставь меня!

Я выскочила из его покоев и замедлила бег лишь у своей двери.

Больше я не видела Равану, и у меня не было времени размышлять над его странным поведением, потому что в этой поездке все наши мальчики женились. Бхарате и Шатругне достались кузины Ситы, Мандави и Шрутакирти, обе веселые, жизнерадостные девушки, казавшиеся хорошей парой для них. Лакшмана женился на младшей сестре Ситы, Урмиле, – они тоже прекрасно подходили друг другу по своим спокойным характерам.

Общая свадьба прошла с обычной для такого знаменательного события пышностью. Почти все ювраджи и раджи из других царств остались на свадьбу. Пир в большом зале в Митхиле длился несколько недель, и каждые семь дней Джанака приносил в жертву свадебным кострам несколько прекрасных животных.

Сита затмила на свадьбе всех остальных. Ее шея и руки были увешаны чистым золотом, свитым в замысловатые петли и витки, словно вышитые на ее сияющей смуглой коже. По обычаю Видехи на ней было желтое сари, расшитое крошечными драгоценными камешками, которые все время мерцали и переливались. Когда она вместе с Рамой проходила семь раз вокруг священного огня, чтобы освятить их брак, казалось, что она сама сделана из пламени.

Моя собственная свадьба была для меня невероятно утомительной, зато свадьба детей стала радостью. Тут была и доля эгоизма: ведь мужчины не покидают дом, женившись, так что я ничего не теряла. Я видела, как искренне горюет Джанака, расставаясь сразу и с дочерями, и с племянницами. Представляла, каким тихим и пустым станет без них дворец в Митхиле, и мне было грустно за него.

Но нас ждало много дел и в Видехе, и в Косале, и вот наконец мы отправились в путь.

Как бы ни грустно это было для Джанаки, я радовалась, что все наши сыновья вернулись домой, да еще и с женами. А нам нужно было чему-то радоваться: ведь наступило время сбора урожая, а муссоны не пришли со своей обычной силой. Это был второй такой год подряд, и зерна уже не хватало, чтобы прокормить все царство. Наших небольших запасов с трудом хватало, чтобы покрыть один неурожай. Обычно в таких случаях наши торговцы в Южной Косале, за горами Рикша, покупали зерно у южных царств. Особенно урожайными были окрестности города Джанастханы, и там обменивали излишки на ткани, гобелены и другие красивые изделия.

Но в этом году наши караваны возвращались с пустыми руками, с рассказами о неприветливых стражниках и лесных чудовищах. Впрочем, у меня не было времени размышлять об этом: положение дома было ужасным.

Однажды утром, когда я готовилась к очередному заседанию Мантри Паришада, меня заставил вздрогнуть тихий стук. Мантхара пошла отворить, а затем быстро появилась снова.

– Тебе нужно выйти.

Я вышла за ней в прихожую, все еще держа в руке ожерелье, и увидела Ситу. Она сидела на табурете, опустив уголки рта и дрожа так, словно готова была расплакаться.

– Сита? – воскликнула я, пораженная ее расстроенным видом. – Что случилось?

Она подняла голову, и я увидела темные тени у нее под глазами.

Дрожащими руками она убрала волосы с лица.

– Что случилось? – снова спросила я. – Ты больна?

Она покачала головой, и ее взгляд метнулся к Мантхаре. Я даже не успела оглянуться, как Мантхара пробормотала какое-то извинение и тихонько вышла из комнаты. Конечно, я расскажу ей обо всем позже, но сейчас главное, чтобы Сита чувствовала себя свободно.

– Мне кажется, я схожу с ума, – прошептала Сита. – Или меня кто-то проклял. Я не знала, к кому еще с этим пойти, но вспомнила наш разговор у конюшни и подумала... – Она поднялась, и табурет с грохотом упал. – Я поступила глупо. Это была ошибка.

– В чем дело? – Я вошла в Плоскость Связи и послала по нашей серебряной нити слова утешения. – Ты можешь рассказать мне все.

– Когда мы разговаривали в тот день, ты сказала, что боги никогда не откликаются на твои молитвы.

– Это правда, – сказала я. – А тебе что-то нужно? Если боги не отвечают...

– Боги отвечают, – прошептала Сита. – Или, вернее, они обращаются ко мне, потому что сама я не задавала им никаких вопросов.

Этого я не ожидала.

– Что... что ты имеешь в виду?

– Несколько дней назад мы с Рамой поссорились. Он сказал, что видел, как жена перечит мужу на людях, и надеется, что я никогда так не поступлю. Я ответила, что не стану перечить ему на людях, если он не будет говорить ничего такого, на что мне захочется возразить. Это была почти шутка.

При этих словах я негромко рассмеялась, и у Ситы тоже приподнялись уголки губ. Я вполне могла представить, как говорю нечто подобное Дашаратху.

– В ту ночь мне приснилась богиня Лакшми. Она сказала, что моему мужу суждено быть великим и что моя первая задача – поддерживать его. Сказала, что это принесет мне великое процветание. Я думала, что это просто сон, но в конце она протянула мне золотую монету, и когда я проснулась...

Сита сунула руку под блузу и протянула мне золотой кружочек. Он не был похож ни на одну монету, что я когда-нибудь видела, – идеально круглый и гладкий, украшенный восьмиконечной звездой.

Я проглотила комок, тщательно обдумывая свой ответ, прежде чем заговорить.

– Это очень странно. Но, говоря между нами, боги и ко мне обращались раз или два. – Я вспомнила невыносимый жар Агни и свой сон о Сарасвати. Хотя тот сон не был похож на этот: богиня тогда не явилась ко мне сама и не оставила никакого знака. И все же я добавила: – Не думаю, что тут есть о чем беспокоиться.

– Не только она, – сказала Сита. – Прошлой ночью мне приснилась Парвати. Сказала, что без моей помощи у Рамы ничего не выйдет. А взамен, сказала она, мои наследники много поколений будут править царством. Когда я проснулась, у меня в руке был цветущий лотос. Но я не понимаю, почему они приходят ко мне и говорят такое.

– А ты их спрашивала?

Я не хотела показаться бестактной, но мне было любопытно.

– Да. Я спросила Парвати, и она сказала, что в мире смертных много соблазнов. Она сказала... она сказала, что Рама – бог, и я должна помочь ему восстановить порядок в мире.

Значит, теперь она знает.

– И что ты об этом думаешь? – тихо спросила я.

– Рама уже сам однажды говорил мне об этом. Я ему тогда не поверила. Даже посмеялась над ним. Но теперь...

Она закрыла лицо руками, явно потрясенная.

Я осторожно положила руку ей на плечо.

– Рама – бог, это правда. Он послан в этот мир, чтобы совершить нечто великое.

– Чтобы восстановить порядок? – перебила Сита, поднимая взгляд. – Что это значит?

– Не знаю, – ответила я. – Думаю, нам и не суждено это узнать. Но они явились к тебе, чтобы ты знала правду. И чтобы помогла ему в его пути.

– Раньше им не было до меня дела.

В голосе Ситы звучала горечь, и мне была понятна ее обида. Боги говорили с нами тогда, когда это было нужно им самим. Мы были достаточно важны, чтобы играть роль в их планах, а в остальном нами пренебрегали.

– Я знаю. И сейчас ты не обязана их слушать. Ты ведь отмечена богами, помнишь? Они не могут заставить тебя делать то, чего ты не хочешь.

При этих словах усталые глаза Ситы сверкнули стальным блеском.

– Я предана ему, но не хочу быть покорной. Сам Рама, может быть, настроен более традиционно, но и он не требовал этого от меня.

– Тогда я бы на твоем месте выкинула это из головы, – сказал я. – И отдохнула немножко.

Но, когда она ушла – твердым шагом, вздернув подбородок, – моя уверенность пошатнулась. Богини явились к ней не просто так – они пытались повлиять на путь Рамы. Кажется, они чем-то обеспокоены. И я подумала – не означает ли это, что у меня тоже есть повод для волнений?

На следующий вечер мы с Дашаратхом рассматривали карту Косалы, обсуждая планы.

– На юге, за горами Рикша, урожай был хороший, – сказал муж. – Это радует.

– А на севере, у гор Индра, много зерна в пищу никогда и не шло. Значит, им и малого хватит.

Дашаратх положил подбородок мне на плечо.

– Помнишь, когда мы только поженились, эта территория еще не была нашей?

– Поверь, этого я не забуду, – сказала я, и он громко рассмеялся.

– Ты отлично провела переговоры. Даже если нам придется заплатить большую цену Видехе или Кекайе, все равно так будет лучше.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя удовлетворение, как всегда, когда нам удавалось реализовать какую-то идею. – Корень наших бед не только в плохой погоде. Торговля тоже принесла меньше зерна, чем обычно.

– Это так, – согласился он. – Я давно хотел поговорить с тобой об этом. До меня дошли слухи от наших торговцев, которые ездят через Южную Косалу в Джанастхану. В этом году все они вернулись с пустыми руками, несмотря на плодородные поля в том регионе. И еще кое-что произошло. Раджа Джанастханы недавно погиб в огне.

Это поразило меня, потому что на одном из заседаний Совета я слышала странную историю от женщины, занимавшейся торговлей. Она рассказывала, как какое-то жуткое существо явилось из леса и угрожало ей расправой за то, что она осмелилась уйти далеко от дома. Такая история была всего одна, и я решила, что это, вероятнее всего, просто дурной сон – женщина ведь вернулась целой и невредимой. Однако теперь, когда появились и другие предзнаменования, я поняла, что, кажется, упустила важный знак.

– Я слышала о каком-то звере или другом таинственном существе в лесу, которое преграждало путь некоторым торговцам. Но о пожаре не слышала. Это очень странно.

Глаза у Дашаратха округлились.

– Один из моих посланников доложил, что какие-то враги из окрестностей Джанастханы планируют напасть на Айодхью.

Сама мысль об этом была нелепой. Чтобы добраться до ворот Айодхьи, неприятелю из Джанастханы пришлось бы пройти через глухую пустыню, а затем через всю область Южной Косалы. У такого неприятеля должна была иметься достаточно сильная армия, чтобы выдержать этот изнурительный поход и разгромить армию Косалы на границе, прежде чем они смогут приблизиться к Айодхье.

– Полагаю, они имели в виду Косалу, потому что дойти до Айодхьи немыслимо, – продолжал Дашаратх, повторяя мои мысли. – Я переговорил с Вирендрой с глазу на глаз и распорядился отправить больше солдат в Шрипуру и в Южную Косалу. – Военный министр был уже стар, но по-прежнему бодр. – А теперь скажу это вслух: кажется, мы с тобой поглупели с возрастом? – Он усмехнулся, хотя ничего смешного в этом не было. – Все выглядит гораздо страшнее, чем я думал, а мы все это время сидели, читали доклады о зерне и сокрушались, что у нас не хватило прозорливости построить новое зернохранилище.

Кто бы ни был этот враг, он доказал, что ему не нужно вести на нас армии. Вместо этого он может уморить нас голодом. И к этому стоило отнестись со всей серьезностью. Однако мы не могли готовить солдат к бою, основываясь на одних предположениях. Возможно, мы видим очертания фигур там, где нет ничего, кроме тумана.

– Нужно послать кого-то в саму Джанастхану, – сказала я, размышляя вслух. – С одной-единственной задачей: понять, откуда идет угроза. Кого-то, кого нельзя подкупить.

Как только я это произнесла, меня охватило желание отправиться туда самой.

Я изо всех сил старалась выбросить эту мысль из головы, но, говоря о Джанастхане, не могла не думать о том, что моя мать все еще может быть там. Я так долго размышляла о том, какая она сейчас, что может мне сказать... Это была возможность сослужить службу своему царству и одновременно удовлетворить собственное любопытство.

– Послать некого. Кроме тебя и меня, я мог бы доверить такую задачу только Вирендре, а он слишком стар для такого путешествия.

– Я поеду, – сказала я.

Брови Дашаратха тревожно взлетели вверх.

– Ты хочешь отправиться в город, который, по слухам, захвачен силами зла. В город, до которого две луны пути на юг через коварные леса.

– Да. – По мере того как я говорила, это начинало выглядеть все более разумным. – Я могу ехать быстро, и я достаточно влиятельна, чтобы вести переговоры от нашего имени. Меня легко недооценить, но я способна за себя постоять. Если ты решишь отправить кого-то на юг, я могу поехать.

– Этого я не могу допустить, – тут же ответил муж. В слабом свете он казался усталым. – Ты – моя рани. Моя сачива. Я не стану рисковать твоей безопасностью.

– Именно потому, что я твоя рани и сачива, мне и надо поехать, – возразила я. – Кто сможет исполнить твою волю лучше меня? Но, если ты считаешь, что мне нужна защита, пусть Рама едет со мной.

В конце концов, он сразил ракшаса и поднял лук бога – какое бы чудовище ни поселилось в лесу, для него это будет детской забавой.

– Ни в коем случае, – отрезал Дашаратх, даже не задумавшись над моим предложением. – Я не могу отослать сразу и ювраджу Косалы, и свою сачива.

– С нами ничего не случится, – настаивала я. – Кроме того, трое твоих сыновей останутся здесь. Этого вполне достаточно для безопасности царства.

Его это не поколебало, и тогда я решила послать ему внушение по нашей связи. Оно двинулось вяло, вспыхнуло голубым светом у груди Дашаратха и рассеялось. Такого я раньше никогда не видела и забеспокоилась: возможно, из-за того, что я перестала пользоваться Плоскостью Связи, моя сила ослабла. Однако сама идея, кажется, дошла до Дашаратха.

– Раме было бы полезно такое путешествие. Ты вступил на престол во время войны, а у него нет опыта в таких делах.

Дашаратх взглянул мне в глаза, раздумывая, а затем лицо у него отвердело.

– Нет. Я не могу этого допустить. Он только что вернулся и нужен мне здесь.

– Но...

– Я сказал нет, Кайкейи! – прикрикнул он, и я зажала рот рукой. За все эти годы Дашаратх никогда со мной так не разговаривал. Должно быть, он заметил мою растерянность, потому что добавил уже более мягким тоном: – Рама с тобой не поедет, но мне будет спокойнее, если тебя все же будет кто-нибудь сопровождать. Возьми с собой Лакшману.

– Это прекрасное предложение, – мягко сказала я. Меня задел его внезапный гнев, но я напомнила себе, что на нем сейчас огромный груз. А Лакшмана не менее искусен в бою, чем Рама. – Мы отправимся через неделю.

Дашаратх закрыл глаза.

– Вы можете отправиться в Южную Косалу, но не дальше. Там ты сможешь узнать больше о том, что происходит. Я не допущу, чтобы ты ехала в Джанастхану. Если слухи об опасности правдивы, это слишком большой риск.

Сердце у меня совсем упало.

– Едва ли я смогу поправить дело, если не побываю там, откуда надвигается беда, – возразила я.

– Если ты проедешь до самой Джанастханы, и там с тобой что-нибудь случится, я об этом еще почти полгода не узнаю.

Мучительная тревога отразилась на его лице. Мне не хотелось волновать его еще больше.

– Как скажешь, – ответила я. – Не бойся. Все будет хорошо.

Глава 25

Чтобы не вызывать паники, всем остальным во дворце мы сказали, что едем совершить обряд – пополнить подношения в маленьком святилище в горах Рикша. На самом деле мы направлялись в Шрипуру – большой город в Южной Косале. Каушалья оттуда родом – до свадьбы с Дашаратхом она была там юврани. Если бы мы раскрыли истинную цель своей поездки, вести о нашем прибытии могли бы опередить нас. Я не могла рассказать об этом ни Мантхаре, ни Аше. Лакшмана тоже оставался в неведении: я опасалась, как бы он не раскрыл секрет своим братьям.

Мы отправились тайком, в ночь перед объявленным днем отъезда, в одежде простых странников, и только наутро Лакшмана стал расспрашивать:

– Куда мы едем на самом деле, ма?

Голос у него был такой тихий, что я едва не подумала, будто мне послышалось.

– В Шрипуру, – сказала я.

Лакшмана ничего не ответил, и я повернулась, чтобы посмотреть на него. Он нахмурился, повторяя это название про себя.

– Твоя мать, рани Каушалья, родом оттуда, – добавила я.

– Я знаю. Это сразу за горами Рикша, на берегу реки Маханади.

Я в удивлении придержала свою лошадь, глядя Лакшмане в спину, пока через несколько шагов он тоже не остановился.

– Что-то случилось?

– Откуда ты знаешь? – спросила я. – Ты слышал о том, куда мы едем на самом деле, и изучал карты перед отъездом?

Лакшмана сощурил глаза.

– Нет, конечно же, нет. Иначе зачем бы я спрашивал, куда мы направляемся? В ашраме нас учили географии Бхарата.

Я снова пришпорила коня.

– Я не хотела обвинять тебя во лжи, Лакшмана. Приношу свои извинения. Просто... у тебя изумительная память.

– А-а, – протянул он почти печально.

– Что-то не так?

– Ты правда думаешь, что тут есть чему изумляться? – спросил он.

Я взглянула на него краем глаза. Он сидел, скованно выпрямившись, и глядел прямо перед собой.

– Конечно. До сих пор я встречала только одного человека с таким даром.

– Я не понимаю.

Голос у сына был потерянный, и он казался гораздо младше своих лет.

– Неужели никто не говорил тебе об этом раньше? Не могли же твои наставники не заметить, какая у тебя память.

– Нет, – просто ответил он. – Я всегда учился вместе с Рамой, а он гораздо умнее меня. В ашраме мудрец Вамадева сказал, что быть вторым после такого, как Рама, не стыдно.

Я чуть не свалилась с лошади.

– Ты сказал – мудрец Вамадева?

Лакшмана, кажется, не уловил моей тревоги.

– Да. До этого он год был нашим наставником, давным-давно – ты, наверное, не помнишь. А потом ушел медитировать в ашрам.

У меня закружилась голова. Мудрец Вамадева провел два года с моими детьми, с Рамой, без моего ведома. К моей давней досаде на этого человека прибавился гнев – из-за того, что он сказал Лакшмане. Спокойный, тихий, терпеливый Лакшмана никогда не стал бы ни в чем завидовать своим братьям, я знала это. И, хотя Рама был весьма харизматичен и талантлив в обращении с оружием, когда, вернувшись домой, он стал участвовать в заседаниях Мантри Паришада, я убедилась, что он не разбирается ни в счете, ни в картах, ни в планировании городов. При этом его божественное начало словно пропитывало каждый уголок любой комнаты, куда он входил, создавая у всех – почти у всех – ощущение, что они присутствуют при чем-то великом.

– Рама не может того, что можешь ты, – сказала я через минуту. Мне не хотелось сразу переводить разговор на мудреца Вамадеву.

– Рама великолепен, – отозвался Лакшмана, и в его голосе прозвучали нотки, которых я никогда раньше не слышала.

Я смотрела на него в замешательстве. Очевидно, внутри у сына происходило нечто такое, что мучило его. Если уж нам предстоит путешествовать вместе, если я хочу узнать его и помочь осознать свою ценность – очевидно, мне придется нарушить собственные правила. С некоторой неохотой я вошла в Плоскость Связи.

Между нами тянулась темно-желтая нить, ослабленная, насколько я могла понять, годами разлуки. Достаточно солидная, но недостаточно прочная, чтобы дать ответы.

Мой взгляд метнулся к лицу Лакшманы, и тут я увидела, что от его шеи тянется голубой шнур, такой яркий, что на него было почти больно смотреть. Я никогда не видела такого раньше, но...

В следующее мгновение я поняла, что это: Рама. Они два года пробыли вдвоем, и за это время божественная природа Рамы не могла не повлиять на Лакшману.

– Ма? Тебе нехорошо?

Слова Лакшманы вернули меня на землю.

– Нет, – сумела выговорить я. – Просто задумалась.

– Прости, что я был резок с тобой, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, не сердись, ма.

– Разве я когда-нибудь сердилась на тебя?

Он пожал плечами – достаточно выразительно, чтобы я заметила. Даже сейчас он оставался деликатным.

– Когда я шел на поводу у Бхараты.

Я рассмеялась.

– Так это все Бхарата?

– А ты не знала? – спросил он, кажется, забыв о своем гневе. – Бхарата придумывает планы и берет на себя самую рискованную роль. Все остальное делает Шатругна.

– Шатругна вступает в дело там, где нужна сообразительность, – поддразнила я. – Потому-то я и думала, что это он изобретает все ваши проказы.

– Мы всегда подозревали, что ты знаешь, только притворяешься. Потому что Бхарата – твой сын.

Голос у него опять был совершенно будничный.

– Что? – переспросила я, потрясенная. – Нет! Вы все мои сыновья.

– Ты так думаешь?

Я встретилась с Лакшманой взглядом и увидела, что его светлые глаза потемнели от наплыва чувств. У него было такое же лицо, как у Дашаратха, когда мы с ним впервые встретились во дворце моего отца.

– Да. Потому что это правда.

– Понимаю, – сказал он, и голос у него слегка дрогнул.

– Я не сержусь на тебя, Лакшмана. Честное слово. Я сержусь на себя за то, что дала тебе повод так думать.

– Это неважно, – сказал он.

– Мне самой решать, что для меня важно, – ответила я. – И я считаю, что ты важен – ты и все твои братья важны одинаково.

Лакшмана недоверчиво хмыкнул.

– Рама – ювраджа. Он важнее нас всех. Ни к чему скрывать правду. Мы рады за него.

Это было благородное чувство, хотя и росшее из заблуждения, и тут нужно было отвечать с осторожностью.

– Мой брат, твой дядя Юдхаджит, был наследным принцем Кекайи. Я любила его и была счастлива за него. Но это не значит, что я считала его лучше себя во всем, за что бы мы ни брались, или во всем ему подчинялась. А ведь я была всего лишь девочкой и считалась обузой для семьи.

Лакшмана вздохнул – так громко, что слышно было даже сквозь топот лошадей и свист ветра.

– Рама – это... совсем не то, что мы. Я не могу это объяснить, но знаю, что мой долг – поддерживать его, следовать за ним. И я ничего не имею против, – поспешно добавил он.

– Не говори так о себе, – возразила я, зная, что он не прислушается к моим словам.

Но это ничего. Ведь у меня почти полгода времени вдали от дома на то, чтобы укрепить связь с сыном и попытаться изменить его мнение.

– Зачем мы едем в Шрипуру? – спросил Лакшмана на следующий день. Мне доставляло удовольствие ехать с ним: он был достаточно молчалив, чтобы я могла сосредоточиться на своих ощущениях в седле, на ритме, напоминавшем о детстве, но при этом готов поговорить, когда часы тянулись слишком долго, а виды вокруг навевали скуку.

– До меня дошли слухи о новых вооруженных бандах за границами Южной Косалы, о каких-то зверях, которые не дают пути нашим торговым караванам. Я вызывалась поехать одна, но твой отец решил, что лучше, если меня будет кому защитить. И я знала, что тебе можно доверять.

Ему ни к чему было знать, что я сначала предложила в спутники Раму, и тем более – что мы с отцом считали эти угрозы весьма серьезными.

– Рама подошел бы лучше. Я недурно владею луком и мечом, но он был бы тебе гораздо более надежной защитой. Я же видел, как он расправился с ракшасами.

Мне захотелось встряхнуть его, выбить из его головы все эти мысли о его ничтожности рядом с Рамой, которых, по моим ощущениям, скопилось полным-полно. Но я сидела на коне, да и правила приличия такого не позволяли.

– Я тебе доверяю. Ты ни за что не выдашь наши секреты, будешь надежен и верен, и я видела тебя на тренировочном поле. Ты отлично способен защитить и себя, и меня, если до этого дойдет.

Лакшмана нахмурился.

– Это будет долгое путешествие. А я могу понадобиться Раме дома, – сказал он.

– Вот как? – Пришло время проверить их связь. Я вошла в Плоскость. – Если Рама такой великолепный, почему он не может обойтись без тебя несколько лун?

Голубая нить немедленно вспыхнула.

– За что ты ненавидишь Раму? – холодно спросил Лакшмана.

Я направила свою энергию на их связь. Она не поддавалась, и я позволила коню двигаться по собственному усмотрению, а сама полностью сосредоточилась на задаче. Когда я потянула сильнее, нить задрожала, едва заметно потускнев. Я качнулась, ухватилась за поводья и подалась вперед, чтобы не упасть.

Эта маленькая задача истощила все мои силы.

Лакшмана смотрел на меня с вызовом, ожидая ответа.

– Я не ненавижу Раму, – ответила я так хрипло, словно за весь день не выпила ни глотка воды.

Выражение лица Лакшманы изменилось: оно стало сначала недоумевающим, а потом изумленным.

– Я знаю, что не ненавидишь, ма. Прости.

– Не нужно извиняться, – сказала я. Ко мне постепенно возвращались силы. – Я просто пытаюсь указать на пробелы в твоих рассуждениях – и нет, тебя я тоже не ненавижу. Рама может ошибаться, как и ты. У него есть другие братья, которые помогут ему, если понадобится. Я знаю, что вы привыкли быть вместе, вдалеке от семьи, на которую можно положиться, но теперь Рама вернулся в Айодхью. Почему ты так беспокоишься?

Лакшмана отвернулся с таким скорбным выражением на лице, что я решила не настаивать на продолжении разговора. Я смотрела на него, но он не отрывал глаз от дороги, и горло у него сжималось каждую минуту, будто он набирался смелости, чтобы что-то сказать. Наблюдая за ним, я почувствовала, как меня обжигает стыд. Как же я раньше не догадалась?

Наконец, когда солнце уже стояло высоко, мы остановились поесть. Я отвернулась от Лакшманы, чтобы достать еду из наших дорожных мешков.

– Я не знаю, – сказал он вдруг, и я обернулась. – Не знаю.

Лицо у него слегка сморщилось, и я обняла его.

– Преданность семье – прекрасное, похвальное качество. Но, помимо этого, ты можешь быть собой – и должен, потому что в тебе много ценного.

– У меня такое странное чувство все время, – сказал он. – Я не знаю, что с собой делать.

На каждое слово у него уходило по несколько секунд, как будто он плыл в сахарном сиропе. Совершенно неожиданно мне вспомнился Ашвин и мои давние попытки помочь ему.

– Я рада, что ты так привязан к брату. Когда он станет раджой, ему понадобятся советники, которым можно доверять. Ты, с твоей памятью и преданностью, будешь прекрасным советником. А если тебе захочется чего-то большего, не бойся попросить.

– Я не понимаю. – Лакшмана отстранился от меня и провел рукой по глазам. – Что ты имеешь в виду?

Я решила, что на сегодня достаточно.

– Об этом позже поговорим, – сказала я. – А сейчас нам нужно поесть.

В следующие несколько дней, проезжая через заросли, мы беседовали на более легкие темы. Я начала понимать, как можно мягко ослабить власть Рамы над Лакшманой, хотя каждый раз после этого у меня начинало кружиться перед глазами, и я часто теряла контроль над Плоскостью. Но в перерывах успела узнать, что у Лакшманы не только зрительная память великолепная: он мог вспомнить почти все, что когда-либо слышал. Знал ли об этом Дашаратх, когда попросил меня взять Лакшману с собой? Я не могла представить себе лучшего спутника для такой длительной миссии.

Наш путь лежал через терновые леса, о которых я раньше только читала в свитках. К моему удивлению, низенькие колючие деревца на ощупь оказались не такими уж и колючими. Они торчали тут и там как большие, перекрученные кусты. Мы видели стада слонов, бродивших по траве и объедавших ветки с кустарников. Восторг Лакшманы от этого зрелища, его ликующие крики каждый раз, когда он замечал очередного слона, были почти заразительны.

Но по мере того, как Лакшмана становился все более дружелюбным и открытым, сердце у меня падало все сильнее. Я знала, что не одна считала Лакшману застенчивым и замкнутым, хотя это не совсем так. Он был очень похож на Сумитру: добрый, верный, мудрый, щедрый на любовь. А его глубоко спрятанное остроумие, его чувство юмора – это все Дашаратх. Мне было интересно, догадывается ли хотя бы Шатругна, брат-близнец, о том, какой Лакшмана на самом деле.

– Ма, я вижу, как ты смотришь на меня. Я не слепой, – сказал он мне однажды утром. Мы одолели уже немалый участок пути – проехали кустарники и добрались до последнего участка извилистого перевала через горы Рикша.

Эти горы были совсем не похожи на суровые снежные вершины к северу от Косалы и Кекайи, которые всегда напоминали мне осколки зубов, готовые впиться в небо. Долины, по которым мы проезжали, заросли пышными лесами, в них оживленно галдели обезьяны и щебетали яркие птицы, даже в горах было тепло и солнечно. Когда я поднимала голову, чтобы взглянуть на вершины, нигде не видела снега.

– Я не на тебя смотрю. – Это была правда: меня занимали пейзажи – почти целый час. Но и он был прав: я то и дело искала его взглядом, всматривалась, стремясь наверстать упущенное время и выяснить, что еще могла упустить. По нашим с Дашаратхом расчетам, это путешествие должно было занять почти две луны, но мы ожидали, что путь по перевалам окажется гораздо труднее. У меня останется меньше времени с Лакшманой, чем предполагалось, – а задачи все те же.

– Со мной что-то не так, да? – спросил он удрученно. – Ты можешь сказать мне. Может, я показал себя не лучшим образом, но мне хватит сил. Правда.

Он произнес эти слова так искренне, что захотелось протянуть руку и взъерошить ему волосы, чтобы подбодрить. Вместо этого я проверила нашу связь. Это была сияющая янтарная нить, укрепившаяся за эти недели. Но ответов она не давала.

– О чем ты? Я не думаю, что с тобой что-то не так. Если это опять из-за Рамы...

И замолчала: голубой шнур вспыхнул.

Он уже истончился, и я была близка к тому, чтобы его разорвать. Это не связь, а ярмо. Я взглянула на шнур, готовясь оборвать его раз и навсегда, сделала глубокий вдох... и испуганно вскрикнула.

Все, что нас окружало, исчезло.

Тревога охватила меня, когда я вышла из Плоскости Связи. Густой лес вернулся и заплясал в глазах так, что у меня закружилась голова.

– Ма?..

Лакшмана в мгновение ока оказался рядом.

Я вытянула руку, делая ему знак молчать.

– Минутку, – негромко сказала я и слезла с коня.

Приложила ладонь к ближайшему дереву. Оно показалось мне вполне настоящим. Кора была шершавая на ощупь, и я почувствовала слабый запах сока и влажной земли. Но когда снова вошла в Плоскость Связи, под рукой ничего не оказалось.

В самой дальней точке дороги я видела деревья, птиц и растения, окутанные серым туманом – как всегда и бывает в Плоскости Связи. Но меня не обступала никакая пелена. Только ослепительная белизна.

Это была какая-то магия. И то, чего я не могла разглядеть на Плоскости Связи, не сулило ничего хорошего.

– Лакшмана, что ты знаешь об этих местах? – тихо спросила я.

И услышала, как он спрыгнул с лошади позади меня.

– Если я правильно помню карту, тут нет ничего особенно примечательного.

– А есть ли поблизости какие-нибудь священные места или святыни? – спросила я, возвращаясь в реальный мир. Чем дольше мы стояли, тем сильнее ощущался в воздухе какой-то подозрительный холодок.

– Здесь нет. – Лакшмана встал рядом, вглядываясь в густой лес. – А что?

Я подумала о том, насколько вероятно найти в лесу место, сотворенное богами, так близко к Шрипуре и к границе, за которой обитает гигантский зверь. Почти невозможно.

– Побудь здесь с лошадьми, – велела я Лакшмане. – Если не вернусь к тому времени, когда солнце будет в зените, скорее поезжай в Шрипуру и приведи людей для поисков. До нее не больше полудня пути, а один ты доедешь быстрее.

– Я не хочу оставлять тебя одну, ма, – тут же сказал Лакшмана. – Что ты там видишь?

– Ничего, – ответила я, и это была чистая правда. – Просто у меня предчувствие, что там есть что-то важное.

– Я пойду с тобой. Знаю, ты пытаешься защитить меня, но меня сюда отправили, чтобы оберегать тебя. Если оставишь меня здесь, я пойду следом. Так что лучше сразу пойдем вместе.

Я внимательно посмотрела на него. Он стоял прямо, выпятив грудь, и очень походил на Дашаратха.

– Хорошо. Держи меч наготове.

Лакшмана привязал лошадей, пока я осматривала окрестности, а затем мы стали пробираться через кустарник там, где было посветлее.

Примерно через сотню шагов дорога скрылась из виду. Лакшмана рядом вздрагивал, и я почувствовала, как по рукам бегут мурашки. В лесу было холодно – неестественно холодно – и слишком тихо. Тут должны бы шмыгать и бегать по деревьям разные мелкие зверьки, но их нигде не было. Не слышалось ни пения птиц, ни шорохов в подлеске. Без всего этого лес казался жутким.

Я вошла в Плоскость Связи, стараясь крепко держаться на ногах, когда земля слегка качнулась, и Лакшмана стал таким же бесцветным, как все вокруг.

Лес был неподвижен, поэтому внезапный хруст под сапогом Лакшманы отдался гулким эхом, и мы оба вздрогнули, а потом посмотрели вниз. Хрупкие листья – ярко-красные и шафрановые – устилали тропинку. Подняв взгляд, я увидела, что деревья над головой окрасились в цвет пламени. В Косале мы редко видели подобное, а вот в Кекайе леса бывали такими... но поздней осенью, а не в середине лета.

– Что происходит? – спросил Лакшмана и нагнулся, чтобы поднять лист.

– Не знаю, – ответила я, и правда не зная, что это за магия. Мы шли все быстрее, согреваясь на ходу, дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. С каждым шагом все сильнее казалось, что мы идем не туда...

Впереди послышался тихий вой.

– Слышишь? – спросила я Лакшману. Мы остановились, и звук повторился.

Растения покрывала ледяная корка – поле смертоносного, мерцающего инея под такой плотной завесой тумана, что мы едва могли разглядеть что-то в пяти шагах. Я знала: мы наверняка уже близко подобрались к тому, что обитает в самом сердце этого странного места.

Я подняла упавшую ветку и стала шарить в дорожной сумке в поисках кремня. Получилось не с первого раза, потому что пальцы затекли от холода, но потом конец ветки вспыхнул. От нее я зажгла вторую палку, которую протянула Лакшмане. В мерцающем свете костра лес выглядел потусторонним. Я шагала как можно осторожнее, стараясь не шуметь.

Впереди показалась поляна.

– Иди же, дитя, – послышался шепот. Лакшмана резко развернулся на месте, и я схватила его за плечо, чтобы поддержать. – Иди вперед, – сказал голос. – Не нужно бояться.

Я, разумеется, очень боялась. Но бог – а это наверняка был бог, ибо кто еще может создавать целые леса, не существующие на Плоскости Связи? – уже видел нас насквозь. Поэтому я вскинула голову и вышла на поляну.

Перед нами стоял человек и гладил по голове великолепного белоснежного волка. Вот он замер, и волк снова тихонько заскулил. Мужчина покачал головой, и волк рысью убежал в лес. Я присмотрелась к мужчине повнимательнее и поняла, что он совсем не похож на человека. То, что сначала показалось мне серыми одеждами, на самом деле было его кожей – бледной, мраморной. Чем дольше я смотрела на него, тем больше его темные волосы напоминали сосновые иголки. Что-то прохладное и влажное коснулось моего лица, я подняла голову и увидела крупные хлопья снега, падающие на поляну.

Я поняла, кто это.

– Очень хорошо. – Бог улыбнулся, обнажив волчьи зубы. – Нечасто смертным удается найти меня.

– Шишир, – сказала я.

– Бог Шишир, – поправил он, и я сдержала торжествующую улыбку. Моя детская одержимость богами все-таки на что-то сгодилась. – Бог зимы и смены времен года, – добавил он, делая несколько шагов в нашу сторону.

Лакшмана упал на колени, меч выпал из его пальцев.

– Встань, – прошипела я.

Бог рассмеялся.

– Разве так обращаются с богом? Встань на колени, смертная.

Я знала, что должна подчиниться. Но чувство, что происходит что-то неправильное, по-прежнему жило во мне, и оно же удерживало на ногах.

– Почему я должна становиться на колени?

Лакшмана повернул ко мне лицо, и на нем читался ужас.

Бог Шишир вгляделся в меня.

– Я знаю, кто ты, – сказал он через мгновение. – Кайкейи. Ты нарушаешь волю богов на каждом шагу. Твое неповиновение не удивляет меня, но ты должна знать, что у него будут последствия.

Снег падал все быстрее, и я сжала челюсти, чтобы не стучать зубами. Ветка моя, как ни странно, все еще горела, но ясно было, что это ненадолго.

– Почему ты здесь? – прохрипела я. – Что это за лес?

Он снова улыбнулся своей волчьей улыбкой.

– Я шел к тебе.

Ледяной холод, пробежавший по моей спине, не имел никакого отношения к погоде.

– Ко мне? – переспросила я.

– В Айодхью.

– В Айодхью? – пробормотал Лакшмана посиневшими губами. – Зачем ты идешь в Айодхью?

Бог Шишир подошел к нам, и я предостерегающе вытянула вперед горящую ветку. Он сделал одно движение в мою сторону, и порыв ветра пронесся по поляне, однако пламя не погасло.

– Нас призвали, – сказал он. – Слишком долго ты пыталась исказить природу. Так продолжаться не может.

Затем, так быстро, что я не успела заметить, он подскочил к Лакшмане и приложил руку к его лбу.

Я бросилась к ним и ткнула в бога горящей веткой. Он упал навзничь, а Лакшмана поднялся и повернулся ко мне.

– Так-так, мальчик, – сказал Шишир, и тут вдруг Лакшмана с силой толкнул меня. Глаза у него были неестественно синие. Я упала навзничь, ссадив руки о мерзлую землю, и мой маленький факел отлетел в сторону. Но огонь не погас.

– Кончай, – приказал Шишир.

Лакшмана на мгновение замешкался, голубые глаза его замерцали. А я с трудом поднялась на ноги, возблагодарив судьбу за то, что он еще раньше выронил меч. Мне не сразу удалось войти в Плоскость Связи, но через мгновение темная поляна сменилась абсолютной пустотой. Лакшмана рванулся ко мне. Тонкий голубой шнур, соединявший его с Рамой – с его божественной силой, как я теперь понимала, – тянул его вперед.

Я собрала всю свою силу, ту силу, которая жила во мне и до сих пор оставалась не до конца понятой, и представила, как разрываю эту связь.

Лакшмана пошатнулся. С криком я рванула снова, представив, что не просто разрываю ее, а уничтожаю без следа.

Узы разорвались, и Лакшмана упал. Острые осколки тошнотворно-голубого цвета закружились в холодном воздухе, а затем рассеялись, как туман.

– Нет! – прокричал голос Шишира, и я снова оказалась в лесу богов.

– Ма?.. – дрожащим голосом выговорил Лакшмана. Он пытался встать, но не мог.

– Не подходи, – сказала я, и он повиновался, из чего было ясно видно, как он потрясен. Шишир двинулся ко мне, и я бросилась к своей ветке. Пламя уже сожгло ее до половины, но ничего лучшего у меня не было.

– Чего ты хочешь? – прорычала я.

– Дело не в том, чего я хочу, – сказал бог, и в его руке образовался осколок льда. – Даже если ты одержишь победу надо мной, твой любимый город настигнет расплата.

Осколок полетел в меня. Я взмахнула веткой, каким-то образом умудрившись зацепить его пламенем. Он раскололся надвое и упал.

– Кто придет в Айодхью? – требовательно спросила я, отступая от него к деревьям на краю поляны.

Шишир шел на меня. Ветер хлестал мне снегом по глазам, лед обжигал кожу.

– Ты уже знаешь, иначе тебя бы здесь не было.

Я не догадывалась, что он имеет в виду, но была уже у цели. Приложила горящую ветку к стволу ближайшего дерева, и, когда оно затрещало, Шишир взвыл.

– Как ты смеешь? Это священная роща!

– Почему ты хочешь убить меня? – крикнула я. Деревья загорались одно за другим, трещали и ломались: пламя распространялось необычайно быстро.

– Потому что ты стоишь у нас на пути, – прорычал он, делая новый выпад.

Я отмахнулась от него веткой, и он отпрыгнул назад.

– Бежим, Лакшмана! – крикнула я, протягивая сыну руку. Он ухватился за нее, и мы, спотыкаясь, бросились прочь от поляны, обратно к дороге, пока пламя лизало деревья у нас за спиной.

Я услышала крик Шишира – вопль, полный нестерпимой муки. А может, это был просто вой ветра.

Когда мы добрались до наших лошадей, снова стало тепло, и руки и ноги у нас были мокрыми от пота. Задыхаясь, мы выскочили на дорогу и, прижавшись друг к другу, смотрели, как огонь пожирает рощу богов. Деревья превратились в пепел, и пламя угасло, дойдя до настоящего леса дальше по тропе. Еще через несколько мгновений все исчезло. Перед нами лежала обугленная полоса земли.

«Ты оставлена», – сказал Агни. Сегодня эти слова звучали благословением. Лес, снег и ветер были созданы богами и не могли остановить пламя, зажженное моей рукой.

Лакшмана стиснул мое плечо, и я повернулась к нему. У него был такой же растерянный вид, как в лесу.

– Я... я не... – Он умолк, а потом застонал от боли, и этот звук отозвался в моей душе. Я успела подхватить его голову, чтобы она не ударилась о землю.

Глава 26

Почти обезумевшая от тревоги, я привезла Лакшману в Шрипуру и нашла целителя.

Все мысли мои были об одном: это я привела сына в ту рощу и разрушила связь, не задумываясь о том, к чему это может привести. Может, он никогда не исцелится.

Только после того, как целитель несколько раз заверил меня, что Лакшмана болен обычной для этих мест лихорадкой и что покой и лекарства поднимут его на ноги через несколько дней, я успокоилась. То, что я разорвала связь с Рамой незадолго до того, как Лакшмана упал без чувств, наверняка не было совпадением, но лучшего средства у меня не нашлось.

Как только целитель ушел, я попросила трактирщика передать весточку человеку Дашаратха, торговцу по имени Хирав, что к нему приехала кузина. Вскоре трактирщик привел Хирава в мою комнату, и его мрачное лицо подтвердило мои худшие опасения.

– Я писал много писем в Айодхью, – сразу же сказал он. – Но, боюсь, они не дошли.

– Раджа Дашаратх получил письмо. Он послал солдат. Они не прибыли?

– Нет! А мое письмо об осаде Джанастханы вы получили? Я боюсь, что Шрипура может быть следующей.

– Об осаде? – переспросила я.

Хирав вздрогнул.

– Да, рани. Это был ракшас и еще целый зверинец диких чудовищ. Они нападали на тех, кто осмеливался рискнуть пройти по пути в Джанастхану. А когда я в последний раз попытался туда добраться, путь мне преградило кольцо огня, который вздымался до самых звезд. Я решил, что лучше вернуться.

Все оказалось гораздо хуже, чем мы с Дашаратхом представляли. Ракшас?

– Почему ты боишься, что Шрипура будет следующей? Ракшасы уже приходили сюда?

– Пока нет. Но ответа из Косалы не пришло. Ни писем, ни солдат, ни припасов. Рано или поздно это случится.

Я сдерживала тревогу, пытаясь разобраться в этой загадке. Как ракшасы могли оказаться по обе стороны Шрипуры?

И вдруг нашла ответ – дикий, невозможный, но... все сходилось. Я ведь встретила по ту сторону Шрипуры того, кто мог перекрыть путь.

Но Шишир – бог. Этого не может быть! При всей моей обиде на богов я не считала их злодеями. Боги не стали бы помогать ракшасам. Правда ведь?

Но я уже знала ответ. У меня похолодели руки от ужаса, когда я вспомнила историю о взбаламученном океане, которую так любила в детстве. Ведь тогда, давно, боги объединились с асурами, потому что были нужны друг другу? Шишир грозил расплатой. Но что он задумал, этот бог, для чего ему понадобилась помощь ракшаса?

– Думаю, дорога в Косалу теперь свободна. Можно отправить послание Дашаратху. Но, даже если мы пошлем гонца, пройдет несколько лун, прежде чем солдаты доберутся сюда.

Хирав сглотнул и посмотрел на свои руки.

– Это трудно описать, рани, но думаю, у нас нет столько времени. Весь город живет в страхе. И я не думаю, что мы сможем остановить этого ракшаса одни. Если он хочет огнем проложить себе путь в Айодхью...

– При чем здесь Айодхья? – резко спросила я.

– Ракшас говорит, что хочет захватить этот город.

Это был мой худший страх, воплотившийся в жизнь. Общая цель. Мы с Дашаратхом смеялись над мыслью, что отсюда кто-то может добраться до Айодхьи. Но могущественный ракшас с армией способен уничтожать целые царства.

Хотя Дашаратх просил меня не ходить в Джанастхану, я не могла просто бросить этот город на произвол судьбы.

Поблагодарила Хирава за то, что уделил мне время, и осталась сидеть у постели Лакшманы, который крепко спал. Я пыталась сочинить такое письмо для Дашаратха, которое не встревожит его, потому что он все равно ничего не может сделать, но донесет всю серьезность положения. Я не смогла заставить себя упомянуть о болезни Лакшманы.

Прошло три дня, прежде чем Лакшмана очнулся, а когда он пришел в себя, сразу же упал с кровати. Грохот вывел меня из дремоты, и я потянулась за мечом, прежде чем поняла, в чем дело.

– Лакшмана! – Я торопливо подошла к нему. – Как ты себя чувствуешь?

– Без сил. – Лакшмана приподнялся на локтях. – Хочу пить. И есть.

– Хорошо, хорошо.

Я помогла ему снова улечься в постель, а затем подошла к подоконнику, чтобы принести чашку кипяченой воды.

– Что случилось, ма? – спросил Лакшмана. – Мне снился странный сон: холод, а потом пожар.

– Прошло уже несколько дней с тех пор, как ты лишился чувств. И это был не сон.

Он снова опустился на подушку.

– У меня была лихорадка.

Это был не вопрос.

– Да. – Я провела рукой по его лбу. Он оказался благословенно прохладным. – Теперь она ушла. Но тебе нужно восстановить силы.

– Погоди, ты сказала: «несколько дней»? – Лакшмана рывком поднялся, но я надавила ему на грудь и уложила обратно. – Нам нужно ехать дальше. Ты слышала, что сказал бог Шишир.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я снова, уже настойчивее.

Он закрыл глаза.

– Его больше нет. Божественного присутствия. Того, с помощью которого бог Шишир управлял мной. Мне кажется... Кажется, оно появилось еще до того, как мы его встретили. – Лакшмана замялся. – Как думаешь, Рама имеет к этому отношение?

Я вспомнила, как Рама неосознанно пытался вторгнуться в мой разум. Возможно ли, что остальные жители Айодхьи тоже связаны с ним? Наверняка я знала только одно: что мы с Ситой свободны от этих уз. А теперь и Лакшмана. Но нет, Рама не стал бы делать ничего подобного.

– Думаю, он очень любит тебя, но не умеет контролировать свою силу и влияние, – ответила я. Если где-то в глубине души я отчаянно хотела вернуться в Айодхью, то сейчас поняла: не время. Перед нами стояла реальная угроза.

– Ма... – Лакшмана глубоко вздохнул. – Я люблю Раму. Он мне роднее всех братьев. Но я всю жизнь держал язык за зубами в его присутствии, потому что его держали за меня, а я даже не осознавал этого, пока ты мне не сказала. Да и тогда эти мысли только крутились у меня в голове, и я не мог в них разобраться.

– Постой, постой. Ты хочешь сказать, что под влиянием Рамы вынужден был молчать в его присутствии? Буквально молчать?

– Да. – Он сделал еще один глубокий, прерывистый вдох. – Сейчас я чувствую себя другим человеком. Никак иначе это не описать.

– А если бы ты мог свободно говорить во время нашего первого разговора, что бы ты сказал? – спросила я, все еще пытаясь постичь это новое открытие.

– Что знаю, что я умнее Рамы, хотя он гораздо лучше меня в боевых искусствах. И знаю, что влияние Рамы – единственная причина, по которой наши наставники считают его совершенством. Он слишком заботится о том, что о нем подумают другие, или о том, что о нем говорят. Думаю, именно из-за этого они иногда ссорятся с Ситой. И именно поэтому он держит тебя на расстоянии – он знает, что ты считаешь это глупостью.

Я присела на край кровати Лакшманы.

– Он держит меня на расстоянии? – спросила я наконец.

Лакшмана прищурился.

– Думал, ты знаешь.

– Не понимаю. Зачем он это делает? Откуда ты об этом знаешь? – Отчаяние хлынуло из меня неудержимо, но пришлось взять себя в руки, чтобы не волновать Лакшману еще больше.

– Видишь? Рама даже до тебя добрался. – Лакшмана снова сел и положил руку мне на плечо. – Ты его мать и много сделала для нашего царства. Но в ашраме Рама задавал мудрецу Вамадеве много вопросов – я даже не думал, что его это интересует. Мудрец сказал, что считает постыдным для женщин быть на виду, что женщины слабые и глупые, что они погубят Косалу. А Раме очень важно мнение мудреца Вамадевы и тех, с кем мудрец его познакомил, пока мы были там. Они тебя недолюбливают, и Рама разрывается между вами.

– Когда ты успел столько узнать об этом? – прошептала я.

– Те два года, что мы были сами по себе, стали для меня озарением. Рама всегда был добр ко мне, и он мой брат. В каком-то смысле он очень мудр. Не хочу, чтобы ты думала, будто я его ненавижу или нахожу в нем одни недостатки. Но даже люди, которых мы любим, могут быть несовершенными, правда?

– Да, – ответила я хриплым от непролитых слез голосом. Лакшмана снова лег, и я наконец-то могла провести рукой по глазам. Я упустила все самое важное в своих сыновьях.

– Он не готов стать раджой, – сказал Лакшмана. Помолчал, чтобы оценить мою реакцию, и я сделала ему знак продолжать. – Пока не готов. Для кого-то он будет великим правителем, но только для кого-то. Он добр ко мне, Бхарате и Шатругне, даже к самым последним слугам. Он прислушивается к их мнению, уважает их и непременно совершит великие дела для жителей царства. Его правление станет прекрасным временем для многих.

– Но не для всех, – закончила я. И тут мы оба замолчали.

Из всех сплетен, которые я слышала о себе, те, что связаны с Лакшманой, – одни из самых смехотворных. Многие считают, что наше с ним путешествие было тем самым моментом, когда он осознал мою порочность и понял, что должен защитить от меня Раму. Но это, пожалуй, наименее правдивая из всех разнообразных теорий, потому что к концу нашего странствия я сама была очень слаба и нуждалась в защите.

На следующий день он уже почти восстановил силы. Я отдала свое письмо Хираву с указанием отправить его как можно быстрее, а затем скакать во весь опор в Бходжакату, и мы с Лакшманой отправились в путь.

За время пути я пришла к одному выводу: Рама не может занять трон, пока не станет более самостоятельным и не научится отделять важное от пустого шума. Особенно меня тревожили те два года, которые он провел, обучаясь у мудреца Вамадевы. Сколько времени уйдет на то, чтобы все исправить?

Но эта беда была поправимой. В конце концов, Рама хочет угодить окружающим. Тут нет ничего необычного. Разве я не хотела того же? Со временем я это переросла и поняла, что не могу допустить, чтобы другие страдали, когда в моих силах им помочь. Рама тоже увидит это и поймет разницу между прихотями и потребностями.

Мы подъезжали к Джанастхане, леса становились все темнее, пение птиц казалось не столько мелодичным, сколько надоедливым, ночи черными, а звезд на небе было все меньше.

После приключения в роще Шишира мы стали гораздо осторожнее. Наши разговоры стали тише и реже, мы с опаской поглядывали вокруг. Спали по очереди, чтобы кто-то из нас успел заметить приближающуюся тень.

В последний день нашего путешествия мы были уже измотаны до полусмерти. Когда настала моя очередь спать, я провалилась в сон в одно мгновение.

Проснулась от яркого света за веками. На мгновение мне показалось, что это просто солнце, и я выспалась. Но, когда открыла глаза, их ослепило пламя. Я вскочила на ноги и быстро заморгала, когда передо мной возникла фигура человека, держащего в руках горящую ветку, как я сама не так давно при встрече с Шиширом.

Нет, не человека.

Губы на его бычьей голове растянулись в безобразной улыбке.

– Ты не похожа на торговца, женщина.

– Кто ты? – требовательно спросила я. За его плечом я увидела Лакшману, прислонившегося к скале, почти неестественно неподвижного, только грудь у него еле заметно вздымалась.

– Лакшмана! – крикнула я, но он не шевелился. – Что ты сделал с моим сыном?

– Ты, должно быть, рани Кайкейи, – сказал человек с бычьей головой, подходя ближе. За спиной у меня тянулся темный лес, не менее опасный, чем тот, что лежал передо мной. Я осталась стоять на месте.

– Откуда ты знаешь, кто я?

– Я ждал тебя.

Спину мою пронзил острый укол страха. Шишир тоже ждал меня.

– Кто ты?

Он поднял горящую ветку, и я увидел, как пламя лизнуло его руку, но не оставило следа. Вся кровь во мне похолодела. Я думала, это ракшас, тоже страшное чудовище, но такой силы у простых ракшасов, кажется, не было. В голове у меня стремительно промелькнуло все, что я слышала о демонах, терзающих Джанастхану. Он командует армией. Он владеет настоящей магией.

Это был не простой ракшас – это был асура. Чудовище, способное соперничать с богами, одно из тех, что боролись с ними за власть. Мне не уйти от смерти.

– Жаль, – сказал асура, наклонив голову и медленно моргая. – Я думал, ты знаешь.

Я попятилась под полог деревьев, и он двинулся за мной, небрежно уронив свое оружие на землю. Кустарник сразу же загорелся, и огонь устремился ко мне так быстро, что о том, чтобы убежать, и думать было нечего.

Я огляделась в поисках воды, сырой земли – чего-угодно, что могло бы меня спасти. Пламя окружало меня, я кашлянула раз, другой, пытаясь удержаться на ногах. И смутно осознала, что подол моего дхоти начинает тлеть. Принялась бесполезно хлопать по нему руками. В горле нарастала паника.

– Прощай, рани.

Его голос словно захлебнулся. Я подняла голову и увидела, что из груди асура торчит меч.

– Ма! – крикнул Лакшмана. Мгновение спустя мой сын пронесся сквозь круг пламени, обмотав рот тряпкой. Он поднял меня на руки, бросился обратно, уронил меня на землю и рухнул на колени. Я каталась по земле, пытаясь глотнуть воздуха, и волны нестерпимой боли терзали мою обожженную кожу.

Через какое-то время мне удалось повернуть голову. Огонь затухал. Лакшмана стоял над лужей оранжевой крови. Тело асуры исчезло.

– Что случилось? – спросил он сквозь кашель.

– Не знаю, – задыхаясь, ответила я. Лакшмана помог мне подняться на ноги, и я, прихрамывая, направилась к нашему лагерю на краю дороги – теперь мы были в сотне шагов от него. Я не помнила, чтобы заходила так далеко в лес.

Лакшмана усадил меня, принес воды и приблизил ее к моему рту, как будто поил дитя.

– Ракшас... Он разбудил меня. – Ни к чему было еще больше пугать Лакшману своими догадками об истинной природе этого чудовища. – А тебя, видимо, усыпил. Сказал, что ждал меня.

Лакшмана все понял удивительно быстро.

– Это была ловушка?

Я кивнула.

– Мы должны спешить в Джанастхану.

– Если это была ловушка, то не хочет ли он заманить нас туда? Не лучше ли повернуть назад?

– Я не думаю, что мы сможем обогнать его, если поедем обратно.

Горло болело так, что каждое слово впивалось в него, будто розовый шип.

– Ты можешь ехать верхом?

Лакшмана уже седлал наших лошадей.

– Что же еще остается?

Я то проваливалась в туман боли, то выныривала из него, пока мы не добрались до города. Полуденное солнце жгло мои раны со свирепой жестокостью. Ворота были заперты, но на наш крик тут же явился стражник.

– Какое у вас здесь дело? – потребовал он.

Лакшмана посмотрел на меня.

– Я приехала навестить свою мать, – сказала я хриплым шепотом. – Это мой сын, ее внук.

Солнце стояло у стражника за спиной, поэтому я не могла разглядеть, что он делает. Через мгновение он исчез. Другой стражник – а может, тот же самый – появился из нижней части сторожевой башни.

– Кто твоя мать?

– Кекайя, – ответила я. Во рту мучительно пересохло. Я закашлялась, нашарила дрожащими руками свой котелок с водой и поднесла к губам.

Стражник разглядывал меня, пока я пила.

– Ты видела... это, да?

– Да, – прошептала я.

– Мы не можем предложить вам защиту. Но пока можете войти, – сказал стражник, жестом приглашая нас, когда ворота открылись. – Дэви Кекайя живет в Благородном квартале, рядом с дворцом. Попросите стражника указать вам ее жилище.

Он жестом подозвал меня ближе.

– Если вы вздумаете отправиться еще куда-то в городе, мы об этом узнаем, – сказал он, а затем шлепнул моего коня по спине так, что тот рванулся вперед.

– Что это значит? – спросил Лакшмана, как только мы отъехали от стражников. – Твоя мать правда тут живет?

Я коротко кивнула, надеясь пресечь дальнейшие расспросы. Улицы вокруг были чисто выметены. Вдоль дорог стояли низенькие приземистые домишки из глины и соломы, немного отражавшие южную жару. Людей на улице было немного, а те, кого мы видели, казались настороженными и спешили по своим делам. Когда мы приблизились к центру города, перед нами открылся Благородный квартал. Потянулись жилые дома с красивыми арками из камня и кирпича, маленькие садики и рощицы манговых деревьев.

Но я не могла оценить этот вид: каждое мгновение, проведенное верхом, казалось вечностью. Когда я спустилась с лошади, одеревеневшая, словно просидела так несколько дней, меня всю пронзило болью. Я зашаталась. Лакшмана торопливо подбежал ко мне, осторожно взял под за локоть, и мы подошли к стражнику, стоявшему на углу.

– Я ищу Кекайю, – прошептала я.

Стражник указал на один из домов.

– Ты найдешь ее там.

Мы с Лакшманой шли медленно. С каждым шагом мои ожоги болели все сильнее, и голова раскалывалась.

– Ма, – сказал Лакшмана. – Хочешь, я тебя понесу? – Я покачала головой, и он, кажется, понял. – Уверен, она будет счастлива увидеть тебя после такой долгой разлуки.

– Да, – сказала я, потому что больше не могла вымолвить ни слова.

Из сторожки вышел мужчина, одетый в строгую белую тунику. Моя мать явно жила недурно.

– Что у вас за дело?

– Пришла повидаться с Кекайей, – ответила я, наугад отмерив нужную смесь надменности и доброты, которая обычно так хорошо мне удавалась. В этот раз ничего не вышло: язык заплетался, как будто я выпила слишком много вина.

– С министром Кекайей, – поправил он, задрав нос. – К ней приходит много людей. Ее время дорого, на всех его не хватит.

Я фыркнула, не успев сдержаться, и пробормотала себе под нос:

– Ну, это не новость.

– Прошу прощения?

– Я ее дочь, – проговорила я уже более внятно. Мужчина оглядел меня с ног до головы.

– Ну нет.

– Прошу прощения?

– Ты не дэви Мина. – Он перевел взгляд куда-то мимо меня. – Приношу свои извинения, министр.

Я резко обернулась. Передо мной стояла мать. Ее вид напомнил мне Плоскость Связи: вуаль старости скрывала лицо, которое я сразу узнала. Волосы у нее поседели и слегка поредели, но вздернутый подбородок и стальные глаза остались прежними.

Одета она была роскошно, по незнакомой мне моде: темно-синяя мантия, богато расшитая серебряными цветами, элегантно лежала поверх сари из белого и серебряного шелка. Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой – растрепанной, невзрачной, робеющей перед ее холодной грацией. Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но у меня вырвалось лишь какое-то жалкое карканье.

– Эта женщина пришла сюда и просит встречи с тобой, министр. Утверждает, что она твоя дочь. Я уже хотел ее прогнать.

Моя мать подняла руку – жест, такой знакомый, что у меня заныло в горле. Мужчина сразу же замолчал.

– Кайкейи? – прошептала она. Я сжала губы и слабо кивнула.

Ее лицо сморщилось, и в тот же миг она превратилась из той матери, которую я знала, в ту, о которой мечтала. В ее облике была растерянность, горечь и любовь. Раньше я молилась, чтобы она проявила хоть какое-то из этих чувств, а теперь видела их все сразу, и мне хотелось плакать. Она протянула ко мне огрубевшие руки, и я отшатнулась. Все закружилось, меня подхватили чьи-то руки, и это было последнее, что я помнила.

Глава 27

Все кости у меня ломило. Разлепив тяжелые веки, я увидела незнакомую комнату. Но руки и горло были приятно прохладными.

– Кайкейи? Кайкейи! Ты проснулась.

Снова мама – смотрит на меня, а я лежу в постели. Мне пришлось подавить диковатый смешок при виде такого чуда.

– Давно?.. – спросила я. Говорить было уже не больно.

– Целый день прошел.

– И ты... была здесь?

Я увидела, как на мамином лице промелькнули разные чувства, словно она выбирала, какую историю рассказать, и вошла в Плоскость Связи. Тоненькая фиолетовая цепочка соединяла нас.

– Я только что отослала твоего сына умыться, – честно ответила она. – Целитель позаботился о твоих ожогах, они выглядят уже гораздо лучше. Лакшмана объяснил, откуда они у тебя. Мы очень хорошо научились лечить такие раны.

У меня было столько вопросов!

– Как ты меня узнала?

Мамины брови удивленно изогнулись.

– Ты же моя дочь.

– Ты на меня и в детстве-то почти не смотрела. Как же узнала взрослой?

Мне не нравилось, как по-детски звучит мой голос – жалкий, хнычущий.

– Видела твой портрет, – сказала она, наклоняясь, чтобы убрать волосы с моего лица. – Знаю, что не была хорошей матерью для тебя и твоих братьев. Я была несчастлива при дворе, и вы заслуживали лучшего. Но когда поняла, что больше никогда вас не увижу, это разбило мне сердце.

В горле у меня застрял комок, и я не могла произнести ни слова. Да и что тут говорить? Она сделала то, что сделала, и никто из нас не может вернуться в те дни.

Лицо у нее немного погрустнело от моего молчания, но пальцы продолжали перебирать мои волосы.

– Я очень рада тебя видеть, – сказала она. – Но знаю, что вы приехали не просто погостить. Не хочешь рассказать, почему вы здесь?

Этот было облегчение: можно отбросить чувства в пользу дела.

– Мне нужно поговорить с правителем Джанастханы, – на ходу сочинила я. – Наши торговцы жаловались на разные препятствия, и мы хотели договориться о том, как с этим быть. Я вызвалась поехать.

– Вдвоем?

Она сжала губы.

– Дорога долгая. Мне не хотелось отрывать других от дома без необходимости. И, когда уезжали, я еще не понимала всей серьезности положения. Очевидно.

Мама скрестила руки на груди. От нее веяло недоверием.

– Ну что ж... Однако с правителем тебе будет трудно поговорить.

– Почему? – спросила я, вставая с кровати.

– Он прибудет из Ланки только через неделю.

– Из Ланки? – переспросила я, совершенно сбитая с толку. Не может же быть...

– Равана – правитель Джанастханы, – пояснила мама с натянутой улыбкой.

– Когда же он стал правителем?

Эта новость еще не дошла до Айодхьи.

– Не так давно. Он направлялся сюда, когда услышал рассказы о злой силе, таящейся в нашем лесу. Раджа Данда и его сын погибли в пожаре незадолго до его приезда, и мы оказались в городе, осаждаемом всевозможными мерзкими тварями. Воины Раваны помогли прогнать их и построить стену, а он решил остаться. Чтобы защищать нас.

Масштабы нашего неведения в Айодхье поразили меня. Шишир и правда обманул нас. Но я по-прежнему не понимала, зачем асура пытался захватить этот город и почему нацелился на Айодхью.

– Но как же Равана вернется так быстро? – спросила я. Путь от Ланки до Джанастханы занимал несколько лун, а не недель.

– У него есть летающая колесница, – сказала мама. – Звучит невероятно, но это человек блестящего ума, и ему это каким-то образом удалось.

– Я так и знала, что он сможет.

И не смогла не улыбнуться. Ему нужно было вдохновение, когда мы говорили об этом в последний раз – целую жизнь назад. Возможно, горе дало толчок к этому великому открытию.

Какое-то время мы сидели в тишине.

– Побудьте у нас, пока он не вернется. Я настаиваю. – Мама взяла мою руку в свою, и я с изумлением увидела, что моя кожа почти зажила. – У меня есть муж, дочь и сын.

Значит, она нашла замену нам с Юдхаджитом. Другие мои братья были младше и не так страдали от ее ухода, а вот нам без нее пришлось нелегко. Я помнила наставления Мантхары о том, что у моей матери не было выбора, что она не могла вернуться к нам. Но эта новость ранила так больно, что любые разумные объяснения были тут бессильны.

Я отдернула руку, и мама добавила:

– Они будут рады познакомиться с тобой. И, конечно, слышали о тебе.

– Обо мне?

– До нас дошли легенды о твоей работе в Айодхье. Здесь тобой очень восхищаются. Моя дочь Мина хочет быть похожей на тебя.

Она говорила искренне, радостно, но ее слова впивались в меня как ножи. Меня одолевали мысли о том, что могло бы быть, если бы...

– Я очень горжусь тем, чего ты добилась. Ты стала невероятной женщиной, несмотря на мою вину перед тобой. Никогда не думала, что увижу тебя снова. – Голос у нее задрожал. – С тех пор как ты появилась здесь, я не перестаю благодарить богов. Они исполнили мое желание, хоть я этого и не заслужила.

Боги тут были совершенно ни при чем. Я сглотнула комок.

– Я тоже благодарна за то, что снова вижу тебя, ма.

Она слабо улыбнулась и опять взяла меня за руку. Я не противилась.

Тут в комнату влетел Лакшмана, и момент прервался.

У меня было достаточно времени, чтобы снова и снова прокручивать в голове те недели, проведенные с матерью. Искушение переложить на нее часть вины за крах моей жизни преследовало меня много лет, но цепочка ответственности должна где-то заканчиваться. К тому же, как ни искала, я так и не нашла ни одного примера какого-то коварства с маминой стороны за все время, пока мы были вместе. Выйдя из тени моего отца, она на удивление успешно создала себя заново. Мама поселила меня в комнате с видом на сад и окном – не бумажным, а из стекла. До сих пор я такого и представить себе не могла: на севере из стекла делали бусы и всякие безделушки, но такие большие прозрачные листы – никогда.

– Это изобретение Раваны, – сказала мама, когда я встала у него, чтобы полюбоваться. – Он отточил свой разум до совершенства. Мазь, которой лечили твои ожоги, тоже его произведение – он много времени посвятил изучению целительства.

Я прижалась к стеклу лицом, с трудом веря, что сквозь него все видно. Наши бумажные окна дома тоже пропускали свет, но это было нечто совершенно иное.

– Ты его знаешь, – сказала моя мама. Это не звучало как вопрос.

Я обернулась к ней.

– Да. Наши пути несколько раз пересекались.

Уголки ее рта приподнялись, в глазах заблестели слезы.

– Он принес мне первую весточку о тебе за много лет. Драгоценный подарок. Сказал, что ты сильная, умная и целеустремленная.

По ее лицу скатилась слезинка.

– Когда это было? – спросила я. После нашей последней встречи мне не очень верилось, что он мог сказать что-то подобное.

– Лет семь-восемь назад, кажется. Он проезжал через Джанастхану, возвращаясь из паломничества. Он потерял дочь, и я в каком-то смысле тоже, и мы смогли открыто поговорить друг с другом. Он сказал, что, если бы его дочь была жива, он бы жаждал любой весточки о ней, поэтому счастлив сделать это для меня.

Я не знала, как отнестись к ее словам. Неужели в том первом паломничестве Равана шпионил за мной для моей матери? И при этом ни словом не упомянул о ней – я и не представляла, что он способен на такую жестокость.

Должно быть, этот вопрос читался на моем лице, потому что мама тут же ответила:

– Встретив тебя, он не знал, что ты моя дочь. Не считая моей семьи – здешней семьи, – я никому не рассказывала о своем прошлом и о том, что моя дочь – рани Айодхьи. Но, когда Равана оказался здесь, он догадался, что ты моя кровь. Сказал, что между нами сильное сходство.

Я посмотрела на мать, потом на себя. Мама была выше меня, полная, с ясными бронзовыми глазами. Я же – среднего роста, широкоплечая, плоскогрудая, а глаза мои часто сравнивали с обсидианами.

Мама рассмеялась.

– Сходство в характере.

С этими словами она протянула руку к моему лицу. Я инстинктивно отпрянула, но потом глубоко вздохнула и позволила ей дотронуться. Она погладила меня по щеке.

– Знаю, я уже говорила, но очень горжусь тобой. Ты превзошла все мои самые смелые мечты. Даже Равана подпал под твое влияние.

Я недоверчиво хмыкнула.

– Я не шучу. Он сказал, что вдохновился твоим примером и пожелал включить женщин в свой Мантри Паришад. Так я стала министром финансов.

– Не знала об этом, – призналась я. То, что Равана включил ее не только в Мантри Паришад, но и в свой внутренний совет, было очень важно.

– Уверена, он будет рад видеть тебя снова, – сказала она, снова погладив меня по щеке.

Смыв с себя дорожную пыль и следы битвы, я отправилась на поиски Лакшманы. Долго искать не пришлось. Он лежал на кровати, одетый в кремовое дхоти с вышивкой темно-синими нитками, напомнившее мамину мантию. Видимо, это был их семейный цвет. Однако, несмотря на непривычный наряд, Лакшмана выглядел расслабленным и спокойным.

– Наслаждаешься? – спросила я, взъерошив ему волосы.

– Еще как. – Он откатился от меня и свалился на пол. Это показалось мне ужасно смешным. Я села на край его кровати и смеялась, пока не начала задыхаться.

Голова Лакшманы поднялась из-за края кровати.

– Ма, что с тобой? Тебе опять больно?

Я положила руки на колени и сделала несколько глубоких вдохов.

– Нет, нет, со мной все хорошо. Просто очень рада тебя видеть.

– Ты уверена? Нам не обязательно идти на ужин. У меня может случиться новый приступ лихорадки, и тогда ты останешься здесь со мной.

– Что? Что такое ты говоришь?

– Тебе, наверное, тяжело. Все это так неожиданно. – Он придвинулся ближе и положил голову мне на колени. Глаза у меня защипало – от счастья и печали одновременно. – Если тебе от этого грустно, можно не ходить.

Я погладила его по голове.

– Мне и правда грустно. Но я счастлива быть здесь. И приму все хорошее вместе с плохим.

Мы посидели еще несколько минут, глядя на заходящее солнце, и я массировала сыну кожу головы, как Мантхара когда-то делала для меня.

Лакшмана поднялся и протянул мне руку.

– Знаю, ты не захочешь, чтобы мама волновалась из-за твоего здоровья, но я говорил серьезно. У меня может начаться приступ лихорадки, когда тебе будет нужно.

– Мой мальчик меня защищает! – Я прижала руку к сердцу, а потом сделала вид, что вытираю слезы, и он усмехнулся.

Однако искренность слов Лакшманы утешила, и, пока мы шли к залу, я уже не чувствовала того ужаса, который охватил меня, когда мы подходили к этому дому.

Слуга показал нам вход в боковую комнату, и как раз когда мы собирались войти, рядом появилась молодая женщина.

– Рани Кайкейи!

Она сложила руки вместе и согнулась в поклоне, а затем обняла меня.

Не зная, что ответить, я отпустила руку Лакшманы и неловко погладила женщину по спине.

– Мне... очень жаль, но боюсь, мы не знакомы, – сказала я, понизив голос, чтобы не смущать ее.

Женщина выпустила меня из объятий и, держа на расстоянии вытянутой руки, окинула взглядом мое лицо.

– Я Мина, твоя сестра. То есть сводная сестра. Для меня большая честь познакомиться с тобой.

– Мина, дай ей хоть дух перевести.

Из столовой вышла моя мать.

– Приятно познакомиться, – выговорила я после паузы. – Прости, что растерялась.

– Я думаю, это все очень ново для тебя, – сказала Мина. Это было, конечно, очень слабо сказано. Лакшмана, стоявший у меня за спиной, шагнул вперед, и у Мины загорелись глаза. Она начала болтать с ним, быстро забыв обо мне.

Мама добродушно улыбнулась.

– Мина очень восторженная, но намерения у нее добрые. В будущем она может многого добиться в целительстве.

– В целительстве? Неужели?

Мина была полной противоположностью тех бесстрастных целителей, которых я знала. Даже тихий Ашвин по сравнению с ними казался слишком живым. И к тому же она была женщиной.

Мама кивнула.

– У нее большой талант в этой области. Они с Лакшманой уже говорили об этом.

Это было очевидно, стоило только взглянуть на них двоих. Мина уже показывала руками какой-то способ наложения повязок, а Лакшмана смотрел с серьезным видом.

– Ашвин – превосходный целитель, – сказала я, еще не решив, заслуживает ли моя мать того, чтобы знать о моих братьях, но это была моя крупица благодарности за гостеприимство.

Мамино лицо просияло.

– Правда? Это замечательно.

– Да. В детстве он страдал от мучительной болезни, которая мешала ему заниматься другими делами, поэтому я устроила его в ученики к придворным целителям, – объяснила я и увидела, как омрачилась ее первоначальная радость.

– У него все еще что-то болит? – спросила она. Что-то мстительное во мне толкало ответить: «А тебе не все равно?»

Но Мантхара все эти годы, когда мы говорили о матери, советовала проявить сострадание, а ее советы меня еще ни разу не подводили.

– Нет. В конце концов он поправился. Сейчас он самый высокий из всех моих братьев.

Почему-то слова «из твоих сыновей» не шли на язык.

– Это хорошо. Хорошо. – Она провела меня через арку и знаком пригласила нас садиться на разложенные по полу подушки. – А как Юдхаджит?

– Отлично, – сказала я. – Он теперь правит Кекайей.

Лицо матери было непроницаемым.

– Ашвапати умер? – спросила она.

– Жив. Но он передал трон моему брату и ушел в горы. Я не видела его семнадцать лет.

Лакшмана и Мина присоединились к нам, и на низкий столик подали еду.

– Мой муж уехал в Матангу по делам вместе с сыном. Но не заблуждайся на его счет. Он гораздо лучший муж, чем был Ашвапати.

– Это еще не слишком много для мужа, – сказала я.

Мама перестала есть и выпрямилась, изумленно глядя на меня.

– Тебе кто-то рассказал, что случилось?

– Мантхара сказала, что отец прогнал тебя. Она тебя защищала, когда я злилась, говоря, что ты меня бросила.

Мамины щеки вспыхнули.

– Я хотела бы рассказать тебе об этом со своей стороны. Если ты захочешь слушать.

Мы говорили тихо, а Мина и Лакшмана все еще были поглощены беседой. Мне не хотелось, чтобы сын знал эту грязную историю, но, если говорить честно, не слишком расстроилась бы, если бы он услышал. Жгучее любопытство было сильнее. Много лет я убеждала себя, что мне ни к чему знать подробности, или что правда мне уже известна, но сейчас, когда представился случай... Я должна была узнать.

– Твой отец... никогда не любил меня, – начала мама, слегка запинаясь. – О нашей свадьбе было условлено сразу после моего рождения, а его женой я стала в шестнадцать лет. Уже через год у меня родились вы с Юдхаджитом. Ашвапати был на десять лет старше, он считал меня легкомысленной и в то же время скрытной. И смотрел свысока.

Я невольно кивнула. Мне самой несказанно повезло с Дашаратхом, и все же я хорошо понимала то одиночество, о котором она говорила.

– У нас было восемь детей – то есть я семь раз была беременна. Он не любил меня, но и ненависти ко мне не питал. Мы были равнодушны друг к другу, занимались каждый своими делами. А потом я забеременела в восьмой раз и вскоре потеряла ребенка. Такое случается. Мне необычайно повезло, что семь беременностей прошли благополучно. Но он так не считал. Я до сих пор не знаю, как ему пришла в голову эта мысль, но он решил, что я была ему неверна, а потом специально избавилась от ребенка, чтобы скрыть это.

– Что? – перебила я ее. – Почему он так подумал?

– Потому что примерно в это время при дворе появился друг моего детства, и мы проводили много времени вместе. Мне нравилось слушать рассказы о родине, и, наверное, рядом с ним я казалась более открытой, более счастливой. Ашвапати не разрешал мне бывать во дворце предков и родителей, поэтому я старалась проводить с этим человеком как можно больше времени. Но между нами ничего не было.

После гибели ребенка Ашвапати охватила ревность. Он отослал этого человека подальше от двора. Однажды он попросил меня прогуляться с ним по саду. К тому времени он уже много недель не искал моего общества, но я подумала, что наконец-то мы оставили это в прошлом. Он велел мне сесть с ним рядом у ручья, где играли лебеди.

Вдруг, глядя на меня, он разразился хохотом. Я подумала – может, он вспомнил забавную шутку, которую хочет рассказать, или в моей внешности увидел что-то смешное. Все это время он не сводил с меня глаз, так что у меня не было причин думать... – Она вздрогнула и подняла на меня глаза. – Тебе, наверное, кажется глупым, что я пытаюсь оправдаться, хотя неправ был он.

Ее история вызвала у меня некоторое сочувствие.

– Нисколько.

– Тогда я спросила его: «Почему ты смеешься?» А он вскочил на ноги и навис надо мной. Я увидела настоящий гнев, который он до сих пор скрывал, и мне стало очень, очень страшно. «Я был прав! Ты пытаешься меня убить!» – крикнул он. Я тут же упала на колени к его ногам. «Я не знаю, о чем ты говоришь. Пожалуйста, прости меня. Я очень сожалею».

Я повторяла это снова и снова, умоляла его, но он кипел от гнева. Наконец он схватил меня за руку и поднял. «За это ты будешь изгнана, – сказал он. – Я не убью тебя только потому, что ты мать моих детей. Хотел бы я, чтобы ты оказала такую же любезность мне». Я расплакалась, ничего не понимая, в тщетной надежде, что мои слезы его тронут. Но они не помогли. Он заговорил снова: «Ты же знаешь, что я умру, если расскажу о том, что услышал. Неужели ты думала, что сможешь одурачить меня?»

И тут я наконец поняла. Он подстроил мне ловушку. Он был совершенно убежден, что я злодейка, что замышляю что-то против него, и устроил мне немыслимое испытание, чтобы убедить себя в своей правоте. Я никогда не узнаю, искал ли он только повода, чтобы изгнать меня, или правда увидел какое-то воображаемое доказательство. Но он хотел, чтобы я ушла, и никакие уговоры, мольбы и обещания не могли его переубедить. И я ушла, – закончила она.

Я никогда не любила отца, но это открытое проявление злобы глубоко взволновало меня. Отодвинув еду, я почувствовала, как накатывает тошнота.

– Я вспоминала вас всех каждый день, – добавила мама. – Но знала, что он позаботится о вас. Если бы я осталась, моя тень легла бы на вас.

– Мне очень жаль, – сказала я наконец. Что еще мне оставалось? У моей матери не было другого выхода, я это прекрасно понимала. Она осталась при дворе моего отца без поддержки, без друзей, на которых могла бы рассчитывать. Как же одиноко ей было!

– О чем же тебе сожалеть? – Мама сжала руки и посмотрела прямо на меня. – Ни ты, ни Юдхаджит, ни другие твои братья ни в чем не виноваты. Ты ведь понимаешь? Виноват твой отец, потому что прогнал меня, и я сама, потому что не боролась за тебя. Я усвоила этот урок, и боги вернули мне тебя.

– Да, вернули.

Я отодвинула тарелку, давая знак слугам, что сыта.

Мама погладила меня по руке – от плеча до кисти. Не стану лгать, что это не было приятно, и все же я стыдилась того, что мне это нравится. В этом было что-то похожее на предательство по отношению к Мантхаре, которая все эти годы заменяла мне мать.

– Спасибо тебе, – прошептала мама. – Спасибо, что приехала сюда. Спасибо, что выслушала мой рассказ. Только об этом я и мечтала все эти годы. Чтобы мои дети выслушали и поняли.

Глава 29

Равана прибыл в город без помпы и церемоний, и мы встретились с ним на следующий день. Не было времени дожидаться формального приглашения.

– Кайкейи, рад тебя видеть, – сказал Равана, склонив голову. – Я надеялся, что ты приедешь. И хочу извиниться за свое поведение во время нашей последней встречи.

– Это я должна извиниться. Не стоило мне так бесцеремонно вторгаться в твои покои.

– Ты вела себя как настоящий друг, а я оттолкнул тебя. Это было неправильно. Пожалуйста, давай не будем больше ссориться. – Он указал на диван, стоявший перед открытым застекленным окном с видом на зеленеющий сад. – Садись. У нас есть более насущные дела, которые нужно обсудить.

– Асура.

Накануне я прогуливалась по городу и слышала, о чем шепчутся между собой жители Джанастханы. Они рассказывали о стаях демонических существ, чудовищных злобных тварей. Говорили о полях, выгоревших в одну ночь. Женщины рассказывали о некоем демоническом начале, которое проникало в их разум даже в городе, коварно нашептывая что-то. Это напоминало рассказы об асурах древних времен, которые выжигали все вокруг в своих походах против богов.

– Значит, ты тоже думаешь, что это асура. На самом деле мы знаем очень мало. Когда ехал на сваямвару, я остановился в Джанастхане: мне было любопытно посмотреть на этот город. Я давно восхищался жителями этих мест, думал встретиться с царем и убедить его, что вместе мы сможем достичь величия. Но жители были запуганы, говорили о дурных предзнаменованиях и предвестниках, а раджа Данда не принимал никаких гостей.

На обратном пути я снова проезжал через этот город и надеялся, что в нем что-то изменилось. Но, когда я прибыл туда, обнаружил, что город в осаде. Огненные чудовища и рычащие волки наводили ужас на жителей. Командовал ими асура с головой быка и огненными лапами. Со мной были воины, еще не уставшие от многодневных боев, и они смогли прорубиться сквозь эти полчища. Они возводили стены, пока я встречался с городскими властями. Я чувствовал, что обязан помочь. Спросил, не нужна ли им моя защита.

– Но зачем асурам город?

Асуры всегда враждовали с богами. Их мало волновали человеческие поселения, земные дела.

Равана отвел взгляд.

– Тебе это не понравится... но он хочет идти на Айодхью. Думаю, для того чтобы бросить вызов Раме. По крайней мере, в этом я могу ему посочувствовать.

Он говорил мягко, примирительно, но это не смягчило обиду.

– Что ты имеешь против Рамы? – резко спросила я. – Ты все еще расстроен из-за сваямвары?

– Нет, ничего по...

Я вскочила, досадуя на эти мужские причуды.

– Тогда объясни, почему я не должна прямо сейчас забрать сына и уехать отсюда. Не думала я, что ты такой!

– Твой сын приехал с тобой? – переспросил Равана. – Который из них?

Я повернулась, чтобы уйти, не удостоив его ответом.

– Кайкейи, погоди! – крикнул он. – Сита – моя дочь.

Я замерла. Наверняка я просто ослышалась.

– Что?

– Сита. Она моя дочь. Я не знал этого, пока не увидел ее в тот день, на сваямваре. Если бы я знал... В тот миг, как узнал ее, я и уронил лук.

Я не могла вымолвить ни слова. Стояла и смотрела на него пустыми глазами, не в силах осмыслить то, что услышала.

– Пожалуйста, – сказал он. – Ты должна мне поверить.

– Твоя дочь умерла, – холодно сказала я. Казалось, мой голос звучит откуда-то издалека. Как он смеет так лгать мне? Может, он сошел с ума? Неужели потеря дочери, а потом жены довела его до этого? – Ты сам мне рассказывал.

Он уронил голову.

– Я так думал, клянусь. Но потом увидел ее, и не узнать ее было невозможно. Она родилась с серебряными волосами и родимым пятном в виде цветка.

Постепенно я стала приходить в себя. Чувствовала, что сердце начинает биться как обычно.

– Ты не мог увидеть это с такого расстояния, – возразила я.

– Ты же знаешь, что я не совсем человек. Это и благословение, и проклятие.

Его искренность побуждала поверить ему... но нет. Это наверняка ложь.

– Ты сказал, что твоя дочь умерла, – повторила я.

Равана отвернулся к окну. Причудливые тени падали на его лицо.

– Мы взяли ее в сад, потому что она любила розы. Я вынул ее из повозки, чтобы она могла получше все рассмотреть, и тут Мандодари окликнула меня, чтобы показать какого-то необычного вида птиц. Сита еще не умела ни ходить, ни даже ползать, и я положил ее на землю. В тот же миг из земли донесся страшный треск, и она раскололась. Я бросился к Сите, но она уже провалилась под землю. Я хотел прыгнуть за ней, но Мандодари схватила меня и оттащила от пропасти. Как только я шагнул в сторону от разлома, он снова сошелся.

– Но ты... но... как такое могло случиться? – прошептала я.

– Мы решили, что это кара богов, – грустно сказал Равана. – Сначала верили, что, если как следует покаемся, они вернут ее нам. Но шли луны, потом годы, и мы поняли, что ее больше нет. Что бы мы ни делали, сколько бы паломничеств я ни совершал, боги больше никогда не будут благосклонны к нам.

Я вошла в Плоскость Связи, хотя и так было очевидно, что он искренне верит в эту историю, и наша связь не покажет никаких признаков обмана.

К тому же имелись и доказательства того, что Равана говорил правду. Ситу невозможно было не узнать, и, хуже того, я знала, что ее откопали из-под земли. Сита говорила, что они с отцом ревностно хранят этот секрет. Я не понимала, как Равана мог его раскрыть.

– Поклянись мне, что говоришь правду.

– Клянусь богом Шивой, Сита – моя дочь. Если я солгу, пусть он разрежет меня тысячью ножей и скормит диким зверям.

Я опустилась на диван и закрыла глаза, пытаясь привести мысли в порядок. На мгновение мне показалось, что мир зашатался.

– Почему ты решил рассказать мне об этом сейчас?

Равана вздохнул и провел рукой по лицу.

– Скажи, Рама приехал с тобой? – спросил он.

– Нет. Со мной поехал Лакшмана.

– Это хорошо, – проговорил Равана почти про себя.

– Я не скажу Лакшмане и никому другому о том, о чем мы здесь говорили.

Когда-то Равана сохранил мою тайну и предложил мне защиту. Теперь я должна была вернуть долг.

Он наклонился ко мне и сжал мою руку.

– Спасибо, Кайкейи. Я знал, что могу тебе доверять. Но есть кое-что, что я должен знать. Правда ли, что Рама плохо обращается с Ситой?

Он уже второй раз нападал на Раму.

Я постаралась не слишком сердиться.

– Конечно нет. Где ты такого наслушался?

– Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что у меня есть несколько человек при дворе Айодхьи, которые присматривают за Ситой. Но я не могу полностью доверять их рассказам. В конце концов, они достаточно предвзято относятся к Айодхье, если согласились там шпионить.

– У них молодая семья, – сказала я с дипломатической улыбкой, хотя мысль о шпионах в моем дворце была неуютной. – И сами они молоды. Сита не всегда довольна своей жизнью, но дело тут не в плохом обращении, а в недопонимании. Они заботятся друг о друге и учатся быть мужем и женой. И он же ювраджа, не асура какой-нибудь. Если ты тревожишься за Ситу, имей в виду, что она мне доверяет и придет, если у нее возникнет настоящий повод для беспокойства. Я защищу ее, если понадобится, как защищаю всех женщин своего города.

Равана встал и зашагал по комнате.

– Твой сын не тот, кем кажется. Это я тоже увидел на сваямваре. Этот асура хочет дойти до Айодхьи, чтобы доказать свое превосходство. Я уверен, что причина в твоем сыне.

Это звучало дико, но... Боги воплощаются в этом мире, чтобы избавить его от зла, а боги и асуры – извечные враги.

– Я вернулся в Ланку, чтобы еще что-нибудь узнать об этом асуре. Думал, что в огромной библиотеке Ланки что-нибудь непременно найдется. Но ничего не обнаружил.

– А библиотека Джанастханы, наверное, погибла во время пожара? – спросила я.

Равана поднял на меня удивленный взгляд.

– Нет, они хранят книги в подвалах, а само здание мы отстроили заново.

– Этот асура из их леса. Почему ты не...

– По глупости, – тут же сказал Равана, поднимаясь на ноги.

– По дикой глупости.

Впрочем, это как раз было простительно.

Я отправилась домой, чтобы взять с собой Лакшману: его память тут могла очень пригодиться. Оказалось, что у раджи Данды имелась обширная коллекция свитков, но не было порядка и системы.

На четвертый день поисков я нашла Лакшману, обычно очень трудолюбивого, крепко спящим сидя возле полки. Я встряхнула его несколько раз, но он не проснулся. И вот когда я уже начала опасаться, что с ним приключилась какая-то болезнь, глаза сына открылись.

– Я знаю, где он, ма.

– Что? – Я потянулась к его лбу, но он увернулся от моей руки и живо направился в самый дальний конец комнаты, пробираясь через лабиринт бумаг. Остановившись у подвесной полки, принялся перебирать свитки. Он рылся в этой беспорядочной куче с очень решительным видом, и я решила не мешать.

Наконец он протянул мне тонкий, довольно непримечательный на вид свиток. Мой взгляд сразу же остановился на рисунке где-то в середине.

Это был тот самый асура из леса.

– Как ты это нашел? – спросила я.

Лакшмана пожал плечами.

– Они мне во сне приснились – полка и свиток. Когда проснулся, я уже знал, где он.

Я оставила пока без внимания это странное заявление и принялась читать. Свиток был датирован более чем сотней лет назад и рассказывал об асуре по имени Бхандасура, порождении лесного пожара, который едва не спалил Джанастхану дотла.

С нарастающим ужасом я понимала, что эта история имеет удивительное сходство с тем, что происходит здесь и сейчас. Поначалу жители города отнеслись к рассказам женщин просто как к дурному сну. А я разве не так же отреагировала, когда женщина, ездившая сюда по торговым делам, рассказала мне свою историю? Тогдашний совет города выслушал заявления о том, что по лесу бродят странные существа, но больше ничего не предпринял.

Лишь когда начались пожары, люди обратили на это внимание. Женщины просыпались в своих постелях, покрытые мучительными ожогами, и рассказывали о демоне с головой быка и телом мужчины, который их похищал. Некоторые из них не выжили.

Насмерть перепуганные жители города молились богам. Но те не пришли на помощь. Они только сказали, что асура не так могущественен, как его более древние собратья, что смертный может сразить его – и что сделать это суждено копьеносцу.

Поэтому воины города вооружились копьями и пошли на асуру. Вернулись только пятеро.

Я не могла представить себе такого сокрушительного поражения: целая армия уничтожена одним чудовищем. Неужели такая же судьба ожидает Джанастхану? И Айодхью?

Разрушения продолжались годами, пока наконец один из святых Джанастханы не совершил несколько актов покаяния перед Сарасвати и не получил благословение. Он просил богиню уничтожить асуру, но та в своем бессмертном воплощении не могла убить его на земле. Вместо этого она заточила его в самых глубоких дебрях леса, куда долгие годы никто не осмеливался забредать, пока один мудрец не заблудился там и не наткнулся на Бхандасуру. Асура оставил его в живых в обмен на обещание записать его легенду.

– Если он был заточен в чаще, то как же вырвался на свободу? – спросил Лакшмана, глядя в свиток через мое плечо.

– Не знаю. И я не уверена, что это нам поможет. Если целая армия не может его победить, то что можем сделать мы? – Я снова развернула свиток, а затем в замешательстве покачала головой. – Мы должны показать это Раване. Ты можешь пойти и попросить гонца привести его?

Но когда Равана пришел, он прочитал свиток и медленно улыбнулся.

– Думаю, это очевидно, не так ли?

– Что именно?

– Почему он ненавидит женщин, проходящих через его лес.

– Из-за Сарасвати? – спросил Лакшмана.

– Нет, потому что боится своей смертности.

– А при чем тут торговцы? Любой копьеносец может убить его, – напомнила я.

На мгновение лицо Раваны стало озадаченным, но потом разгладилось.

– Не совсем. Ты незнакома с этим наречием.

В душе я поняла все еще до того, как он произнес эти слова.

– Здесь сказано не о копьеносце. Бхандасуру может убить только копьеносица.

Глава 29

Мы решили идти в лес в полдень, чтобы асуры не могли укрыться в темноте. Едва мы вышли за ворота, как я пожалела об этом. Солнце палило нещадно, пот стекал по спине. Мы замотали лица шарфами, чтобы демон не мог узнать нас, и сквозь ткань было трудно дышать.

Отчасти я была даже рада этим мелким неудобствам. Они отвлекали от пронизывающего до костей страха, наполнявшего меня с каждым шагом. Когда мы с Дашаратхом сражались против Самбарасуры, мне тоже было страшно, но между смертным и бессмертным врагом большая разница. Как мы могли так самонадеянно полагать, что добьемся успеха там, где потерпели неудачу целые армии? Я думала о своих сыновьях, о том, что с ними будет, если не вернусь из этой битвы. Особенно живо я представляла себе Лакшману – как он ждет в доме моей матери, запертый в городе, а пламя медленно настигает его...

– Рани Кайкейи, – проговорил Бхандасура, и я вскрикнула, когда его рука коснулась моей руки.

«Никогда не спускай глаз со своего врага».

Жар поднялся до плеча, и я почувствовала запах дыма от моего простого хлопкового одеяния.

– Рад видеть тебя снова.

Голос у него был громкий, веселый, как будто он приветствовал меня в залах дворца, а не угрожал мне на лесной дороге.

– Бхандасура, – ответила я, стараясь не терять самообладания.

Его красные глаза расширились, а когда он выдохнул, из бычьей морды повалил дым. Я постаралась выбросить из головы мысли о том, что этот асура любит делать с женщинами. Вместо этого крепко сжала посох, превозмогая жгучую боль в плече. Равана изготовил для меня хитрый посох со скрытым острием, и теперь я легким движением большого пальца нажала на защелку, высвобождая наконечник копья.

– Ну-ну, без этого, – сказал Бхандасура, и копье вдруг занялось пламенем.

Я вскрикнула от внезапной боли, и копье выпало из ослабевших пальцев. Рука у меня была вся красная, на ней уже начали вскакивать волдыри. Пальцы асуры впились мне в плечо, я пыталась вырваться, изворачиваясь всем телом то в одну, то в другую сторону. Его темная рука выглядела почти по-человечески, но хватка была чудовищная.

– Чего ты хочешь? – спросила я. Во рту у меня был горький привкус, и ног я под собой уже не чувствовала. Сердце металось в груди диким зверем, словно хотело вырваться. От страха у меня слегка закружилась голова.

Бхандасура улыбнулся и широко обвел рукой вокруг, убрав ее с моего плеча.

– Все.

Я не удержалась на ногах и упала прямо на Равану, который смотрел на все происходящее словно парализованный, не в силах ничем помочь.

Вопль застрял у меня в горле. Без моего копья мы не выберемся отсюда живыми.

И все же я не могла с этим смириться.

– Тебе нечего делать в Джанастхане, – сказала я, стараясь выкроить драгоценные минуты жизни.

Он фыркнул по-бычьи.

– Ты правда не понимаешь? Я-то слышал, что ты умная.

– Ты слышал, что я... Откуда ты знаешь про меня?

Меч Раваны, горячий от пламени, коснулся моей ноги. Не сводя глаз с асуры, я медленно потянулась за спину необожженной рукой. Теплый пот струйками стекал по позвоночнику.

– Мой хозяин хотел заманить тебя сюда, – прорычал Бхандасура. – И я выполнил его просьбу.

– У тебя есть хозяин? Выходит, ты не так уж и могуществен, как я думала. – Я говорила наугад, что в голову придет, надеясь, что мне удастся разозлить его и заставить совершить какой-то промах.

– Мой господин всемогущ! – заявил Бхандасура, и гневные языки пламени обволокли нас невыносимым жаром. Спасаясь от них, Равана шагнул ближе, и в мою руку легло что-то тяжелое. Я слабо верила, что это поможет, но выбирать было не из чего. – Он создаст новую империю в этом мире. Он освободил меня из тюрьмы, в которую заточила меня эта несносная богиня.

– Скажи мне, кто твой хозяин, тогда я, может быть, пощажу тебя, – сказала я. Дым проник в легкие, и голос звучал слабо, прерываемый кашлем.

Бхандасура рассмеялся, и глаза у него закрылись. Я решила воспользоваться этим.

– Даже если бы видел его лицо, я бы никогда...

Длинный, тонкий, удивительно похожий на копье меч Раваны вонзился ему в грудь. Я метнула его не той рукой, какой обычно держала оружие, но с такого расстояния трудно было промахнуться.

Бхандасура смотрел на меч, раскрыв рот от удивления.

– Это не... – Но тут он зашатался и упал на колени. – Ах ты... потаскуха! – прорычал он, прижимая руку к груди. – Ты не выйдешь отсюда живой!

Пламя рассыпалось искрами. За ним стояла неправдоподобно жуткая толпа чудовищ, воющих и лающих. Были тут и знакомые мне звери: волки, тощие, как скелеты, в грязной свалявшейся шерсти, и демоны с рогами на голове и огромными, выпученными красными глазами.

Равана шагнул вперед и швырнул в пламя в центре стаи какой-то маленький предмет. Ударившись о землю, тот взорвался с такой силой, что я почувствовала, как колыхнулась стена огня. Многих зверей этим непонятным изобретением, которое Равана принес с собой, разорвало на части, но остальные не отступили.

Если власть Бхандасуры над ними не рассыплется с его смертью, мы ничего не сможем сделать.

Асура, задыхаясь, корчился на земле, а я выхватила меч левой рукой.

– Ты сможешь их задержать? – спросила я Равану. – У меня есть идея.

Он встал передо мной в оборонительную стойку.

– Буду удерживать, сколько смогу.

Я вошла в Плоскость Связи. Никогда я не пыталась использовать свою магию для контроля над потусторонними существами, и мне не хотелось испытывать судьбу сейчас, когда на кону стояла моя жизнь. Я старалась не представлять, каково это – принять смерть от этих чудовищ. Она будет медленной, ведь звери маленькие – станут терзать нас зубами и когтями, пока не задерут до смерти.

Мир у меня перед глазами дрогнул и расплылся, когда дыхание Бхандасуры стало слабеть. Тени в лесу, несмотря на яркий солнечный свет, заплясали, надвигаясь на меня. Я не обращала на них внимания. Ожоги горели, и я призвала эту боль себе на помощь: она обостряла мое внимание до предела. Все остальные связи как будто померкли, и я наконец нашла то, что нужно. Тусклые черные струйки, тянущиеся от Бхандасуры, управляли стаей диких зверей, как марионетками. Едва я увидела их, как они засияли на фоне мертвенной пелены, окутывавшей мир Плоскости.

Издалека я услышала, как Бхандасура испустил последний вздох. Пламя погасло. Я смотрела на связи в надежде, что они умрут вместе с огнем. Но они даже не замерцали.

И тут звери набросились на нас.

Равана сражался за десятерых: кромсал, резал, колол до тех пор, пока земля не покрылась матовым налетом крови. Воздух был дымный, цвета меди, и насквозь пропитался запахом смерти. Глаза у меня слезились, их щипало, однако я продолжала свое дело. Пока Равана прикрывал меня, я хватала черные нити, все еще связывавшие зверей, и с отчаянной силой рассекала их одну за другой. Звери, стоило им освободиться от магической привязи, тут же бросались наутек. Но дело двигалось медленно. Я была слишком нерасторопна. И уже едва держалась на ногах: магия истощала силы.

– Что ты делаешь? – крикнул Равана.

– Пытаюсь нас спасти, – ответила я сквозь стиснутые зубы и собрала всю свою силу, превращая ее в клинок. Плечи у меня поникли, зрение затуманилось, и я представила себе меч такой силы и остроты, чтобы он мог одним ударом разрубить этот клубок. И я с криком вонзила его в самое сердце узла.

Поток нитей в Плоскости Связи оборвался. Я покачнулась, видя, что толпа зверей отхлынула.

– Получается! – крикнул Равана. – Давай еще раз!

Из раны на его руке ручьем текла кровь. Чьи-то зубы впились мне в ноги, и я машинально взмахнула настоящим мечом, неуклюже отбив зверя, похожего на рогатого кролика. Я едва держалась на ногах, и моя решимость тоже пошатнулась, но я подумала о Лакшмане, который остался один ждать в Джанастхане. Нельзя было его бросать.

Я снова вошла в Плоскость Связи. Какая-то птица вцепилась когтями мне в лоб. Пот и кровь застилали глаза. Я почти не видела, что делаю. Рядом вскрикнул Равана. Я почувствовала, как он попятился.

От ужаса вся кровь во мне заледенела. И тут внезапной вспышкой пришел план спасения.

Я глубоко вздохнула и представила себе огонь, который зажгла в лесу Шишира. Мысленно направила пламя на клубок, и огненный шар начал пережигать связи. Нити марионеток задергались, некоторые звери взвыли.

Упав на колени, я вливала в воображаемое пламя всю свою энергию, всю свою волю. Узел задрожал, и на мгновение воцарилась жуткая тишина, а потом он разлетелся на тысячи черных клочков, похожих на пепел, падающий с серого неба.

И дальше ничего не помню.

Равана пришел навестить меня в тот день, когда я пришла в себя.

– Спасибо тебе. Я никогда не смогу отблагодарить тебя за помощь.

Я вскинула на него сердитый взгляд.

– Ты что, не слышал, что сказал Бхандасура? Мы сыграли на руку его хозяину.

– Нельзя верить всему, что говорит асура. Возможно, он хотел выторговать себе жизнь в обмен на эти сведения.

Равана казался на удивление спокойным. Впрочем, у него было время поразмыслить над этим, пока я лежала без сознания.

– Он думал, что уже победил, – прошептала я. – Мне нужно вернуться в Айодхью. Немедленно.

– Подожди с неделю, наберись сил, – сказал Равана. – Я сам доставлю тебя на границу Косалы по воздуху.

– Мог бы и сейчас доставить, – сказала я. Но голос у меня был слабый, руки и ноги не слушались. Я была беспомощна.

– Всего неделю, – сказал Равана. – Асуры больше нет, Джанастхана моя. И твое царство никуда не денется.

Я застонала, понимая, что возразить нечего. Лакшмана по моему указанию написал Хираву, чтобы тот встретил нас в Шрипуре, и сообщил, что опасность миновала. Больше я ничего не могла сделать, пока не выздоровею.

По утрам я проводила время с мамой. Она помогала мне встать и водила по комнате маленькими шажками, как ребенка. Я не помнила, как она делала это для меня в раннем детстве, но теперь мне было тепло оттого, что обо мне заботятся, любят.

После полудня приходил Равана и учил меня игре собственного изобретения под названием чатуранга. Она была восхитительно сложной. Играли в нее на деревянной доске с шестьюдесятью четырьмя квадратами, и вначале каждый из нас расставлял по два ряда красиво вырезанных фигур – у одного игрока они были выкрашены в кремово-желтый цвет, а у другого в темно-зеленый. В переднем ряду стояло по восемь одинаковых солдат, а в заднем – разные фигуры, среди которых выделялись раджа и сачива.

– Почему сачива – женщина? – спросила я, когда мы в первый раз сели играть.

Равана снял свою фигуру с доски и стал ее разглядывать.

– Сачива – самая мощная фигура на доске. Она может ходить и по диагонали, и по горизонтали, и по вертикали. Без нее раджа – ничто. – Он посмотрел на меня, и на лице его промелькнуло веселое выражение. – Знакомо звучит?

Тогда я решила освоить эту игру. И даже заставила Лакшману и Мину выучить правила и практиковаться вместе со мной. За день до нашего неизбежного отъезда мне наконец удалось загнать Равану в безвыходное положение.

С горькой улыбкой он положил своего царя на бок.

– Ты выиграла, рани, – сказал он. – Надо было догадаться, что ты очень скоро сможешь победить меня.

Я улыбнулась в ответ, радуясь своему триумфу.

– Может, когда уеду, мы будем играть по переписке.

– Я бы не отказался, – сказал он. – С ястребом будет проще всего. И я даже могу дать тебе своего, чтобы ты взяла его с собой. А взамен попрошу об одном одолжении.

– Все, что угодно, – легко согласилась я.

– Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы об этом говорили, но Сита все еще моя дочь. А ее муж... я не могу ему доверять. Она молода и ко многому может привыкнуть, я знаю, но ты можешь хотя бы проследить, чтобы ее жизнь не становилась хуже. Чтобы муж не обижал ее. Ты женщина влиятельная. Пожалуйста, поклянись мне в этом.

– Конечно... – начала я, но он перебил.

– Вот о чем я прошу тебя. Поклянись мне богами, что будешь заботиться о ней.

Он говорил официальным тоном, как будто заранее отрепетировал эту просьбу.

Я знала, что и так помогла бы Сите в любой беде, даже если бы она не была дочерью Раваны. И если клятва богам успокоит Равану, то так тому и быть.

– Клянусь богами, что буду заботиться о Сите и предлагать ей помощь во всем, в чем могу. И я поклялась бы в этом даже без нашего уговора.

Мне хотелось бы верить, что именно в этот момент я решила и свою судьбу, и судьбу Раваны, и Рамы, и Ситы, и всех остальных. Но я знаю, что и без всякого обещания поступила бы так же.

На следующее утро мы распрощались. Мама пришла в мою комнату ранним утром и крепко обняла меня.

– Я никогда не смогу отблагодарить тебя за спасение города, – сказала она. – Даже боги не хотели прийти нам на помощь, а ты пришла.

– Ты сказала мне однажды, что я вырасту и стану сильной, – ответила я, и в горле запершило от непролитых слез. – Ты оставила мне сказку.

Мама удивленно отступила назад.

– Я думала, что ты ее так и не нашла, – сказала она. – Что я переосторожничала и слишком хорошо ее спрятала. Ты никогда не упоминала о ней.

– Нашла, хотя только через несколько лет, – призналась я. – Но с тех пор она всегда была со мной. До сих она служит мне напоминанием. Боги помогли друг другу, но не захотели помочь невинной женщине. Я поклялась, что никогда не стану терпеть такой несправедливости.

– О, Кайкейи, – сказала мама, и голос у нее был печальный. – Это не тот урок, который я надеялась тебе преподать. Боги делают что хотят. Эта сказка была напоминанием о том, что нужно быть осторожнее с мужчинами. Я выбрала ее, потому что не могла поверить, что такой старый, ничем не примечательный человек способен на подобную жестокость. Он ведь пришел к нам во дворец за несколько лет до твоего рождения.

– О ком ты говоришь? – спросила я озадаченно. – Кто-то из этой истории бывал в Кекайе?

– Да, тот самый человек, который превратил Ахалью в камень. Мудрец Вамадева Гаутама.

Мама словно выдернула у меня ковер из-под ног, и вся комната так и завертелась перед глазами. Вамадева Гаутама. Вамадева!

Нет. Как такое может быть? На свете не один Вамадева.

– Ты... знала его?

– Да. Он был уже стар, волосы седые. Казался совершенно обычным. Но, когда я заглянула ему в глаза, сразу поверила, что он это сделал. Они были неживые, серые, холодные. Как буря. – Мама замолчала, устремив взгляд куда-то в прошлое. Затем она моргнула и словно очнулась. – Как бы то ни было, сейчас это не имеет значения. Не стоит тревожить себя старыми историями, Кайкейи. Тебе пора ехать.

Она поцеловала меня в лоб и ушла, прежде чем я успела сказать что-то еще.

Я опустилась на кровать, вся дрожа. Ошибки не было. Она описала его в точности. Какой жестокий случай мог поставить этого человека на моем пути, сделать так, чтобы мои сыновья учились у него? Ведь этот мудрец, который обучал Раму, который провел два года в уединенном ашраме с моим впечатлительным сыном, был чудовищем. Человек, который проклял собственную жену, который не счел нужным освободить ее, – такой человек носит в своем сердце ненависть.

И, несмотря на мои усилия держать его на расстоянии от Айодхьи, он снова отыскал Раму. Это большая беда, тем более что речь идет о юврадже. Почему я выпустила Раму из виду на целых два года? Я была слишком самонадеянна, высокомерно полагала, что я в своем мире хозяйка, и все в нем будет так, как я захочу. Наверняка мудрец Вамадева тоже ненавидит меня за то, что я прогнала его. Говорил ли он Раме, что я злая, что достойна презрения?

В глубине души я понимала, что пока не до конца представляю себе размер беды. Нужно было как можно скорее возвращаться в Айодхью.

По-другому это не опишешь: перед нами стояла длинная, узкая деревянная лодка на колесах.

По оба борта раскинулись великолепные крылья, искусно сделанные из тысяч перьев, подобных которым не найти ни у одного живого существа.

Но еще удивительнее было то, что поводья тянулись от носа лодки к паре гигантских лебедей. Лебеди были величиной с самого Равану, и их изящно изогнутые шеи казались изваянными из чистого белого мрамора. Когда мы подошли, они встретили нас приветственными криками – такими громкими, что я даже слегка оглохла.

– Что это?

Лакшмана уставился на лодку в благоговейном ужасе. Я даже на мгновение забыла о своих страхах.

Равана подвел нас к лодке.

– Пушпака Вимана, – сказал он с гордостью в голосе. – Летающая колесница. На ней я и отвезу вас в Шрипуру.

Мы забрались внутрь, и я провела руками по бортам.

– Как же она летает?

– Эти лебеди – подарок Шивы за мою преданность. Он не дал моему царству отсрочки, о которой я просил, но лебеди оказались очень большим утешением. Я попросил у них позволения использовать их таким образом, и они охотно согласились. Но не в любую лодку их можно запрячь. Самое трудное было в том, чтобы найти нужную форму. Она должна быть именно такой. – Равана взял в руки поводья. – И еще я приделал крылья, чтобы лодка держалась в воздухе. Вы готовы?

Лакшмана смотрел на меня с явной опаской, но я повернулась к Раване.

– Не будем терять времени.

Он щелкнул поводьями, и мощные крылья лебедей тут же захлопали в такт. Мы совсем не двигались, и я уже подумала, не сломалась ли эта Вимана Пушпака. Однако после короткой паузы лодка покатила вперед, сначала медленно, но с каждой секундой набирая скорость, пока мне не стало казаться, что машина вот-вот развалится от натуги.

В тот же миг лебеди взмыли, и мы поднялись в воздух. Лодка выровнялась, и у Лакшманы вырвался крик – не знаю, от страха или от радости. Я выглянула за борт и увидела, что Джанастхана исчезает вдали. Отсюда можно было различить и дворец, и дом моей матери, и стены с воротами, окружавшие город. Я повернулась к Раване.

– Невероятно!

– Спасибо! – крикнул он в ответ, и ветер тут же отнес его слова в сторону. – Это труд всей моей жизни!

– Нам нужна такая же, ма! – воскликнул Лакшмана. – Мне с трудом вериться, что это все наяву!

– Не знаю, готовы ли к этому остальные, – рассмеялась я. Мне вдруг вспомнились лошади Кекайи и их предки, которые летали в небесах. Неужели и они когда-то жили вот так?

– Рама будет ужасно завидовать, – усмехнулся Лакшмана, и на мгновение я увидела проблеск тех прежних их отношений, с вечными подтруниваниями и подначками, которые и должны быть между братьями.

До конца путешествия мы почти не разговаривали, настолько захватил нас сам полет. Мне не хотелось упустить ни одного ощущения. Я почти не моргала. Под нами проплывали леса и реки, маленькие, как детские игрушки. Здесь, на огромном расстоянии от всего остального мира, горы, которые раньше казались устрашающими, выглядели так, будто могли уместиться у меня на ладони. Деревья были ворсинками зеленого ковра, реки – извилистыми лентами для волос.

Не успели мы опомниться, как лодка стала опускаться на окраине Шрипуры. Лакшмана схватил меня за руку, когда земля устремилась нам навстречу, но я доверяла Раване и его изобретению.

Лодка ударилась о землю с такой силой, что мы, казалось, едва не переломали кости, и колеса загрохотали по заросшей травой равнине. Но все остались целы и невредимы.

– Прошу прощения, – сказал Равана, повернувшись к нам. – Здесь ведь нет расчищенной полосы для Виманы.

– Это было самое удивительное, что случалось в моей жизни, – сказал Лакшмана. Щеки у него раскраснелись от ветра, волосы были в полном беспорядке, но мой сын казался таким счастливым, каким я его никогда не видела. – Спасибо.

– Можешь не благодарить, – сказал Равана. – Мне было очень приятно. Я обязан твоей матери стольким, что за всю жизнь не отплатить. Но теперь мне пора идти, пока я не привлек к себе внимание.

– Прощай, – сказала я, обнимая его.

– Спасибо, – шепнул он и поднялся на борт своей колесницы. Через несколько секунд он был уже крохотной точкой вдалеке.

Мы с Лакшманой повернули в сторону Шрипуры. Пора было возвращаться домой.

Глава 30

У правителя Шрипуры меня ждало письмо от Дашаратха, в котором тот заверял, что я приняла правильное решение отправиться в Джанастхану, писал, как сильно по мне скучает и с каким нетерпением ждет моего возвращения. Всю оставшуюся часть пути я пыталась разобраться, что именно в этом письме меня встревожило, но так и не смогла разгадать эту загадку. Возможно, страх, вызванный рассказом матери, затмевал все остальное. Ведь я должна была радоваться, что Дашаратх не держит на меня зла за такое вопиющее неповиновение его приказам, что неизвестный хозяин Бхандасуры не смог захватить Айодхью в мое отсутствие. Но я гнала коней через горы Рикша все быстрее и быстрее и едва дождалась окончания пира, который нам устроили в Каси, перед тем как снова двинуться в путь.

– К чему такая спешка? – спросил Лакшмана возле Кусавати, когда мы уже почти пересекли равнину. Я не ответила, только знаком показала сворачивать направо, в обход города. Намеревалась добраться до Айодхьи к ночи. Это нам удалось, и от городских ворот сразу помчались всадники, чтобы оповестить дворец о нашем прибытии.

У конюшни нас встретил Дашаратх, с виду постаревший лет на пять-десять. Тут же морщины у него на лбу разгладились, и словно невидимый груз упал с плеч. И все равно страх камнем лежал у меня на сердце.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала я, когда он помогал мне сойти с лошади. После этого он не отпустил меня, наоборот, притянул к себе и крепко обнял прямо на глазах Лакшманы, который слегка покраснел и отвернулся.

Я вошла в Плоскость Связи и внутренне окаменела. Наша связь с мужем, наш яркий золотой шнур утончился вдвое. Дурное предчувствие, и без того уже зудевшее под кожей, стало нарастать, так, что отяжелели руки и ноги. Мы пряли эту нить годами: и в тронном зале, и на поле боя, в дружбе и доверии. На этой связи так долго держалась вся моя жизнь в Айодхье! Она не должна была так легко растаять.

Что-то произошло, о чем я еще не знала. Это было единственное объяснение.

– Все хорошо? – спросила я, слегка отстраняясь от мужа, чтобы взглянуть на него, со страхом ожидая ответа.

– Я решил отречься от трона, – сказал он. – Я уже сообщил об этом Каушалье, Сумитре и двору.

Дашаратх говорил как пьяный, язык у него заплетался от счастья... или от чего-то еще.

– Рама будет царем? – спросил Лакшмана, и только тут до меня дошел смысл сказанного. В словах Дашаратха не было ничего от его шутливой манеры, иначе я подумала бы, что это розыгрыш.

– Да, – сказал Дашаратх, и я воскликнула:

– Отречься?

– Да, Кайкейи. Пока тебя не было, я понял, что трон уже не для меня. И Рама готов.

– Почему? – спросила я, не в силах промолчать. После того, что я узнала, после того, как увидела нашу связь, я понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мне стало дурно.

– Просто время пришло, – сказал Дашаратх. – Я это сердцем чувствую.

– Сердцем... – повторила я без выражения. – А ты с кем-нибудь советовался по этому поводу?

– С Рамой. Мы очень подробно обсуждали это. Он будет великим вождем, ты согласна?

Лакшмана сжал мою руку, и я удержалась от замечания, что Рама мог поддержать этот план в собственных интересах.

– Мы можем поговорить об этом позже, – сказала я наконец. – Путь был долгий, и Лакшмане наверняка хочется отдохнуть.

– Да, конечно. – Дашаратх повел нас к дворцу. – Я так счастлив, что принял это решение, поэтому и не мог сразу же не рассказать тебе.

– И я рада, что ты рассказал, – ответила я. – Тебе, должно быть, тоже не терпится узнать о нашем путешествии в Джанастхану.

Он моргнул, как будто только что вспомнил об этом.

– О да. Да. Надеюсь, путешествие было приятным?

– Приятным?.. – повторила я, и Дашаратх просиял.

– Замечательно! Я оставлю вас, чтобы вы умылись и отдохнули.

Едва он ушел, я бросилась бежать, и Лакшмана за мной по пятам.

– Зачем Рама так сделал? – спросил он. Я покачала головой.

– Не Рама. Это не Рама.

Мантхара сидела на краешке моей кровати и ждала.

– С приездом, рани. Долго же тебя не было.

– Как такое могло случиться? – спросила я без предисловий, скидывая с себя грязный костюм для верховой езды. Я говорила об отречении от престола, но из головы не шла мысль о моей связи с Дашаратхом. Я осталась без опоры, мой якорь ослабел и начал рассыпаться.

Мантхара поставила на пол в моей спальне кадку с водой, и я радостно опустилась в нее, с наслаждением смывая пыль и грязь нашего долгого пути. Обычно я не принимала ванну здесь, в своих покоях, но мне хотелось без помех поговорить с Мантхарой.

В Плоскости наша с ней связь сияла совсем как раньше, великолепная и прочная. От облегчения я едва не соскользнула под воду. Кажется, магические чары Рамы не коснулись ни Мантхары, ни Аши, которая пошла принести мне чай. Возможно, он догадывался, что на это тратить силы бесполезно: они слишком преданы мне. Или, может, природная подозрительность и упрямство Мантхары отпугнули его. Она всегда оставалась рядом, несмотря ни на что, и это было для меня незаслуженным подарком.

– Все случилось очень быстро, – сказала она. – Кажется, через две луны после твоего отъезда.

Я закрыла глаза мокрыми руками.

– Для чего ему понадобилось делать это сейчас? Зачем ему трон? Он ведь так молод, у него столько времени впереди.

– Это был умный шаг. – Мантхара взяла мыло с края кадки, опустилась на колени, несмотря на свои годы, и стала тереть мне спину. – Укрепить свою власть, пока тебя не было.

Стук в наружную дверь прервал наш разговор, и я жестом попросила Мантхару открыть, а сама поспешно ополоснулась и накинула халат.

– Сита! – громко воскликнула Мантхара.

Я вышла в главную комнату, зная, что Ситу не оскорбит мое одеяние.

– Сита, я рада тебя видеть. Прошу прощения за мой вид. Я как раз принимала ванну.

– Не нужно извиняться, это я пришла в неурочное время. – Выглядела она, если такое возможно, еще прекраснее, чем раньше: тонкое лицо светилось даже в полутемной комнате. Однако, когда она потянулась к гхагре, ее пальцы чуть заметно дрогнули. – Ты слышала новость?

– Да. Тебя можно поздравить. Скоро ты станешь рани.

Она отвернулась от меня и подошла к окну. После Джанастханы казалось непривычным снова видеть бумажные окна.

– Я не готова, – прошептала Сита.

Меня пронзила грусть, звучавшая в ее голосе.

– Сита, в чем дело?

Она медленно повернулась.

– Я всеми силами старалась быть похожей на тебя. Занимала твое место в Совете женщин, пока тебя не было, у меня были идеи, которые я приносила радже Дашаратху. Даже помогла одной служанке получить новый дом в городе. Я знаю, что Рама заботится о своем народе, и думала, что буду помогать ему, а он будет мной гордиться. Но его отношение ко мне нисколько не изменилось.

– Сита, я...

– И когда Рама взойдет на трон, он едва ли будет лучше ко мне относиться. Он уже сейчас не доверяет мне, так как же я буду исполнять обязанности рани? Как смогу исполнить свое предназначение?

Она наконец умолкла, и я воспользовалась этим.

– Сита, я уверена, Рама хорошо к тебе относится. – Я не могла себе представить, чтобы Рама не заботился о ком-то из членов своей семьи или своего города. – Но в сердечных делах...

– Я не прошу, чтобы ты заставила его полюбить меня, – перебила Сита. – Конечно, мне больно, что я испытываю к нему больше чувств, чем он ко мне. Но я хочу хотя бы участвовать в его жизни. Если я не стану той рани, какая ему нужна, он меня возненавидит.

– Нет, – запротестовала я. – Он никогда не будет ненавидеть тебя, Сита.

– Рама – бог, и могущественный. Он может с легкостью покарать меня, если я не буду соответствовать его требованиям.

– Он этого не сделает!

Сита посмотрела на меня.

– А если я скажу, что по ночам он рассказывает мне, с какой легкостью ему удается убедить людей исполнять его приказы? Что он точно знает, что сказать человеку, чтобы тот стал частью его планов, и видит, как связать людей друг с другом?

Это было очень точное описание моих собственных магических способностей.

– Сита, я знаю, это может показаться пугающим. Но подумай. Рама ведь не сделал ничего, чтобы причинить кому-то вред. Все, что он делает, служит во благо других. – Еще не договорив, я подумала о Дашаратхе. Не было ли его решение принято под давлением, пусть даже неосознанным? – Он сделал что-то такое, что тебя встревожило?

– Он хочет править, и вот его совершенно здоровый отец отрекается от престола. Я не думаю, что это было решение самого раджи Дашаратха.

Она словно увидела мои страхи и озвучила их.

– Рама любит отца, – сказала я. Материнские чувства толкали встать на защиту сына. Но меня грызли сомнения. Ведь я знала о Раме гораздо меньше, чем казалось. Он скрывал от меня мудреца Вамадеву, хотя и знал о его убеждениях. Мне хотелось обвинить во всем этого наставника, но Рама был самостоятельным человеком. Взрослым. Я верила, что его поступки были неосознанными, но можно ли знать наверняка?

– Я знаю, что любит, но... – Сита вздохнула. – Не знаю, как лучше объяснить. Ты всегда такая мудрая, вот я и подумала – может, и сейчас найдешь ответ.

– И что же ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила я.

– Разве ты не видишь? Ты единственная, кто может противостоять ему. Он не имеет над тобой власти, но при этом ты и твое мнение ему небезразличны, правда?

Возможно, когда-то это было правдой. Теперь я уже не знала. Меня вдруг одолела усталость. Слишком многое навалилось сразу.

– Мне нужно подумать. Спасибо, что пришла ко мне со своими тревогами, – сказала я Сите. – Давай поговорим об этом завтра.

Лицо у нее погрустнело, но она опустила голову и вышла.

Пока мы разговаривали, Мантхара ушла по каким-то делам, оставив меня наедине со своими мыслями. Стены казались незнакомыми после долгих лун отсутствия – еще одна часть моего дома стала мне чужой. Меня пробрала дрожь. Я была не защищена, уязвима – этого чувства мне не приходилось испытывать много лет. Эта была уже не моя Айодхья.

Глава 31

На следующее утро, придя в Мантри Паришад, я с удивлением обнаружила там несколько новых лиц. Узнала детей некоторых министров, молодых людей не намного старше Рамы. Они смотрели на него так, словно он уже носил корону. До сих пор я говорила себе, что Рама, возможно, сам не понимает, что творит. Но нет, это были не неосознанные чары, а целенаправленная магия.

Я шагнула в Плоскость Связи. К моему изумлению и ужасу, вместо прежнего буйства красок передо мной предстали тонкие, безжизненные нити, почти сливающиеся с окружающей серостью. Мои связи почти со всеми советниками пропали. А стоило мне сесть, как вокруг вспыхнули ярко-голубые нити, ведущие не ко мне, а к моему сыну. Слабость связи с Дашаратхом все еще лежала тяжким грузом у меня на сердце, а теперь еще и это – дело всей моей жизни разрушено за каких-то несколько месяцев... Я чувствовала пустоту внутри. Пустоту, которая в каком-то смысле была хуже боли. Я не могла заставить себя даже попытаться оживить эти нити. И всякий раз, когда Рама брал слово, его узы сияли, словно огненные.

После совета Рама разыскал меня.

– Ма, я рад снова видеть тебя. – Его улыбка была искренней и манера обращения неизменно теплой. Это был не какой-то непонятный незнакомец, не коварный ученик мудреца. Это мой сын – мой сын.

– И я тебя, – ответила я, найдя в себе силы улыбнуться. Но все же мой голос прозвучал неуверенно, и лицо у Рамы чуточку вытянулось. Я ответила на это по-матерински: протянула руки, обняла его и погладила по спине, чтобы прогнать грусть. Он расслабился, прижавшись ко мне, как всегда. Но мое тело действовало отдельно от разума – между ними лежала целая пропасть подозрений. То, что мы отдалились друг от друга, стало очевидно.

– Как прошло ваше путешествие? – спросил Рама. – Что ты узнала об асурах?

Его слова смутно встревожили меня, совсем как послание Дашаратха. Но почему?..

– Джанастхана теперь безопасна для наших торговцев, – медленно сказала я.

– Думаю, без тебя тут не обошлось, – сказал Рама, все еще улыбаясь. – А я...

– Откуда ты знаешь, что там был асура? – спросила я, внезапно догадавшись.

Рама отступил от меня на шаг, хмуря брови.

– Отец мне рассказал.

– Я ему самому еще не успела рассказать о том, с чем столкнулась.

Все слухи были о ракшасе. Сердце у меня забилось так громко, что, наверное, Рама мог его слышать. Он знает. Знает. Откуда?

Рама поджал губы.

– Наверное, я...

– Не лги мне.

Он вздохнул, и мы уставились друг на друга в напряженном молчании.

– Я не хочу, чтобы ты сердилась на меня, ма. Ты должна понять. Я только хотел показать тебе неприятную правду этого мира.

– Нет... – прошептала я. Каменные стены комнаты стали наступать на меня. – Это ты... Ты подослал Шиширу и Бхандасуру. Чтобы напугать? Они могли убить меня. – Мне хотелось отвернуться, чтобы не видеть его лица. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он предал меня. Предал своего брата. – Они могли нас убить, – повторила я.

– Я не хотел, чтобы ты когда-нибудь узнала об этом, – сказал Рама с печалью в голосе. Но эта печаль ничего не значила. Он совершил немыслимое. И ради чего? – Но ты каким-то образом всегда узнаешь правду. Я попросил бога Шиширу помочь мне показать тебе всю серьезность положения. Асура уже был там. Его род стал бедствием на юге, и мне нужно было, чтобы ты это увидела.

– Бог Шишир очень тяжело ранил твоего брата. И я едва не погибла.

Эти слова прозвучали очень тихо. От гнева у меня едва не закружилась голова.

Лицо у Рамы сделалось сначала потрясенным, а потом озабоченным. Он оглядел меня с головы до ног.

– С тобой все в порядке? Может, тебе нужно присесть? А Лакшмана поправился? Этого никогда... никогда не должно было случиться. Мне очень жаль, ма.

В его торопливых словах чувствовалась искренность, но я все равно была в ярости.

– Одних извинений недостаточно. Ты подверг нас такой опасности!

– Я знаю. – Он провел рукой по волосам, а затем опустился передо мной на колени. – Пожалуйста, ма. Пожалуйста. Клянусь, я этого не желал.

Голос у него дрожал, и я почувствовала, как мой гнев слабеет. Его раскаяние, во всяком случае, было честным.

– Я знаю, что ты не хотел мне зла, – сказала я, и он с надеждой поднял на меня глаза. – Но даже если у тебя не было дурных намерений – как ты мог пойти на такой риск?

Рама медленно поднялся, но взгляд опустил к моим ногам.

– Сейчас это кажется глупым. Но один мудрый друг сказал мне, что ты веришь только тому, что видишь воочию. А я наблюдал за тобой. И знаю, что это правда. Ты сосредоточена на своих целях, на том, что у тебя перед глазами и что нужно исправить. Я надеялся, что, когда ты увидишь истинную угрозу, которая нависла над этим миром, сможешь лучше понять мою цель.

Потрясенная тем, что Рама подверг меня опасности, я почти забыла о его давнем наставнике.

– Я знал, что с тобой ничего не случится, – продолжал Рама. – Доверял, потому что ты сильная, и я хочу, чтобы ты была моей союзницей. Ты всегда спрашивала, какой у меня путь, и теперь я тебе скажу. Мой божественный долг – избавить эту землю от асур и ракшасов, которые грозят захватить ее и с каждым днем все ближе подбираются к северу, к цивилизации. А для этого мне нужно, чтобы армия и народ Косалы были на моей стороне. Но это не значит, что здесь нет места для тебя.

– О, Рама, – вздохнула я, проглотив комок. – Бог, которого ты послал, был для меня не меньшей угрозой, чем любой ракшас или асура. Но это не значит, что мы должны вести войну против богов. Так почему же ты хочешь воевать с асурами?

– А что ты скажешь о своем так называемом друге, Раване? – спросил Рама, и в его голосе слышалось разочарование. – Тебе не кажется слишком удачным совпадением, что асуры появились как раз в тот момент, когда Равана пришел спасать Джанастхану? Он сам асура!

Если бы не переполнявшие меня печаль и гнев, я бы, наверное, ахнула. Мне было ясно, что Рама не лжет, и все же мысль о том, что Равана – хозяин Бхандасуры, казалась смехотворной.

– Подумай сама! Он расширяет свое царство день за днем, действуя хитростью и страхом. Его родовые земли далеко на юге, в Ланке, а он подбирается все ближе к нам.

– Равана спас этот город. Люди приняли его как своего спасителя, кем бы он ни был.

Рама сердито вздохнул.

– Он был прав! Ты видишь только то, что хочешь.

– Он? Ты говоришь о мудреце Вамадеве, не так ли? – спросила я. – Твой «мудрый друг»... Ты предпочитаешь слушать его, а не свидетельства собственной матери?

– Нет, конечно, нет! Он не совершенен – никто не совершенен. При всей его мудрости в том, что касается богов и демонов, он очень не любит тебя за то, что ты его прогнала. Он советовал мне действовать без твоего ведома. Но я-то знаю тебя. Ты бесстрашно вышла в бой вместе с нашим отцом и помогала ему править царством. Мне нужна твоя помощь в этой войне. Пожалуйста.

И снова материнское чувство говорило мне, что я должна протянуть ему руку помощи. Но в этот раз я сдержалась. Ведь он просил помочь ему в том, во что я не верю, а это всегда было не по мне.

– Кто тебе сказал, что твое предназначение – бороться с этими демонами? – спросила я.

Рама помолчал, рот его на мгновение искривился.

– Он и сказал, – ответил он наконец, а затем поспешно добавил: – Но это похоже на правду. Иначе зачем бы меня послали сюда? На нас надвигается тьма, и я должен ее остановить. Я сердцем чувствую, что это правда. По ночам вижу это во сне – войны, которые они начнут, пожары, сжигающие целые города. Женщин и детей, которые будут бежать от разрушений, но их все равно настигнут. Я должен остановить это. Только я могу.

– И я полагаю, что твоему мудрецу не будет никакой выгоды от того, что ты станешь царем и развяжешь эту войну. Ты и твоя власть нужны ему для собственных целей, Рама.

– Мудрец Вамадева остался в ашраме. Я предложил ему место в моем Мантри Паришаде, но он отказался. Сказал, что для него было большой честью учить меня, помочь определить мой божественный путь, и все, чего он желает, – услышать однажды о моем успехе. Но хватит о нем, ма. Дело не в нем. Мне нужна твоя помощь.

Я покачала головой.

– Я люблю тебя, Рама, и всегда желаю тебе успеха. Но не могу помогать тебе вести никому не нужную войну. Ты уже подставил под удар меня и своего брата – пусть даже неосознанно. Цена новых войн будет слишком высока.

Из горла Рамы вырвался вздох разочарования.

– Я же попросил прощения. К счастью, вы оба вернулись живыми и здоровыми. Ты должна смотреть дальше, видеть общую картину.

– Рама, ты сказал, что ценишь мой совет. Так задумайся, пожалуйста, над тем, что я тебе говорю.

– Ты вернулась из долгого странствия, ма, – медленно произнес Рама. – Оно оказалось тяжелее, чем я предполагал. Может, когда отдохнешь как следует, мы поговорим об этом снова?

Ясно было, что это отказ.

Я еще не разговаривала с Каушальей и Сумитрой после приезда, но могла представить, как они отнесутся к происходящему: Каушалья, во всяком случае, будет рада возвышению Рамы, а Сумитра, как обычно, с нетерпением будет ждать торжеств. И если Рама каким-то образом подчинил себе волю отца, то, вероятно, и с матерями он проделал то же самое.

Однако Каушалья встретила меня тепло, обняла и поинтересовалась, как дела в Южной Косале. Складки ее ярко-пурпурного сари лежали идеально, глаза были подведены безупречно, и я остро почувствовала, какой растрепанной выгляжу, должно быть, я сама. Когда я ответила уклончиво, она отстранилась и взглянула на меня на расстоянии вытянутой руки.

– В чем дело, Кайкейи? – спросила она.

– Просто устала, – ответила я со сдержанной улыбкой. – После приезда было столько всяких дел.

– Да, коронация.

Голос у Каушальи был удивительно безучастный, хотя она так и впилась в меня взглядом, явно ища какие-то признаки недовольства.

– Ой, не обращай на нее внимания, – сказала Сумитра, выходя из-за спины Каушальи, чтобы поздороваться со мной. Она радостно улыбалась мне, отчего у рта резко обозначились морщинки, и я без раздумий ответила ей такой же улыбкой. – Она ночи не спала от беспокойства из-за подготовки к церемониям. Но теперь ты вернулась и будешь помогать, так что как-нибудь справимся!

Каушалья кивнула с ослепительной улыбкой и отвернулась, чтобы занять место за столом. Я вошла в Плоскость Связи и с облегчением увидела, что наша с ней связь по-прежнему сильна. А вот с Сумитрой, казалось, несколько истончилась. Однако в своей привязанности ко мне они обе были совершенно искренни.

– Вам это не показалось неожиданным? – спросила я за чаем.

– Все произошло очень быстро, – согласилась Каушалья. – Но Дашаратх считает, что он уже готов.

– Дашаратх мудр, – добавила Сумитра. – Он не принял бы такого решения необдуманно. Рама храбрый, добрый, и его любят в народе. Не вижу причин оттягивать.

Я сделала глоток чая и посмотрела на Каушалью поверх чашки.

– А почему ты спрашиваешь?

Каушалья отставила чашку и подалась вперед. Я даже не стала заходить на Плоскость, и так зная, что там увижу. Просто мой вопрос затронул ее связь с Рамой.

Я пожала плечами.

– Так просто. Наверное, все это смущает меня, потому что я так долго не была дома.

Каушалья откинулась на спинку кресла. В ее глазах мелькнул намек на недовольство.

– Что еще я пропустила во дворце? – быстро спросила я, едва не запнувшись в слишком поспешной попытке сменить тему.

– Столько всего! – Сумитра заговорщицки наклонилась ко мне. – Кто-нибудь рассказывал тебе, что произошло на свадьбе дочери арьи Рави?

Когда я добралась до своих покоев, Аша уже ждала меня.

– Тебе пришло послание.

Она помахала свитком в воздухе, уперев свободную руку в бедро.

Я попыталась схватить бумагу, но она не дала.

– Я твоя рани! – Но сквозь наигранное возмущение прорвался невольный смех. После всего случившегося шутить с Ашей было просто бальзамом.

– Мы уже несколько месяцев не виделись.

– Меня не пускали дела, – оправдалась я. – Без меня тут много чего произошло.

При этих словах Аша погрустнела.

– Да. Много.

Она шагнула ко мне и протянула письмо.

– И что ты обо всем этом думаешь? – спросила я, не поднимая глаз и разворачивая свиток.

Наверное, она что-то ответила. Но я не слышала из-за шума в ушах, оглушившего меня, когда я увидела письмо Раваны.

У меня задрожали руки от страха. А если бы кто-то перехватил это письмо? Это, несомненно, подкрепило бы заявление Рамы, что кровь асуры делает Равану опасным, – ведь письмо выглядело совершенно нелепо. Кто такой Равана, чтобы оспаривать решения Айодхьи?

Но я видела в нем родительскую заботу и глубоко вздохнула, отгоняя тревогу. Я бы наверняка вела себя так же, если бы дело касалось моих детей.

От досады я чуть не смяла письмо. У меня не было времени и желания вникать в эти глупости и потворствовать Раване теперь, когда я знала, что он солгал о своем происхождении. Нужно было ясно дать ему понять, что я не могу вмешиваться в дела управления только потому, что он так хочет. И, несмотря на его странное убеждение, Рама не обращался с Ситой плохо – ей просто хотелось быть ближе. Горе от потери дочери помутило разум Раваны.

– Ты слышала, что я сказала? – спросила Аша. – Что?

– Это уже слишком, – пробормотала я.

– Что? Ты слушаешь? – Она встала передо мной и помахала руками перед моим лицом. – Рама, может, еще и не готов, но он дорастет до этой роли. Ты станешь его сачива, как было при отце, и укажешь ему верный путь. Да, это все очень неожиданно, но тебе приходилось справляться с делами и потруднее.

– Да, – тихо согласилась я, но уверенности у меня не было. По правде говоря, я не знала, что могу тут сделать.

Я потерла глаза. Тепло комнаты тяжело обволакивало. Неожиданно показалось, что я стою перед священным огнем, и слова Агни смыкаются вокруг меня, как ловушка. «Дело в том, что ты сделаешь».

На следующем заседании Мантри Паришада у нас с Рамой вышел спор. На нашей восточной границе с Видехой одна деревня, копая яму под основание для нового храма, наткнулась на пласт золота. Часть его отправили в Айодхью, и Дашаратх попросил совета, что же делать с этим неожиданным богатством. Я сразу же предложила построить еще одно зернохранилище, помня о том, что случилось в прошлом году. Иных средств на такое строительство у нас не имелось, так что это был бы разумный поступок.

Но не успела я договорить, как один из новых советников откашлялся.

– Это отличное предложение, рани, но мне кажется, что в прошлогодних бедах нужно винить ракшаса. Если мы хотим, чтобы подобное не повторялось, этот дар, вероятно, лучше потратить на новое вооружение для армии.

Идея была настолько глупая, что мне даже стало жаль мальчишку. Демонам у границ было мало дела до мощи армий Косалы. Но, прежде чем я успела объяснить всю нелепость такого плана, Рама сказал:

– Боги послали нам это золото в награду за благочестие нашего царства: его нашли при строительстве нового храма. Будет уместно использовать его так, как угодно богам – для укрепления нашей армии и защиты от их врагов. Возможно, нам придется воевать раньше, чем мы ожидаем.

Я видела, как засияли узы Рамы, соединявшие его с советниками.

– Мы не воюем уже много лет, – возразила я. – Большинство из вас никогда не видели поля боя. А кое-кто из нас видел, и мы знаем, как это страшно. Это не то, к чему следует стремиться. Зернохранилище поможет нашему народу, и для этого не придется губить детей нашего царства.

Я огляделась по сторонам в надежде, что кто-нибудь из старших министров, тех, кто помнит времена, когда в Косале из года в год происходили стычки на границах, поддержит меня. Но никто больше ничего не сказал. Когда Дашаратх объявил голосование, на моей стороне оказалась только треть совета.

– Я рассмотрю оба предложения, – сказал Дашаратх.

Я не могла вспомнить, когда он в последний раз прямо противоречил воле Мантри Паришада. Сердце у меня упало.

Дождавшись окончания совета, я подошла к мужу.

– Кайкейи, я должен позволить Раме принимать решения, – сказал он, уже поняв, о чем я хотела поговорить.

– Но ты с ним согласен? – спросила я. – Ты всегда старался достичь мира. Стабильности. Зернохранилище будет полезно и для того, и для другого.

– Я вижу здравое зерно в обеих идеях, – сказал он. Голубой шнур в Плоскости Связи твердо лежал у него на плечах, вокруг шеи. – Поэтому в этом случае я поступлю по воле Рамы.

– И по воле Мантри Паришада, – напомнила я.

– Да, конечно.

– Ты правда хочешь готовить армию Косалы к войне?

– Рама рассказывал мне о своих путешествиях, об опасностях, с которыми столкнулся. – Лицо Дашаратха выражало искренность, но я могла только гадать, сколько в этом его настоящих чувств, а сколько того, что внушил ему Рама. – Если он считает, что это правильный путь, я ему доверяю.

Мне не удалось припомнить ни одного случая, когда Дашаратх в последний раз с такой легкостью отметал мой совет. Я так старалась завоевать его уважение, уважение Мантри Паришада, а теперь...

Кто-то должен был объяснить Раме, какой властью он обладает, чтобы он научился держать ее в узде. Нужно поговорить с ним прямо, а не мучиться в плену собственных чувств. Я подавила обиду и нагнала Раму в коридоре.

– Ты расстроилась? – сразу же спросил он. – Твоя идея была хороша, но без подготовки...

Я вскинула руку, останавливая поток слов.

– Ты понимаешь, отчего остальные члены Мантри Паришада так легко с тобой соглашаются? – спросила я.

Он нахмурился.

– Потому что мои идеи здравые, и они меня уважают.

– Возможно, и так, – согласилась я, вспомнив рассказы Ситы о том, как Рама влияет на других. – Но помимо этого – ты ведь пытаешься ими управлять, не так ли? С помощью какой-то своей природной силы?

Рама задумался, приложив палец к щеке – такой мальчишеский жест, что мне на миг захотелось отослать его в комнату.

– Я всегда умел видеть души людей, – сказал он наконец. – И, может, использовал это знание – а кто бы на моем месте удержался? Но это не значит, что я их к чему-то принуждаю.

– Не значит? – переспросила я. – Ты наделен могучей силой. Когда пытаешься влиять на кого-то, тебе не кажется, что это уже попытка подчинить людей своей воле?

– Я... я не знаю. – Рама повернулся лицом к гобелену, вышитому в темных, пасмурных тонах. Третье воплощение Вишну, Вараха, стоял посреди космического океана – его иссиня-черное тело было наполовину погружено в воду. На его бивнях держалась земля, сотканная из нежных оттенков изумруда и сапфира. Вараха спас Землю, после того как ее захватил асура, хотевший ее уничтожить. – Наверное... Я никогда не мог увидеть твою душу, и мне всегда было трудно в чем-то убедить тебя. То же самое можно сказать и о Сите.

Я обдумывала, что сказать дальше. Раскрыть Раме свою истинную природу? Это могло бы лучше дать ему понять, что он делает, но кто знает, что он подумает, если узнает такое обо мне. Не станет ли смотреть с подозрением?

Нет. Я его мать. Он любит меня так же, как и я его – можно сомневаться в чем угодно, но не в этом.

– Ты не можешь увидеть мою душу, потому что я отличаюсь от других. Я тоже могу видеть души некоторых людей. И когда смотрю на них, вижу твое влияние. Твою волю. Возможно, ты не осознаешь этого, но это так.

Рама сглотнул. Цвета гобелена поглощали свет, отбрасывая тени на его лицо. Он протянул руку и почти благоговейно тронул хвост кабана. Неужто он возомнил себя Вишну, спасающим землю?

– Мне неприятно сознавать, что я невольно делал такое, ма. Но ведь это не так уж плохо, правда? Такое влияние? Люди сами хотят повиноваться воле богов. Должно быть, это и есть мой дар – способность достучаться до людей.

Мне хотелось встряхнуть его.

– Ты заставляешь людей выполнять твои приказы! – сказала я. – Я единственная, кто говорит с тобой прямо, без влияния.

– Или, – медленно произнес Рама, снова повернувшись ко мне, – то, что защищает тебя от моего влияния, мешает тебе видеть хорошее в том, что я делаю.

В каком-то смысле он был прав, и меня это приводило в отчаяние. То, что я была отмечена богами и оставлена ими, сделало меня гораздо более настороженной по отношению к ним. А теперь мой собственный ребенок...

– Твой отец не сам захотел отречься от трона, – сказала я. – Ему еще рано уходить на покой. Он может править еще много лет, а ты заставляешь его от этого отказаться. Это тебя не тревожит? Наше царство сильно, оно процветает...

– Вот почему нужно сделать это сейчас, пока Косала не ослабла, пока власть асур не распространилась дальше. – Он вскинул руки в досаде. – Почему ты настолько не доверяешь мне? Я уважаю отца и всегда прислушиваюсь к его советам. С его благословения я делаю то, что лучше для царства.

– Откуда ты знаешь? – спросила я. – Откуда ты знаешь, что лучше для царства?

– Потому что я бог! – ответил он. И я снова увидела его огромную тень, услышала звон в его голосе.

Но это больше не пугало. Вместо этого меня охватила глубокая печаль. Он только и делал, что убеждал себя в своей праведности и, ослепленный этим, не видел истины.

– Ты еще так молод, – сказала я. – И привык добиваться своего. Но это еще не делает тебя правым. Не спеши занимать трон. Обещаю, он от тебя не уйдет.

В моем голосе звучала мольба, и я надеялась, что Рама ее услышит. Почти умоляла собственного сына.

Но Рама только покачал головой и зашагал прочь по коридору.

– Мне некогда впустую обсуждать с тобой одно и то же, ма. Я хочу, чтобы ты просто выслушала меня.

– А я хочу, чтобы ты выслушал меня, – тихо проговорила я. Но он не услышал. Он шагнул дверной проем и исчез за ним.

Хотя мы с Рамой все еще находились в состоянии напряженного перемирия: он пытался перетянуть меня на свою сторону, а мне оставалось лишь пытаться переубедить его, – я знала, что при дворе есть люди (молодые, метившие в советники, или те, что просто всегда меня недолюбливали), которые рассматривают наш раскол в совете и скорую коронацию Рамы как заманчивую возможность. Мало-помалу они начали свою работу: распускали сплетни о Совете женщин, дерзили мне во время придворных церемоний и светских раутов. Я старалась не обращать на них внимания. Но в одну из лун после моего возвращения в Айодхью их стало невозможно игнорировать.

– Ты слышала, что вышло со служанками? – спросила меня Сумитра, когда мы шли рука об руку по саду – привычка, которая оставалось для меня священным ритуалом.

– Нет, не слышала. А что случилось?

Дорожку сегодня устилали лепестки цветов. Когда мы ступали на них, они источали душистый аромат, но сквозь него пробивался слабый запах гнили.

– Как же ты не слышала? – вклинилась Каушалья, и в ее голосе прозвучали странные нотки. Я взглянула на нее и увидела, что ее изящные брови сдвинуты.

– Каушалье жаль девушек, – доверительно сказала Сумитра. – А мне нет. Чего хотели, то и получили.

Она слегка хихикнула, словно это была шутка.

Каушалья неодобрительно поджала губы.

– Да, мне их жаль. Прошел слух, что некоторые женщины из дворцовой обслуги работали еще и в борделе. Обвинение было выдвинуто анонимно, и старшая служанка тут же уволила их, не разбираясь, правдивы ли эти сплетни.

– Что? – переспросила я, пытаясь вникнуть в произошедшее. – Это новенькие?

– Нет. Некоторые работают здесь уже много лет. Для борделя они староваты. Ты, может, помнишь Саралаа или Мугдху – они первыми попросили аудиенции, когда у нас еще был просто «женский кружок».

Меня бросило в жар и в холод одновременно.

– Да, я их помню, – прошептала я. – Значит, обвинение было анонимным?

– Не думаю, что стоит сильно беспокоиться из-за этого, – сказала Сумитра. – В конце концов, о тех, кто ведет себя безупречно, таких вещей говорить не будут.

– Конечно, – пробормотала я. Теперь, когда дело было сделано, я уже ничего предпринять не могла. Каушалья странно посмотрела на меня, поджав губы, и я отвела взгляд.

Может, у Рамы голова и была занята одними демонами, но тех, кто видел в нем возможность обрести власть, занимали куда более практические вещи. Если их целью было уничтожить мое влияние во дворце даже на низших уровнях, то им это удалось. Хорошо еще, что хоть Риддхи уехала ухаживать за своей стареющей матерью и была избавлена от такого унижения.

Однако чем больше я думала об этом, тем настойчивее крутилась в голове мысль: вдруг именно это поможет мне донести до Рамы, как опасно его влияние, как опасно нарушать баланс сил в Косале, когда он еще не готов. Ведь не мог же он сам желать, чтобы ни в чем не повинных женщин удалили из дворца?

Но в тот вечер, прежде чем я успела поговорить с сыном, меня позвали в покои Дашаратха.

Как только я увидела исхудавшее и изможденное лицо мужа, все мысли о Раме улетучились.

Я тут же подошла к нему.

– Что случилось?

– Не знаю, но вести едва ли приятные. Только что прибыл гонец от твоего брата, до того измученный, что еле на ногах стоял, – со срочным посланием для тебя.

– От Юдхаджита?

Я взяла у Дашаратха запечатанный свиток и вскрыла.

– Кайкейи? Что там?

От тревоги морщины на лице Дашаратха сделались глубже, безмятежность сменилась тревогой обо мне. Если бы известие не было настолько ужасным, я бы растрогалась и почувствовала облегчение от того, что я все еще настолько ему небезразлична.

– Мой отец умирает, – прошептала я. Голос у меня дрожал, но не от чувств к отцу, а от того, что я не могла представить, как сейчас покинуть Айодхью. – Он хочет видеть меня и Бхарату.

Дашаратх взял меня за руку, приняв мою обеспокоенность за скорбь.

– Мне очень жаль. Мы немедленно займемся приготовлениями к вашему отъезду.

Глава 32

– Как ты думаешь, мы успеем? – спросил Бхарата, когда мы разбили лагерь в первый вечер нашего путешествия. Давно мы не проводили с ним столько времени вместе: с момента приезда я видела его только за столом или проходя мимо в коридоре. – До смерти дедушки?

Неуверенность в его голосе пробилась сквозь туман моих мыслей. Я поняла, что, думая только о Раме, почти забыла о том, что Ашвапати, мой отец, на пороге смерти, и о том, как больно это может ранить Бхарату.

– Не знаю, – честно призналась я. Лицом Бхарата напоминал мне Юдхаджита в юности: такой же тонкий нос и темные глаза.

– Дядя Юдхаджит говорил, что дедушка поправляется.

– Когда он это говорил?

– В письме, несколько месяцев назад. Он пишет мне о том, как живет наша семья в том царстве.

Я представила, как Юдхаджит старательно расписывает для Бхараты жизнь всех наших братьев и их жен, и чуть не рассмеялась. Даже мне не нужно было столько знать о них, если только ничего не случилось.

– Это очень мило, – сказала я. Бхарата положил голову мне на плечо, и я ласково погладила его по волосам.

– Помнишь, как мы в первый раз приезжали в гости? Мой отец тогда был очень болен, поэтому его и не оказалось дома. Потом он немного поправился и прожил еще несколько лет. Но теперь пришел его час – так бывает с каждым.

– Я его даже не знаю, и все равно мне грустно.

Бхарата ведь никогда раньше не сталкивался со смертью, поняла я. Никто из моих сыновей не сталкивался. Ни на поле боя, ни в семье. Боги были милостивы к ним во многих отношениях.

– Всегда грустно, когда кончается чья-то жизнь. Тем более когда это твой дед, даже если ты его никогда не видел.

– Вы с дядей Юдхаджитом будете грустить, – негромко сказал Бхарата. – Я этого не хочу. Не могу себе представить, что буду чувствовать, если мой отец умрет.

– Мой отец уже давно болел. А твой здоров, полон жизни. И ты сильный. Когда придет время, через много лет, ты будешь готов.

Мне хотелось обнять его, но что-то удержало.

– А ты готова? – спросил он.

Я уже долго не видела отца и еще дольше недолюбливала. А теперь, когда встретилась с мамой и узнала, как он ее прогнал, мне было трудно испытывать к нему какие-то сильные чувства. Я была готова, но просто потому, что меня это мало трогало. Однако это был не тот ответ, какой я хотела бы дать своему сыну.

– Да, – сказала я. – Я там уже давно не живу. И ты со своим отцом гораздо ближе, чем я была со своим.

– Но дяде будет очень тяжело. – Голос у Бхараты был задумчивый. – Он мне столько рассказывал о вашем детстве.

– Вот как?

– Да. Знаешь, мы часто шлем друг другу письма. У него в запасе много интересных историй о тебе. Но... В историях о дедушке тебя почти нет. Наверное, у тебя там были другие дела.

Он сумел найти тактичную форму для такого трезвого замечания.

– Пожалуй, верно, – согласилась я.

Не успела я оглянуться, как мы уже пересекали реку Сарасвати.

– Ты помнишь, что здесь произошло с Рамой? – спросил Бхарата, когда мы проезжали. – Я всегда знал, что он особенный, но до того случая не понимал, что это благословение.

– Помню, – тихо сказала я.

Бхарата, кажется, был в настроении поболтать.

– Надеюсь, мы вернемся к коронации. Это будет грандиозное событие.

– Что ты хочешь делать, когда Рама станет царем? – спросила я.

Бхарата пожал плечами.

– Что угодно, к чему он сочтет меня пригодным. Думаю, я мог бы стать советником в его Мантри Паришаде. Но у него не будет особой нужды в помощниках.

– Пожалуй, – пробормотала я. Я не могла понять, что это – хитрость или истинные чувства Бхараты. Как бы то ни было, мне было грустно слышать, что Бхарата отказался от честолюбивых намерений, которыми делился со мной во время прошлой поездки в Кекайю: стать лучшим в чем-то, хорошим раджой. Бхарата тоже сделался для меня незнакомцем – не столько моим сыном, сколько братом Рамы.

С каждым днем сердце у меня колотилось все сильнее. Время уходит. Время уходит... Луна над головой становилась все круглее и круглее, пока лишь маленький краешек не остался затемненным, – и на следующее утро перед нами показался город Кекайя.

У ворот нас встретил запыхавшийся Юдхаджит.

– Еще чуть-чуть, и было бы поздно, – сказал он, схватил меня за руку и потащил через весь дворец, как когда-то в детстве. Бхарата шел следом.

– Он что, правда так плох? – выдохнула я, спотыкаясь на онемевших ногах. Юдхаджит, не отвечая, вел нас по извилистым коридорам, пока мы не оказались у простой деревянной двери.

Раджа Ашвапати лежал в маленькой спальне, опираясь спиной на несколько подушек. Лицо у него было пепельно-серое, и весь он как-то усох. Ашвин стоял у его кровати. При нашем появлении он поднял глаза и слабо улыбнулся.

– Кайкейи здесь, отец, – тихо сказал он.

– Кайкейи?

Губы отца едва шевелились.

Его голос превратился в шепот, в бледную тень величественного тона в зале совета. Мне стало почти жаль его.

– Я здесь, отец.

Я вошла в полутемную комнату и приблизилась к постели отца, мой сын и Юдхаджит – следом.

– Давно не виделись.

– Да, да.

Он поднял руку и слабым жестом поманил меня ближе. Я наклонилась, чтобы расслышать, что он говорит.

– Ты была хорошей дочерью, – прошептал он. – Хорошо исполняла свой долг перед царством, и скоро наша кровь взойдет на трон Косалы. Я горжусь тобой, Кайкейи.

– Спасибо, отец.

Его похвала смутила меня. Хоть я и не желала этого, хоть и говорила себе, что мне все равно, что он думает, его слова согрели мне сердце. Чутье толкнуло меня войти на Плоскость Связи, где я обнаружила более толстую, чем ожидалось, блестящую белую нить, соединяющую нас, как-то очень ярко выделяющуюся на тусклом фоне. Мне стало стыдно за радость, расцветшую в груди.

– Как твои дела? – глупо спросила я, желая сменить тему.

– Умираю. – Он издал смешок пополам с кашлем. – Надеюсь, скоро.

Я склонила голову.

– Время пришло, и я готов. Не тревожься. Но, Кайкейи, я должен тебе кое-что сказать.

Его рука нашла мою, и он сжал ее из последних сил.

Я подняла глаза на Юдхаджита, но он казался таким же растерянным.

– Твоя мать... – прошептал отец, и я отшатнулась в испуге. Откуда он узнал? Я не стану просить прощения за то, что виделась с ней, даже ради того, чтобы утешить умирающего! Он пробормотал что-то еще, но я не расслышала. Я присела на край кровати и осторожно приложила ухо к самому рту отца. – Это была моя вина.

Должно быть, я ослышалась? Но нет.

– Моя вина, – повторил он.

Я вглядывалась в его лицо. Кожа на нем казалась тонкой и сухой. Глаза были влажными. Я никогда не видела, чтобы отец плакал, – даже представить себе не могла, что такое возможно. Чувство вины вызвало у него слезы. На мгновение я застыла на месте, как громом пораженная. Но, может, мне удастся смягчить его боль. Я приблизила губы к его уху.

– Она жива и счастлива. Я видела ее.

Он слегка повернул голову в мою сторону.

– Видела?

– Да. – Я послала легкий намек на радость по нашей связи и оглянулась на остальных. Мой взгляд остановился на Бхарате. – Вот твой внук, – сказала я, жестом приглашая его выйти вперед. – Мой сын.

Бхарата сложил руки вместе и склонил голову.

– Для меня большая честь познакомиться с тобой.

Глаза Ашвапати загорелись, и в них на мгновение появился слабый отблеск его прежнего.

– Чудесный мальчик.

– Да, это так.

Гордость и печаль сдавили мне грудь.

– Возьми меня за руку, дитя, – велел Бхарате мой отец.

Бхарата взял его исхудавшие пальцы в обе ладони.

Отец вздохнул и опустился на кровать. Я оглянулась в тревоге, но Ашвин покачал головой.

– Он снова заснул. Это случается все чаще и чаще. – Он встал рядом и положил два пальца под подбородок отца. – Пульс слабеет.

Юдхаджит обнял меня за плечи, и мы молча стояли рядом. Даже Бхарата не шевелился, пока мы не сводили глаз с отца. Дыхание раджи Ашвапати выходило из горла с хрипом, такое медленное, что за это время я успевала вздохнуть пять или шесть раз, и вот наконец его грудь перестала вздыматься.

Ашвин еще раз проверил, не бьется ли сердце, но пульса не было.

Юдхаджит положил руку отцу на глаза и произнес короткую молитву. Так умер мой отец.

Я не стыжусь признаться, что смерть отца мало подействовала на меня. Он уже состарился, а любви между нами не было. Но то, как он умер на наших глазах, отразилось на всех, на какое-то время омрачив нашу жизнь. Наша маленькая компания скромно поужинала в личных покоях Юдхаджита, после чего я сразу же отправилась в постель, переоделась и легла в одиночестве. Больше часа я смотрела в потолок, не в силах сомкнуть глаз, боясь, как бы не провалиться в странные и пугающие кошмары.

И тут в дверь постучали. Это был не просто стук, а ритм. Три удара, с акцентом на третьем.

Он постучал еще раз, на этот раз чуть громче – видимо, хотел разбудить меня. Я выскользнула из постели и отстучала ответный сигнал. За дверью раздался тихий смех, я открыла и впустила Юдхаджита.

– Что такое? – спросила я.

Он обнял меня и крепко прижал к себе.

– Ничего. Я соскучился по тебе.

– Ты пришел в мою комнату, потому что соскучился?

Я подвела его к кровати и села на нее, скрестив ноги. После минутного колебания брат уселся рядом.

– Нет, конечно.

– Тогда что? Выкладывай.

Я ткнула его в бок.

Он почесал затылок, поглядел мимо меня на стену, и наши синие узы дрогнули. Я приготовилась к дурным вестям.

– Я написал в своем письме, что нам будет что обсудить, – сказал наконец Юдхаджит.

– Да, – согласилась я. – И нам действительно есть что обсудить. У меня тоже есть новости для тебя.

Я хотела рассказать ему о нашей матери. Может, его и разозлит то, что у нее теперь новая семья, новая жизнь без нас, но он заслуживает возможности съездить повидаться или послать за ней.

– Тогда позволь мне первому рассказать тебе о том, что я хочу обсудить. Ты помнишь обещание Дашаратха? То, которое ты вытянула из него, прежде чем согласилась выйти замуж?

Я кивнула.

– Конечно. Я заставила его поклясться, что мой сын, если он у меня родится, будет наследником престола. Но все изменилось. Я освободила его от этой клятвы.

– Это было не твое право – освобождать его, – мягко сказал Юдхаджит. – Раджа Дашаратх дал эту клятву не тебе, а нашему отцу – ведь именно отец выдавал тебя замуж.

Его слова доносились до меня словно откуда-то издалека, и я с трудом улавливала их смысл.

Если бы могла поверить, что боги проявляют какой-то особый интерес к моей жизни, то решила бы, что они и есть причина моих горестей. Какая еще может быть причина у того, что моя семья вновь и вновь приносит мне несчастья? Как может Юдхаджит говорить мне это сейчас, после всего, что произошло?

– Отец мертв, – осторожно сказала я, – так что это уже не имеет значения.

– До нас дошли вести о предстоящей коронации Рамы. – Юдхаджит смотрел на свои колени, не замечая моей боли. – Отец услышал об этом и очень разгневался. Он заставил меня поклясться, что я добьюсь того, чтобы Бхарата занял трон. Я дал клятву. Богам.

И снова оказалось, что мои желания не имеют никакого значения. Это было почти непостижимо, что мое мнение так мало весит, и все же мне сделалось неловко за свое удивление. Неужели я правда верила, что все изменилось? Годы и годы труда ради того, чтобы получить право голоса, чтобы меня уважали, – а брат по-прежнему чтит слова мужчин, но не мою волю.

– Зачем же ты пообещал такое? – спросила я, комкая в волнении простыню.

– Это насмешка над нашим царством – позволить нарушить столь важную клятву у всех на виду и с такой легкостью. Я не могу этого допустить.

– Посмотри на меня, – велела я. Он медленно поднял глаза, и наши взгляды встретились. – Косала не твое царство. Все это не имеет к тебе никакого отношения.

– Кайкейи, ответом на столь вопиющее нарушение клятвы будет война.

Непреодолимая печаль пронизывала нашу с ним связь. Из-за смерти Ашвапати или из-за того, что Юдхаджит грозит войной царству своей сестры?

– Я могу попытаться сделать так, чтобы Дашаратх остался на троне еще на несколько лет, – предложила я. – Он ко мне прислушивается и доверяет. Это даст тебе время, чтобы успокоить свой двор?

Я не пыталась обращаться к Дашаратху напрямую: власть Рамы над ним была так сильна, и я не хотела ставить под угрозу наши отношения. Но теперь стоило рискнуть, чтобы попытаться остановить это безумие. К тому же такая отсрочка была бы полезна и для Косалы.

Юдхаджит окинул меня недоверчивым взглядом.

– У нас есть дипломаты при вашем дворе, и они передали, что Дашаратх твердо намерен уйти на покой. И даже если он не уйдет, это будет лишь отсрочкой неизбежного. Его выбор наследника очевиден, как очевидно нанесенное оскорбление.

– Что ты хочешь сказать?

– Я дал клятву, – ответил Юдхаджит. – Мне не хочется причинять тебе боль, но я обязан прислушаться к своим советникам и обеспечить уважение к своему царству. Если Бхарата не взойдет на трон, быть войне.

Я не могла поверить в то, что он говорит. Война ради того, чтобы юноша, который даже не хотел занимать трон, мог исполнить чужие желания!

– Клятва Дашаратха была дана мне. Это я потребовала ее.

Но, возражая, уже сама понимала, что это не имеет значения. Если мой отец и его царство хотели, чтобы Юдхаджит это сделал, и он согласился с ними, то, что бы я ни сказала, войну это не остановит.

– Я не допущу, чтобы Кекайю считали слабой.

– Ты можешь изменить мнение людей, – настаивала я.

– Кайкейи, как ты можешь мириться с тем, что твой муж нарушил первое же обещание, которое тебе дал? Ты – и вдруг...

– Юдхаджит, он не нарушал своего обещания. Я согласилась освободить его от него, тщательно все обдумав. Это было сделано не по чьей-то прихоти. Пожалуйста, умоляю тебя. Подумай, что будет с нашими царствами, если ты это сделаешь.

– Защита нашего рода важнее, – возразил Юдхаджит.

Я изумленно смотрела на него: наша связь затрепетала от его убежденности.

Когда-то я думала так же, как он. Но, глубоко погрузившись в жизнь людей Косалы, давно изменила свое мнение. Возможно, Юдхаджит никогда не испытывал подобного: он был таким же отстраненным от своего народа раджой, как наш отец. И все же он стал царем, несущим ответственность за своих подданных, и не должен был так себя вести.

– Наш народ – вот что имеет значение. Как ты можешь говорить такое?

– Кайкейи, есть разница между тобой и простым человеком на улице. Конечно, для меня каждый имеет ценность, но ты моя сестра. Я всегда буду любить тебя больше, чем других, и стремиться защитить тебя в первую очередь.

Я пыталась найти ответ – хоть что-то, что способно его тронуть, – но мы зашли в тупик. Когда-то наши страсти вызвали бурю, теперь, как видно, его бесстрастие уничтожит нас вовсе.

– Пожалуйста, Юдхаджит! Услышь то, что я говорю: ты меня не защищаешь.

Я смотрела брату в глаза, всеми силами желая, чтобы он понял.

– Мне жаль, – повторил он, и, вероятно, так и было. – Но другого выхода нет. Даже если ты считаешь, что это неправильно, я знаю, что должен сделать.

– Выходит, так? Или Бхарата сядет на трон, или мы будем воевать?

– Да, – ответил Юдхаджит так твердо, что сомнений не осталось. – Так.

Глава 33

Обратно в Айодхью я ехала словно в оцепенении. Однажды проснулась ночью и повернулась, чтобы посмотреть на своего сына – лицо у него во сне было таким спокойным и открытым, что я едва не расплакалась. И уже открыла было рот, чтобы спросить его: «Хочешь ли ты стать раджой вместо своего брата?» – но опомнилась и только провела пальцами по его волосам. Лицо, и без того совсем детское, расплылось в сонной улыбке. На мгновение стена, которой я пыталась окружить свое сердце, опасно задрожала, но я отвернулась, и это чувство прошло.

Мы приехали в город всего за два дня до коронации, но меня это почти не волновало. Если мне удастся переубедить Дашаратха, меня возненавидят так, как ни одну женщину в этом царстве. И Бхарата тоже, а народ возненавидит его – за то, что занял трон. К тому же нужно было еще убедить Дашаратха. Я понимала: вполне может случиться так, что я разорву нашу связь, разрушу наши отношения и все равно не смогу посадить Бхарату на трон.

Но был один человек, который мог переубедить Дашаратха, тот, кто мог остановить эту катастрофу.

Я застала Раму в редкий момент: он находился в своих покоях. Там было чисто и пусто: ничего, кроме самой необходимой мебели. Едва увидев, сын бросился ко мне с объятиями.

– Мне так жаль, – сказал он. – Очень жаль твоего отца. Как Бхарата?

Его вопрос вселил в меня надежду.

– Расстроен, конечно. Но он не был близок с моим отцом, и его горе со временем утихнет.

– У тебя очень печальный вид, – сказал Рама. – Хочешь чего-нибудь? Воды? Путь ведь был долгий.

Я покачала головой.

– Рама, мне нужно поговорить с тобой кое о чем. О троне.

Я словно уронила искру в масло. Весь облик Рамы сразу изменился, стал жестким.

– Ты только что вернулась, похоронив отца, и сразу заводишь разговор об этом?

– Послушай меня, – сказала я, вкладывая в эти слова весь оставшийся во мне огонь. Рама помолчал, а затем кивнул, давая мне знак продолжать. – Давным-давно твой отец дал моему отцу клятву. О том, что сын, рожденный мной, станет царем.

Рама открыл было рот, но я продолжала:

– Я отказалась от этого обещания много лет назад. И была счастлива, что ты, мой сын, станешь раджой. Но не знала, что мой отец помнит об этом обещании и потребует сдержать его.

Голос у меня дрогнул, и Рама положил мне руку на плечо. Этот маленький жест согрел меня. Я накрыла его руку своей.

– Перед смертью отец заставил моего брата, раджу Кекайи, дать обет. Пообещать богам, что он добьется от твоего отца исполнения клятвы. Добьется, чтобы Бхарата стал царем. – Рука Рамы на моем плече напряглась, но он не убрал ее. Я посмотрела ему в глаза. – Если Дашаратх не выполнит свое обещание, Кекайя пойдет на нас войной. Рама, я бы предпочла, чтобы все было иначе. Но ты должен позволить Бхарате занять трон.

Рама опустил голову. Это была тяжелая просьба, я видела это по тому, как сжались у него челюсти. И стала представлять, что может случиться дальше. Мы вместе пойдем к Дашаратху. Тот, конечно, будет потрясен и встревожен, но примет все, если это будет исходить от Рамы. И тогда...

– Нет. – Взгляд Рамы встретился с моим, и в его глазах горел огонь. Рука упала с моего плеча. – Прости, ма, но я не могу этого сделать.

Внутри у меня все оборвалось. Хрупкая надежда, которую я возлагала на Раму, рухнула. Он даже думать об этом не хочет.

– Рама, речь идет о войне. Не с ракшасами или асурами, а с другими людьми. Невинными людьми, которые поклоняются тем же богам, что и мы.

Я ждала его ответа, слыша, как отдаются в ушах удары сердца.

– Это было бы неправильно, – сказал Рама после долгого раздумья. – Народ Косалы хочет, чтобы я стал царем. Я не могу подчиняться прихотям чужого царства. Мы не настолько слабы.

– Избегать войны – это не слабость, – сказала я, и голос у меня сорвался. Слезы навернулись на глаза, и я не стала их сдерживать. – Это самое большое проявление силы – избежать ненужного кровопролития.

– Ма, пожалуйста, не плачь, – мягко сказал Рама. Но не сделал никакой попытки утешить меня. Он даже отступил на шаг, словно стараясь отгородиться от моих чувств. – Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Возможно, Айодхье будет полезно столкнуться сначала с другим царством. Чтобы увидеть свою силу. Ты должна понять: это божественный замысел. Ничто не может его нарушить.

– Что может быть божественнее, чем предотвратить смерти и разрушения? – спросила я с мольбой в голосе. Сложила руки перед собой и протянула их вперед, словно просительница. – Я вдыхала смрад поля боя, Рама. Видела, как умирают люди. Я отнимала жизни. Это убедило меня, что спасти их – лучшее, что можно сделать.

– Война приносит разрушения, но и славу. Ты же знаешь, – ответил Рама, слегка покачав головой. Он был спокоен, отстранен, будто все это его не трогало. Видеть это было больнее, чем стоять под обжигающим жаром пламени Бхандасуры. Я считала Раму незрелым, неподготовленным, но эта готовность поставить под удар все царство ради собственного возвышения была для меня внове. Это был провал – мой провал. И теперь из-за него оба царства, которые я люблю, вступят в войну.

Разрушения, которые могут принести друг другу два больших государства, огромны. Если бы Рама видел то, что я испытала на поле боя, видел, как его отец едва не погиб, возможно, он не был бы столь нетерпелив...

И тут меня осенило. В тот день, много лет назад, я спасла жизнь Дашаратху.

Взамен он пожаловал мне два дара.

Рама продолжал говорить о блеске воинской славы, пытался убедить меня. Но сейчас некогда было раздумывать о порочных честолюбивых мечтаниях моего сына. Я подняла руку, и поток слов прекратился.

– Прости, что заговорила об этом с тобой, – сказала я. – Вижу, тебя не переубедить. Прости.

Я вышла, не оглянувшись.

Мантхара ждала меня в покоях, и, когда я увидела ее знакомую фигуру в привычном сари из мягкого хлопка, слабо пахнущего мятой, меня прорвало. История о том, что произошло с Юдхаджитом, выплеснулась сама собой, а потом и мой разговор с Рамой.

– Но я могу использовать один из своих даров, чтобы посадить Бхарату на трон. Не допущу этой войны, – закончила я. Говоря это, я уже чувствовала, что приняла правильное решение. Какая-то власть у меня еще оставалась.

Мантхара несколько долгих мгновений обдумывала мои слова.

– Это хорошо придумано, – сказала она наконец. – Но сразу после первого дара ты должна попросить у Дашаратха и второй. Попроси его короновать Бхарату, а затем сохранить причину в тайне от всех остальных. Никто не узнает, и никто не будет тебя винить.

Мантхара всегда была предана мне, а не Косале, и обычно я находила в этом большое утешение. Но если я поступлю так, как лучше для меня, то причиню мужу слишком сильную боль.

– Дашаратху будет больно, если он не сможет сказать, почему так обошелся с Рамой, – возразила я. – Я так не могу.

– Можешь и сделаешь, – сказала Мантхара. – Если хочешь сохранить хоть какую-то власть в этом царстве. Если хочешь, чтобы твой сын спокойно занял трон.

– Я не хочу... – начала я. Но слова застряли в горле. Мне не хотелось причинять боль мужу. Я любила Дашаратха. Он был мне дорогим другом, и я никогда не пожелала бы ему зла. Но так или иначе причиню ему боль, когда воспользуюсь своим даром. Теперь, когда Мантхара напомнила о необходимости хранить это в тайне, можно было вообразить, что случится, если станет известно о том, что это я вынудила Дашаратха посадить Бхарату на трон. Я стану изгоем, и Совету женщин придет конец. Те прихлебатели, что вьются сейчас вокруг Рамы, будут рады окончательно разрушить мою пошатнувшуюся репутацию.

И поэтому, даже радуясь тому, что у меня есть средство избежать войны, я понимала, что, заявив права на свой дар, разорву семью на части. Я тревожилась о Дашаратхе, но и о Раме. Я не могла рассказать ему об этом заранее: он попытался бы мне помешать. В глубине души я чувствовала себя виноватой в том, что лишаю его этой возможности.

В ту ночь я крадучись дошла по коридорам дворца до покоев Ситы.

В ее комнатах было тихо, через открытую дверь на веранду веял легкий ветерок. Сита сидела там спиной ко мне. Перед ней было такое яркое сияние, что мне пришлось закрыть глаза. Даже сквозь веки эта яркость жгла глаза, и я поняла, что стою перед божеством. Я и раньше ощущала эту непостижимую силу.

Через несколько мгновений тяжесть божественного присутствия ослабла. Открыв глаза, я сморгнула, прогоняя мелькающие черные точки, и увидела только Ситу. Она повернулась на табурете лицом ко мне.

– Я сожалею о твоем отце, – сказала она.

– Спасибо. – Я сделала шаг к ней. – Надеюсь, не помешала?

– Я просила их остаться, – сказала Сита. – Предлагала им поговорить с тобой, но... они не захотели.

– Что ж, это не новость.

Я попыталась улыбнуться, но у меня едва получилось скривить губы. Сита тоже отмечена богами, однако они открыто говорят с ней.

– Все не так. – Сита поднялась на ноги, глядя на меня умоляющими глазами. – Они просто пытаются мне помочь.

– Я тоже. Не нужно притворяться. Они никогда не хотели иметь со мной никакого дела.

Сита отвела взгляд.

– Это не значит, что ты им не нравишься. Они говорят, им нет смысла с тобой разговаривать, потому что ты их не слушаешь. Говорят, тебя волнует только то, что перед тобой, и ты не можешь прозреть грядущее.

Правду сказать, меня мало волновали боги, и все же нелегко было вынести мысль о том, что они могут игнорировать и оскорблять меня. Но я пришла сюда не затем, чтобы выслушивать уничижительные замечания богинь.

– Как ты тут жила, пока меня не было? – спросила я.

Сита вновь отвела взгляд.

– Я хочу быть хорошей женой, – сказала она наконец. – Но кажется, никогда не буду достаточно хороша для Рамы. Я только что плакала – вот почему они пришли ко мне. Они гораздо добрее, чем может показаться.

У меня упало сердце. Попытка посадить Бхарату на трон перечеркнет и жизнь Ситы, а если между ней и Рамой и сейчас не все гладко...

– Что случилось?

Губы у Ситы скривились.

– Он весь поглощен подготовкой к битве с асурами, а от всех остальных дел царства отстранился. Иногда по ночам я вижу, как он мечется, не в силах заснуть, потому что во сне его преследуют демоны. Я сказала ему, что здесь нет ни асур, ни ракшасов, а он ответил: «Другие мужчины не просят поддержки у своих жен, а просто приказывают. Возможно, и мне пора этому научиться». Я думала, это шутка. Но он сказал, что один мудрый человек научил его: несогласие с богами – это содействие злу, – и что он не допустит такого среди близких ему людей. – Слова лились из нее потоком. – Я хочу помочь ему избавить этот мир от зла, если смогу. Но боюсь, что он этого не видит.

В любое другое время мысль о том, что мой милый, нежный сын вырос в мужчину, который так относится к своей жене, привела бы меня в смятение. Но я должна была предотвратить войну, а не поддаваться чувствам.

– Как ты думаешь, было бы лучше, если бы он повременил с коронацией? До тех пор, пока не будет лучше готов? – спросила я наконец. – Возможно, я найду способ это сделать.

Это была ошибка. Губы Ситы сжались в прямую линию.

– Рани Кайкейи, я ценю то, что ты пытаешься сделать для меня. Но не хочу гневить его еще больше. Я сама должна убедить его, должна полюбить так сильно, чтобы он начал слушать меня. По крайней мере, в этом богини правы. Ты не сможешь мне помочь.

Назавтра рано утром, когда я потягивалась, готовясь к новому дню, раздался стук в дверь.

Снаружи стояла Сита, и ее глаза были полны слез.

– Что случилось? – спросила я, жестом приглашая ее войти. Как только дверь захлопнулась, слезы потекли по ее щекам.

– Он разгневался, – сказала она, стараясь говорить ровным голосом. – Рассказал, как ты пришла к нему с просьбой отказаться от трона за два дня до коронации. Я говорила, что ты, наверное, устала, а может, просто оговорилась, и... и он не мог поверить, что я виделась с тобой и защищаю тебя. – Она встала, крутя в пальцах конец косы. – Он сказал, что один из друзей учил его: мол, если он не будет держать меня железной рукой, я никогда не буду его слушаться. Тогда это не показалось ему хорошим советом, но, видимо, он ошибался.

Это был просто дурной сон. Ничего другого быть не могло. Рама был упрямым, возможно, легковерным, но таким он себя еще ни разу не показывал. Железная рука! Не требовалось большого воображения, чтобы понять, что это значит. Мне хотелось плакать, хотя это случилось не со мной, а с Ситой.

– Что я могу сделать?

Голос у меня дрожал. Мне не хотелось верить, что мужчина, а тем более бог, способен ударить женщину. Но, возможно, для Рамы Сита – просто смертная, которая стоит у него на пути. И, возможно, в чем-то он больше человек, чем бог. Как могло столько всего измениться за одну ночь?

Сита взяла мою руку в обе ладони.

– Ты... Я хочу сказать... прошлой ночью...

Она раз за разом сбивалась и начинала снова, и я сжала ее пальцы.

– Ты можешь сказать мне все что угодно, Сита.

– Ты действительно можешь ему помочь? Не дать ему сделать это?

Я не представляла, как восхождение Бхараты на трон поможет Сите. Нет. Я должна сделать что-то еще. В голову пришла мысль: я могла бы отослать Раму из дома, подальше от того бремени, которое не дает ему покоя. Бремени, которое превратило его из доброго мальчика в человека, готового пожертвовать своими подданными ради того, чтобы занять трон. Трудно было придумать, как вынудить его уехать на долгие годы, – но, возможно, там он сможет спокойно продолжать свою божественную войну, не причиняя никому вреда. А когда истощит силы в этом безумном предприятии, сможет вернуться тем человеком, который нужен Косале.

– Я подумаю, что можно сделать, – сказала я.

Сита ушла с легкой улыбкой надежды на губах, и только тогда я позволила себе осесть на пол и отдаться сердечной боли. Я вырастила сына, который способен угрожать женщине. Он намекал на насилие по отношению к ней. Это было горе, над которым даже плакать невозможно, – полный, безнадежный крах. Я сидела, прислонившись к двери, пока бедра не свело судорогой и они не онемели. Только когда в дверь вошла Аша, чуть не сбив меня, я поднялась на дрожащие ноги и пошла пытаться исправить то, что еще можно.

* * *

Какое-то чутье привело меня к тренировочной площадке.

Рама стоял один, спиной ко мне, с луком в руках, и пускал в цель стрелу за стрелой.

– Ма, – сказал он, не поворачиваясь. – Ты будешь любить меня, если я сделаю что-то ужасное?

– Конечно, – ответила я, понимая, к чему он ведет. – Но сердиться на тебя тоже буду.

Он обернулся. Глаза у него были красные, будто от слез, и мне, несмотря ни на что, захотелось обнять его и прижать к себе. Но порыв прошел: это уже не был ни тот малыш, которому я пела колыбельные, ни тот мальчишка, с которым играла в салки во дворе.

– Вижу, ты знаешь. Что я сказал Сите.

– Да. – Мне хотелось утешить его, но он этого не заслужил. Я сцепила руки за спиной. – Я разочарована в тебе, Рама.

– Я не подумал, – прошептал он. – Не знаю, что на меня нашло. Просто... я чувствую такую тяжесть. Бремя моей цели давит невыносимо. И мне нужна была твоя помощь, поэтому, когда мы с тобой поговорили и я понял, что ты в меня не веришь, я просто... сорвался. Мне так жаль, что я так поступил... Что я так сказал.

Он пристыженно опустил голову с покаянным видом, но этого было мало, да и поздно уже. Потому что теперь я видела, что история повторяется. Чувствуя давление, Рама выходил из себя. Он подвергал людей опасности. Он поступал так со мной, со своим братом, а теперь и с Ситой.

– Пожалуйста, ма, – говорил Рама. – Ты должна мне поверить.

Но это звучало словно с далекого расстояния. Я уже слышала, как мужья говорят такие слова. Слышала годами, с того времени как мы создали Совет женщин.

– Я верю, что ты сожалеешь, Рама, – сказала я. – Но ты уже много раз просил прощения и не впервые так себя ведешь. Ты угрожаешь людям, когда чувствуешь, что теряешь контроль. Так нельзя.

– Я знаю. – Несколько мгновений мы стояли молча, а потом он поднял голову. – Когда стану раджой, будет лучше. Тогда я наконец смогу исполнить свое предназначение.

– Нет. – Лицо у него стало растерянным, но я покачала головой. – Когда ты станешь раджой, ответственности у тебя только прибавится. Нельзя так относиться к своей семье, и никакая цель тут не оправдание. Неужели ты не понимаешь?

Брови у него сошлись на переносице, и я почувствовала, как в нем нарастает досада.

– Я понимаю, что поступил нехорошо. Конечно, понимаю. Но ты слишком сердишься. Моя цель гораздо важнее. И я не понимаю, почему ты с таким пылом защищаешь Ситу, но не защищаешь мир, который, как я тебе уже говорил, пострадает от грядущего нападения. Почему ты не волнуешься об остальных?

– Ты ошибаешься, Рама. И мне грустно, что ты этого не видишь.

– А ты? – возмущенно спросил Рама. – Или ты видишь только то, что хочешь, чтобы не менять свою благополучную жизнь? Мне кажется, что ты бросаешь меня, ма.

Голос у него слегка дрогнул при этих словах, и мне пришлось напомнить себе, что нужно держать сердце в узде.

– Не перекладывай вину на меня, – сказала я. – Грех совершил ты, а не я.

Однако, произнося эти слова, я тут же вспомнила, как давным-давно дала ему пощечину. Неужели это я приучила его к насилию? Нет. Это не только моя вина.

– А отвернуться от сына разве не грех? Мой наставник говорил, что ты ослеплена, что тебе безразлична воля богов, но до сих пор у меня не было причин в это верить.

– Опять? – перебила я. – Ты знаешь, что мудрец Вамадева проклял свою невинную жену? Обрек ее на жизнь в виде каменной статуи?

– О чем ты говоришь? Жена мудреца Вамадевы изменила ему с другим мужчиной. Она солгала ему. Он проявил милосердие и не убил ее.

– Как ты можешь в это верить? – Я думала, может, когда Рама узнает правду, он взглянет на это дело иначе. Но Вамадева и тут опередил меня. – Ты считаешь, что женщину нужно убить за неверность?

– Ты-то, может, и не такая, ма. Но ты же знаешь, что большинство женщин несут миру только слабость.

Меня словно лошадь ударила копытом в грудь – с такой силой, что пальцы свело от боли. Все кончено. Мне не достучаться до Рамы.

Его цель была внушена ему безумцем. Я должна защитить его от самого себя, защитить от него других. Должна снять с него это бремя ответственности и дать ему возможность осознать ошибочность своих поступков. И сделать это он должен там, где не сможет причинить вреда другим.

Я должна изгнать Раму.

Когда солнце начало садиться, я нашла Дашаратха в его комнате за столом, где он писал письма. Вид его подействовал на меня как удар кинжала. Я знала, что должна поступить именно так, но все равно – лишиться дружбы Дашаратха будет страшным ударом. Много лет он был моим неизменным спутником, умевшим снимать груз с моей души, несмотря на тяжелую корону, которую носил сам. А теперь я его раздавлю. Я знала, что после этого никогда больше не услышу его смеха, не увижу его чудесного веселья, не спрячусь в его утешительных объятиях, – и при этом буду видеть его каждый день и жить с тем, что сделала.

– Кайкейи, мне очень жаль, – сказал он, едва я вошла. В этот момент его доброта казалась проклятием. – Я был так занят сегодня, но хотел послать за тобой. Все наше царство скорбит о твоей семье.

– Спасибо.

Я вся одеревенела, когда он обнял меня. Я не могла позволить себе даже этой маленькой радости, иначе у меня не хватило бы решимости.

– Что-то случилось? – спросил Дашаратх. Неподдельное беспокойство отдавалось дрожью в нашей ослабевшей связи, и на мгновение горечь того, что предстояло сделать, стала выше моих сил. Я глубоко вздохнула и вновь набралась твердости.

– Я пришла заявить права на свои дары.

Дашаратх в замешательстве нахмурился, а затем его лицо разгладилось.

– Ах да, твои дары! Я же наградил тебя за службу в битве с Самбарасурой.

– Да, мой раджа.

– Так ведь в этом нет нужды. Все, чего ты пожелаешь, я и так дам. Ты же знаешь это, Кайкейи.

– Знаю, – сказала я. – Но не это.

Он вгляделся в мое лицо, а затем отступил назад.

– Что это значит?

Я сглотнула.

– Это касается Рамы. Он не готов взойти на трон.

На лице Дашаратха отразился ужас, и голубая цепь на Плоскости Связи – такая толстая, каких я еще не видела, – сдавила ему горло.

– Нет, Кайкейи. Он готов и завтра получит корону.

– Тот, кто обращается со своими подданными как с разменными монетами, не должен становиться царем.

Мне хотелось, и уже не в первый раз, рассказать ему обо всем: о магии Рамы и моей, о признании Раваны. Может, если бы я не скрыла этого от Дашаратха, все сложилось бы иначе? Но сейчас ни к чему было рассказывать ему об этом: ведь я своими глазами видела, что происходит, когда я пытаюсь хоть полусловом намекнуть о власти Рамы. Влияние Рамы на Дашаратху было сильнее моего.

– Пожалуйста, умоляю тебя, отложи церемонию.

Я всеми силами напрягла нашу связь.

– Не отложу.

Он держался как солдат, хотя уже больше десяти лет не бывал в бою. Все тело у него каменно застыло, и он смотрел на меня как на врага.

– Тогда, раджа Дашаратх, я прошу у тебя два дара. Во-первых, ты должен изгнать Раму за пределы наших границ на десять лет.

Дашаратх смотрел на меня без всякого выражения, словно не мог поверить в мои слова. Я, словно откуда-то со стороны, наблюдала, как на его лице постепенно отражается боль, когда он осознает, что все это происходит наяву. В ужасе я уже почти готова была взять свои слова обратно, сделать вид, что пошутила. Но я ничего не сказала, и мы оба рухнули в пропасть.

– Нет, нет, я не могу, нет! – твердил Дашаратх снова и снова, как молитву.

– А во-вторых, на эти годы ты должен отдать трон Бхарате. Вот каких даров я прошу у тебя.

– Нет! – крикнул он, и я вздрогнула. Но даже теперь не испытала страха. Я доверяла ему. Любила его. Пусть и сожгла все это дотла, память о том, что было между нами, не так-то легко стереть.

Он схватил меня за ворот блузы и опустил голову.

– Пожалуйста, Кайкейи. Ты ошибаешься. Пожалуйста, не проси меня об этом.

Его тело сотрясалось от рыданий, и он, несмотря ни на что, прижимался ко мне.

На мои глаза тоже навернулись слезы.

– Дашаратх, пойми. Он не готов. Иначе бы я не просила. Когда побудет какое-то время один, избавится от своих недостатков, он сможет вернуться и править.

Голос у меня, когда я вырывала сердце своего мужа, был удивительно ровный.

– Кайкейи, ты сама не понимаешь, о чем просишь. Я не вынесу этого.

Каждое слово вырывалось у него из груди так, словно причиняло физическую боль.

– Назови мне хоть одну причину, по которой Рама должен стать раджой прямо сейчас, – сказала я. – Хоть одну вескую причину, и я с радостью возьму свою просьбу обратно.

Дашаратх наконец поднял на меня глаза, обведенные красной каймой, и я увидела в них отчаяние.

– Я сердцем чувствую, что так будет правильно. Ты же не станешь просить меня пойти против моих самых искренних убеждений?

Я видела это чувство в сердце – видела, как оно сдавливает ему горло, не давая ни на шаг отступить от его воли.

– Стану, – прошептала я. – Ты уже нарушил одно такое обещание, данное мне. Кекайя не забыла об этом. Мой брат не забыл. Он грозит войной, если ты не исправишь содеянное. Ты же не станешь навлекать войну на свой народ нарушением клятвы?

Дашаратх покачал головой, словно не слыша моих слов, и вся надежда на то, что мой муж хоть немного образумится, угасла.

– Пожалуйста, – взмолился он, и я почувствовала, как слезы беззвучно катятся по моему лицу. Но теперь я уже не могла отступить.

– Дашаратх, я говорю о войне. Ты дал клятву моей семье. Ты дал клятву богам. Твое слово нельзя нарушить.

В дверь постучали, но Дашаратх, уже почти не в себе, лишь обхватил голову руками. Я открыла рот, чтобы ответить, но из него не вырвалось ни звука. Только со второй попытки мне удалось прохрипеть:

– Кто там?

– Кайкейи? – послышался голос Каушальи. Она возникла в дверях и, увидев мои слезы и сидящего в позе отчаяния Дашаратха, бросилась ко мне и схватила за руки. – Что происходит? Кайкейи, это из-за твоего отца?

Я покачала головой, не в силах рассказать ей о том, что только что сделала. Дашаратх поднял взгляд на Каушалью.

– Давным-давно я пообещал этой вероломной женщине, что она в любой момент может потребовать от меня два дара. И вот теперь она пришла за ними.

– Вероломной?

Каушалья уставилась на меня растерянно и даже немного недоверчиво.

– В качестве первого дара она потребовала, чтобы Рама был изгнан на десять лет. А в качестве второго – чтобы Бхарата стал царем вместо него.

Какой бы ни представляла реакцию Каушальи, я никак не ожидала запрокинувшейся в хохоте головы, стонов неудержимого веселья и смеха до слез.

– Это правда, – тихо сказал я.

Смех Каушальи оборвался, когда она вгляделась в мое лицо.

– Что?

Я лишь кивнула.

– Кайкейи! Нет! Почему?

– Прости, Каушалья.

Я протянула руку, но она попятилась так, что вжалась спиной в стену.

– Почему? – повторила она. – Ты так завидовала мне все это время? И теперь мстишь?

– Зависть тут ни при чем. – Мне удалось сохранить ровный голос, несмотря на острую боль. В глубине души, так глубоко, что мне трудно было признаться в этом даже самой себе, я надеялась, что Дашаратх и Каушалья еще могут примириться с этим. Воображала, что наши узы крепки и надежны, что они смогут противостоять божественной силе нашего сына. – Он не готов.

– Ты изменница, – провозгласил Дашаратх, поднимаясь на ноги. – Твои клятвы богам ничего не стоят. Они давно оставили тебя. Не могу поверить, что ты одурачила меня, что я так доверял тебе. Рама был прав. Я не должен был давать женщине столько власти.

– Что?.. – спросила Каушалья, но мы не обратили на нее внимания.

– Ты поклялся мне и богам, – произнесла я слегка дрожащим голосом. – Теперь скажи при Каушалье, пусть она будет свидетельницей. Исполнишь ли ты свои обещания, раджа Дашаратх?

Я вскинула голову и придала своему лицу такое надменное выражение, на какое только была способна. Если они хотят считать меня ревнивой, неверной, погрязшей в гордыне, я дам им то, чего они желают. Так нужно, чтобы довести дело до конца. В последний раз я потянула золотой шнур.

Наша связь, эта великолепная нить, которая привела нас из зала моего отца во дворец Айодхьи, с поля боя в зал совета, а затем к прогрессивному царству, – эта золотая нить, такая важная, такая драгоценная, – разорвалась надвое.

Дашаратх упал на колени, и удар отдался в моем теле. Казалось, если я выйду из Плоскости Связи, мир все равно останется серым. Золотые осколки осыпались на затянутый пеленой пол и исчезли, как последние обрывки сна.

Вместе с ними растаяла частичка моей души.

И Дашаратх – сломленный, усталый, сделавшийся вдруг намного старше своих лет, – прошептал:

– Исполню.

Глава 34

Мой муж упал.

«Это все ты» – было написано на лице Каушальи, когда она бросилась к нему и стала пытаться привести его в чувство. А может, это были просто мои мысли. Казалось, сердце у меня вот-вот разорвется от мучительной боли.

Дашаратх не очнулся.

Каушалья подхватила его под руки, пытаясь сдвинуть с места.

Наконец мои окаменевшие руки и ноги обрели способность двигаться, и я помогла ей уложить Дашаратха на огромное ложе. За этой работой мы молчали, и всякий раз, когда наши руки соприкасались, кто-то из нас отдергивал свою.

Наконец Каушалья нарушила молчание.

– Может, позвать целителя?

Я положила пальцы на шею мужа, под подбородок.

– Да. Но сердце бьется ровно.

Я отвернулась, чтобы не видеть выражения ее лица.

– Кайкейи, – сказала Каушалья. Я не двинулась. – Кайкейи, – повторила она и положила мне руку на плечо. Я отшатнулась, не в силах взглянуть ей в лицо.

– Скажу, что думаю. Я невероятно зла на тебя. Так зла, что готова дать тебе пощечину, вцепиться тебе в глаза.

– Знаю.

Я опустила голову, не в силах вынести ее разочарования. Она вздохнула.

– Ничего ты не знаешь, тупица ты безмозглая. Я в ярости, потому что ты ничего не сказала мне об этом. Ни словом не обмолвилась! Я хочу, чтобы Рама занял трон, и однажды он станет великим правителем. Но я согласна с тобой. Он не готов. Я ничего не могу с этим поделать, почти не могу открыть рот в его присутствии, но ты всегда была сильнее... и я тебе за это благодарна.

Я обернулась.

– Что?..

– Я доверяю тебе как никому другому во дворце, а вот ты мне, как видно, нет.

– Ты сказала, что я тебе завидую, – пролепетала я не в силах поверить, что Каушалья говорит искренне.

Заставила себя снова войти в Плоскость Связи, хотя сердце противилось этому после того, что только что произошло с Дашаратхом. Впервые за почти десять лет мне пришлось мысленно произнести мантру, потому что без этого Плоскость не появлялась.

В потускневшем мире я не увидела никаких признаков обмана, и голубые узы на шее Каушальи были совсем тонкими.

– Я не знала, что и думать. Мне было больно, вот и вырвалось, – сказала она. – Это можно понять, наверное. Я мать Рамы. Думаешь, я не знаю, как он рисуется перед другими мужчинами, когда хочет произвести на них впечатление? Как он одержим войной и готов пожертвовать ради нее чем угодно? Царь должен быть рассудительным, уверенным в себе. Но Бхарата тоже не таков. Что же мне было думать? Это выглядело так, как будто ты печешься не о благополучии царства, а о том, чтобы передать власть своему кровному сыну. – Она слегка улыбнулась. – Но, сколько я тебя знаю, ты только и делала, что помогала другим. Ты спасла жизнь Дашаратху меньше чем через год после вашей свадьбы. А значит, разум говорит, что у тебя должна быть причина сделать Бхарату раджой.

Я обхватила голову руками.

– Много лет назад Дашаратх дал клятву моему отцу. Сказал, что мой сын станет наследником трона. Мой брат узнал о предстоящей коронации Рамы и пригрозил начать войну с Косалой, если Бхарата не получит корону. Но когда я попыталась рассказать об этом Дашаратху, он... почти не слушал.

Каушалья задумалась, широко раскрыв глаза. Через мгновение она обняла меня и ласково прижала к себе, так что мой лоб уперся в ее плечо. Только тут я поняла, что снова плачу.

– Тихо, тихо. Ты должна быть сильной. Хочешь, я все скажу за тебя?

Прежде чем я успела ответить, Дашаратх зашевелился.

– Кайкейи? Каушалья? Что случилось? – Он приподнялся. – Почему я в постели?

При виде Дашаратха я ощутила в груди пульсирующую пустоту на месте нашей связи.

– Нет. – Я отстранилась, вытерла лицо досуха и расправила плечи. – Нет, кто-то должен быть с ним.

Каушалья кивнула.

– Я ужасно зла на тебя, – сказала она вслух, не шепотом, и я поняла, что это правда, даже если она говорит это для Дашаратха.

– Зла? – слабо повторил Дашаратх. – Почему... о нет, нет, нет!

– Ты упал в обморок. Мы послали за целителем.

Я говорила холодно и пыталась сохранить некоторую отстраненность от происходящего. Мое отчуждение почти испарилось, когда я увидела, как ему больно, но теперь настало время быть непреклонной. Ради Косалы и моей семьи.

– Ты плачешь, – сказал он, пристально глядя мне в лицо. – Пожалуйста, скажи мне, что ты передумала. Что поняла, как неправильно поступила.

– Я не передумала. Но прошу тебя, не говори больше никому в нашем царстве, почему принял такое решение. Если все узнают, что оно исходит от меня, они могут отнестись к нему без уважения.

Я знала, что Дашаратх не согласится, и у меня не было никаких рычагов воздействия, никаких уз, на которые можно было бы положиться, – и все же просила его об этом.

Бледнея лицом, он сказал:

– Все царство будет знать, кто в ответе за это преступление. Все царство будет ненавидеть и тебя, и то, что ты с ними сделала.

Это ранило меня больше, чем я готова была признать. Но, как ни больно мне было в этот миг от потери того, что я когда-то делила с Дашаратхом, я и представить не могла, какая потеря последует за этим. Когда пыталась думать об этом, разум протестовал, словно даже помыслить о таком было невозможно.

– Я сказала, что сделала это в интересах всего царства. Даже если не согласен, ты не должен желать мне такой участи. Я твоя жена.

Дашаратх оскалил зубы.

– Ты мне не жена. Я буду чтить те дары, которые пожаловал тебе. Но ты для меня уже мертва.

При этих словах Каушалья подалась вперед, и в ее чертах ясно читался гнев. Я покачала головой, но она все же открыла рот.

– Мне все равно, – сказала я, перебивая ее. Я не позволю Каушалье тоже все потерять. – Оставляю тебя с твоей настоящей женой.

И я стремительно вышла из комнаты, прежде чем кто-то из них успел сказать хоть слово.

Я сидела в своих покоях и плакала. Аша с Мантхарой смотрели на меня. При каждом вздохе у меня сводило живот так, что казалось, будто все внутренности готовы вылететь наружу. Каждый миг я ждала, что сердце вот-вот разорвется. Аша и Мантхара предлагали мне еду, воду, но я не могла заставить себя хоть что-то проглотить. В глубине души я почти желала смерти.

Через какое-то время после моей ссоры с Дашаратхом (я не знала, сколько часов прошло) явился гонец и о чем-то переговорил с Мантхарой. Та сообщила мне, что Дашаратх созвал срочное заседание совета и требует моего присутствия.

Раджа хотел, чтобы я была там, когда он будет обвинять меня.

Аша дала мне прохладную ткань – приложить к покрасневшим глазам, а сама накинула на меня простое серебристое сари, хотя при слабом свете оно казалось серым и тусклым. Она нанесла краску на мое лицо – довольно яркую красную пудру, потому что кожа у меня была бледная и сухая, потом повесила мне на шею простую золотую цепочку, поцеловала в лоб и оставила наедине с Мантхарой.

– Ты все сделала правильно, – сказала Мантхара. – Что бы о тебе ни говорили, Кайкейи, помни – ты все сделала правильно. Ты не злодейка.

– Тогда почему я чувствую себя злодейкой? – прошептала я.

– Потому что хорошие люди всегда сомневаются в себе. Потому что хорошие люди всегда спрашивают себя, не было ли лучшего пути, такого, который мог бы больше помочь и меньше навредить. Это чувство и делает тебя хорошим человеком. – Она тоже поцеловала меня в лоб. – Это будет ужасно, но ты ведь такая сильная. Ты справишься.

Я прильнула к ней и обхватила руками за талию.

– Я люблю тебя. Без тебя я бы с этим не справилась.

– Глупая девочка. Я тебя тоже люблю. А теперь тебе пора идти.

С каждым шагом к тронному залу мое сердце успокаивалось. Я была сильна, и я была права. Шла размеренным шагом, преисполняясь ледяной решимости, и ступила в тронный зал одной из последних.

Дашаратх сидел на своем троне и выглядел старым, старше своих лет. Каушалья и Сумитра чопорно восседали на своих официальных местах слева от него. Справа сидели все четверо моих сыновей, на вид все одинаково растерянные, а это означало, что мне придется лично наблюдать за их реакцией.

Когда я заняла свое место, Дашаратх встал, и в зале воцарилась тишина. Он заговорил без предисловий.

– Как некоторые из вас, возможно, знают, давным-давно рани Кайкейи сопровождала меня на поле боя и спасла мне жизнь. Взамен я пожаловал ей два дара. Большая щедрость, конечно, но я считал ее достойной.

Я приняла выражение деланого безразличия. Что бы ни думали обо мне придворные, они не увидят моей слабости и неуверенности.

– Сегодня она заявила свои права на эти два дара, – продолжал Дашаратх.

Что бы ни случилось, не дрогну.

– Первая ее просьба – сослать Раму в лес на десять лет.

По залу пронеслось эхо изумленных вздохов. Сумитра в ужасе прикрыла рот рукой. Рама вскочил на ноги и посмотрел мне прямо в лицо. Я видела в его глазах удивление, обиду, ярость. По всей комнате вспыхнули голубые контуры уз, созданных Рамой.

– Второе ее желание – чтобы Бхарата занял трон на это время. Я бессилен исправить ее злодеяние, ибо дал клятву богам. – Толпа разразилась ропотом и криками, и Дашаратх запнулся. Рама взял его за руку. – Рама, сын мой. Мне очень жаль.

Рама еще раз посмотрел на меня, и в его взгляде читалась горькая обида за предательство. Затем он помог Дашаратху снова сесть на трон. Я изо всех сил старалась сохранять спокойствие, глядя, как мой сын на мгновение встал спиной к толпе, как он заставил себя принять более бесстрастное выражение лица, как глубоко вздохнул, прежде чем снова повернуться.

– Дар – это клятва, которую нельзя не выполнить. Клятва, засвидетельствованная богами. Если таков приказ моего отца, я, конечно, подчинюсь, – сказал Рама, поднимая руки. Он сделал паузу. – Завтра мы с Ситой покинем Айодхью.

Мой взгляд метнулся к Сите, и я увидела, что она замерла. Мы все знали: у нее не будет выбора, придется подчиниться. Весь двор слышал слова Рамы, а кроме того, они все были под его властью.

– Я тоже уйду с ними, – заявил Лакшмана, поднимаясь. – Мой брат не останется без защиты.

При этих словах у меня пересохло во рту, и маска безразличия тут же спала. Конечно, Лакшмана так и сделает. Пожертвует десятью годами своей жизни.

Я услышала шепот Сумитры: «Нет!» – и почувствовала, как ее рука сжала мою ладонь. Должно быть, она не до конца понимала, что все это моих рук дело, иначе не стала бы сейчас прикасаться.

– Спасибо, брат.

Рама обнял брата, и через плечо его Лакшмана одними губами сказал мне что-то – всего одно слово. Я непонимающе покачала головой, и он повторил.

«Панчавати», – вот что он сказал. Панчавати? Я пыталась вспомнить хоть что-то, связанное с этим именем, но ничего не приходило на ум. У Лакшманы слишком хорошая память, откуда мне знать, что он имел в виду...

И тут я вспомнила. Панчавати – так назывался лес к югу от хребта Виндхья. За его восточной границей лежала Джанастхана.

Я вскинула голову.

– Лакшмана, ты так добр, что решил сопровождать своего брата и его жену в лес Панчавати.

Мой медленный, неторопливый голос перекрыл общий шум.

– Лес Панчавати?

Рама повернулся ко мне. Выражение его лица было непроницаемым.

– Да. Это то место, которое я выбрала для твоего изгнания, – сказала я.

– Как ты смеешь? – крикнул кто-то из собравшихся. Нити в Плоскости Связи трещали и рвались, но я не обращала на это внимания, хотя резкие толчки отдавались во мне. Мне больше не нужно, чтобы двор меня любил, говорила я себе, но от странной пустоты Плоскости, лишенной связей, сводило живот. Теперь она была в точности такой же, как реальный мир, только лишенный цвета. Пустой.

– Как я смею? – переспросила я, с рассчитанной медлительностью поворачивая голову к толпе. Несмотря на все влияние Рамы, сейчас их вниманием управляла я. – Я заслужила эти дары и могу распоряжаться ими по своему усмотрению.

– Изменница! – выкрикнул еще кто-то. Другие кричали куда менее добрые слова.

Рама поднял руку, призывая к молчанию.

– Моя мать говорит искренне, – сказал он. – Мы не можем винить ее за то, что нам представляется ошибками в ее суждениях. Пожалуйста, не будьте к ней слишком суровы.

– Они еще недостаточно суровы, – перебил его чей-то голос. Сердце у меня заколотилось. Это был Бхарата.

Я встала.

– Бхарата, – начала я, отбросив всякое притворство. – Бхарата, пожалуйста, не сердись.

Мои планы относительно даров составлялись впопыхах, и я не подумала, что надо посоветоваться с Бхаратой. Но они касались и его, и я была неправа, когда даже не предупредила его. Я опустила голову.

– Как ты могла, ма? – спросил он. – Я думал, ты любишь нас. Всех нас.

– Люблю. И это царство тоже люблю. Вот почему я так поступила, – сказала я и нарушила свою клятву никогда не пытаться влиять на него. Я вложила в нашу хрупкую, дрожащую связь все, что осмелилась, всю свою любовь к нему.

– Ты не любишь ни нас, ни это царство. – Бхарата говорил тихо, но все смолкли, чтобы услышать его. – Ты любишь только власть.

– Бхарата, это неправда. – Я бросила взгляд на Дашаратха, но тот спокойно сидел на своем троне, не замечая никого вокруг.

Шатругна положил руку на плечо Бхараты.

– Ты не сможешь ее образумить, – сказал Шатругна, бросая на меня взгляд, в котором читалась неприкрытая ненависть.

– Пожалуйста... – отважилась я в последний раз.

Связь между мной и Бхаратой беззвучно распалась.

Когда осколки осыпали меня ужасным дождем, Бхарата отвернулся и сказал при всем дворе:

– Ты мне не мать.

Глава 35

– Госпожа? – раздался приглушенный голос из моей прихожей.

«Ты мне не мать».

Я лежала в постели и вновь и вновь повторяла про себя слова Бхараты. Как кто-то мог проникнуть в мои покои? Мантхара и Аша уже ушли – во всяком случае, я так думала.

Тут Аша вошла в опочивальню, и я поняла: она, должно быть, только сделала вид, что ушла, а сама осталась присматривать за мной. Я не заслуживала таких подруг.

– Урмила и Лакшмана пришли попрощаться.

Я махнула рукой, и Аша истолковала это по-своему. Она вышла и вернулась через минуту, с Урмилой и Лакшманой. Я не поднялась с постели.

– Ма, – пробормотал Лакшмана, опускаясь на колени рядом с моей кроватью. – Ма, мне так жаль.

Я хотела отвернуться, но не могла найти в себе силы.

– Это я привела его сюда, – сказала Урмила. – Он не хотел тебя беспокоить, но нельзя же уйти, не попрощавшись.

– Я не хотела, чтобы меня беспокоили, – прошептала я, едва шевеля губами.

Рука Лакшманы отыскала мою.

– Мне очень жаль, ма. Ты действительно лучшая из нас.

– Ха. – Этот звук вырвался у меня не из горла, а прямо из живота. И я повторила его, просто из упрямства. – Ха.

Лакшмана не дрогнул.

– Обещаю, что не подведу тебя. И с Ситы глаз не спущу.

– Когда ты спишь, Рама может делать все, что ему заблагорассудится, – сказала я. – Никакой разницы. Оставайся в Айодхье, если тебе так лучше.

– Я не верю, что ты этого хочешь. – Он поднялся на ноги. – И не буду спать, если так надо.

– Лакшмана, – резко сказала Урмила, – не убивай себя ради Ситы. Я не хочу потерять из-за этой глупости и сестру, и мужа.

– Я смогу, – настаивал он. Собрав всю свою решимость, я сосредоточила на нем взгляд и уловила жаркий блеск в его глазах. – Клянусь. Я буду защищать Ситу ценой своей жизни, клянусь богам.

– Боги не слушают, – сказала я. Хотя я знала, что большая часть грехов Рамы на совести человека, а не богов. – Они не сделали ничего, чтобы остановить его, не сделали ничего, чтобы помочь мне. – Но Лакшмана с Урмилой уже отвернулись от меня. Ну конечно, я собиралась с последними силами, чтобы сказать то, что все равно никто не будет слушать.

Я приподнялась на локтях, и как раз в этот миг Лакшмана опустился на колени. Что такое? Я несколько раз моргнула, глядя, как тень в углу спальни движется ко мне, превращаясь в женскую фигуру, закутанную в плащ глубокого, мерцающего черного цвета.

Женщина-тень приблизилась, но я не могла разглядеть ничего, кроме ее лица. Фигура по-прежнему была окутана колышущейся тьмой.

– Я Нидра, – сказала она, и каждое слово отозвалось эхом в стенах комнаты, в моей грудной клетке.

Я запрокинула голову и рассмеялась, чувствуя, что уже почти не в себе, потеряла контроль и готова сорваться. В детстве Нидра была моей самой любимой богиней, которой я молилась. Каждую ночь в своей каменной комнате в Кекайе, когда сон не шел, я посылала молитву богине сна. И каждую ночь заново убеждалась, что благосклонность богов не для меня.

– Надеюсь, ты не ждешь от меня поклона, дэви?

Печаль промелькнула на ее лице.

– Я слышала все твои молитвы, – сказала она. – И каждый раз надеялась ответить.

– Что толку в надеждах, – огрызнулась я. – Я была ребенком.

– Все так. Ты и без нас достигла величия. Представь, что ты могла бы сделать с нами.

– Уж лучше не надо.

Этот разговор жег меня, как тысячи песчинок соли, втертых в сотню кровоточащих ран. Конечно, теперь боги решили поговорить со мной, одобрить худшее из того, что я сделала.

– О, Кайкейи, – вздохнула Нидра и провела рукой по моей макушке. И, когда она это сделала, напряжение и усталость растаяли. Боль и отчаяние остались, но я стала спокойнее, – как корабль, который только что преодолел речные пороги и причалил к пристани, весь разбитый и потрепанный.

И тут до моего разума дошло.

– Я думала, что вы, боги, ничего не можете для меня сделать. Отмеченная богами, оставленная...

Нидра слабо улыбнулась.

– Наверное, так и есть, но я и раньше находила способы обойти правила. Твои сны были не совсем бесплодны. Я разбудила твоего сына, когда Бхандасура впервые напал на тебя. Послала ему сон, в котором он нашел свиток.

Лакшмана изумленно уставился на нее, но я только сказала:

– Я не хочу, чтобы ты влияла на меня. Мой разум только мой, и это все, что у меня осталось.

Произнося эти слова, я не могла не думать о том, что она уже сделала со мной.

– Твой разум остается твоим. Моя магия живет не в твоей Плоскости Связи. Она просто успокаивает твое тело, погружая его в сон или пробуждая. – Теперь она мало походила на богиню – словно приняла на себя мою усталость. Мой опыт общения с богами был, конечно, невелик, но я не ожидала, что Нидра покажется мне такой... смертной. – Но я пришла сюда не ради тебя.

– Конечно нет, – сказала я, но без обиды в голосе.

Нидра отвернулась.

– Лакшмана, ты человек добродетельный. Я была в твоих мыслях и знаю твою стойкость. Готов ли ты охранять Ситу каждый день в эти десять лет?

– Готов, – твердо сказал Лакшмана.

– Спать должны все, даже боги, – сказала Нидра. – Но, как богиня сна, я сделаю для тебя исключение.

– Спасибо, дэви.

– Не благодари раньше времени. За все нужно платить. Кто-то другой должен взять на себя бремя сна за тебя. Все эти десять лет он будет спать почти весь день и бодрствовать лишь несколько часов, вечером. Если ты найдешь человека, готового взять на себя эту ношу, я сделаю тебе такой подарок.

– Я готова, – тут же сказала Урмила. – Я возьму на себя это бремя, если благодаря этому Лакшмана сможет защитить мою сестру и остаться в живых.

– Нет, ты не можешь, – возразил Лакшмана с тихим отчаянием в голосе. Мне не нужно было входить на Плоскость Связи, чтобы понять, что между моим сыном и его женой живет глубокая привязанность. – Я не стану тебя о таком просить.

– Тебе и просить не нужно, – сказала Урмила. – Все уже решено. Я не такая твердая, как Сита, и не такая отважная, как рани Кайкейи. Мне нечего будет дать Айодхье, но это я могу сделать. А через десять лет я получу свою жизнь обратно. И тебя, и сестру. Это не смертный приговор.

До сих пор я не знала Урмилу по-настоящему, о чем теперь жалела. Было очевидно, что она необыкновенная девушка. Я бы в ее годы не решилась пойти на такую жертву.

– Хорошо, – провозгласила Нидра. – Решено. С первой ночи, когда Лакшмана не будет спать, и до тех пор, пока он не вернется в Айодхью или не лишится жизни, ты, Урмила, будешь платить за его неусыпное бодрствование. – Она повернулась ко мне. – Если тебе понадобятся силы, можешь молиться мне. Мы, второстепенные богини, можем сделать немногое, но обещаю, что отныне буду тебе отвечать. И, может, не только я.

Порыв ветра пронесся по закрытой комнате. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, богини уже не было.

Урмила с Лакшманой поднялись на ноги, потирая колени.

– Никогда раньше не слышала о богине сна, – сказала Урмила. Я посмотрела на нее.

– Могу держать пари на что угодно, что твоя сестра слышала о ней. Но это неважно.

– Очень важно, – ответила Урмила. – Она же только что благословила нас. Или прокляла.

– Все хорошо, – мягко сказал Лакшмана. Он подошел ко мне, коснулся ног, а затем обнял. – Прощай, ма. Не волнуйся. Я сделаю все, что в моих силах.

Каким-то образом я сумела собраться, чтобы ответить на его объятие.

– Я знаю, – сказала я. – Пожалуйста, береги себя.

И через мгновение они ушли. Я опустилась на кровать, и веки у меня вдруг стали тяжелыми, как железо. Я смотрела в удаляющуюся спину Лакшманы, пока глаза не закрылись.

Впервые за все время, сколько себя помню, после самого ужасного дня в моей жизни, сон пришел легко.

Я проснулась в полной ясности разума, едва солнечные лучи коснулись края горизонта. И вместе с этой ясностью пришло осознание: нужно еще раз поговорить с Рамой.

Мне не пришлось долго думать, где его искать. И верно: они с Шатругной стояли на тренировочном поле дворца и тихо разговаривали.

– Не ожидал увидеть тебя, ма, – сказал Рама, не оборачиваясь.

Шатругна же повернулся ко мне. Его обычно добродушное лицо пылало ненавистью.

– Что тебе здесь нужно? Как ты смеешь...

– Шатругна. Оставь нас, пожалуйста, – сказал Рама. Тот оглянулся на брата, а затем, не говоря ни слова, прошел мимо меня.

– Все это время я думал, что смогу убедить тебя, – тихо сказал Рама. – Думал, что ты на моей стороне. Но оказалось, что ты обманывала. Обманывала нас всех. Все остальные были правы насчет тебя, а я оказался глупцом.

– Нет, Рама. Я никогда не обманывала тебя. Я твоя мать и по-прежнему люблю тебя.

Он отвернулся.

– Не лги. Ты никогда не была мне другом. Да и как иначе, если ты отреклась от богов? Я должен был слушать, должен был забрать твою силу, когда у меня была возможность.

– Послушай, что ты говоришь, – сказала я. – Что с тобой случилось?

– Меня предала родная мать, – сказал он.

– Предала? Я люблю тебя. И давала тебе все, что могла. Когда ты плакал, я пела тебе. Подарила тебе луну. Играла с тобой, возила на свою родину. А ты отвернулся от меня. Ты отринул мои наставления и подверг меня опасности.

– Тогда почему ты отсылаешь меня? – Он отвел взгляд, густые пряди упали ему на глаза, и он часто заморгал. В его голосе звучала настоящая боль, и понимание, что я тому виной, больно резануло.

– Я помогаю тебе, – сказала я хрипло. – Снимаю с тебя бремя ответственности, которое, по твоим же словам, тяготит тебя. Я попросила, чтобы тебя отослали из дома только на десять лет. И верю, что ты можешь измениться. Тебе не нужно будет каждый час терзаться этой божественной миссией, которую, как считаешь, ты призван нести. Когда ты был ребенком и тебе было плохо, я могла обнять. Сделать так, чтобы ты чувствовал себя в безопасности, сказать, что все будет хорошо. Сейчас я этого не могу. Но что могу – сделаю.

– Ты думаешь, я не хочу брать на себя ответственность, но я хочу. Это мой долг. А ты пытаешься этому помешать. – Он покачал головой. – Ты думаешь, люди соглашаются со мной только потому, что я их к этому принуждаю. Но в городе столько людей, которых ты не замечала или отталкивала. Ты попросила отослать меня на десять лет, потому что знала – если изгонишь меня навсегда, это не сойдет тебе с рук.

– Ты ребенок. Всего лишь ребенок. И не знаешь, о чем говоришь, – сказала я. – Ты помнишь, как все было раньше? Наша семья была счастлива.

Возможно, мне показалось, но на мгновение его глаза сделались далекими, влажными.

– Была, – тихо сказал он. Я могла только гадать, какое воспоминание сейчас встало перед ним.

Я отчетливо вспомнила, как мои сыновья бегали под ярким солнцем Косалы, гонялись друг за другом, застревали в бочках и дразнили отца. Вспомнила и то предчувствие разлуки. Как бы мне хотелось, чтобы я оказалась неправа.

– Мы можем быть счастливы снова, – сказала я наконец: мне необходимо было верить, что это правда.

Мы стояли, склонив головы, в лучах раннего утра. Мать и сын, оба желающие того, чего у них не было. Затем он выпрямился и сказал:

– Сомневаюсь.

Я отступила назад, прогоняя боль, потому что это не было неожиданностью. Короткое молчание дало мне время вспомнить о том, что это касается не только нас двоих.

– По крайней мере, не бери с собой Ситу.

Рама покачал головой.

– Понимаю. Даже сейчас ты пришла не ради меня, которого зовешь сыном. Ты пришла ради Ситы.

Я пришла к Раме, чтобы поговорить с любимым сыном перед его отъездом, но, если бы сказала ему это сейчас, он бы все равно не поверил.

– Как мне убедить тебя, чтобы ты позволил ей остаться? Что-то же должно быть.

– Я не собирался торговаться, но ты настаиваешь. Прекрасно. Покайся во всем, ма. Поддержи меня, и ты сможешь оставить за собой место в Мантри Паришаде. Так ты сохранишь свою власть.

Может, когда-то это и было для меня важно, но теперь об этом и речи не шло. Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, и проговорила ровным голосом:

– Прости меня, Рама. Я оказалась тебе плохой матерью, вырастила жестокого, бессердечного ребенка. Мне тоже больно от этого. Но я заслужила эту боль.

Глаза у него почти неуловимо расширились, и я поняла, что потрясла его. Но слишком поздно. Теперь этого мало.

– Надеюсь, время, проведенное в лесу, пойдет тебе на пользу, – сказала я наконец, отвернулась и вышла.

Сита зашла ко мне перед отъездом.

– Мне очень жаль, – повторяла я снова и снова, но она как будто не слышала. Наша связь на Плоскости была все еще прочна и резко выделалась среди оставшихся жалких уз. Но мне хотелось запомнить ее лицо таким, каким оно было, а не таким, каким оно выглядело в смежном мире, поэтому я оставила свою магию и просто села рядом. На фоне бледного, осунувшегося лица Ситы серебристая полоска волос словно светилась.

Наконец в мою комнату вошла служанка – сказать Сите, что ей пора. Перед тем как уйти, женщина бросила на меня взгляд, полный неприкрытого отвращения.

Когда она скрылась, Сита повернулась ко мне.

– Ты помнишь наш первый разговор? – спросила она.

– Да.

Как я могла забыть? Я встретилась с веселой, остроумной девушкой и уверяла, что ее брак сложится удачно и она будет счастлива. Такой грех забыть нелегко.

– Я спросила, в чем твое предназначение, и ты ответила, что не знаешь. Спросила, в чем мое предназначение, и ты сказала, что я узнаю, когда придет время.

Сита сидела с прямой, как стрела, спиной, опустив руки. В ее голосе не было никакого выражения.

– Мне очень жаль, – бесполезно повторила я. – Пожалуйста, знай – если бы я могла представить, как все обернется...

– Мне не нужны твои извинения, – сказала она. – Твое предназначение ясно. Помогать женщинам этого царства – это по-настоящему благородно. А я свое еще не нашла. Если у тебя есть какие-то догадки...

Я полагала, что ее предназначение – зажечь искру всего того, что уже произошло. Но она не могла этого знать, потому что не знала о Раване...

Равана! За всем этим я и забыла о нем.

Лакшмана попросил меня выбрать Панчавати, потому что этот лес был далеко от Айодхьи, рядом с дружественным городом, который мог бы приютить Ситу, если понадобится. Я согласилась в горячке момента.

Но Джанастхана была не просто безопасным убежищем. Как только Рама уедет, нужно отправить Раване весточку. Я ведь как раз для этого и держу его ястреба. Для Раваны такой исход представлялся наилучшим из возможных. Он будет достаточно близко, чтобы присматривать за Ситой и, если понадобится, взять дело в свои руки, не причиняя вреда Косале или Айодхье.

– Значит, ты знаешь, – сказала Сита, и я быстро изменила выражение лица. Но недостаточно быстро.

– Нет, не знаю, но... – Сите нужно было знать хотя бы часть правды. Я устала, так устала от этих тайн. – Я уверена, что, поскольку в лесу Панчавати с вами будет Лакшмана, без защиты ты не останешься. Но, если что-то случится, ближайший город – Джанастхана. Правитель этого города даст тебе все, чего твое сердце пожелает, и ты можешь полностью ему доверять.

– Ты говорила с ним? – спросила Сита в замешательстве. – Ты знала, что Рама возьмет меня с собой, и поэтому договорилась с ним заранее?

– Нет! Нет. Я понятия не имела. И еще не говорила с ним, но обязательно поговорю. Мы с правителем Джанастханы старые друзья. Ты уже встречалась с ним однажды. Равана, раджа Ланки.

Сита сморщила нос.

– Я помню. Но не думаю, что старый ревнивый поклонник мне чем-то поможет.

– Поверь мне. Он не ревнивый поклонник и не питает к тебе злых чувств. Он защитит тебя. Так что не сомневайся. Тебе не нужно становиться мученицей.

– Я уже мученица, – сказала она. – Но спасибо тебе. Я обращусь к нему, если понадобится.

Она встала одним плавным движением.

– Мне очень жаль, – повторила я, не чувствуя в себе сил подняться. – Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь простить меня за то, что я сделала.

– Мне нечего прощать.

Сита медленно открыла дверь и вышла в коридор, расправив плечи и высоко подняв голову. Я смотрела, как постепенно, деталь за деталью, нарастают на ней доспехи, скрывая любой намек на слабость, а потом она скрылась из виду.

Глава 36

Говорят, крики Дашаратха были слышны от дворца до городских ворот. Говорят, он умолял богов, проклинал мое имя и давал самые немыслимые клятвы, лишь бы Рама остался в Айодхье. Говорят, он рвал на себе одежду, бился о землю и выл – звук настолько первобытный и обнаженный, что люди отворачивались, дабы не глядеть на своего сломленного царя.

Мантхара рассказывала, что отъезд был похож на похоронную процессию. Толпы людей выстроились вдоль улиц, по которым должен был проехать Рама, и он двигался со скоростью улитки – Сита за ним, Лакшмана рядом, – чтобы все успели насмотреться на обманутого принца Айодхьи. На нем было одеяние отшельника, а к спине лошади приторочен лишь один маленький вьючок. Что-что, а играть на чувствах публики Рама умел.

Я сидела в саду одна, напрягая слух, чтобы расслышать слабый гул города.

Прошел, казалось, не один час, прежде чем Каушалья пришла и отыскала меня.

– Ты должна пойти к Дашаратху, – сказала она.

– Он намерен меня казнить? – спросила я без выражения, не вставая. – Я хочу умереть здесь. Здесь красиво и спокойно. Пусть сам идет ко мне.

– Что ты говоришь такое? – возмутилась Каушалья, схватила меня за запястья и рывком поставила на ноги.

Я закатила глаза.

– Ты сказала, что я должна выйти к радже. Вот я и подумала, когда он назначит дату моей казни.

Каушалья ударила меня по левой щеке. Я отшатнулась, громко ахнув.

– С Дашаратхом случился припадок. Он потерял сознание, и лекари не знают, очнется ли он. Я отведу тебя в его покои. Не все на свете завязано на тебе одной.

Я поборола сильное желание сказать ей, что в припадке почти наверняка виновата я, а значит, это тоже завязано на мне. Вместо этого молча двинулась за ней. Но пока мы шли по пустынным коридорам, ужас проникал в меня все глубже, словно обживался в родовом гнезде. Когда мы подошли к двери в покои Дашаратха, я могла только кое-как сдерживать рыдания, подкатившие к горлу.

Дверь распахнулась, и перед нами предстала Сумитра. Слезы текли по ее лицу, капая с подбородка.

– Каушалья! Он... – Сумитра осеклась, заметив меня. – Зачем ты привела ее сюда? – Яд в ее голосе прожигал меня насквозь. – Не смей плакать над делом своих рук, – прошипела Сумитра. – Как ты смеешь?

– Тихо, Сумитра, – сказала Каушалья. – Она все еще его жена. Она любит его так же, как и мы.

– Она нам не чета. – Сумитра оглядела меня с ног до головы. – Это ракшас в обличье рани. Никогда не думала, что мне придется тебе это говорить, но тебе стоило бы быть более осторожной и менее снисходительной, Каушалья.

У меня вырвался всхлип.

– Сумитра, умоляю тебя...

– Не говори мне ничего, – сказала она, отстраняясь от меня, как от заразной больной.

Этот жестокий жест вернул меня к реальности. То, что произошло в тронном зале, оставило надежду, что она не ненавидит меня, но где-то в промежутке между вчерашним днем и сегодняшним наша связь растворилась в небытии. Сумитра винила меня в уходе Лакшманы, утрате, которую почти невозможно простить – может, стоит поговорить об этом.

– Неужели ты думаешь, что я не горюю об отъезде наших сыновей? Пожалуйста, ты должна понять, почему...

– Тебе не о чем горевать, – огрызнулась она. – Твой сын никуда не уехал.

Я поняла, что больше ничего не добьюсь, и сердце у меня упало. Неужели Сумитра потеряна для меня навсегда?

– Он у себя в опочивальне, – сказала Сумитра Каушалье, жестом приглашая ее войти. Я шагнула следом, хотя Сумитра сердито нахмурилась. – Лекари с ним, но говорят, что нам лучше не входить, чтобы не нарушать его покой. Несколько минут назад у него случился еще один приступ, и, хотя он был не такой долгий, говорят, это могло повредить его разум.

– О боги! – Каушалья прижала руку ко лбу. – Они знают, в чем причина?

– Говорят, перенапряжение. Хотя еще не исключили потусторонние причины – например, демонические силы.

Она пристально посмотрела на меня.

– Кайкейи не ракшас, и она не имеет к этому никакого отношения, – твердо сказала Каушалья. – Ты можешь на нее обижаться, но, пожалуйста, не заходи так далеко. Ты прекрасно знаешь, что у нас нет времени на эти глупости. Кайкейи, ты не хочешь взглянуть на него? Я уверена, что мы можем на минутку зайти.

Я кивнула, благодарная Каушалье за то, что она всегда была рядом. Скольких же людей я потеряю к тому времени, когда все это закончится?

Мы разулись и на цыпочках вошли в комнату. Четыре целителя стояли вокруг кровати: один у головы Дашаратха – он проверял температуру и цвет кожи, другой осматривал руку, третий осторожно надавливал на живот, а четвертый, стоя в ногах Дашаратха, смешивал какие-то растения в маленькой ступке с пестиком. Это напомнило мне сцену у его постели после битвы много лет назад – тот же ужас, то же чувство вины. Но на сей раз я не была его спасительницей. Я была его погибелью.

– Рани, – прошептал целитель, стоявший у живота Дашаратха. – Не нужно сюда входить.

Я подумала, что он обращается ко мне – ведь я так привыкла к своему положению рани, с которой люди советуются. И начала что-то говорить, но Каушалья прервала меня.

– Мы просто хотели его увидеть.

Целитель недоверчиво посмотрел на меня и ответил одной Каушалье:

– Его связь с этой жизнью непрочна. Любая помеха может разрушить ее. Мы должны делать свое дело.

– Понимаю, – прошептала Каушалья, но не двинулась с места, продолжая вглядываться в лицо нашего мужа. Я какое-то время смотрела на нее, а потом перевела взгляд на Дашаратха. В уголке его рта виднелось желтое пятно, а все лицо было так бледно, что казалось почти белым, если не считать красных пятен на щеках. Он был неподвижен, гораздо неподвижнее, чем во сне, и руки как-то странно застыли в одном положении.

– Пожалуйста, рани. Дайте нам время сделать свое дело, – сказал лекарь.

На этот раз мы подчинились его распоряжению и вышли из комнаты. Когда мы закрыли за собой дверь, Сумитра стояла все так же и ждала.

– Как он? – в отчаянии спросила она Каушалью.

– По-прежнему. Я уверена, если мы все помолимся, он поправится.

Я сжала губы, зная, что молитва не поможет. Мало того, боги могут еще сильнее покарать Дашаратха за то, что он согласился на мои требования. Сумитра, кажется, заметила выражение моего лица.

– Я не могу больше быть с ней в одной комнате, – сказала она. – Она столько лет втиралась к нам в доверие только для того, чтобы разрушить наше царство. Из-за нее уехал Лакшмана.

– Твой сын решил уйти по собственной воле, – сказала я, потому что сам Лакшмана не хотел бы, чтобы Сумитра думала так. – Я не виню его за то, что он хочет поступить правильно, даже если его мать этого не понимает.

– Кайкейи... – предостерегающе сказала Каушалья.

Плечи у меня поникли.

– Я ухожу. Позови меня, если он придет в себя.

Не дожидаясь ответа Каушальи, я выскользнула за дверь. Шагая к покоям, я чувствовала, как рвется наша сестринская привязанность.

Сумитра, славная, любящая Сумитра ненавидит меня. Утихнет ли эта ненависть, когда Айодхья избавится от влияния Рамы? Или его власть сохранится и после его ухода?

В ожидании новостей о Дашаратхе я лишь трижды покидала свою комнату и неизменно отправлялась на поиски Бхараты, цепляясь за хрупкую надежду, что он меня выслушает.

Но этому не суждено было случиться.

В первый раз я ждала в его покоях. При виде меня сын буквально отшатнулся, а затем, сделав вид, будто не замечает моего присутствия, занялся своими делами. Несмотря на это, я заговорила.

– Твой отец когда-то пообещал мне, что мой сын займет трон. Твой дядя сказал, что, если это обещание не будет выполнено, это станет оскорблением для Кекайи, и он пойдет на нас войной. Ты же не хочешь этого? Я знаю, что это тяжело, знаю, что мой поступок рассердил тебя, но пожалуйста, Бхарата, ты должен понять.

Мне казалось, что сын слушает, потому что он замер, когда я упомянула Юдхаджита и вероятность войны.

– Тысячи жизней будут спасены, когда ты займешь трон. Пожалуйста, сделай это хотя бы ради своего дяди.

Еще мгновение он стоял неподвижно, а затем мотнул головой, словно вытряхивая из нее что-то, и направился к двери. Я вошла в Плоскость Связи, чувствуя в горле тревожный комок, и в серой пустоте отчетливо увидела на шее Бхараты голубой шнурок. Он вышел из комнаты, и я не знала, слышал ли он вообще мои мольбы.

Во второй раз я поймала его в коридоре перед заседанием совета, надеясь, что присутствие других заставит его проявить ко мне уважение. Это была глупая мысль – ведь все жители Айодхьи меня презирали, но я все же попыталась. Тронула его за плечо и попросила аудиенции, но он сбросил мою руку и даже слегка оттолкнул. Один из советников встал между нами, и Бхарату торопливо увели, а я осталась стоять и смотреть ему вслед.

В третий раз я написала Бхарате письмо с объяснениями и оставила на кровати в его комнате, после того как слуги закончили утреннюю уборку. Бхарата – или кто-то из слуг – сжег письмо, а пепел оставил в чаше у входа в мою комнату. Сохранился лишь клочок, чтобы я могла узнать свой почерк.

Через шесть дней после припадка Дашаратха в мои покои явился гонец. Я сама открыла дверь, и он покраснел. Явно не ожидал столкнуться со мной лицом к лицу. Затем он, заикаясь и путаясь, передал свое послание: раджа очнулся, и рани Каушалья послала за мной.

Я влетела в покои Дашаратха и обнаружила, что в прихожей пусто. Не раздумывая, прокралась в комнату перед его спальней и увидела там Каушалью.

– Он не хочет тебя видеть, – с грустью прошептала она. – Но ты можешь послушать здесь, если хочешь.

– Каушалья, – раздался голос Дашаратха. Он был ужасен: хриплый, совсем не похожий на тот, каким был еще совсем недавно. Это до отчаяния живо напомнило мне последние минуты отца – меньше месяца назад.

– Мой раджа, – сказала Каушалья, проскользнув в опочивальню. – Как ты себя чувствуешь?

– Я должен тебе кое в чем признаться, – прошептал Дашаратх, и я напрягла слух. – Когда-то мальчишкой...

– Нет-нет, об этом мы успеем поговорить позже.

– Нет! – Я представила, как он хватает ее за руку, как в его глазах появляется лихорадочный блеск. – Когда-то мальчишкой я отправился на охоту, один, в лес за городом. Дичь почему-то никак не попадалась, а я знал, что не могу вернуться в Айодхью с пустыми руками: это был бы страшный позор. Я пошел к озеру, надеясь выследить там зверей, пришедших на водопой. Вскоре я услышал шорох. В одно мгновение я вложил в лук стрелу и выстрелил, и ответом мне был громкий крик. Я побежал к кустам на противоположном берегу, чтобы забрать добычу, но, когда оказался там, увидел только мальчика на несколько лет младше меня. Моя стрела торчала у него из живота.

– Ты же не знал. Это случайность, – пробормотала Каушалья.

Дашаратх не слушал.

– Увидев меня, мальчик заговорил. Сказал, что его зовут Шраван, что его родители отшельники. Они направлялись к месту паломничества неподалеку. Но сами они не могли пройти такое большое расстояние, а семья была довольно бедной. Тогда мальчик смастерил приспособление из шеста и двух корзин, посадил мать в одну из них, отца в другую, а шест взвалил на плечи. Весь путь он тащил их на себе.

По его словам, родители захотели пить, поэтому он оставил их и пошел за водой. Наклонился, чтобы набрать котелок, и тут его пронзила стрела.

Я положил мальчика к себе на колени и признался, что это была моя стрела. Шраван тут же сказал, что прощает мне эту незлонамеренную ошибку. Перед тем как испустить последний вздох он рассказал, где найти его родителей, и умолял меня принести им воды.

Когда я рассказал его родителям, что произошло, они начали рыдать и бить себя в грудь. Каждый вздох давался им все тяжелее, и я понял, что они тоже вот-вот умрут. Я дал им воды, но они не стали ее пить, а вылили на землю. И тогда...

Дашаратх умолк, и его глубокие прерывистые вдохи были слышны даже через дверь.

– Тихо, – сказала Каушалья. – Не стоит продолжать. Я уверена, что они тоже простили тебе незлонамеренную ошибку. Такое случается.

Мне вовсе не казалось, что такие вещи просто случаются или что их так легко простить, но у меня теперь не было права судить других.

– Нет, не простили, – сказал Дашаратх, и во мне всколыхнулась тоска по годам нашей работы бок о бок, идеально отлаженной. – Его родители, уже лишаясь сил, прокляли меня. Сказали, что, как они потеряли свет своей жизни, своего прекрасного и благородного Шравана, так и меня однажды постигнет такое же несчастье. Я тоже потеряю сына, который будет мне дороже всего. Они надеялись, что это убьет меня.

Когда Кайкейи открыла рот и потребовала свои дары, я понял: это не она, а то самое проклятие пришло за мной. Я наказан за свои грехи.

– Но ты не будешь наказан так же. Рама через десять лет вернется, тебе нужно только дожить до того времени, когда ты снова встретишь его у ворот, – сказала Каушалья. – Твой сын жив и здоров.

– Это моя кара, – настаивал Дашаратх. Он зашелся в тяжелом хриплом кашле. Слышать это было слишком больно, я отошла от двери и прислонилась к стене, уставившись затуманенными глазами в плиточный пол.

Спустя, кажется, целую вечность, из спальни вышла Каушалья.

– Он без сознания, – сказала она. – Можешь войти к нему.

На заплетающихся ногах, с болью в сердце я подошла к кровати мужа и провела рукой по его лбу. От его лица веяло жаром, пальцы словно огнем обожгло. Такой сильный жар я видела только однажды – у Лакшманы.

Мне показалось, что Дашаратх напрягся от моего прикосновения, но, может, просто померещилось. Я прижала к его лбу ладонь, надеясь, что прохлада принесет облегчение. Скоро – слишком скоро – Каушалья положила руку мне на плечо.

– Нам пора уходить, – сказала она. – Попрощайся.

Я коснулась губами щеки Дашаратха.

– Прощай, – прошептала я ему на ухо. – Мне очень жаль, я люблю тебя. И хочу, чтобы ты больше не страдал.

Я знала: нет смысла надеяться, что он придет в себя и простит меня. Я слышала его предсмертную исповедь и не сомневалась в том, что она значит.

Глава 37

Дашаратх из Айодхьи, величайший правитель, которого знала Косала, умер на следующую ночь. Я услышала крики еще до того, как ко мне прибежал гонец с известием, и к тому времени, как он появился у моей двери, уже стояла на коленях, рвала на себе одежду и колотила себя в грудь в неизбывном горе. Какой бы трудной ни была наша последняя неделя вместе, Дашаратх был для меня дорогим другом. Он дал мне все. Я лишилась человека, которому доверяла, союзника, супруга.

У костра, на котором его сжигали, я стояла молча, в тонком белом сари, в котором чувствовала себя призраком. Когда пламя взметнулось вверх, чтобы поглотить тело моего мужа, у меня мелькнула мысль о том, не лучше ли и мне взойти на костер вслед за ним.

Женщины, охваченные горем, нередко бросались в огонь за мужьями, хотя в таких цивилизованных и прогрессивных обществах, как наше, это случалось редко. И все же я думала об этом. Смерть может оказаться лучше той жизни, которая лежала передо мной.

Я бросила взгляд на Бхарату и Шатругну, стоявших с прямыми спинами у отцовской могилы, и поняла: если умру, они тут же отменят последнее отцовское распоряжение. Я видела, как Шатругна обнял Бхарату за плечи. Мне отчаянно хотелось сделать это самой, и это горячее желание удержало меня на месте.

В тот вечер Каушалья зашла ко мне сообщить, что Бхарата уехал, отложив свою коронацию на месяц: он хотел догнать Раму и умолять его вернуться домой. В отсутствие Бхараты Айодхьей будет править она, Каушалья. Несмотря на все мои опасения, как бы Юдхаджит, услышав об этом, не начал войну, эта новость вызвала у меня легкую улыбку. В прежние времена трон занял бы Шатругна или кто-то из старших советников Мантри Паришада. Но времена изменились, по-настоящему изменились, и вот тому доказательство. Это было то, за что я боролась, что хотела сохранить, и на один сладостный миг я почувствовала, что это того стоило.

Бхарата вернулся во дворец один.

Вскоре ко мне пришла Каушалья с выражением тяжелого недоумения на лице, исказившим ее тонкие черты.

– Бхарата рассказал, что приехал в их лагерь посреди ночи и увидел, что Лакшмана не спит и сидит возле лошадей. Он проговорил с Лакшманой целый час, и в конце концов брат убедил его, что нельзя начинать свое правление с отмены последнего распоряжения отца.

– Умница, – сказала я. Каушалья пропустила это мимо ушей.

– Лакшмана сказал, что Бхарате должно быть стыдно, и что Рама был бы того же мнения, если бы узнал об этом полуночном разговоре. Сказал, что Рама хочет исполнить волю отца и ради этого с радостью проведет годы в лесу. Сказал, что Рама будет разгневан, если узнает о приезде Бхараты. Бхарата не хотел обижать Раму, поэтому попросил его чаппалы.

– Чаппалы? – в недоумении переспросила я.

Каушалья вздохнула.

– Я тоже не понимаю. Лакшмана снял сандалии со спящего Рамы и отдал их Бхарате. Тот сразу же уехал и привез чаппалы сюда, в Айодхью. Он говорит, что его коронация состоится завтра, без всяких фанфар. Сказал, что для него это не праздник, а трагедия.

Наутро я облачилась в свое лучшее сари – из сине-золотого тяжелого шелка, расшитого так тонко, что он переливался, как вода, – и отправилась в тронный зал. Не обращая внимания на перешептывания вельмож вокруг, прошла через весь зал, не сводя глаз с сына.

Бхарата сидел на полу возле трона, скрестив ноги. Ропот нарастал, и уже не только по моему адресу. Уж не помешался ли Бхарата? Наверняка это многим пришло в голову. Напряжение нарастало, заполняя зал, пока Бхарата не поднялся на ноги.

– Жители Айодхьи, – провозгласил он, и его голос, такой сильный, какого я у него никогда не слышала, зазвенел на весь зал. – За короткое время мы потеряли нашего великого раджу и нашего любимого ювраджу. Я скорблю о них так же, как и вы. Мой отец и брат должны были править этим царством, но их отняли у нас. Я недостоин занимать этот трон вместо них. Поэтому, пока Рама в изгнании, не стану этого делать.

Он поднял руки, и я увидела, что он держит пару сандалий.

– Это чаппалы моего брата. Они будут лежать на троне все эти десять лет и напоминать нам, что он вернется на свое законное место, когда придет время. Я же проведу эти годы в покаянии. Буду молиться и искупать грехи той женщины, которая меня родила.

Нет, подумала я. Нет, этого не может быть. Когда все взгляды обратились ко мне, щеки у меня вспыхнули. Мне хотелось плакать, кричать, хотелось подбежать к Бхарате и встряхнуть его, но вместо этого я стояла как парализованная, чувствуя, как холодеет в животе. Бхарата отыскал меня глазами и двинулся ко мне медленными, решительными шагами. Сумитра с Каушальей поспешно отступили, так что мы с ним остались вдвоем на помосте.

– А теперь слушай меня, – сказал он, словно выносил приговор обычному преступнику. – Я проклинаю тебя за твои грехи.

Проклинает меня? Мой родной сын?

– Бхарата, пожалуйста! – Голос у меня дрожал, несмотря на все мои усилия. – Я пыталась тебе объяснить – ты сам не знаешь, что делаешь. Ты готов поставить под удар все царство ради этого?

Я сделала шаг к нему, но Шатругна преградил путь, встав между мной и другим, кровным моим сыном.

– Я слышал все, что ты мне говорила, – сказал Бхарата, и последняя крупица надежды, которую я носила в сердце, исчезла. Если он действительно слышал, то должен понимать, к чему приведут его поступки. И, судя по виду, ему было все равно. – Ты была чумой для этого царства, ты, ужасная женщина, оставленная богами. Но это закончится вместе с тобой. Ты, Кайкейи из Кекайи, будешь последней, кто носит твое имя.

Каждое его слово звенело, и я чувствовала, как неумолим этот приговор. Кто бы ни сказал такое, это все равно было бы больно, но сейчас, слыша это от родного сына, я чувствовала всем своим существом: да, я проклята.

Как знаменательно, что я стала первой и последней, носящей это имя. Как закономерно, что теперь я наконец поняла смысл этой угрозы.

Глава 39

Я рассчитала время. Десять дней на то, чтобы весть дошла до моего брата. Еще две недели на то, чтобы он собрал силы, учитывая то, что уже заранее готовился к войне, и еще две недели на то, чтобы его армия подошла к границе Косалы. Они не станут встречаться в условленном месте, а ворвутся прямо в наши земли – это в духе Кекайи. Он будет пробивать путь к нашей столице огнем и мечом в расчете на то, что такие разрушения вынудят нас уступить его требованиям.

Поскольку Бхарата сложил с себя ответственность, и Шатругна тоже не испытывал желания править, важные для царства решения стала принимать Каушалья. Сумитра сидела бок о бок с ней, помогая справляться с обязанностями рани и регентши, и таким образом Совет женщин во многих отношениях сам стал царским двором. Дело всей моей жизни принесло даже лучшие плоды, чем можно было ожидать. Но я могла думать только об одном: о том, что мне самой в нем нет места. Весь город ненавидел меня. Да и чего стоили мои советы? Двух своих сыновей я отправила в изгнание, одного – на покаяние, а оставшийся не хотел даже смотреть в мою сторону. Я разбила сердце своего мужа и ускорила его смерть. Навлекла войну на два царства, которые любила больше всего на свете.

Поэтому, пока Каушалья занималась делами, я сидела взаперти в своих покоях. Мои немногочисленные прочные связи на Плоскости представляли собой мрачный контраст с призрачными паутинками, в которые превратились все остальные. Все было пустым, бесцветным. Когда-то я была властительницей Плоскости Связи, а теперь просто плыла по ней, не чувствуя опоры. Вставать с постели становилось все труднее. По утрам Мантхара уговаривала меня одеться, как маленькую. Но мысль о том, что придется выбираться из мягкого гнездышка, держать спину прямо, а голову высоко, была невыносима. Только когда потребность поесть или облегчиться становилась сильнее меня, я поднималась. Аша с Мантхарой пытались уговорить меня прогуляться по саду, но я пропускала их слова мимо ушей, как и слова Каушальи, когда та навещала меня по вечерам. Слова для меня были пустыми звуками.

Однажды вечером Каушалья принесла мне письмо, адресованное ей. Я сразу узнала почерк.

Юдхаджит давал Каушалье неделю на то, чтобы выполнить обещание, данное Кекайе.

– Кто-нибудь еще видел это? – спросила я. Голос у меня был хриплый от усталости. – Люди, может, уже и не верят в это обещание. То, что это касается меня, их еще больше разозлит.

Каушалья села рядом со мной. Усталость сквозила в каждом изгибе ее тела.

– Я скажу им, будто узнала от шпиона, что Кекайя намерена нанести нам удар, пока мы слабы. Твое родное царство это выставит в дурном свете, но, по крайней мере, не будет никаких двусмысленностей.

– Ты должна еще раз попросить Бхарату...

– Я уже показывала ему письмо, – сказала Каушалья, качая головой. – Его не тревожит перспектива войны из-за него. Он сказал мне, что этого хотел бы Рама.

Печаль ясно читалась на ее лице, и я взяла ее за руку. Так мы сидели долго, оплакивая то, что неминуемо должно было произойти.

Возможно, именно поэтому настроения в столице в следующие несколько дней произвели на меня такое странное впечатление. Если после ухода Рамы люди были мрачны и подавлены, то при известии о войне они, можно сказать, воспряли духом. Я слышала ликующие крики со своего балкона, а Мантхара и Аша рассказывали мне о том, что видели и слышали на рынке. Когда Дашаратх в последний раз отправлялся на войну, над городом висела жуткая тишина: люди знали, что многие из их сыновей не вернутся. Теперь же они радостно откликались на призывы к оружию, говорили о славе и справедливости.

Каушалья попросила меня не приходить больше на заседания Совета женщин, и я подчинилась ей как рани. Но за день до своего отъезда на границу она рассказала мне о последнем собрании. Группа женщин умоляла Каушалью просить о мире, но Шатругна вмешался и выгнал их из совета, обвинив в измене. Против его ярости и молчания Сумитры Каушалья ничего не могла поделать.

– Он собирается вести людей в бой и, кажется, почти ликует при этом, – призналась она. – Но, может быть, он просто пытается скрыть волнение.

Каушалья ничего не знала ни о магии, ни об истинной природе Рамы, и у меня не было времени объяснять ей это сейчас. Я просто согласилась, радуясь, что она будет сопровождать Шатругну хотя бы до последнего лагеря и, возможно, ей удастся как-то умерить его безрассудство. Но в то утро, когда воины Косалы должны были выступить в поход, я заставила себя встать с постели: любопытство пробилось сквозь пелену, которой заволокло мое сознание. Я оделась в грубый хлопок и шла по городским улицам, пока не добралась до лагеря на окраине, чтобы воочию убедиться в странности происходящего. Мужчины смеялись и шутили, готовясь к походу на границу, размахивали оружием почти в восторге, – и только тут я полностью осознала смысл слов Каушальи.

Мысль о том, чтобы войти в Плоскость Связи, внушала ужас, но я все же вошла и оказалась в целом море голубых нитей. Голубых нитей Рамы.

Его влияние не ослабело за два месяца отсутствия. Может, это оно заставляет юношей грезить войной? Рама хотел вести народ своего царства на войну против зла, но, может, семена воинственности, которые он посеял, дали такие всходы. Я не знала.

Хуже всего, что я была бессильна ослабить его влияние.

Вернувшись в свои покои, я наблюдала из дворца за тем, как уходит армия Косалы, и всем сердцем желала, чтобы у меня хватило сил на что-то повлиять. Но мое появление среди солдат только подстрекнет их к насилию, – в этом я была уверена.

А вечером того же дня прилетела птица от Раваны.

Руки у меня слегка задрожали. Неужели Равана всегда был таким вспыльчивым и безрассудным? Он с такой легкостью говорил об объявлении войны царству, находящемуся в нескольких месяцах пути от его собственного, как будто это была самая естественная реакция на то, что вызвало его недовольство. Когда дело касается детей, это многое меняет, и все же...

Равана стремительно двигался по пути Рамы. Это был уже не тот человек, которого я знала, которому доверяла, всегда ожидая от него спокойствия и рассудительности. Этот план приведет только к новому столкновению, а я так далеко, что не смогу его предотвратить. Семена этого разрушения, возможно, уже посеяны за те дни, пока его письмо шло ко мне.

Мне нужна была помощь. Но ни Мантхара, ни Аша, ни Каушалья тут помочь не могли.

Пошатываясь, я подошла к кровати, обессиленно опустилась на край и сложила руки, перебирая в памяти слова молитв, которые знала наизусть в те дни, когда отчаянно нуждалась в благословении богов. Впервые за долгие годы я молилась по-настоящему, искренне, шепотом взывая к богине Нидре. Я не очень верила, что это подействует, но все же закрыла глаза, склонила голову и прошептала древние слова.

Когда открыла глаза, я, против ожидания, увидела, что она стоит передо мной – в том же плаще, сотканном из теней. Ее яркие глаза мерцали. Странное ощущение счастья и победы охватило меня, и я не сразу опомнилась.

– Шри Нидра! Я не вижу вокруг ничего, кроме боли, простирающейся далеко в будущее. Ты можешь прекратить это?

Какое-то время она молча смотрела на меня. Я почувствовала, что начинаю засыпать, и заставила себя оторвать взгляд от ее божественной фигуры.

– Нет, не могу, – сказала она, и голос ее был подобен мягкому ночному бризу. Сердце у меня сжалось. – Но не отчаивайся. Бок о бок с тобой живет человек, наделенный в полной мере человеческим безрассудством и силой самого бога Вишну, а ты, не имея ничего этого, все еще держишься. Ты сильнее, чем сама думаешь.

Вишну? Все эти годы я думала, что в моем сыне живет божественная сила Агни. Мне и в голову не приходило, что это может быть кто-то другой, тем более Вишну. Я порадовалась, что сижу, потому что чем больше думала об этом, тем сильнее кружилась голова. Вишну был богом-защитником, одним из самых сильных. Он сходил на землю из века в век, чтобы спасти нас от демонов. И сам Рама ведь говорил нечто подобное... а я не прислушалась. А если он не заблуждается? Что, если наш мир действительно нуждается в очищении, а я встала на его пути?

Нет, не может быть. Я много путешествовала и не видела ни одной причины для такой беспощадной войны, какую всегда приносил с собой Вишну.

– Прошу тебя. Ты наверняка можешь мне помочь. Ведь откликнулась же ты на мою молитву.

– Я откликнулась, потому что обещала тебе. – Она приложила руку к моей щеке. – Из всех людей, оставленных богами, каких я знала за свою бессмертную жизнь, ты вытянула худший жребий. Вот какая судьба была тебе предначертана: ты должна была изгнать собственного сына и тем самым разжечь великую битву между добром и злом.

Я отшатнулась.

– Великую битву между добром и злом?

– Да, между твоим сыном Рамой и силами тьмы, скопившимися в Бхарате.

– Какими силами тьмы?

– Рама был послан в ваш мир с великой и славной миссией. Ваш с ним поединок был его выбором, и я не стану рассуждать о том, кто из вас был прав, ибо для нас это не имеет большого значения. Он, может, и не знал этого, но он должен был покинуть Айодхью, чего бы это ни стоило.

Я покачала головой, размышляя над ее словами и приходя к самым ужасным выводам.

– Ты хочешь сказать – то, что я сделала, было неважно, потому что Раме было предначертано покинуть Айодхью в свой срок?

– То, что ты сделала, имело огромное значение, – сказала Нидра, но тут же отвернулась.

– Ты не можешь оставить меня сейчас, – заспорила я, на мгновение забыв, что разговариваю с богиней. Теперь я вспомнила, как спокойно Рама принял свое изгнание. Хотел ли он этого с самого начала? Нет. Он был искренен в своем желании вооружить Косалу, верил, что такая мощь необходима для предстоящей войны.

– Пожалуйста, расскажи мне, что намерен делать Рама.

– Есть великий асура, чье влияние распространилось по всему югу этой земли, – сказала Нидра. – Он не склоняется перед силой богов и выпускает в этот мир противоестественных существ, узурпируя нашу власть. Долг Рамы – восстановить власть богов на этой земле, и он готовился к этому. Его старания превзошли меру, но я не сомневаюсь, что они окажутся полезными.

Я уставилась на нее во все глаза. Выходит, Рама был прав с самого начала. Асура угрожал нашему миру, а когда Рама пытался доказать мне это, я обвинила его в безумии.

И тут меня осенило – словно Пушпака Вимана с разгона ударила прямо в грудь.

Рама раз за разом говорил мне, от кого, по его мнению, исходит угроза, а я все не понимала. Но Равана не злодей, не может быть злодеем! Он спас Джанастхану... или, может, сам подстроил ее осаду. Он так любил свою дочь... или, может, искал повода для войны с Косалой.

Нет! Равана помог мне, оказал огромную услугу, ничего не прося взамен, а Рама ополчился на меня при первом же признаке несогласия. И вот теперь Рама хочет привести войну к своему порогу. Я читала истории о том, что бывает, когда боги ведут открытую войну в царстве смертных. Мир гибнет в огне.

– Скажи мне, что Рама собирается сделать... и могу ли я этому помешать?

Нидра покачала головой.

– Вы оба сделали то, что должны были, для своего царства и для всего мира. То, что из этого вышло, к лучшему для всех, неужели ты не видишь? – Она погладила меня по голове, и глаза у меня начали закрываться. – Тебе больше не нужно тревожиться, Кайкейи. Живи с миром.

Я стояла в лесу Панчавати, возле маленького домика. Утреннее солнце пробивалось сквозь лес на поляну. Лакшмана с Рамой вышли из дома и, о чем-то со смехом переговариваясь, скрылись за деревьями. Охваченная любопытством, я шла за ними несколько минут, а может, и часов. Они охотились и играли. Я не могла не улыбнуться, глядя на то, как они возятся и кидают друг в друга листьями. Они казались счастливыми, как дети, да они и были еще детьми. Хотя я стояла совсем близко, их слова доносились до меня неразборчиво, словно голова у меня была обмотана хлопковым волокном, но я так рада была услышать их смех еще хотя бы раз.

Время текло, и все вокруг начало расплываться. Солнце уже стояло над самой головой, когда Рама вдруг застыл на месте, помрачнел, поднял руку и без слов повел Лакшману обратно к дому. Они шли на цыпочках, совершенно бесшумно, пока не добрались до почти незаметного просвета в деревьях и не выглянули в него.

На крыльце лесного домика стоял Равана.

Он был в одеянии странствующего монаха, но его повадки узнавались безошибочно. Сита стояла в дверях, и на ее лице была улыбка, но в глазах – настороженность. Я не знала, как различаю это с такого расстояния, но выражение ее лица было видно ясно, когда ее взгляд скользил по линии деревьев.

– Вот он, – шепнул Рама Лакшмане. Я слышала каждое слово, как будто он говорил мне в ухо. – Уже задумал обокрасть меня.

– Рама, там просто монах разговаривает с Ситой.

– Нет. – Глаза у Рамы пылали. – Это асура, который пришел продолжить свои завоевания.

От него начало расходиться кольцо света, поглощавшее все на своем пути, пока лес и все вокруг, кроме моего сына, не померкло.

– Я очищу мир от таких, как он.

После разговора с Нидрой мне стало ясно, мучительно ясно, что подход Рамы к политике смертных всегда был следствием его смертного воплощения. Для похода ему требовались ни люди, ни армия Косалы – достаточно было верить.

Земля ушла у меня из-под ног. Я закрыла глаза, ожидая неизбежного, а открыв их, увидела, что стою посреди военного лагеря. И сразу поняла, что это лагерь Косалы.

– Какой у тебя план? – услышала я голос Каушальи. Ее слова звучали у меня в голове. Я вошла в большой шатер, стоявший передо мной.

– Нападем на них ночью, – сказал Шатругна. – Сожжем их шатры дотла. Уничтожим их раньше, чем они успеют оказать сопротивление.

В его глазах горели искры света, исходящего от Рамы.

Каушалья в ужасе уставилась на него.

– Это противно законам богов! Ты же знаешь.

– Может, если бы мы сражались с равными противниками. Но царство, с которым мы сражаемся, греховно. Они нанесли нам чудовищное оскорбление, и мы должны раздавить их.

– Они не греховны, – возразила Каушалья. – Их люди не сделали ничего плохого.

Она повернулась к Бхарате, который стоял со скрещенными на груди руками и слегка хмурился. Его взгляд метнулся к ней, а затем снова уперся в землю.

– Я предводитель этих воинов. Не ты. Я не потерплю больше никаких возражений.

Шатругна повысил голос, но Каушалья не дрогнула.

– Я твоя мать и твоя рани.

Сын покачал головой.

– Пусть так. Но эти люди подчиняются мне.

Я заставила себя проснуться.

Все тело покрылось испариной. Во рту ощущался привкус крови, внутренняя сторона щеки ужасно саднила. Я хотела бежать, действовать, сделать что-то, чтобы остановить эту бойню. Но то, что заставляло все эти дни до полудня лежать в постели без движения, парализовало меня. Что толку действовать? Мои действия бессмысленны. Я только подтолкнула Раму навстречу его судьбе. Не сумев защитить Ситу, я обрекла Лакшману на десять лет без сна, а Урмилу – на десять лет жизни во сне. Судьба Раваны предрешена. Я разрушила свои отношения с братом и сыновьями, и теперь им предстояло вступить в войну.

Я думала о том, что будет чувствовать Юдхаджит в свои последние минуты, умирая от рук солдат своего племянника. Удивится ли он, когда смерть придет к нему, будет ли у него хоть какой-то шанс отбиться?

Бхарата любил дядю. Как он будет жить дальше, совершив такое?

Ясно, что я не в силах им помочь. Но как буду жить дальше, если не попытаюсь?

Попытка сесть казалась непосильной задачей. Я полежала еще минуту, представляя, что скажет Бхарата, когда вернется. «Ты вынудила меня сделать это», – вот что он наверняка скажет. Или: «Как я мог совершить такое? Я больше никогда не буду самим собой».

Последняя мысль заставила меня шевельнуть окоченевшими руками и ногами. Это будет моя последняя попытка все исправить. После этого, пообещала себе, я больше ни во что не буду вмешиваться. Проведу остаток своих дней в уединении. Но сейчас я не могла сидеть сложа руки.

Закуталась в свой самый теплый плащ и принялась собирать дорожную сумку. Пока руки делали свое дело, разум стряхивал с себя недельную паутину. Если ехать быстро и в одиночку, я смогу опередить нашу армию на целый день, даже если буду держаться в стороне от большой дороги. Можно переночевать в лесу и успеть предупредить Юдхаджита. Наша связь ослабела, но я все еще его сестра, к тому же уважаемая в Кекайе. Мой многолетний опыт переговоров с мужчинами, которых приходилось уговаривать выслушать меня, будет очень кстати. Я сумею убедить Юдхаджита поверить в план Шатругны. Это будет предательством по отношению к сыну, но и свидетельством верности моему народу в обоих царствах. Я спасаю своих сыновей от худшего в них и от неизбежной мести Кекайи. Эта война не превратится в бойню. Хотя бы это мне по силам предотвратить.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила Аша, когда я вышла в главную комнату. Я не знала, что этой ночью она спит в моих покоях, но единственная свеча все еще горела, и, судя по тому, что Аша сидела на полу, я ее, кажется, разбудила. Аша имела обыкновение иногда ночевать в моих покоях, когда особенно тревожилась обо мне. Мантхара делала бы то же самое, если бы старость не мешала ей спать на полу.

– Нет, Аша. Пожалуйста, ложись спать. Прости, что побеспокоила.

Поднявшись на ноги, она окинула взглядом мое одеяние.

– Куда ты?

– А ты как думаешь?

Аша слегка улыбнулась. Ее лицо казалось совсем молодым в мерцающем сиянии свечей. Волосы у нее были заплетены в две толстые косы, и я отчетливо вспомнила нашу первую встречу – целую жизнь назад, накануне другой битвы. Аша наклонилась, подняла большой сверток, лежавший возле ее тюфяка, и протянула мне.

– Здесь еды на неделю. Мантхара помогла мне собрать. – Затем достала ножны. – А вот твой меч.

Немного поколебавшись, она обняла меня. Я обняла ее в ответ, и, когда мы разжали объятия, глаза у обеих сияли.

– С богом, рани.

Я рассмеялась и вздрогнула от того, как резко прозвучал этот смех.

– Никакие боги тут ни при чем.

Глава 39

Я подошла к лагерю Юдхаджита на исходе шестого дня, когда солнце уже село. Прислушалась к слабому шуму и решила сначала поспать, а утром, отдохнув, идти к брату, чтобы изложить свои доводы. Всю дорогу я гнала коня без пощады, и теперь все тело у меня ныло. Я раздумывала, не помолиться ли Нидре, но после того сна, который она мне навеяла, больше не могла заставить себя просить ее о помощи.

В предрассветный час я привязала коня к ближайшему дереву и без особого труда прокралась мимо полусонных стражников. Никаких связей с ними у меня не было, но, когда казалось, что кто-то вот-вот заметит меня, я тянула за его связь с каким-нибудь другим солдатом, и стражник поворачивался к нему.

Шатер Юдхаджита не отличался никакой особой роскошью и выделялся только своей позицией в центре лагеря. Я проскользнула внутрь через заднюю створку и увидела, что мой брат один и спит. Когда-то он сам вот так же приходил в мой шатер – целую жизнь назад, когда мы с ним искали приключений в лесах.

Какое-то время я просто смотрела на него, на его вздымающуюся и опускающуюся грудь, и ядро любви, никогда не уходившей, разрасталось во мне. Мы были так счастливы! Он был беззаботным, смеялся, играл. А теперь вид у него был усталый и встревоженный даже во сне, и в этом имелась немалая доля моей вины.

Несколько минут я не могла заставить себя сдвинуться с места: мне хотелось продлить этот момент, просто побыть вместе. Я знала, что, когда разбужу брата, на меня обрушится его гнев. Шагнула к нему, и этот тихий звук заставил его проснуться. Он приподнялся на тюфяке, рука потянулась к мечу. Увидев, что это я, брат слегка расслабился, но тут же снова напрягся.

– Кайкейи. Ты пришла меня убить?

Как бы я ни воображала себе нашу встречу, такого не ждала.

– Убить? – непонимающе повторила я. Юдхаджит вгляделся в мое лицо в тусклом свете, затем опустил меч и встал.

– Тогда зачем ты здесь?

– Чтобы предупредить, – сказала я. – Ты и твои люди в опасности.

Юдхаджит приподнял бровь.

– Что это значит, Кайкейи? Что за игру ты затеяла?

– Я не играю ни в какие игры. Шатругна и Бхарата...

– Ты сидела рядом со мной и убеждала, что сделаешь Бхарату царем. А потом оказывается, что родной сын ненавидит тебя настолько, что отказался от трона? – Юдхаджит покачал головой, не замечая или не желая замечать, что каждое его слово впивается занозой мне в сердце. – Значит, ты пришла сюда в надежде вернуть себе любовь Кекайи? Этого не будет.

– Нет, – твердо сказала я, стараясь не выдать нарастающего разочарования. Я шагнула к Юдхаджиту и схватила его за руку, чтобы он посмотрел на меня. – Я пытаюсь спасти тебе жизнь.

Юдхаджит взглянул мне в глаза, посерьезнел и стал вглядываться в мое лицо. На миг мне показалось, что он все-таки выслушает, но брат негромко рассмеялся и высвободил руку из моих пальцев.

– Выходит, ты считаешь меня настолько слабым и немощным, что ваши изнеженные люди смогут меня победить?

– Это будет не битва, – сказала я и хотела было объяснить, но тут в шатер ворвался солдат. При виде меня он остановился, переводя взгляд с меня на Юдхаджита, и я поняла: этот молодой человек понятия не имеет, кто я такая. Кажется, он подумал, что мы с Юдхаджитом...

– Рани Кайкейи из Косалы. – Юдхаджит выговорил эти слова с запинкой, как будто мы снова были детьми, и нас застали за каким-то озорством. – В чем дело?

Солдат, видимо, вспомнил о цели своего прихода. Он вытянулся и гаркнул:

– Пришел гонец от твоего брата, принца Рахула. Говорит, что дело срочное, и ответ нужен немедленно.

– Хорошо. – Юдхаджит уже одевался, пристегивал к поясу меч, и я поняла, что мой шанс вот-вот ускользнет.

– Юдхаджит, пожалуйста... – начала я, но он прервал меня, резко мотнув головой.

– Сиди здесь. Я велю одному из своих людей охранять тебя, чтобы ты не могла доставить нам неприятностей. Поговорим позже.

И с этими словами он ушел.

Я выждала несколько минут, а потом попыталась улизнуть через заднюю створку. Там стоял стражник, который тут же преградил мне путь. Значит, Юдхаджит не забыл о предосторожностях.

– Куда ты? – спросил стражник.

Я нашлась быстро.

– Привязала своего коня тут неподалеку, нужно позаботиться о нем.

На лице стражника отразилась борьба: ведь мы в Кекайе никогда не мучили лошадей.

Наконец он сказал:

– Хорошо, идем.

Это был единственно разумный поступок с его стороны, но все равно я была раздосадована. Пока мы шли к поляне, я пыталась завязать беседу, чтобы установить между нами связь. К тому времени, как мы добрались до моего коня и вещей, мне удалось сплести лишь крохотную ниточку, а этого было мало, чтобы заставить его меня освободить, – если у меня вообще хватило бы сил воспользоваться Плоскостью.

Отвязав коня, я подумала – не попробовать ли сбежать? Но какой в этом смысл? Если я раню этого человека, Юдхаджит после этого уже точно не станет меня слушать. А если сбегу, не смогу его предупредить. Смирившись со своим положением, я вернулась в лагерь. Стражник принес мне еды и воды, я уселась в шатре Юдхаджита, скрестив ноги, и стала ждать. В голову пришла мысль о Сите. Хотелось знать, как она себя чувствует, что принесло ей изгнание. Она была сильной, но все же я беспокоилась, зная, что ей теперь придется разрываться между Раваной и Рамой, когда те сойдутся в беспощадной битве. А еще я устала – устала до ломоты в костях. Я закрыла глаза, все еще думая о Сите, и открыла их у знакомой реки.

– Шри Сарасвати, – прошептала я. Опустила взгляд, обнаружила, что мои ноги увязли в земле, и чуть не улыбнулась. По крайней мере, ощущение было знакомое. – Мне нужна твоя божественная мудрость.

«Спрашивай».

Голос исходил от реки, от прохладного тумана, темных деревьев и влажной земли. Звучал у меня в голове.

– Как поживает Сита?

«Мы защитим ее», – сказал голос. Ответ был не совсем на мой вопрос, но он все прояснил. Я не зря беспокоилась. Богиня считает, что Сите нужна защита.

– Ты признаешь это, – сказала я. – Признаешь, что Рама был неправ, когда так обращался с ней.

«Да».

Ответ, произнесенный тысячей голосов, звучал сухо, безразлично. Да и чего еще ждать от богини? Они не ведают ни сомнений, ни смущения, ни стыда.

Послышался сдавленный смешок, и я не сразу поняла, что он вырвался из моих уст. Мне хотелось рыдать, броситься на реку с голыми руками, кричать и кричать целую вечность, не умолкая. Но боги неуязвимы. Они все равно не поймут. Жестокость – это свойство людей, а они не люди.

И все же гнев выплеснулся из меня.

– Он был ребенком. Он и сейчас еще ребенок. Его все тянули в разные стороны. – Мой голос становился все громче, и наконец я сорвалась на крик, потеряв самообладание. – Вы привели ребенка в этот мир без наставления, но со знанием о своей божественной природе. Что же ему оставалось делать, если не слушать тех, кто рядом? Вы заставили юношу поверить, что он должен быть могущественным и праведным. Разве не естественно, что он начал искать славы и для этого развязал войну? Он попал в руки того, кто, как ему казалось, мог дать готовое объяснение всему, что с ним происходит, – а разве мудрецы не призваны толковать ваше слово? Как же ему было не благоговеть перед таким человеком? Как же не лепить себя по его подобию?

Я не пыталась оправдать Раму: он сам сделал свой выбор. Но без влияния богов ничего этого не случилось бы.

Я стояла, задыхаясь, без сил. Река молчала, но и не гнала меня прочь. Я сама не знала, чего жду. Мне хотелось спросить: правильно ли я поступила? Но было ясно, что это ни к чему не приведет. И тут мне пришло в голову задать другой вопрос – просто из любопытства.

– Перед самым отъездом Рама сказал, что мой поступок – неуважение к богам. Что вы считаете, будто женщины несут в мир слабость. Это правда?

«Нет».

Ответ был простой, но...

– Если наши мудрецы были неправы, так почему вы молчали? – спросила я. – Вы могли бы втолковать ему. Это могло бы все изменить!

«Нас не волнуют взлеты и падения смертных. То, чего ты хочешь, ничего не изменит. Это то, чего ты никогда не понимала».

Если бы не знала, что такого быть не может, я бы сказала, что в голосе богини прозвучало что-то похожее на грусть. А потом река растворилась в голубых клубах тумана, и я осталась одна в шатре в мире смертных.

Только когда солнце начало опускаться, Юдхаджит вернулся, окутанный усталостью, как плащом.

– Зачем ты пришла сюда? – спросил он.

– С тобой все в порядке? – спросила я вместо ответа. – В Кекайе ничего не случилось?

– Я получил послание от Рахула, – сказал он, пожав плечами. – Но не могу больше обсуждать с тобой государственные дела. Наши царства воюют друг с другом.

– Им незачем воевать, – сказала я и, пока мы не начали спорить, чья это вина, добавила: – Шатругна ведет армию Косалы, и Бхарата с ним. У них нет намерения с вами воевать.

– Просить о мире бесполезно. Даже если бы Бхарата согласился занять трон сейчас... – Он помолчал. – Прости. Я не думаю, что народ примет это.

– Они пришли не для того, чтобы заключить мир. Они собираются ночью пробраться в ваш лагерь и сжечь его дотла. Будет резня.

Юдхаджит уставился на меня, а затем разразился смехом.

– Армия Косалы никогда не сделает ничего подобного – с их-то благородными правилами ведения войны, – сказал он, отсмеявшись. – Они, должно быть, подшутили над тобой, зная, что ты ничего не понимаешь в военном деле.

– Ты сам обучал меня военному делу. – Я встала и постаралась придать своим словам стальную твердость. – Мы сражались вместе, я шла в бой вместе со своим мужем и даже спустя годы могу владеть оружием не хуже любого солдата.

Юдхаджит вскинул руки, изображая насмешливую капитуляцию.

– Да, ты очень опытная...

Слово «женщина» повисло в воздухе между нами.

– Пожалуйста, Юдхаджит. Что ужасного случится, если ты примешь мои слова всерьез?

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я заставил своих людей всю ночь не спать или даже перебросил лагерь в другое место. А мне неоткуда знать, правду ты говоришь или нет. Что, если ты пытаешься измотать и ослабить мою армию, чтобы завтра утром твои сыновья могли нас спокойно перебить?

– Я твоя сестра, – сказала я. Когда-то подобные обвинения со стороны Юдхаджита вызвали бы у меня слезы, но теперь я чувствовала только пустоту внутри. Родной сын не признает меня матерью. Не все ли равно после этого, что думает обо мне брат?

– А им ты мать, – сказал он. – Я ценю то, что ты пришла сюда, но очевидно, что ты в этом деле ничего не решаешь.

– Пошли хотя бы нескольких разведчиков, – продолжала убеждать я. Не ожидая от него недоверия, теперь я прибегла к заранее подготовленному плану компромисса. – Ты знаешь, где стоят воины Косалы. Пошли несколько всадников на быстрых скакунах. Потеря нескольких человек не скажется на исходе завтрашней битвы. Ты хороший командир и понимаешь, что нужно проявить хотя бы осторожность. Ты сам говорил мне: никогда не своди глаз со своего врага. Не можешь же ты не последовать своему же совету.

Он сжал губы. Я вошла в Плоскость Связи и обнаружила между нами лишь тоненькую синюю ниточку – жалкий остаток нашей прежней великолепной связи.

Придется полагаться только на слова.

Через несколько бесконечно долгих минут Юдхаджит кивнул.

– Хорошо. Сегодня ты останешься здесь. И если это какая-то хитрость, я буду недоволен.

Я уловила в его словах угрозу и впервые подумала о том, что, может, Каушалья уже сумела убедить Шатругну отказаться от этого плана. И тогда утром... Нет. Лучше любое наказание за мою ошибку, любое унижение или боль. Лишь бы избежать резни. Я коротко кивнула. Не обращая внимания на мои протесты, Юдхаджит отвел меня в маленький шатер на краю лагеря и выставил снаружи охрану.

Мне больше ничего не оставалось – только сидеть на холодной земле и ждать.

Глава 40

Часы после захода солнца показались мне вечностью. Я неловко ерзала, чувствуя, что все тело окоченело, и время от времени вставала, чтобы размяться и растереть больные места. На лагерь постепенно опускалась тишина, и я, когда не стало сил терпеть, высунула голову наружу. Страж у входа спал.

От холодного ветра руки у меня покрылись гусиной кожей, а по спине пробежал холодок предчувствия. Я была на самом краю лагеря, возле леса, на противоположном конце от того места, куда должна была ударить армия Косалы. Луна висела на небе тоненькой серебряной полоской, и уже в двадцати шагах было почти ничего не видно.

Я сделала несколько нерешительных шажков к центру лагеря, и когда снова подул ветер, он донес до меня запах дыма.

Нет!

Я бросилась бежать, и, кажется, в тот же миг лагерь вспыхнул. Раздались крики, лязг, и к горизонту взметнулась струя пламени.

Это называется «не своди глаз с врага»? Люди выбегали из шатров, и в суматохе я успела схватить чье-то брошенное огромное копье. Оно мешало бежать, но нужно же мне было чем-то защитить брата.

Пламя рвалось ко мне, а я бросилась ему навстречу, мысли возвращали меня в лес, к Бхандасуре. Я оступилась и упала, но успела выставить перед собой свободную руку. Когда я поднялась на ноги, на меня налетела толпа бегущих людей, подхватила и вынесла к центру лагеря, где уже разгорелся бой. Я не могла разобрать, кто берет верх: вокруг клубился дым, застилавший глаза. Но меня не покидало ощущение, что людей из Косалы здесь немного. Шатругна придумал ужасный план, но он, по крайней мере, позаботился о своих. Сражаться там, где полыхает огонь, было бы слишком опасно. Вероятно, в лагерь проникли лишь те немногие воины Косалы, которые вызвались отвлечь людей Юдхаджита.

Я добежала до шатра брата. Стражи там уже не было.

– Юдхаджит! – крикнула я, кашляя от дыма. – Юдхаджит!

Протиснулась сквозь заслонку и остановилась, стараясь перевести дыхание и глядя на ужасающую картину, представшую передо мной.

Шатругна стоял над Юдхаджитом с мечом в руке. Мой брат лежал на полу, его клинок валялся почти рядом, но он не мог до него дотянуться.

Когда сын увидел меня, его губы искривились в злобной усмешке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Я...

– Что ты здесь делаешь?

Он угрожающе шагнул ко мне.

– Я хотела...

– Тебе кто-то рассказал о нашем плане? – крикнул он. – Ты пришла сюда, чтобы предупредить их?

– Я пришла, чтобы убедить Юдхаджита вернуться домой! – солгала я и вошла на Плоскость Связи. Моя связь с Юдхаджитом немного укрепилась. – Чтобы просить о мире. А потом услышала крики и...

– Значит, ты изменница.

Шатругна сделал еще один шаг ко мне, я попятилась и уперлась в стену шатра.

– Что?.. Я пришла сюда ради Косалы.

– У тебя не было на это никакого права! – заявил Шатругна. По его глазам я поняла, что он намерен делать, и, когда он двинулся ко мне, неловко отскочила в сторону, ожидая удара клинка. Вместо этого послышался глухой стук: это Юдхаджит сбил Шатругну на землю.

– Беги, Кайкейи! – крикнул он, но я не могла. Шатругна с Юдхаджитом схватились, а я так и осталась стоять на месте. Я пыталась поднять копье и занести его для удара, но рука не двигалась, словно свинцом налитая. Как я могла ударить собственного сына? Пусть я не знала его так хорошо, как других, все равно это был мой ребенок.

Шатругна подмял под себя Юдхаджита, и тот снова закричал:

– Кайкейи! Беги сейчас же!

В тусклом свете все казалось серым, только наша ярко-синяя нить в Плоскости Связи сверкала. Теперь он понял, что я говорила правду, и только что спас мне жизнь. Мы снова были вместе, он и я.

– Оставь его! – крикнула я Шатругне. – Он же твой дядя! Так не сражаются.

Не слушая меня, Шатругна потянулся за мечом, но я быстрым ударом ноги отбросила меч в сторону.

– Шатругна, посмотри на меня! Шатругна! – кричала я, и наконец его глаза встретились с моими. Я нащупала голубой шнур, связывающий его с Рамой, и отчаянно попыталась оборвать его, но это было все равно что колоть камень голыми руками. – Это же твой дядя! Подумай, что ты делаешь!

Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь вразумить. Он, кажется, немного обмяк, и тут как раз распахнулась створка шатра.

– Шатругна, ты убедил его? Мы должны... нет! – закричал Бхарата.

Время словно замедлилось. Я перевела взгляд на сына, а когда снова обернулась, из груди Юдхаджита торчала рукоять кинжала.

Бхарата, даже не взглянув на меня, бросился к Шатругне и отшвырнул его от Юдхаджита. Я опустилась на колени рядом с братом: он кашлянул раз, другой... Его руки стиснули рукоять кинжала, а жизнь уже уходила из него.

– Все будет хорошо, – прошептала я, и он улыбнулся. Я накрыла его руки своими и тоже сдавила кинжал, зная, что, если вытащить его, кровь пойдет быстрее.

Но это было уже неважно. Юдхаджит умирал.

– Ты и правда пришла ради меня, – проговорил он, все еще улыбаясь. Рядом кто-то скулил от боли, но я не обращала на это внимания.

– Конечно. Я никогда... я не... – Время было не на моей стороне. – Мне так жаль.

– Иди ко мне, – вздохнул Юдхаджит. Я наклонилась к нему, и он поцеловал меня в щеку. Я прижалась лбом к его лбу, считая вздохи. Один, другой, третий...

А потом его не стало. Я сидела, склонившись над ним, не в силах пошевелиться, и едва могла дышать, хотя дым внизу, возле тела моего брата, был не такой уж густой. Возле тела...

Чья-то рука тронула меня за плечо. Я схватила ее и рванула вниз, а сама вскочила, готовясь нанести удар. Но тут туман у меня в глазах рассеялся.

– Бхарата? – прошептала я.

– Он мертв?

На лице Бхараты уже видны были следы засохших слез. Сколько же времени прошло? Я обернулась к Юдхаджиту и увидела рядом с ним безжизненную фигуру Шатругны. Он был без сознания, на виске у него наливался синяк.

Я протянула Бхарате окровавленную руку и подняла его на ноги. Он задрожал, изо рта у него вырвался тихий всхлип, и я, не раздумывая, обхватила его руками и крепко прижала к себе. Я знала, что он наверняка все еще ненавидит меня, что он под властью Рамы, но это был мой сын, мой любимый сын, и я не могла не утешить его.

Меня смутно удивляло то, что его горе казалось сильнее моего, но больше никаких чувств во мне не осталось. Я обнимала сына, который не отталкивал меня, и была слишком измучена, чтобы чувствовать что-то еще.

Через несколько мгновений я поняла, что Бхарата что-то говорит.

– Прости меня, – шептал он снова и снова. – Прости, прости, прости!

Он закашлялся, и я почувствовала, что у меня самой запершило в горле. О нет! Шатер наполнялся дымом. Бхарата вдруг высвободился из моих объятий.

– Нужно идти, – сказал он. – Пойдем, ма.

Это «ма» вывело меня из оцепенения. «Ты мне не мать», – говорил он. А теперь...

– Нужно идти! – крикнул Бхарата, и я опустила взгляд на свои пустые окровавленные руки. Бхарата подхватил Шатругну под руки и потащил к задней стенке шатра.

– Шатругна должен был прийти и увести раджу Юдхаджита. Он обещал не причинять ему вреда. Он обещал! Я никогда не думал... никогда... как он мог! Я не хотел этого.

Я пыталась тащить за собой тело Юдхаджита, но руки были скользкие, а он тяжелый.

– Помоги, – сказала я.

– Ма, нам нужно уходить быстро, – ответил Бхарата. Голос у него снова звучал хрипло: от дыма или от наплыва чувств, я не знала. – Боги поймут. Они должны понять.

На краткий миг у меня мелькнула мысль сказать ему, чтобы бросил Шатругну и взял Юдхаджита, но я тут же опомнилась. Мой сын совершил ужасное, может быть, непростительное, но он живой. Я закрыла глаза Юдхаджита, проведя по ним ладонями, поцеловала в лоб и вышла из шатра вслед за сыном.

Воздух был густым от дыма и криков, но Бхарата, очевидно, знал дорогу. Он взвалил Шатругну на спину – я и не подозревала в нем такой силы – и стремительно зашагал сквозь лагерь, оглядываясь каждые несколько секунд, чтобы убедиться, что я иду следом.

Лагерь Юдхаджита, насколько я могла видеть, был окружен огнем, за исключением узкого проема у леса. Только когда мы пробились к этому просвету, впереди показалась шеренга людей. Солдаты Косалы. Меня пробрала дрожь при мысли о том, как умело мои сыновья организовали эту бойню и как ловко у них все получилось. Мы прошли через строй солдат, и тут мои силы наконец иссякли. Когда Бхарата передал Шатругну в руки целителя, я почувствовала, как у меня подгибаются колени.

Юдхаджит мертв. Армия Кекайи уничтожена. Я закричала, выплескивая все, что копилось во мне часами, днями, неделями. Я не пропускала к себе эти чувства – всепоглощающий гнев и горе, – но теперь они переполняли меня. Ничему другому не было места.

Я смутно сознавала, что солдаты окружают меня, выкрикивая приказы, но мне было все равно. Я кричала до тех пор, пока дыхание не оборвалось, и во мне не осталась одна пустота.

Глава 41

Проснувшись на следующее утро в просторном шатре и вдохнув свежий сладкий воздух, я увидела Каушалью, сидящую у моей постели.

– Мне очень жаль, – сказала она, едва я открыла глаза. – Кайкейи... Мне очень жаль.

Я открыла рот, но из него вырвался только хрип, и Каушалья принесла мне стальную чашку, наполненную водой.

– Юдхаджит все-таки любил меня, – сказала я, потому что это была моя первая мысль после пробуждения. Он пытался спасти меня. – Я пыталась спасти его.

– Ты больше ничего не могла сделать. – Она взяла мою холодную руку в свою, теплую. – Я должна была остановить их. Я пыталась...

– Ты сделала все, что могла, – сказала я. – Я знаю.

И накинула на мир серую пелену, чтобы успокоить Каушалью еще и на Плоскости Связи, а затем вынырнула из нее: в памяти всплыло видение сгоревшего шатра. Прошедшая ночь, возвращалась вспышками, а вместе с ней еще свежее горе и боль.

– Лагерь весь сгорел? Или Бхарата послал туда кого-то за... за...

Я не могла выдавить из себя слово «тело».

Каушалья покачала головой.

– Нужно будет спросить у него, но думаю, нет. Мне очень жаль.

Оцепенев, я пыталась постичь разумом все случившееся. Юдхаджит мертв. Армия Кекайи разбита. Бхарата видел, как умирает его дядя, и теперь, когда вместе с утром пришло горькое осознание, вероятно, винит меня в случившемся.

Я вспомнила о своем обещании больше ни во что не вмешиваться и пожалела, что не дала такой клятвы раньше.

– Спасибо, что посидела со мной, – прошептала я. – Но я хочу побыть одна.

Каушалья пригладила пальцами мои волосы.

– Хорошо. Когда будешь готова встать, одежда в углу. Если тебе что-то понадобится, спроси любого из стражников. До скорой встречи.

У меня на глаза навернулись слезы от такой доброты – я ведь ничем ее не заслужила. Неужели Каушалья не понимает, что я и есть виновница всех несчастий? Я проводила ее взглядом, а затем бессильно опустилась на постель, вспоминая последние минуты жизни Юдхаджита. Он казался умиротворенным, но это была жестокая, преждевременная, ненужная смерть. И даже зная, что должно произойти, я не смогла этому помешать. Когда кто-то из моих братьев взойдет на трон, упомянет ли кто-нибудь из оставшихся в живых мое имя? Рани Кайкейи была там, скажут, наверное, они. Предвестница гибели и разрушения.

А может, они будут винить только Бхарату. В конце концов, именно его нежелание занять трон повлекло за собой такие бедствия. Теперь он остался совсем один. Отец мертв, два брата в изгнании, а третий убил его любимого дядю.

Внезапно я с ужасом поняла, что здесь, в этом шатре, Бхарата может меня найти. Я не могла смотреть ему в лицо после всего, что произошло. Не могла снова вынести его осуждение: оно сломало бы то немногое, что от меня осталось. Этот страх придал мне сил, заставив наконец встать и одеться. У входа в шатер наверняка стоял стражник, поэтому я выскользнула через заднюю створку.

Я не думала о том, что делать дальше, понимая лишь, что не могу встретиться лицом к лицу со своим ребенком, но путь обозначился сам собой. Я на цыпочках бродила по лесу, окружавшему шатер, в поисках того, что мне нужно, пока наконец не заметила привязанную к дереву лошадь. Это было невероятное везение, но мне было не до того, чтобы раздумывать об этом. Одна удача после бесконечных неудач – ничего особенного. Видимо, какой-то бестолковый солдат бросил лошадь без присмотра, вот и все. Я отвязала ее и тихонько отвела на несколько шагов в глубь леса, чтобы никто в лагере не услышал и не насторожился.

Потом я уселась на лошадь и поехала. Я возвращалась домой, где Аша с Мантхарой наполнят для меня ванну, и можно будет спокойно лежать в постели до конца своих дней. Только взаперти я перестану быть опасной для всех, кого люблю.

Но даже скачка верхом не помогала избавиться от картин в голове.

Юдхаджит, лежащий без движения и глядящий в потолок шатра.

Шатругна, сбитый с ног родным братом.

Бхарата, весь в слезах.

Лакшмана, бледный от лихорадки.

Сита с тенями под глазами от бессонных ночей.

Рама, после того как я дала ему пощечину много лет назад.

Всем, кто был мне дорог, я причиняла боль. Всякий раз, пытаясь помочь, делала только хуже. Зачем я поехала искать Юдхаджита? Ведь думала же в какой-то момент, лежа в постели, не остаться ли в Айодхье. Приехав в лагерь, я лишь отравила брату его последние минуты тревогой и яростью. Может, если бы Юдхаджита не отвлекало мое присутствие, он сумел бы дать более решительный отпор. Он ведь был хорошим, опытным воином. Наверняка это я убила его.

Через несколько часов езды мое тело уже отказывалось слушаться. Руки и ноги болели, горло жгло при каждом вдохе, глаза слипались. Но, если я остановлюсь здесь, на дороге, пожалуй, уже не заставлю себя ехать дальше. Это был бы слишком легкий конец. Я должна страдать за то, что сделала. Тяжело сгорбившись, я кое-как держалась на лошади, а та шагала вперед. А потом я увидела сквозь тяжелые веки несколько обветшалых хижин, чей убогий вид очень соответствовал тому, что было у меня на душе.

Лошадь остановилась на посреди пыльной деревушки, а я сидела, все еще сжимая поводья. Не двинулась и тогда, когда несколько женщин подошли взглянуть, кто я такая. Они о чем-то перешептывались между собой, и я ждала, что они сейчас уйдут или прогонят меня. Но одна из них подошла, высвободила поводья из моих пальцев и помогла мне спуститься. Когда мои ноги коснулись земли, колени подогнулись, и я почувствовала, как чья-то рука придерживает меня за талию.

– Что ты делаешь? – проговорила я заплетающимся языком.

– Ей бы воды, – сказал кто-то. – И поесть.

Кто-то подвел меня к каменному сиденью, и в руку мне вложили ковш с водой. Я выпила, и прохлада помогла прийти в себя. Еще одна женщина протянула мне миску с рисом.

– Мне нечем заплатить, – смущенно сказала я, и женщина рассмеялась.

– Рани Кайкейи, это большая честь для меня.

Мне стало любопытно, откуда они знают, кто я такая, но не настолько, чтобы расспрашивать.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Однажды я пришла в Совет женщин, – сказала та, что помогала мне слезть с лошади. – Муж у меня умер, родных не было, и мужчины в деревне считали, что я приношу несчастье. Другие женщины сумели отправить меня в город, к тебе, и ты дала мне несколько кур, чтобы я могла сама зарабатывать на жизнь. Ты еще потом написала мне письмо, что мой труд и я сама достойны уважения. Это изменило мою жизнь.

– Рада это слышать, – сказала я, хотя почти не вникала в смысл ее слов. Я набила рот рисом и чечевицей, и еда придала мне новые силы. – Очень вкусно, спасибо.

– Все мужчины ушли на войну, – сказала другая женщина. – Места много, так что оставайся на ночь.

– Да, рани, нам ничего не стоит найти тебе место для ночлега, а утром поедешь в город.

Я покачала головой.

– Мне надо ехать дальше, как можно скорее добраться до Айодхьи.

Все женщины серьезно закивали, думая, очевидно, что я спешу с какой-то важной целью. Можно было посмеяться – впервые в жизни я бежала просто в никуда, – но не хватало сил.

– Вот, возьми, – сказала одна из женщин, подавая мне несколько плодов манго.

Другая принесла мне твердое печенье, а третья протянула сушеные сладости. Вскоре у меня было столько еды, чтобы хватило бы на несколько дней.

– Вам самим это все нужнее, чем мне, – запротестовала я. Во мне проснулась прежняя страсть. – Пожалуйста, не обижайтесь, но я не могу с вами так поступить.

Пожилая женщина покачала головой.

– Для нас будет честью знать, что мы помогли тебе. Это самое малое, что мы можем сделать, – сказала она. – Счастливого пути.

Уже в дороге я стала размышлять об этом странном приеме. Женщины отдавали мне последнее, прекрасно зная, что я сделала с нашим царством. История об изгнании Рамы должна была дойти до них уже давно. Может, они не понимали, до какой степени я утратила расположение двора, и опасались лишиться жизни, если не проявят почтения. Да, конечно, так и было.

К ночи все сомнения по поводу такого отношения ко мне рассеялись, и я лежала без сна, глядя в небо. Я ничем не заслужила благословения Нидры и душевного покоя, который оно могло дать. Поэтому я изо всех сил старалась держать глаза открытыми, а когда веки смежались, снова и снова видела, как умирает Юдхаджит. Вот такое наследство мне осталось.

Наконец я добралась до Айодхьи.

Я оставила лошадь у дверей конюшни и привычным путем прошла в свои покои. Когда я поднималась на крыльцо, ведущее в женскую половину дворца, что-то закапало на руки. Я в недоумении подняла голову. Дождь?

И только тут почувствовала, как холодит щеки, и поняла, что плачу. Подходя к своим покоям, я уже обливалась слезами – это были первые настоящие слезы по брату. Я не понимала, отчего они прорвались именно сейчас, только чувствовала в груди глубокую пустоту.

Должно быть, весть о моем появлении в конюшне каким-то образом дошла до Мантхары раньше меня, потому что она уже наполняла бадью теплой водой. Все еще плача, я залезла в нее, и Мантхара стала мыть мне голову, как маленькой. Рассказы о пережитом хлынули из меня беспорядочным потоком, а она тихонько утешала меня.

– Ты не виновата. Не плачь. Ты не виновата.

Но я знала, что это не так.

Весь следующий день я пролежала в постели. Аша принесла мне теплого бульона, и я выпила его, чтобы ее успокоить, потому что от нее так и веяло тревогой. Теперь, когда я вернулась в Айодхью, все здесь напомнило о самых тяжелых моих неудачах. Я подвела народ своего царства, подвела женщин, которые теперь остались без защиты, и мужчин, которые теперь погибнут в бессмысленных войнах. Я то просыпалась, то снова начинала дремать, и видения мои были неотличимы от мыслей наяву, пока наконец я не погрузилась в долгое и мучительное забвение.

На следующее утро проснулась от того, что чьи-то грубые руки вытаскивали меня из постели. Я не сопротивлялась – должно быть, это солдаты пришли казнить меня, – но, когда открыла глаза, передо мной стояла Мантхара. Она протянула мне сари из грубого хлопка, и я надела его, чтобы избежать дальнейших споров. У меня было странное чувство, что все это со мной уже происходило, но не получалось вспомнить когда. Не успела я одеться, как Мантхара схватила меня за руку и поволокла за собой через весь дворец, потом через ворота для слуг и дальше, на улицы Айодхьи. Непонятно, откуда в ее дряхлом теле взялось столько сил, но я не могла заставить себя сопротивляться.

Шла, опустив глаза и едва переставляя ноги. Когда Мантхара наконец остановилась, я покачнулась и чуть не упала на нее, а когда выпрямилась, по-прежнему не поднимала глаз. Мантхара взяла меня двумя пальцами за подбородок и вздернула его, чтобы я увидела...

Рынок Айодхьи. Я не появлялась здесь больше года. Сначала мне было тяжело смотреть на всю эту буйную пестроту, в глазах все расплывалось, они слезились от яркого солнечного света.

Но немного погодя мой взгляд остановился на женщине неподалеку: она продавала горшки и торговалась с покупателем.

– Смотри, Кайкейи, – прошептала Мантхара. – Просто смотри.

И я смотрела, хотя это зрелище было привычным на улицах Айодхьи. Что-то в нем тронуло мое сердце, приглушив неуходящую боль.

Но облегчение было недолгим. Я вырвала руку, за которую меня держала Мантхара, и поплелась обратно во дворец, пристыженно опустив голову.

В ту ночь я лежала в постели без сна и из головы у меня не выходила та торговка горшками. Ее горделивая осанка, улыбка. Она не выглядела несчастной или озлобленной из-за того, что ее ювраджа изгнан, а солдаты ушли на войну. Она сама зарабатывала себе на жизнь и радовалась этому.

На следующее утро Мантхара, ни о чем не спрашивая, вновь повела меня на рынок. В душе я чувствовала, что не заслуживаю права на это смотреть, но одновременно меня неудержимо тянуло туда, где можно будет снова найти минутку покоя.

На этот раз мой взгляд упал на группку девочек с толстыми черными косами, спускавшимися по спинам. Они сидели рядом с мальчиками в школе под открытым небом, под святилищем. Немолодой мужчина стоял перед ними и, указывая то на одну, то на другую, задавал им задачки на сложение. Одна из девочек отвечала про себя на все вопросы с полной уверенностью в своих знаниях. Я не отвела взгляда, а напротив, стала жадно наблюдать за ними. От арифметики они перешли к изучению религии, что раньше женщинам было запрещено. Но девочки сидели и слушали.

Я почти ждала, что сейчас прибежит кто-нибудь из людей Рамы, прервет урок, крикнет, что я чудовище, и все, к чему прикасаюсь, чудовищно. Но никого, судя по всему, ничто не беспокоило. Рама сказал, что мое влияние на Айодхью – яд, и после всего, что случилось, я сама стала верить в это. Но нет, это был не яд. Это ребенок. Девочка, которая будет расти более свободной, чем ее мать.

Каждый день, всю неделю, пока армия Косалы медленным маршем двигалась обратно в Айодхью, я выходила на улицу и смотрела на женщин. В один памятный день я увидела, как мужчина остановился у прилавка, за которым торговала женщина, и что-то спросил у нее. Торговка сердито подняла голову, и я подошла к ним, чтобы лучше слышать.

– Ты что, уже все деньги потратил? – строго спросила женщина. – Больше не дам.

– Ты здесь работаешь, потому что я тебе позволил по своей доброте, – сказал мужчина. – А то, что зарабатываешь, мое.

Сердце у меня сразу подскочило к самому горлу. Что сделает этот муж с женой за ослушание?

Но торговка не испугалась.

– Я здесь работаю, потому что ты лентяй! – крикнула она в ответ. К ним начали подходить другие женщины.

– Хоть пару монет дай, – сказал мужчина, и я поняла, что он умоляет.

– На что? – спросила женщина. – Куда ты спускаешь деньги, которые я зарабатываю тяжким трудом?

– Рина говорит, что видела, как твой муж заходил в публичный дом! – заметила одна из женщин.

Торговка изумленно уставилась на мужа.

– Это правда?

Тот сердито оглянулся на говорившую.

– А Рина что там делала? – возмущенно спросил он.

– Так значит, это правда, ты даже не отпираешься! – крикнула его жена. – Ты мне за это заплатишь, никчемный ты человек! Даже не думай, что я когда-нибудь еще позволю тебе дотронуться до меня!

Я не могла сдержать улыбки, хоть и пыталась прикрыть ее рукой.

– Ты моя жена, – заявил мужчина, хотя я видела, что гонора в нем уже не осталось. – Будешь делать то, что скажу.

– Бездельник ты ни на что не годный, – прошипела одна из женщин. – Оставь ее в покое.

Одна за другой к ней присоединялись другие, и вот уже весь рынок распекал неверного мужа на чем свет стоит. Даже мужчины не смолчали.

То, что мудрецов, таких, как Вамадева, а вслед за ним и Раму, чем-то возмущали подобные сцены, вдруг показалось мне настолько нелепым, что я не могла сдержаться. Я смеялась так, что, казалось, вот-вот задохнусь. И другие женщины тоже смеялись. Мой голос был одним из многих в общем хоре.

Вот она, изменившаяся Косала. Я не смогла предотвратить смерть Юдхаджита. Причинила своей семье ужасную боль. Но, кроме богов и людей, оставленных богами, есть и другие. Их пути не предопределены. И у меня оставалась надежда – нет, уверенность, крепнувшая с каждым днем, – что мне все-таки удалось что-то изменить.

Я стала приходить на рынок день за днем. Украдкой наблюдала за уроками, бродила среди лавок и даже пробралась в хранилище для казны, где увидела молодых женщин, которых мы с сестрами когда-то отправили туда сортировать монеты. Я жадно впитывала в себя все эти картины. Стала странницей в пустыне, которая наконец-то наткнулась на оазис.

Я больше не могла помочь этим женщинам, но им это уже не требовалось. Теперь они помогали мне.

– Никак эта тебе приглянулась? – спросила одна женщина, видя, что я разглядываю маленькую глиняную лошадку, выставленную у нее на прилавке среди всевозможных игрушек.

– У моего сына была такая, – ответила я. – Когда он был маленьким.

Женщина улыбнулась.

– Мой муж тоже делал такие игрушки нашим детям, когда они были маленькими. А когда подросли, мы решили делать игрушки для других.

– Тебе нравится эта работа? – спросила я. Мне хотелось узнать о ней побольше.

– Нравится. Мой муж – мастер на все руки, но, если бы вышел торговать, вернулся бы ни с чем. А я люблю разговаривать с людьми, и теперь у нашей дочери будет богатое приданое.

В сердце у меня кипело столько чувств, что я боялась не сдержать слезы, как ни глупо плакать из-за каких-то детских игрушек. Вместо этого я купила лошадку и медленно побрела обратно к дворцу. Впервые за долгое время каждый шаг не давался мне непосильным трудом.

Когда подошла к своим покоям, дверь была открыта, и я ступила внутрь с опаской, гадая, забыл ли ее закрыть кто-то из служанок, или нужно ждать чего-нибудь похуже.

– Ма, – сказал Бхарата. Я вздрогнула. Не думала, что еще когда-нибудь услышу голос своего сына. Он говорил сдавленно, словно задыхаясь. – Рад, что ты здесь. Я беспокоился, когда мы не смогли тебя найти, но наконец получили известие из дворца, и я приехал так быстро, как только мог... – Он глубоко вздохнул, сдерживая поток путаных слов. – Можно с тобой поговорить?

Я шагнула внутрь и закрыла дверь. Бхарата держался совсем не так, как раньше: плечи отведены назад, осанка уверенная. В его повадках было что-то от отца и дяди, хотя эти двое внешне ничуть не походили друг на друга. Я не знала, что сказать, и горло сжалось до боли.

– Я решил взойти на трон, ма, – сказал Бхарата после нескольких минут молчания. – Знаю, это может показаться неожиданным после того, как упорно я настаивал, что никогда этого не сделаю, но теперь понял, что это было глупо. Косале нужен мир и стабильность. Нужно то, что давал ей отец, когда ты была рядом с ним. Мне очень жаль, что должно было случиться такое... с дядей... должна была случиться такая трагедия, чтобы я это понял. – Он сделал еще один вдох, чтобы успокоиться. – Но теперь я здесь и готов выслушать тебя.

Я не понимала, о чем он говорит. Сделала два неуверенных шага к табурету и села, сжимая игрушку в онемевших пальцах. Глаза Бхараты остановились на маленькой лошадке.

– У меня была похожая, правда? Когда я был маленьким.

Отрешенно кивнула – и напоминание о том, каким он был когда-то, заставило меня осознать реальность происходящего. Мне не мерещится, и он не шутит. Сын стоит передо мной и произносит эти слова осознанно.

Я думала, что власть Рамы над ним будет вечной. Но теперь в бесцветном мире Плоскости не видела ни следа той яркой синевы. Как такое может быть?

– У Рамы тоже была такая, – сказала я. Но голубые узы не появились. Бхарата каким-то образом освободился от них сам, без чьей-либо помощи. Сердце у меня забилось, готовое разорваться от гордости. Но и боль в голове не уходила: ведь если бы Бхарата решился на это всего две недели назад, мой брат был бы жив. Понадобилась его смерть, чтобы Бхарата осознал свою глупость.

Мои мысли так и ходили по этому кругу, пока Бхарата не проговорил неуверенно:

– Ма?..

Я вышла из оцепенения и, несмотря ни на что, улыбнулась. Женщины Косалы сильные. Я тоже могу быть сильной.

– Ты говоришь серьезно? – спросила я.

Бхарата опустил голову. Не было больше моего озорного, непоседливого мальчика – передо мной стоял молодой, уверенный в себе мужчина.

– Я наговорил тебе ужасных слов. Слов, которых ты не заслуживала. Мне стыдно, и я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить. Я как будто был другим человеком. Но когда увидел, как умирает дядя Юдхаджит, во мне что-то оборвалось.

Тут я вспомнила, что он сделал.

– А Шатругна...

– Лекари говорят, он поправится, но я тяжело его ранил.

Хотелось сказать: «Правильно сделал», – но на самом деле я разрывалась пополам: с одной стороны, мне хотелось, чтобы Шатругна заплатил за свой поступок сполна, а с другой – было невыносимо думать, что он страдает. Но в целом наказание Бхараты казалось справедливым.

– И ты вдруг понял, как был неправ? – спросила я, стараясь, чтобы эти суровые слова звучали помягче.

– Да. Мне очень жаль.

Плоскость Связи пульсировала, доказывая искренность его слов.

Отказавшись использовать Плоскость Связи, когда дело касалось моих сыновей, я проглядела признаки божественной природы Рамы. Из-за этой ошибки потеряла его. И Лакшманы теперь тоже нет со мной. Всякий раз, пытаясь защитить своих детей, я делала только хуже. Но теперь Плоскость Связи показывала, что один сын вернулся ко мне. Горло у меня перехватило, когда я окончательно поняла, что Бхарата действительно здесь и говорит со мной. Любит меня.

– Я раскаиваюсь в том, что сделал. Знаю, ты никогда меня не простишь, но...

– Конечно, я тебя прощаю, – перебила я.

– Как?..

– Я твоя мать, – просто сказала я. – И хочу только лучшего для тебя и для царства. Мне казалось, это ты не готов простить меня за то, что я сделала. Но я сделала это, чтобы защитить тебя, чтобы защитить всех нас.

– Ты хотела этого избежать, – мягко сказал Бхарата.

– Да.

– Знаю, я не могу исправить то, что случилось. Но хочу стать таким правителем, каким ты хотела меня видеть. Я всю ночь не спал – думал, готовился. Через несколько дней мы проведем обряд благословения перед коронацией, и я хочу сделать все правильно. Боги уже давно не улыбались Косале.

С этим я не могла спорить. Косала стала пешкой в игре богов. Но теперь, думала я, боги могут оставить нас в покое, заняться вместо этого приключениями Рамы. И это было бы гораздо лучше, чем их благословение.

– Хорошая мысль, – сказала я. – У меня не было даже надежды, что что-то заставит тебя изменить свое мнение.

– Я должен был выслушать тебя, – повторил Бхарата. – Это была ошибка, но я хочу ее исправить. Хочу устранить раскол в нашем царстве. А без тебя мне с этим не справиться. Ты мне поможешь?

Передо мной встали картины будущего правления Бхараты. Народ Косалы, сплоченный, могущественный и защищенный от бед. Его путь навсегда изменился, он устремлен в мирное будущее. Я могу давать Бхарате советы, но теперь эта власть не так важна для меня. Каушалья может справиться с этим не хуже. По-настоящему согревала сердце мысль, что, если я что-то скажу, Бхарата прислушается.

Я верну себе свой народ. Не смогу помочь Раме, не смогу даже остановить его, но вот это в моих силах. Этого я добьюсь.

– Конечно, – сказал я. – Всем, чем захочешь.

Бхарата улыбнулся – устало, но искренне, и наклонился, чтобы обнять меня. Все вокруг исчезло, когда я прижала к себе своего мальчика.

– Теперь все станет лучше, – шептал он мне на ухо, и я верила ему. – Обещаю, что ты будешь гордиться мной.