Name: Спутник и другие фантасмагории
Author: Рэмси Кэмпбелл
ISBN: 978-5-17-155121-6

Кэмпбелл
Спутник и другие фантасмагории

Рэмси Кэмпбелл – один из самых заслуженных и оригинальных английских писателей, работающих в жанре ужасов. Перед вами первый том собрания его малой прозы, куда вошли лучшие рассказы, созданные Кэмпбеллом в период с 1960-х до начала 1990-х годов, многие из которых стали настоящей классикой хоррора.

Здесь призраки обретают осязаемую реальность, желание помочь старой женщине открыть дверь в ее собственный дом может привести к встрече с невероятным ужасом, причудливые монстры обитают в, казалось бы, самых безопасных и обыденных местах, а возвращение в родной городок способно обернуться чем-то похуже путешествия в Сайлент Хилл. Подлинно зловещая атмосфера, оригинальные и жуткие истории и настоящий, остающийся надолго кошмар – все это рассказы Рэмси Кэмпбелла, которые вы запомните навсегда.

©?????????????????????? перевод, 2026

Шестьдесят лет в строю

Приветствую вас, понтёры ^[1]! Пожалуйста, начните отсюда, если пожелаете, или можете прочесть одну-две истории. Вам оно не навредит. Представить отобранные самим автором рассказы, опубликованные за шестьдесят лет – такова была идея Пита; я имею в виду Пита Краутера, стоящего за издательством «PS Publishing». Он не требовал от меня длинного вступления, но все же поведаю кое-что о подоплеке включенных в эту книгу произведений, которые, полагаю, доставят вам некоторое удовольствие; на самом деле, рискну предположить, они вам понравятся. Если не поспешите, узнаете кое-какие секреты, и потому умоляю не торопиться с вердиктом.

В детстве я был развит не по годам. Кажется, читать начал еще до того, как мне исполнилось два года, – не только стишки, напечатанные под каждой картинкой с приключениями медвежонка Руперта, но и абзацы, предназначенные для более искусного читателя, – и довольно скоро после этого перешел к Гансу Кристиану Андерсену и Джорджу Макдональду. Зрелость в чтении не гарантирует того же в собственном творчестве, в большей степени склонном демонстрировать жизненный опыт. Это, безусловно, заметно по моим ранним текстам и выдает возраст автора. Когда мне было пять лет, я помучил публику виршами «Вэг – мой пес» (Wag is my Dog), опубликованными в детском разделе «Эха Ливерпуля», а два года спустя запятнал репутацию несколькими главами неоконченного романа «Черные пальцы из космоса» (Black Fingers from Space). Оба этих прискорбных образчика словесности можно найти в сборнике «Вероятно, Рэмси Кэмпбелл» (Ramsey Campbell, Probably), также опубликованном издательством «PS Publishing».

К одиннадцати годам я прочитал всю классическую литературу ужасов, которая тогда была в печати, а также много современных произведений. Думаю, я просто хотел воздать должное за удовольствие, доставленное некоторыми из них, и написать похожие истории – или вообразил, что такое мне по плечу. Результатом стали «Байки о призраках» (Ghostly Tales), моя первая законченная книга. Многие рассказы были состряпаны кое-как, собраны из фрагментов прочитанного, но самый длинный – «Брэдмур», написанный, когда мне было двенадцать, – обрел логичность благодаря подражанию конкретному прообразу. С содроганием признаюсь, откуда растут ноги у этого текста: по сути, из творчества Денниса Уитли, хоть последний абзац в разделе IX и стянут из рассказа Эдриана Росса «Клыки» (By One, by Two, and by Three). Текст представлен здесь в том виде, в каком написан, с сохранением пунктуации, орфографии и своеобразия, за исключением того, что позднее я дописал еще одну фразу в финале, чтобы связать эту историю с той, которая расположена в сборнике далее. Фраза звучит так:

«Мне так и не удалось сразить еще одного призрака, не считая того, который был из Тауэра, и про него вы узнаете, если продолжите чтение». По всей видимости, часто повторяемое словечко «нечто» не настолько ужасно, как «нечто», выделенное курсивом. Сдается мне, Дейзи Эшфорд никто не свергнет с пьедестала.

Брэдмур

I

Приезжай немедленно. Я в кошмарной западне.

Фрэнк.

Вот и все. Семь слов. Я прочитал письмо за чашкой кофе. Я частный детектив-экстрасенс, и такой род деятельности, разумеется, вынуждает иметь дело с множеством чудаков, одним-двумя пациентами психиатрической лечебницы и немалым количеством любителей устраивать розыгрыши. Но отправитель был моим близким другом; он не был связан ни с чем из перечисленного, кроме, может, последнего. Поэтому я все бросил и поехал как можно быстрее в загородный дом моего друга.

Пришлось спросить дорогу к его поместью, которое называлось Брэдмур. Единственным, к кому я смог обратиться, оказался старик, куривший старую глиняную трубку; не из тех штуковин, которые способны вызвать неудержимый восторг. Исходивший из нее дым вынудил меня задуматься о том, какими методами фермеры избавляются от излишков свиного навоза. Наверняка трубка была набита чем-то в этом духе.

В общем, я спросил его, как добраться до Брэдмура, и он ответил:

– Брэдмур? Ох, тамошний хозяин тот еще грубиян. Не надо вам туда, сэр. – И он выпустил облако густого дыма.

Но я сказал, что Фрэнк – мой друг, и, пробормотав что-то вроде «не узнаете вы своего приятеля», выпустив облако дыма, который повис в воздухе и проник мне в глотку, он дал указания, в которых я кое-как разобрался.

Наконец-то показался дом. Он был частично скрыт из вида скоплениями деревьев, которые хаотичным образом росли вокруг, но на кованых воротах у начала подъездной дороги я прочитал надпись, наполовину уничтоженную временем: «Б...ЭД...УР».

Надо мной по лиловому небу неслись облака, словно танцоры в зловещем балете. Я направил свой спортивный автомобиль на подъездную дорогу. Покинув его в конце пути, взошел на старое деревянное крыльцо и с грохотом постучался, воспользовавшись кованым дверным молотком.

С той стороны послышались неуверенные шаги. Затем дверь открылась. Я увидел мужчину с темными кругами под глазами и спросил:

– Мистер Барделл дома?

Это была фамилия моего друга. Тем вечером я впервые испытал потрясение, и по моей спине пробежали мурашки от ужаса.

Передо мной стоял Фрэнк Барделл собственной персоной.

II

Пламя в камине ревело, его раздувал ветер, завывающий в дымоходе. Дождь барабанил в окно, за которым деревья, точно зыбкие призраки, мотались туда-сюда под натиском бури. Мы с Фрэнком сидели по обе стороны от очага. Смутная тень ужаса, который я испытал при встрече с Фрэнком, не исчезла; напротив, ощущение усилилось, поскольку атмосфера в старом доме царила крайне зловещая, и что-то подсказывало мне, оно во многом изгадила ^[2]из самого Фрэнка. Тем не менее, я скрывал свои чувства изо всех сил и в конце концов спросил его:

– Эта... западня, о которой ты упомянул – она сверхъестественная?

Он посмотрел на огонь, как будто видел там нечто большее, чем пляску языков пламени. Потом обратил взгляд на меня и сказал:

– Я не знаю, что она собой представляет. Я лишь осознаю ее присутствие, и оно меня страшит.

– Ты что-то слышал? Видел? Чувствовал?

– Я уже несколько недель слышу, как что-то движется, – ответил он. – Сперва нечто с грохотом катилось по старой заброшенной лестнице... есть такая, ведет в подвал... но, когда я туда заглянул, оказалось, что на лестнице нет света, и мне не удалось ничего увидеть. Затем появились голоса. Я не разобрал ни единого слова, но точно знаю, что это были именно голоса... мужские и женские, и звучали они словно целая толпа.

– Понятно, – сказал я. – И что, по-твоему, я должен предпринять по этому поводу?

Поначалу он решил, что я шучу, и даже рассмеялся, а потом при виде моего серьезного лица, проговорил, запинаясь:

– Т-ты же детектив-экстрасенс, верно?

– Да, – подтвердил я. – Но могу и отказать в предоставлении услуг. Ну, ты в курсе – «компания оставляет за собой право» и все такое прочее. И мне бы не хотелось вмешиваться в это дело. С другой стороны, я бы хотел у тебя переночевать, и когда начнется шум, пойду и выясню, в чем дело. Разумеется, если ты не против.

– Конечно, не против! – воскликнул он. – Я потому и написал! Постелю тебе в спальне рядом со своей.

– Кстати, – продолжил я, – уверен, что тебе больше нечего сказать? Вдруг есть какая-нибудь деталь, хоть отдаленно связанная с призраками в этом доме? Может, кто-то однажды поклялся, что после смерти не даст тебе покоя или что-то в таком духе?

– Нет, ничего подобного, – сказал он, а потом резко повернулся к окну. Дождь все еще стучал в стекло. Деревья по-прежнему изгибались и принимали странные формы, но Фрэнк Барделл увидел во тьме снаружи что-то еще.

Он вжался в спинку кресла, поперхнувшись от ужаса. Я подбежал к окну, однако увидел лишь причудливые очертания деревьев. Потом на миг мне показалось, что посреди угодий стоит мужчина; он был нагим, и было в нем что-то еще – я не смог понять, что именно. Затем я повернулся к Фрэнку, а когда вновь выглянул наружу, незнакомец исчез.

III

Окно в спальне дребезжало от воющего ветра. Я лежал в постели без сна и прислушивался к... любым звукам, будь то шаги или голоса. Но до моих ушей долетали только звуки ветра и дождя.

– Что-нибудь слышал? – голос Фрэнка звучал за дверью, соединяющей комнаты.

– Нет, пока ничего, – отозвался я.

– Я тоже.

Откуда-то снаружи донеслось уханье совы. Окно задребезжало, а потом... а потом где-то внизу хлопнула дверь. Вскочив с кровати, я заколебался на мгновение, прежде чем схватить свой заряженный серебряными пулями пистолет и крикнуть Фрэнку:

– Скорее! Оно здесь!

Затем я бросился на лестничную площадку.

На лестнице царила кромешная тьма, так что пришлось одной рукой держаться за перила, пока другой я достал фонарик, теряя драгоценные минуты. Но я бежал так быстро, как только мог, и луч фонарика трепетал во тьме. Фрэнк следовал за мной по пятам.

Теперь я отчетливо слышал голоса и шаги. Мы ворвались на кухню, ибо именно туда и вела заброшенная лестница.

Лестничный проем уставился на нас, как пустая глазница черепа. Я посветил фонариком, но лестница была винтовая, и увидеть удалось лишь стену. И я начал спускаться. Фрэнк по-прежнему шел за мной.

Голоса смолкли, за исключением одного, пронзительного. Мы спускались все ниже, а этот голос продолжал вопить. Мы побежали все быстрее и быстрее... Затем ступеньки внезапно оборвались. Не было ничего, кроме десятифутовой ямы.

Я полетел вперед, в пустоту. Успел оглянуться и понял, что Фрэнк тоже не смог вовремя остановиться. Затем я ударился обо что-то твердое, и стало темно...

IV

Придя в себя, я обнаружил, что мои руки и ноги прикованы к полу. Повернув голову, увидел Фрэнка в таком же бедственном положении. Он тоже был в сознании.

– Это подвал? – спросил я.

– Я ничего не понимаю, – ответил мой друг, явно растерянный. – Это не тот подвал, который я увидел, когда спустился. Ради всего святого, где мы?

Тут я вспомнил, что хотел задать ему один вопрос.

– Что ты увидел в саду минувшим вечером, и почему оно тебя так сильно испугало? Я видел обнаженного мужчину.

– Я тоже, – ответил он, – но это еще не все... Слушай, судя по всему, мы здесь застряли надолго – не возражаешь, если я помучаю тебя одной историей?

– Вовсе нет, – сказал я. – Валяй, мучай.

– Итак, это случилось на первом курсе колледжа, – начал он. – Я, знаешь ли, учился в Кембридже. Однажды я оказался без гроша в кармане, но при этом мне требовались десять фунтов, чтобы срочно рассчитаться с кредитором. Я бродил по колледжу и в конце концов встретил студента, который назвался де Виллем. Он заявил, что готов дать мне десять фунтов в обмен на кое-что. Разумеется, я спросил: «Чего ты хочешь?» – и он, достав клочок бумаги и ручку, что-то на этом клочке написал. А потом вручил мне со словами: «Распишись вот здесь». Все выглядело довольно просто: лишь семь слов, но, Господи, какой ужасный смысл в них заключался. Там было написано: «Я продаю свою душу за десять фунтов». Я посмотрел на листок, затем на де Вилля. Перечитал написанное еще раз, заглянул на другую сторону, убеждаясь, что ничего не пропустил. Я чувствовал на себе взгляд де Вилля... у него, знаешь ли, глаза были черные, как уголь... Потом он сказал: «Ну что? Подпишешь?» Я снова взглянул на него и на две пятифунтовые банкноты, которые он держал в руке наготове, затем взял листок и ручку, подписал и отдал ему в обмен на деньги. Я думал, что на этом все закончилось. Но теперь уже не уверен. Тот мужчина, которого мы оба видели в саду, – де Вилль! У меня ужасное предчувствие по поводу всего этого.

Наверное, я побледнел; я самому себе казался похожим на призрака. Я понял, почему испытал смутное ощущение жути, когда увидел друга, и еще я осознал, где источник зла, которое от него изгадило ^[3]. Все дело в том, что у Фрэнка Барделла не было души!

V

– Неужели нет никакого способа вернуть мою душу? – в ужасе крикнул он.

– Есть два, – сказал я. – Ты можешь исповедоваться священнику римско-католической церкви, потом каким-то образом добыть ту бумагу, которую подписал, и сжечь в присутствии того же самого святого отца.

Предложенный вариант ему не понравился, поэтому я рассказал об альтернативе.

– Ты должен взять определенную сумму денег... в твоем случае – десять фунтов... и, сидя с ними в пентаграмме, снова и снова повторять: «Я выкупаю свою душу за десять фунтов». – Потом я мрачно добавил: – Разумеется, если мы отсюда однажды выберемся.

– Взгляни-ка! – воскликнул он, нащупав что-то в кармане. – Напильник! Я собирался отпилить замок на двери кладовки, потому что его заклинило, но мне и в голову не пришло, что эта штука окажется кстати!

Фрэнк наклонился и начал яростно пилить.

Вскоре он освободил и себя, и меня. Мы направились к лестнице, как вдруг перед нами выросла стена пламени. Но я сказал Фрэнку: «Быстрее! За мной!» – и побежал прямо в огонь, повторяя «Отче наш» так громко, как только мог.

Пламя зашипело и погасло. Но вместо него на полу, менее чем в футе от меня, обнаружилась громадная жаба. Я называю это создание жабой, потому что именно на таковую оно походило сильнее прочего, хотя на самом деле не принадлежало ни к одному из видов живых существ, о каких знает мир. Создание провело языком по губам, если это были губы, и уставилось на нас с Фрэнком немигающими глазами, лишенными век. У него была покрытая слизью шкура, которая местами разложилась, обнажая влажную красную плоть. В жизни не видел ничего более мерзкого и непристойного, чем эта Тварь.

Чтобы добраться до лестницы, нам пришлось пройти мимо Твари. Гадая, неуязвима ли она, я выстрелил из пистолета, заряженного серебряными пулями. Пуля угодила в цель с негромким хлопком. Но Тварь лишь бросила на нее взгляд, лениво выковыряла передней лапой, плюнула и швырнула обратно в меня.

Затем она рассмеялась... резкий, скрежещущий смех пробудил эхо в просторном помещении.

Отзвуки «Отче наш» также звучали, когда я подошел к Твари с протянутыми руками. Когда мои руки почти коснулись ее морды, она завопила в ужасе и исчезла. Мы продолжили идти к лестнице, как вдруг раздался тихий, приятный и настойчивый голос.

– Тебе нужен тот документ? Он у меня, подойди и забери.

– Не смотри, Фрэнк! – выпалил я. – Он заманивает тебя в ловушку! Не смотри ему в глаза!

Но было уже слишком поздно; Фрэнк шел к де Виллю – обнаженному мужчине, которого я видел на территории Брэдмура, и еще я понял, что с ним было не так – он не отбрасывал тени.

Есть слово, которое побеждает любое зло; оно известно немногим, но, к счастью, я из их числа. Среди немалого количества экстрасенсов с причудами, какие мне встречались по долгу службы, был один магистр Храма; фактически, Ипсимусс ^[4]. Он строго по секрету поведал мне это Слово на случай, если я столкнусь с чем-то воистину злым. В нем пять слогов, и оно изверглось потоком из моих уст. Я не вправе его разглашать.

Синий свет, недолго померцав вокруг моих пальцев, ринулся в сторону де Вилля. Узрев его, тот издал сдавленный крик и исчез.

Фрэнк, вздрогнув, вышел из ступора, и мы побежали к лестнице. Преодолев всего пару десятков ступеней, оказались в подвале. Теперь-то мы поняли, почему Фрэнк не знал о существовании этого места под своим домом.

Тут Фрэнк встревоженно прошептал:

– Прислушайся!

Но ему не нужно было меня предупреждать, я и так все слышал не хуже него. До нас донесся звук: как будто вверх по лестнице волокли мокрую тряпку, а потом кто-то мерзко захихикал. Я увидел на ступеньках нечто темное: оно быстро поднималось, оставляя за собой зеленый слизистый след. Тварь была похожа на гниющую жабу – возможно, ту самую, которую я попытался изгнать. Я произнес Слово, и существо исчезло в огненной вспышке. Осталась только лужа зеленой слизи.

Больше нас никто не преследовал, и в доме воцарилась тишина. Мы заперли за собой все двери и легли спать.

VI

На следующее утро я отправился в деревню купить немного мела, проигнорировав стенания Фрэнка о том, что если он покинет дом, де Вилль, скорее всего, уничтожит имение, а если не покинет – убьет его самого; так или иначе, я заверил друга, что никакое зло – даже де Вилль – не в силах действовать днем. В конце концов, после долгих пререканий, он меня отпустил.

Вернувшись, я обнаружил его лежащим на диванчике с мертвенно-белым лицом. Когда я спросил, что случилось, Фрэнк ответил:

– Я уже около получаса пытаюсь прочитать «Отче наш», но у меня не получается! Слушай...

«Отче наш, сущий на...» – и это было все, что он мог произнести. Я впервые почувствовал жалость, а не отвращение к этому человеку без души.

– Самое ужасное, – сказал Фрэнк, – что я могу прочитать ее задом наперед! Это... делает мое положение еще хуже?

По выражению моего лица он понял, что так и есть. Я наверняка побелел, как призрак. «Отче наш», произнесенный задом наперед, – худшее свидетельство отрицания веры в Господа, какое способен предоставить человек. Де Вилль, бесспорно, вдоволь позабавился с его душой – хотя, разумеется, Фрэнк мог и по собственной воле перейти на сторону Преисподней, ведь я ни тогда, ни сейчас не знал, чем он занимался в дальнейшем.

– Вижу, что делает, – надтреснутым голосом произнес он. – Ну ладно. Ты нашел то, что искал?

– Да, – ответил я. – Но надо подождать до вечера...

И тут на меня снизошло жуткое озарение. Я побежал к висевшему на стене календарю и посмотрел на дату. Потом, чтобы убедиться, нашел нужную страницу в своем ежедневнике. Дата была одна и та же, и ужасная правда обрушилась на меня.

Сегодня была Вальпургиева ночь!

VII

Осознав истину, я оцепенел, не в силах даже моргнуть. Сегодня была Вальпургиева ночь – та самая единственная ночь в году, когда, согласно старым гримуарам и легендам, зло обретало свободу и возможность бродить по земле, делая все, что ему заблагорассудится. И я понял, что это значит. Эта ночь давала Фрэнку наилучшую возможность вернуть свою душу, однако все освобожденное зло могло ему противостоять. И все-таки Фрэнку было бы чрезвычайно легко дотянуться до своей души, ибо, согласно поверью, все неприкаянные души также выпускали ^[5]из темницы странствовать по миру. Я рассказал обо всем Фрэнку, и на его лице появилась гримаса беспокойства.

– Я проведу ритуал, – сказал он наконец. – Ты признал, что этой ночью у меня больше всего шансов вернуть душу, и ничто из сказанного тобой не помешает мне совершить церемонию.

– Ладно, – сказал я. – И поскольку у меня есть все необходимое, чтобы соорудить две пентаграммы, я останусь на эту ночь у тебя. Но завтра, независимо от того, вернется ли твоя душа в тело или нет, я покину Брэдмур, и ничто из сказанного тобой не помешает мне это сделать. И я бы посоветовал тебе поступить так же; если все-таки уйдешь или останешься, пообещай замуровать лестницу. Если не пообещаешь, я уничтожу все оснащение, какое привез, и тогда ты не сможешь вернуть свою душу. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал Фрэнк, и я понял, что он говорит серьезно. – Клянусь именем... именем... – Он не смог договорить, но знал, что в его собственных интересах сдержать слово.

Затем я увидел нечто такое, от чего у меня кровь застыла в жилах. К окну прижалось лицо – так сильно прижалось, что стало похожим на плоскую маску. Мне не нужно было приглядываться, чтобы понять, что это де Вилль. Но волосы у меня встали дыбом не от лица как такового, хоть оно и было отмечено печатью разложения, распухло от скверны. Нет, дело было не только в лице. Прямо над заостренными ушами виднелись изогнутые рога...

Жуткая тварь, явившаяся столь открыто, оказалась непосильным бременем для Фрэнка. На этот раз он не вскрикнул, а согнулся пополам и рухнул на пол.

Я сходил за водой, чтобы привести его в чувство. Идя по коридору с чашкой воды, я услышал, как в комнате, где лежал Фрэнк, тихонько приоткрылось окно.

Я подошел к двери. Судя по звукам, что-то пролезло сквозь окно и с глухим стуком упало на пол.

Затем раздался еще один звук падения, на этот раз более мягкий... как будто шлепнулась мокрая тряпка.

Я толкнул дверь. Она открылась бесшумно. Я вошел и увидел де Вилля, стоявшего рядом с бесчувственным телом Фрэнка, а позади визитера был кто-то еще.

Оно...я не знаю, с каким из обитателей этого мира можно сравнить это существо, разве что с медузой. Но у медузы нет ног и нет глаза, торчащего на стебельке из центра тела.

Де Вилль отступил и пробормотал какие-то странные слова. Я не Ипсиссимус ^[6], поэтому их смысл остался для меня тайной. Но это совершенно точно был некий приказ, адресованный Твари, ибо она начала двигаться к Фрэнку.

Ступая по-прежнему бесшумно, я подошел к столу, на котором стояла фляжка со святой водой. Тварь была сосредоточена на Фрэнке, а де Вилль стоял ко мне спиной. Я отвинтил крышечку и плеснул на Тварь святой водой.

Эффект наступил тотчас же. Тварь распалась на облако сверкающих атомов, а фляга со святой водой опустела. Но от де Вилля это не избавило. Он повернулся ко мне и закричал: «Проклинаю тебя во имя...» Договорить, однако, не успел. Я в мгновение ока вытащил из кармана небольшое золотое распятие, которое всегда ношу с собой, и швырнул в его злобную физиономию, изуродованную гниением. Он издал жуткий вопль и исчез в клубах дыма. На миг я узрел нечто еще, неописуемо мерзкое, а потом в опустевшей комнате остались только мы с Фрэнком, по-прежнему без сознания. Снаружи, где-то посреди вересковой пустоши, завыла собака.

В остальном повсюду царила тишина.

Фрэнк застонал и попытался встать. Я помог ему добраться до диванчика, где он отдыхал, пока я сооружал две пентаграммы.

– Итак, – спросил я его, – у тебя есть при себе десять фунтов?

Он проверил и кивнул, помахав деньгами у меня перед носом.

– Ладно, – сказал я. – Теперь тебе вот что нужно сделать. Возьми эти деньги и просиди с ними в пентаграмме всю ночь. Когда что-нибудь придет – а оно обязательно придет, – ты должен показать ему деньги и заявить, что хочешь выкупить свою душу. Ты меня понял?

Он заверил меня, что понял, и тут солнце скрылось за горизонтом. Мы подошли к своим пентаграммам, и я услышал, как Фрэнк отчаянно пытается прочитать «Отче наш».

Ночь обещает быть долгой, подумал я.

VIII

Вы когда-нибудь сидели в пентаграмме в Вальпургиеву ночь? Поверьте мне, это не то, что стоит посоветовать человеку с неуравновешенным темпераментом. Та ночь в Брэдмуре навсегда меня изменила; на самом деле, я бы, вероятно, не сидел сейчас здесь и не записывал этот рассказ, если бы не Провидение, которое спасло меня от ужасной участи, уготованной жрецами дьявола, или еще чего похуже.

Ночь была бурная. Над вересковыми пустошами рокотал гром, и его отголоски терялись среди окрестных холмов. Выли собаки, ухали совы, и где-то на болотах гулко кричала выпь. Фрэнк бормотал: «Я выкупаю свою душу за десять фунтов... я выкупаю свою душу за десять фунтов... я...»

И тут началось. Мне померещилось, что комната наполнилась шепотами: чьи-то голоса произносили непристойности, пытаясь и меня склонить к таковым. Но я зажмурился и представил себе распятого Христа. Шепот сперва затих, а потом прекратился совсем.

Очевидно, Фрэнк продолжал слышать эти шепоты, ибо говорил уже не о своей душе, а о совершенно иных вещах. Не имея души, он не понимал смысла непотребства и не мог ему сопротивляться.

Я крикнул:

– Фрэнк, заткнись! Вспомни о своей душе!

Услышав это, он замолчал, а потом вновь начал повторять ту фразу, которую я велел ему говорить вслух.

Что-то загудело. Внезапно, без всякого предупреждения, раздался смех. Он был медленный и ритмичный, и от него задрожал сам воздух. Смех звучал, будто хор безумцев, которые к тому же были невидимы. Это было ужасно. Лицо Фрэнка побелело, из уголка рта потекла струйка слюны. Он попытался выбраться из пентаграммы, но что-то его удержало.

На этот раз я произнес нужное Слово. Смех перешел в визг и затих.

Фрэнк вытер лоб и попытался притвориться, что ему не страшно. Но он боялся, как и я сам.

Мне показалось, что пришла медуза, но через минуту она исчезла. Затем совершенно неожиданно электрический свет, который был включен, потускнел и погас. Мне в лицо подул горячий ветер, и раздался визг. Кто-то трижды громко постучал в окно, и когда визг повторился, набирая силу, оно начало открываться.

Темноту вновь рассеял свет, но не электрический. Он исходил из окна, и порождало его пламя. Сперва я подумал, что дом горит, но потом осознал свою ошибку: это оказался не настоящий, а неземной огонь, в центре которого был заключен многогранный драгоценный камень – он словно корчился в страшных муках, и я понял, что передо мной душа Фрэнка, пытающаяся вернуться в свое тело. Но затем рука, лишенная плоти длань скелета, проникла в пламя и схватила душу, утащила ее сквозь огонь обратно в запредельную пустоту, где души проклятых вечно воют. И я услышал, как Фрэнк сдавленно всхлипнул от страшной боли, когда рука унесла его душу.

– Держись! – подбодрил я его. – Вальпургиева ночь только началась.

– Знаю, – ответил он. – Это-то меня и беспокоит.

Снова стемнело, и вдруг в окно с грохотом влетело нечто. Я слышал, как оно урчит и рычит, и от этих звуков у меня кровь застыла в жилах. Но все, что я мог видеть – смутное пятно чуть более густой темноты и два красных глаза, которые как будто светились. Вернулось сияющее пламя, и его свет озарил Чудовище. С той поры я такого ни разу не видел и не желаю видеть.

Однако в тот момент я понял, с чем имею дело. Это был chien de feu, огненный пес, адская гончая!

Он запрокинул голову и залаял, а потом устремил на меня злобный взгляд. Когда пес проделал это снова, я схватил одну из фляг со святой водой и плеснул ему в глотку.

И опять силы Добра восторжествовали над силами Зла. Тварь растаяла, и раздался голос Фрэнка:

– Джон! Берегись! Оно сзади! Осторожно!

Я обернулся. Позади ничего не было, но там, куда я смотрел мгновение назад, что-то украдкой шевельнулось. Резко повернувшись, я узрел фиолетовое лицо, парящее в воздухе в непосредственной близости от меня. Слово избавило меня от этого существа.

– Кто кричал? – спросил Фрэнк.

– Разве это был не ты? – ответил я.

– Нет, – сказал он. – Несомненно, это была еще одна Тварь из тех, которые охотятся за мной. Если они могут имитировать мой голос, кто знает, на что еще они способны?

За спиной Фрэнка раздался жуткий вопль. Он дернулся... и опрокинул один из сосудов со святой водой...

В воздухе материализовалось лицо де Вилля и чуть позже – его обнаженное тело. По другую сторону пентаграммы возникло нечто жуткое, источающее зеленый свет. У существа не было лица. Внезапно вокруг Фрэнка обвилась змея, а над ним возникла рука скелета, сжимающая светящийся нож. Кошмарные твари ополчились на него...

Мой разум неожиданно погрузился во тьму, и я больше ничего не увидел.

IX

Я был драгоценным камнем, который парил в гудящей пустоте. У меня не было ни чувств, ни эмоций; я не мог говорить, только думать. Я сказал себе, ничуть не дрогнув, что я мертв.

Оказалось, я способен перенестись в любое место быстрее скорости света. Я перенесся без малейших затруднений в подвал Брэдмура. И там узнал правду. Голоса. Шаги по заброшенной лестнице. Тот факт, что наступила вальпургиева ^[7]ночь.

Фрэнк не знал, что Брэдмур был местом проведения Великого шабаша!

Шаги и прочие звуки производили ведьмы и жрецы дьявола, несущие инвентарь для Черной мессы к месту встречи. Они знали, что Фрэнк продал душу и не сможет обратиться к Силам Добра за помощью. Но понятия не имели, что он мог написать другу, который знает, как уничтожить Зло.

И все-таки я его не спас и уже не мог спасти, поскольку был мертв.

Под Брэдмуром ведьмы поместили на алтарь девушку, собираясь принести ее в жертву мерзкому божеству, которому поклонялись. Я увидел Тварь рядом с алтарем: у нее было тело старика в черной мантии, покрытой сатанинскими символами, но голова волка, с клыков которого капали кровь и слюна. Он шагнул к жертве – девушке, вероятно, ничего не знавшей о черной магии и сатанизме. Если бы она хоть что-то знала, смогла бы защититься.

Я постарался окружить ее барьером божественной защиты. «Господи, не дай ей умереть. Она так молода и красива». И почти сразу же огромный белый голубь слетел с небес и опустился на алтарь. Обхватив ее крыльями, он исчез сквозь стену. Стервятник, излучающий зловещий красный свет, попытался последовать за голубем, но белая молния сбила его на лету.

Темнота начала рассеиваться, внутренний свет померк. Моя душа совершенно необъяснимым образом возвращалась в тело.

Затем у меня возникло ощущение, что в пустоте я не один. В моем сознании прозвучал гулкий голос: «Ты сделал все, что мог. Твоей наградой будет то, что ты не умрешь. Ночь завершилась, и ты вернешься в свое тело...»

Я был в пентаграмме, и едва забрезжил восход. Я окинул комнату взглядом и... оцепенел, увидев вторую пентаграмму.

Прямо внутри нее лежала кучка пепла – такая, что может получиться из банкнот, подвергшихся воздействию адского пламени. Фрэнк лежал на спине в центре пентаграммы. Я не увидел ни ран, ни каких-либо отметин. Но он был мертв!

X

Конечно, было проведено дознание. Но вердикт гласил «Смерть от естественных причин», а в моих показаниях не было ничего из описанного выше. Меня бы в любом случае просто сочли безумным.

А де Вилль? О нем никто ничего не знает, но я рискну предположить. Думаю, на время своего короткого пребывания на земле он мог взять имя Ле Нуар или, быть может, Анатас.

Я считаю, что хоть силы Добра на нашей стороне, сближаясь со злом следует проявлять осторожность. Когти скверны могут глубоко вонзиться в человеческую плоть.

Что касается меня, то я – банковский клерк. Это скучная работа, но, по крайней мере, я в относительной безопасности от де Вилля.

* * *

Примерно в то же время я опубликовал «Полуночную встречу» (Midnight Appointment) в журнале Школы Святого Эдуарда, и представляю вам этот рассказ, извлеченный из могилы. Среди других материалов, опубликованных учениками, были «Техника пластической хирургии» и «Является ли Франсуа Мориак представителем „рассерженной молодежи“?».

* * *

Шагая по безлюдной дороге, Морис Грант думал о знакомстве с новым другом Роджером, состоявшемся всего неделю назад в привычном для таких вещей месте – у башни с часами. Первый же обмен фразами пробудил в нем симпатию к Роджеру. А позже, когда выяснилось, что оба читали истории о призраках, изучали паранормальные явления и были убеждены, что в часах может обитать сверхъестественная сила, они стали закадычными друзьями.

Жаль, подумал Морис, что он не спросил у Роджера адрес. Если бы спросил, мог бы показать ему книгу, взятую из библиотеки – «Нерассказанные истории о призраках». Но с той первой встречи они ни разу не видели друг друга.

Луна то и дело пряталась за облаками, но даже в лучшие моменты давала не так уж много света, поскольку стояло новолуние; время от времени он слышал позади себя тихий шелест, но это была всего лишь дорога, усыпанная опавшими по осени листьями. Ветер шуршал в кустах и вынуждал гротескные силуэты деревьев двигаться и стонать, как будто каждое из них было живым существом.

Наконец – казалось, прошла целая вечность – он добрался до башни. Роджер его опередил и, похоже, побывал внутри, потому что дверь осталась приоткрытой. Он повернулся и распахнул ее пошире, от чего скрипнули петли. Они вошли, и как только Морис поставил ногу на первую ступеньку винтовой лестницы, заухала сова. Это был зловещий заключительный штрих.

Они добрались до вершины без происшествий, хотя луна обзавелась дурной привычкой прятаться за облаками всякий раз, когда они теряли друг друга из вида на очередном витке лестницы. Не было никаких следов призраков. Морис взглянул на часы: наступила полночь.

– Согласно моим наручным часам, уже двенадцать... – проговорил он.

И тут раздался бой больших часов. Громкие звуки следовали один за другим, обрушиваясь на все вокруг, пробуждая в башне эхо и оглушая двух мальчиков. Теперь-то Морис понял, почему сбежавший из расположенной неподалеку тюрьмы заключенный, будучи найденным в башне спустя двое суток, оказался буйнопомешанным.

Роджер повернулся и побежал вниз по лестнице, забыв о порождениях тьмы. Поскольку Морис был дальше от двери, он отстал примерно на три ярда, и Роджер скрылся за поворотом. Внезапно Морис услышал, как Роджер вскрикнул, а потом завопил, и что-то тяжелое ударилось о ступеньки. Морис попытался убедить себя, что Роджер, возможно, упал и сильно ушибся, но у него мелькнула мысль, крохотная мыслишка: а вдруг это было нечто... нечто неназываемое?..

– Роджер? Роджер? – позвал Морис.

Он завернул за угол, и луна неожиданно скрылась за облаком. Он двинулся вперед; заметил на следующей ступеньке что-то темное. Шагнул вперед и...

Оно шевельнулось, Морис потерял равновесие и кувырком прокатился до следующей лестничной площадки.

Когда он с трудом поднялся на ноги, снова показалась луна, и лестница была залита зловещим светом. Он оглянулся, желая увидеть, обо что споткнулся. Оно было озарено лунным светом в достаточной степени, так что ошибки быть не могло; увиденное заставило Мориса оцепенеть от ужаса и шока. Волосы у него встали дыбом, а зубы застучали.

Роджер лежал на ступеньках, на его горле зияла огромная дыра, из которой сочилась кровь. Рядом присел темный силуэт, шаря у него по карманам. Незнакомец был к Морису спиной, но тот увидел, что это мужчина в очень потрепанной одежде. Когда Морис вышел из ступора, вызванного зрелищем, убийца внезапно обернулся и увидел его. Он что-то пробормотал себе под нос, схватил лежавший рядом нож и ринулся к Морису.

Морис лишь мельком увидел питьевой фонтанчик в углу – судя по следам крови, там убийца мыл орудие преступления в тот момент, когда Морис споткнулся, – а потом побежал вниз по лестнице со всех ног, как будто рассчитывая никогда не останавливаться. Затем ощутил на лице прохладное дуновение и выскочил наружу, и все равно в голове у него была одна мысль – бежать, бежать... Тут нечто черное выскочило из темноты с визгом и скрежетом тормозов, и Морис почувствовал удар. Тьма обрушилась на него, и...

Вырезка из «Дейли Ньюс», 28 сентября 1957 года МАЛЬЧИК УБИТ В ЧАСОВОЙ БАШНЕ

Роджер Хикс, мальчик из Сент-Роландс-Райшира, был убит прошлой ночью в деревенской часовой башне незадолго до полуночи. Предположительно, причиной убийства стало ограбление.

* * *

Пытался ли Джей Кэмпбелл из класса II-альфа проработать все жанровые клише в одном рассказе? До чего же любопытное место действия: дорога, которая шелестит в связи с наступлением осени. Возможно, редактору (некоему брату Коффи) стоило обратить на это внимание, а не искажать ключевую фразу. Весь смысл, уж какой был, заключался в предпоследнем предложении, но редактору, очевидно, не нравились истории о призраках, и сообразно его воле убийство случилось вскоре после полуночи. Таков был мой первый опыт столкновения с редактурой. Позже случались вещи и похуже.

По настоянию мамы я стал посылать «Байки о призраках» издателям – единственный экземпляр, «напечатанный» пером и тушью и проиллюстрированный цветными карандашами самим разносторонне одаренным автором. Разумеется, никто не принял сборник к публикации, хотя Том Бордман-младший прислал мне поразительно ободряющее письмо. В течение следующих двух лет я написал несколько коротких рассказов, ни в одном из которых не проявился сколь бы то ни было заметный авторский стиль, и заметался в поисках более надежных примеров для подражания. Я закончил несколько глав трилогии («След нарга» (The Trail of the Narg), чей заключительный том назывался бы «Расколотая луна» (The Broken Moon)), в том числе главу, в которой пытался имитировать Мэкена, а потом открыл для себя «Три гроба» Джона Диксона Карра, чью атмосферу и таинственность попытался воссоздать в романе «Убийство при лунном свете» (Murder by Moonlight). Я забросил это дело, написав примерно пятьдесят страниц, но где-то через год попытался еще раз, начав новый черновик с нуля (кстати, я открыл преимущества переписывания еще до того, как мне это посоветовал Август Дерлет). В работе над этой версией мне удалось добиться куда большего, и все же на полпути я сдался. Кое-что в этом тексте выдает влияние Лавкрафта, проистекающее из первых британских изданий сборника «Крик ужаса!» (Cry Horror!) в мягкой обложке. Второй вариант «Убийства при лунном свете» – основа моей повести «Загадка плоского полицейского» (The Enigma of the Flat Policeman), которая вышла в издательстве «Borderlands Book».

Мои первые лавкрафтовские рассказы вы найдете в полном издании от «PS Publishing», сборнике «Обитатель озера и другие незваные гости» (The Inhabitant of the Lake and Other Unwelcome Tenants), а все мои более поздние короткие произведения аналогичного рода собраны в «Видениях из Бричестера» (Visions from Brichester), также опубликованных «PS Publishing». Самые ранние из них, по-видимому, представляют собой отработку его разнообразных методик, от цветистого стиля до документальной сдержанности, однако в апреле 1962 года я получил отредактированный Дерлетом рассказ «Церковь на Хай-стрит» (The Church in High Street), и это сподвигло меня начать поиски собственного подхода. Результатом стал «Разрывающий завесы» (The Render of the Veils), включенный в этот сборник, чтобы продемонстрировать, какими были моя первая книга и поиск авторского стиля.

Я заканчивал последний рассказ в «Обитателе», когда открыл для себя Набокова. «Лолита» стала откровением, высвободившим те аспекты языка и повествования, которые я немедленно захотел опробовать в деле. Несколько попыток обрести собственный голос привели в 1965 году к написанию «Подвалов» (The Cellars) – я считаю этот текст своим первым весомым рассказом, не в последнюю очередь потому, что в нем отображен Ливерпуль соответствующей эпохи. Эти подвалы находились под Рамфорд-плейс, и мой старый друг-книготорговец Джон Роулз обратил на них мое внимание. Некоторые части рассказа были написаны во время моих обеденных перерывов в Лондонском провинциальном налоговом управлении № 1 в Ливерпуле, на Черч-стрит, 75. Помню, я просил своего соседа Малькольма Оукса подобрать синоним, чтобы избавиться от повтора в повествовании о приближении к подвалам, но он посоветовал все-таки повторить то слово, которое я уже использовал. Образ главной героини основан на давней подружке по имени Анита, а жертвой стал ваш покорный слуга со своими турецкими сигаретами и прочим, ведь он и впрямь водил Аниту туда на экскурсию во время обеда.

«Шрам» (The Scar) и его более неуклюжий первый вариант, «Преображение Росситера» (The Reshaping of Rossiter), появились из-за того, что в ливерпульском автобусе я обознался и принял одного пассажира за своего друга, Нормана Шоррока. Когда этот человек повернул голову, я увидел шрам на его щеке и понял свою ошибку. Размышляя о былом, я больше всего поражаюсь, что сумел изобразить столь заурядное семейство изнутри – безусловно, опираясь на наблюдения, а не личный опыт. Хоть я и не могу вспомнить изначальную идею для «Чучела» (The Guy), допускаю, что заключительная жестокая сцена выросла из мультфильма, точнее, из трюка, который Джерри неоднократно прокручивал с Томом. Даже в такой форме он приводит в замешательство, а та его версия, что лежит в основе сцены пыток с участием Чоу Юньфата в «Гонконге 1941», ужасна на свой лад.

«Нейпир-Корт» и «Конец летнего дня» берут начало в моих коротких, но бурных отношениях с музыкантшей и коллегой-библиотекарем Розмари Принс. Мы познакомились в начале января 1967 года, обручились через три месяца и расстались ещё через три – это была не столько бурная, сколько ураганная или даже цунами-романтика. Говоря менее пафосно, у нас оказалось гораздо меньше общего, чем подсказывало наше художественное чутьё, и, боюсь, оба мы были слишком отчаянно настроены найти себе пару. Полагаю, её родители так и думали – по крайней мере, настояли на том, чтобы мы расстались, и, судя по всему, они уже вмешивались подобным образом в предыдущие отношения Розмари. Рассказ о пещере основан на автобусной экскурсии, в которую мы вместе отправились, и почти вся первая половина повествования – вплоть до момента, когда наступает полнейшая тьма, – действительно произошла так, как я описал. Насколько я знаю, этот рассказ у некоторых читателей посеял тревожные семена в подсознании. «Нейпир-Корт» довольно точно вторит нашим реальным отношениям, хотя это вторая версия рассказа: в первоначальной главный герой был мужчиной, лежащим в постели с температурой (кажется, тогда у меня в голове крутилась повесть Уолтера де ла Мэра «Из бездны»). Недавно, перечитав рассказ, я был неприятно удивлён тем, что не могу вспомнить, какие детали вымышлены – подозреваю, их очень мало – и заметил, что позаимствовал приём у «Славной руки» Огаста Дерлета. Иногда я думаю, как сложилась жизнь у Розмари, и надеюсь, что не хуже, чем у меня.

Кажется, именно в начале семидесятых я стал придерживаться принципа: при переработке сохранить как можно больше от первого черновика. Но, по-моему, это слишком очевидно в рассказе «Спутник» – мне очень нравится вторая половина (с момента, как мы покидаем современный парк развлечений), и именно потому я жалею, что первая часть получилась неудачной. Сейчас каждый элемент черновика должен убедить меня в своей нужности, иначе будет переписан или вычеркнут, и я подумывал применить этот подход к «Спутнику», но чувствую, что рассказ и его автор сейчас от меня слишком далеки, чтобы я мог с ними взаимодействовать. То же самое и с «Концом летнего дня», который, как мне кажется, слишком очевидно написан за один вечер и остался без правки. Тем не менее, кому-то они нравятся, и мне остаётся только верить, что под неуклюжим стилем всё же скрывается некая сила. А вот «Сначала нужно позвонить» – рассказ, вторящий духу хоррор-комиксов издательства «EC» и задуманный как филлер для неудавшегося перезапуска таких публикаций «Marvel», – возможно, только выиграл от того, что был написан в спешке.

Я читал немало замечательных рассказов, которые не понял с первого раза – например, «Завещание Андроса» Джеймса Блиша и «Августовская жара» У. Ф. Харви, когда еще даже не вступил в подростковый возраст. Через несколько лет мне пришлось перечитать «Сестёр Вейн» Набокова – впрочем, сам автор утверждал, что всякая достойная проза требует второго чтения. Как и у Харви, рассказчик там повествует о том, чего сам не осознаёт – он не ненадёжный, а непреднамеренный рассказчик. Разгадав скрытый смысл, я вдохновился и попытался сделать нечто похожее в «Словах, имеющих значение». Я до сих пор не уверен – шифр в рассказе слишком очевиден, и потому никто не считает нужным его упоминать, или, наоборот, он настолько замысловат, что остаётся нераскрытым. В каком-то смысле рассказ обманул и меня: я только недавно заметил, что по ошибке – или, может быть, из-за неосознанной предосторожности – упустил два ключевых слова. Это единственный рассказ в книге, который я отредактировал, и теперь в нём все слова на месте. Интересно, какую силу он мог приобрести...

«Мужчина в подземном переходе» был первым рассказом, написанным мною после того, как я стал писателем на полную ставку. Сознательно ли я ставил себе задачу – написать текст наивным голосом, лишённым атмосферных деталей? Иногда я специально отказываюсь от приёма, ставшего привычным, и смотрю, что будет с рассказом, если лишить его опоры, но в данном случае, скорее всего, все дело в интуиции. Переход в рассказе вёл под Уэст-Дерби-роуд, недалеко от конца Бэкингем-роуд, где мы несколько лет жили в доме номер 54, но перехода уже давно нет. Как и воспоминаний о том, на чём, собственно, основывался рассказ «Запаковано» – боюсь, я все забыл. Думаю, Дэвид Дрейк был прав, считая, что название получилось слишком шутливым и неуместным, но я стараюсь не переименовывать уже опубликованные рассказы. Иначе «Обсессия» (Obsession) называлась бы «На всю оставшуюся жизнь», как мне бы того хотелось.

«Призыв» вырос из фильма Копполы «Крёстный отец» – я ожидал, что богатей-кинопродюсер найдёт в постели нечто похуже лошадиной головы. «Малыш» и «Выводок» происходят из тех времён, когда мы с Дженни жили в доме № 25 на Принсес-авеню в Ливерпуле – тот период я многократно вспоминал и переосмысливал. Жилище героя в «Малыше» основано на типичном доме в районе Ливерпуль-8, куда я наведывался за просроченными библиотечными книгами, а финал рассказа разворачивается на Грэнби-стрит, в то время почти полностью заброшенной. В «Выводке» я воссоздал вид из окна нашей мансарды в доме № 25. Видел ли я тогда женщину, кружившую под фонарём, или лишь вообразил её? Сколько времени эта идея спала в записной книжке, прежде чем пробудилась? Оставляю это на усмотрение будущих исследователей.

«Дымоход» уходит корнями в мой ежегодный детский (а потом и подростковый) страх: когда мать посылала меня наверх звать отца – невидимого, а потому монструозного – на рождественский ужин. Во всём остальном это был мой любимый праздник, и я напрочь забыл о своём многолетнем страхе, пока не начал читать рассказ вслух гостям у Джека Салливана в Нью-Йорке. У меня редко случается, чтобы я так слабо осознавал, что пишу замаскированную автобиографию, хотя моя мать обиделась, узрев в тексте свой портрет (и в некоторой степени он там и впрямь присутствует).

Мне кажется, что «Преображение» отражает моё психологическое состояние на момент написания – хотя я тогда и не осознавал, насколько оно было проблематичным. В основе этого пессимистичного рассказа лежит мысль о том, что худшее, что может сделать писатель, – это писать. К моменту написания «Макинтоша Вилли» и других промежуточных рассказов мой разум вернулся в норму – или в то, что сходит за нее в моем случае. Которое из этих состояний оказалось более плодотворным для творчества, пусть решает читатель. Настенные надписи внутри павильона в парке и следы в бетоне поблизости настоящие, как и местная газета.

Как и многие мои рассказы, «Шоу продолжается» связан с определенным местом в Мерсисайде, в данном случае – с кинотеатром «Ипподром», который был расположен на том конце Уэст-Дерби-роуд, что ближе к Эвертону. Изначально здание было построено для цирка, открывшегося в 1876 году, но в начале XX века его переделали в театр варьете, где выступали такие звезды, как Чаплин и Гудини. Позже там открылся кинотеатр, где в 1931 году впервые показали фильм Тода Браунинга «Дракула». Большая часть оригинальной архитектуры сохранилась до семидесятых годов, и однажды я заблудился за кулисами в лабиринте коридоров и темных комнат и в конце концов заметил какие-то силуэты за аварийной дверью, после чего спешно ретировался. Возможно, это были бездомные, но зрелище определенно произвело более жуткое впечатление, и я попытался воссоздать его в рассказе. Аналогично, «Переправа» – попытка передать необычность пейзажа Паркгейта, места, ранее замаскированного под Сигейт писательницей Дж. Дж. Пендарвс в ее рассказе для Weird Tales, который называется «Thing of Darkness» («Порождение тьмы»). Как Глэдис Гордон Тренери (ее настоящее имя), она похоронена на кладбище Рейк-Лейн, менее чем в миле от нашего дома.

«Глубины» – первое из моих погружений в коллективное бессознательное и дополнение к моему раннему роману «The Nameless» («Безымянный»). Действие рассказа «Внизу» переносит первое офисное здание, в котором я работал (ранее оно же послужило локацией для «Подвалов»), в заброшенный шахтерский поселок. Написание этой истории было такой сложной задачей, что я был близок к тому, чтобы отказаться от нее – жалкая капитуляция, подобная которой случалась всего несколько раз за всю мою карьеру. Напротив, «Открытка» была написана удивительно легко, возможно, потому что параметры, предоставленные редактором ливерпульской газеты, который ее заказал, обеспечили четкую структуру – повествование примерно из двух тысяч слов, действие происходит в Мерсисайде и охватывает период с кануна Рождества до Нового года. Редактору она показалась слишком жуткой, но его преемник купил ее для газеты. Тем временем Лин Картер тоже хотел купить ее для «Weird Tales», хотя в поезде, когда мы ехали на Всемирный конвент фэнтези в Провиденсе, сказал мне, что мое оригинальное название «Первый посетитель» поставит в тупик его читателей. Через несколько минут я предложил ему новый вариант, но его версия журнала закрылась, так и не опубликовав рассказ.

«Примерка» – рассказ о мучениях подросткового периода, но, если некоторые предыдущие экскурсы в подростковую психологию основаны на моем собственном опыте, эта история опирается на опыт вымышленный, который, я надеюсь, выглядит правдоподобно. «Рука провидения» – своего рода мистический рассказ, напоминающий мне вариации на заданную тему. В то время как рассказы вроде «Пакета» можно назвать классическими, «Рука провидения» и похожие на нее тексты носят скорее экспериментальный характер – я бы претенциозно предложил считать его атональным. «Прозрение» было моим ответом на просьбу Дж. Н. Уильямсона написать лаконичную традиционную историю с вот-это-поворотом, а «Ещё» показался мне, по крайней мере, столь же откровенным – это мой самый подлинный хоррор. Надеюсь, он вас разок-другой шокирует.

«Любой каприз» был написан после трех лет, посвященных исключительно романам. Идея пришла мне в голову неожиданно, когда мы с Дженни и нашими детьми устроили пикник в лесу Деламер – про официантов в конце я рассказал вслух (неразумный подход с точки зрения рабочего процесса, но в данном случае идея сохранила свою силу, пока я не написал рассказ). К этому моменту наша семья переехала из Ливерпуля в Уолласи и обосновалась на Хейдок-роуд, 16, недалеко от реки. Увы, окна моего кабинета выходили не на нее, а на улицу, ведущую в гору. Тем не менее, я написал там «Увидеть мир», заглянув внутрь своей головы.

Сколько историй можно написать на тему Хэллоуина? Меня просили написать их несколько раз, и «Яблоки» – одна из таких историй, написанная для антологии под редакцией Алана Райана. Рассказчик был задуман наивным, но у наивного британского редактора, очевидно, возникли проблемы с этим, и он внес в рассказ более ста правок, когда издательство «Футура» переиздавало книгу. Позвольте сразу сказать, что нарушителем был явно не великий Ник Уэбб, который приказал переработать тираж, чтобы можно было восстановить как мой текст, так и тексты других авторов.

Вскоре семья переехала в наш нынешний дом в Уолласи, но какое-то время мы все еще владели домом на Хейдок-роуд. В результате землетрясения одна стена треснула, что усложнило продажу дома. Пока он был выставлен на продажу, я часто ходил проверять, не вломился ли кто-нибудь, и когда Кэтрин Кремер попросила меня внести свой вклад в сборник, посвященный архитектурной мистике, эта ситуация послужила толчком к созданию рассказа «Там, где сердце». Я был обескуражен письмом, которое Кэти отправила своим авторам, потому что в нем приводились мои рассказы в качестве примеров того, чего она хотела, и у меня возникло ощущение, что я пытаюсь подражать самому себе.

«Путеводитель» был задуман для того, чтобы продемонстрировать, насколько велико влияние М. Р. Джеймса, и основан на цитате из прозы Джеймса, которая возникла из ниоткуда (ну, из глубин моей памяти) во время загородной прогулки. «Приветляндия» обязана своим существованием моему другу Алану Муру, который рассказал мне о таком заброшенном парке аттракционов, когда мы ехали по пустынному шоссе посреди ночи.

А теперь позвольте мне перестать вдаваться в нелепые глупости, которые скрыты повсюду в этом введении, и надеюсь, оно не помешает серьезному чтению и не отпугнет трезвомыслящих читателей...

Спутник

Когда Стоун, которому дважды указали неверное направление, наконец-то добрался до парка развлечений, тот оказался похожим на гигантский зал с игровыми автоматами. На вымощенном красными плитами берегу внизу прогулочной набережной шумно каталась туда-сюда пара бумажных стаканчиков, и пронизывающий октябрьский ветер гнал воды Мерси по разбитым бутылкам и бесхозным покрышкам. Длинный фасад парка украшали две приземистые белые бутафорские башни, возле одной стоял киоск с сувенирами, возле другой – с рыбой и картофелем фри. Непосредственно под аркой входа то и дело взвивались обрывки бумаги.

Стоун едва не ушел. Отпуск вышел не из лучших. Один парк в Уэльсе был закрыт, а этот точно не оправдывал ожиданий. В путеводителе он выглядел стоящим – с аттракционами, мимо которых надо проходить, ускорив шаг и отвернувшись, чтобы зазывалы не сбили тебя с пути; водопадами, низвергающимися внезапно с того, что казалось раскрашенным картоном; выстрелами, звоном колокольчиков и ударами по дереву, доносящимися из тиров; девчоночьим визгом над головой; скользкой карамельной броней и сочным хрустом яблока на палочке; огнями, вспыхивающими на фоне темнеющего неба. Впрочем, подумал он, хотя бы момент выбран правильно. Если войти сейчас, можно стать на ярмарке почти полноправным хозяином.

Дойдя до входа, Стоун увидел свою мать, которая ела рыбу с картошкой фри с бумажной тарелочки. Что за ерунда! Она бы не стала есть стоя, на глазах у чужаков – «как лошадь», если вспомнить ее любимое выражение. И все-таки Стоун увидел, как она поспешно покидает киоск, пряча лицо от сына и от ветра. Конечно, все дело в том, как незнакомка ела – быстро закидывала кусочки вилкой в рот, жевала. Он задвинул инцидент в дальний угол памяти в надежде, что все забудется, и, торопливо пройдя под аркой, погрузился в пеструю круговерть и какофонию.

Высокая крыша с обнаженными железными балками тотчас же напомнила ему вокзал, но здесь было еще шумнее. Отголоски сирен, опасный металлический скрежет, звуки выпускаемого пара, будучи запертыми внутри парка, как в ловушке, сделались оглушительными. Это до такой степени сбивало с толку, что пришлось напомнить самому себе: пусть Стоун ничего не слышит, он по-прежнему может видеть.

Однако смотреть было особо не на что. Машины выглядели блеклыми и пыльными. Вагончики, похожие на огромные кресла, бестолково мотались и кружились по американским горкам; брезентовый навес смыкался над бесконечной вереницей сидений; огромный диск, увешанный ими, поднимал к крыше одинокую пару, поверившую в надежность его шестеренок. Людей в поле зрения было так мало, что казалось, будто раздосадованные бездельем аттракционы работают сами по себе. На миг Стоуну померещилось, что он заперт в пыльной комнате, где игрушки обрели жизнь, словно в детской сказке.

Он с сомнением пожал плечами и повернулся, намереваясь уйти. Можно было съездить на ярмарку в Саутпорт, хотя до нее несколько миль через Мерси. Отпуск быстро подходил к концу. Интересно, как идут дела в налоговой инспекции в его отсутствие. Несомненно, медленнее обычного.

Затем он увидел карусель. Она смахивала на игрушку, забытую здесь каким-то другим ребенком, передававшуюся из поколения в поколение. Под ее замысловато изукрашенным куполом лошадки на шестах скакали навстречу своим отражениям в кольце зеркал. Лошадки были сделаны из белого дерева или выкрашены в белый цвет, фиолетовые, красные и зеленые пятна испещряли тела и временами морды, схематично прорисованные. В центральной части, над табличкой «Сделано в Амстердаме», негромко играл механический орган. Присмотревшись, Стоун увидел резных рыб, русалок и тритонов, ветра с надутыми щеками, голову и плечи курившего трубку человека в обрамлении оконной рамы, пейзаж с холмами и озером, а также высоко сидящего ястреба, готового взлететь.

– О да, – проговорил Стоун.

Взбираясь на платформу, он немного смутился, но, кажется, никто на него не смотрел.

– Можете заплатить мне, – сообщил курильщик в окошке. – Кассир отлучился.

Волосы мужчины были цвета дыма из его трубки. Он улыбался, не выпуская мундштук изо рта.

– Славная карусель, – сказал Стоун.

– А вы знаток?

– Ну, немного. – Мужчине это не понравилось, и Стоун поспешил прибавить: – Я повидал множество таких парков. Видите ли, я каждый год их посещаю во время отпуска. То в одной местности, то в другой. Может, книгу напишу. – Эта идея то и дело его искушала, но он не делал заметок, и до пенсии – подходящего времени, чтобы заняться книгой – оставалось еще десять лет.

– И вы каждый год гуляете по парку аттракционов в одиночку?

– В этом есть свои плюсы. Во-первых, так дешевле. Помогает экономить. До пенсии рассчитываю посетить Диснейленд и Вену. – Он подумал про Венское колесо обозрения, Гарри Лайма ^[8]и то, как земля уходит из-под ног. – Ну, я пошел.

Он похлопал лошадь по крепкой спине и вспомнил друга детства, у которого в спальне стояла лошадка-качалка. Стоун несколько раз на ней катался, все более неистово по мере того, как приближалось время возвращаться домой; в спальне друга было светлее, чем у него, и, держась за деревянную игрушку, он как будто держался и за эту гостеприимную комнату. Воспоминание его позабавило. Наверное, подумал он, все потому, что я не катался на карусели уже много лет.

Та же пришла в движение, лошадка то поднимала его, то опускала. Вращение постепенно ускорялось, и в какой-то момент Стоун заметил, как через один из входов хлынула толпа, растеклась по ярмарке. Он поморщился: на какое-то время это место принадлежало ему одному, и чужакам необязательно было заявляться именно тогда, когда он наслаждался своей каруселью.

Посетители куда-то брели. Мимо пронесся звон автоматов для игры в пинбол. Посреди автодрома вертелся гигант с бочкообразным телом, размахивая вялыми руками, и красный огонек электрической сигареты, зажатой в губах, изогнутых в безучастной ухмылке, пульсировал в такт медленному, гулкому смеху. Металлический голос зачитывал выигрышные номера «бинго», но слова превращались в неразборчивое жужжание. У Стоуна все сильнее кружилась голова – наверное, потому что долго ничего не ел, рассчитывая на яблоки в карамели, – и он как будто попал в расплывчатую, вертящуюся сцену на ярмарке из «В субботу вечером, в воскресенье утром»; та ярмарка ему не понравилась, уж слишком мрачной она была. «Незнакомцы в поезде», «И подбежали они», «Третий человек» и даже убийство в парке развлечений в «Ужасах Черного музея» гораздо лучше. Он тряхнул головой, пытаясь справиться с потоком мыслей.

Однако ярмарочная круговерть ускорялась. Платформа поезда-призрака пронеслась мимо с воплями и криками. Люди, проходившие мимо карусели, двигались рывками, как рисунки на картонном диске тауматропа. Вновь появился поезд-призрак, и Стоун мельком увидел очередь подле манящего зеленого трупа. Люди таращились на Стоуна. Нет, понял он на следующем витке, они смотрели на карусель. Он был лишь деталью, которая то и дело возникала в поле зрения. В конце очереди, вытаращив глаза и ковыряясь в носу, стоял отец Стоуна.

Начав падать, Стоун схватился за шею лошадки. Незнакомый мужчина уже побрел к автодрому. Да что за день такой? Все было бы не так плохо, если бы предательский разум не подыскивал такие отталкивающие сравнения. Стоун ни разу в жизни не встречал людей, которые как-то походили на его родителей, могли бы с ними сравниться. Да, он кое-кем восхищался, но иначе. Так повелось с той поры, когда два полированных ящика опустили в ямы и засыпали землей. Шум и цвет кружились вокруг и внутри Стоуна. Почему он запрещал себе думать о смерти родителей? Он знал, почему гонит подобные мысли прочь, и это должно было стать его спасением: в возрасте десяти лет Стоун каждую ночь испытывал смертные, адские муки.

Он вцепился в воспоминание, как деревяшку в водовороте. Отец отказал ему в ночнике, а мать кивнула, сказав: «Да, сдается мне, пора». Он лежал в постели, боясь пошелохнуться, чтобы тьма не узнала о его присутствии, и безмолвно повторял: «Господи, умоляю, не надо», снова и снова. Стоун лежал так, чтобы видеть в отдалении еле различимую серую вертикальную щель между шторами, но даже свет за окном постепенно тускнел. Он знал, на что похожи смерть и ад. Время от времени – когда сон начинал затуманивать разум, комната становилась больше и во мраке просыпались темные силуэты, – он думал, что, возможно, уже умер.

Стоун откинулся назад, когда лошадь замедлила ход, и он начал скользить вперед по ее шее. Что потом? В конце концов он выбрался из замкнутого круга религиозных терзаний, из ада, в который не смел поверить, потому что тогда тот бы его настиг. Какое-то время испытывал смутное беспокойство в темных местах, но не настолько сильное, чтобы оно побудило разобраться со своими эмоциями и одержать над ними верх. Через некоторое время и беспокойство рассеялось вместе с явным родительским неодобрением его атеизма. Да, подумал Стоун, когда круговерть воспоминаний остановилась вместе с каруселью, я тогда был счастливее некуда: лежал в кроватке, чувствуя, что родители где-то рядом, и прислушиваясь к звукам, которые издавал дом. Затем, когда Стоуну было тридцать, телефонный звонок вызвал его к яме на шоссе, из которой торчала машина, похожая на мертвого черного жука. На миг его охватил головокружительный ужас, а потом все прошло. Родители ушли во тьму. Вот и все. Это был единственный зарок, который чем-то смахивал на религиозный обет, наложенный им на самого себя: не додумывать.

Сейчас не было причин поступать иначе. Он побрел от карусели к игровым автоматам для игры в пинбол, занимавшим большую часть одной из сторон парка развлечений. Вспомнил, как, лежа в постели и беззвучно умоляя о пощаде, иной раз замирал, думая о том, что читал про сны: они как будто длились часами, но на самом деле занимали всего лишь доли секунды. Относилось ли это и к мыслям? А к молитвам, когда вокруг простиралась тьма и не было возможности определить, который час? Помимо того, что они предоставляли ему защиту, молитвы отсчитывали мгновения до рассвета. Возможно, миновала лишь минута, а то и секунда тьмы. Тьма и ад, подумал он, до чего же странные идеи обитали в моей голове в те времена. Особенно по меркам десятилетнего ребенка. Интересно, куда они подевались. Разумеется, туда же, куда и короткие штаны, прыщи и прочее, из чего я вырос.

Трое мальчишек лет двенадцати столпились вокруг автомата для игры в пинбол. Когда они на мгновение расступились, Стоун увидел, что они пытаются его включить при помощи монетки на куске проволоки. Он шагнул в их сторону, открыл рот, но... вдруг они на него набросятся? Если его атакуют гурьбой, повалят и начнут бить ногами, в таком шуме никто даже не услышит его крики.

Смотрителя нигде не было видно. Стоун поспешил обратно к карусели, где несколько маленьких девочек садились на лошадок.

– У мальчишек на уме кое-что нехорошее, – сообщил он мужчине в окошке.

– Вы! Да, вы! Я вас уже видел. А ну пошли вон отсюда! – крикнул тот, и мальчишки с наглым видом разошлись.

– Раньше все было иначе, – Стоун с облегчением перевел дух. – Полагаю, ваша карусель – все, что осталось от старого парка.

– Старого? Нет, она не оттуда.

– Я думал, все это воздвигли на месте прежнего парка развлечений.

– Нет, он по-прежнему существует – по крайней мере, частично, – сказал мужчина. – Даже не знаю, понравится ли вам что-нибудь из его аттракционов. Вон через ту дверь будет быстрее всего. Попадете к боковому входу, если он еще открыт.

Взошла луна. Она скользила по-над крышами, когда Стоун покинул парк развлечений через задний вход и поспешил по улице с одинаковыми домами. Лунный свет выделял кончики дымоходов и коньки крыш. В окнах над клочками земли или камня, заменявшими палисадники, Стоун видел лица, посеребренные телеэкраном.

В конце улицы, за пересекавшей ее более широкой дорогой, он увидел еще одну точно такую же, параллельно которой тянулся переулок. Надо просто идти дальше. Луна скрылась за крышами, когда он миновал перекресток, но перед глазами так и маячило белесое пятно. Стоун пытался его сморгнуть, когда достиг улицы, и потому не был уверен, что действительно заметил группу мальчишек, пришедших тем же путем и убежавших в переулок.

Нетерпение гнало его вперед, хоть он и гадал, не повернуть ли обратно. Машина осталась на набережной; он мог добраться до нее за пять минут. Наверное, это были те самые мальчишки, которых он видел у игровых автоматов, и они жаждали мести. Вполне возможно, у них при себе ножи или разбитые бутылки; несомненно, они научились ими пользоваться, смотря телевизор. Его шаги громко звучали в тишине. Темные выходы из переулка зияли между домами. Он побежал, стараясь ступать тише. Мальчики не шумели, по крайней мере, он ничего не слышал. Если они смогут его повалить, все кости переломают, прежде чем он сумеет подняться. В его возрасте это крайне опасно. Еще один выход притаился между домами, которые выглядели грозными из-за своей массивности и невозмутимости. Что бы ни случилось, надо оставаться на ногах. Если мальчики схватят его за руки, останется лишь кричать о помощи. По мере того, как улица изгибалась, один ряд домов становился все дальше, а другой – ближе. Перед Стоуном, за стеной из профнастила, раскинулся старый парк развлечений.

Он остановился, запыхавшись, пытаясь успокоить дыхание, пока оно не заглушило все звуки в переулке. Там, где Стоун надеялся найти хорошо освещенную дорогу к прогулочной набережной, улица заканчивалась, словно ее обрезали, и путь преграждала стена. Однако посередине один оцинкованный лист был отогнут, как крышка консервной банки, и среди резких теней и залитых лунным светом граффити зияли зазубренные очертания дыры. Парк развлечений была закрыт и безлюден.

Осознав, что последний выход остался позади, за поворотом улицы, Стоун шагнул через дыру в преграде из профнастила. Окинул взглядом улицу, которая была пуста, если не считать разбросанных обломков кирпича и осколков стекла. Ему пришло в голову, что, возможно, это были совсем другие мальчики. Он согнул оцинкованный лист, закрывая лаз, и огляделся.

Круглые ларьки, длинные тиры с мишенями, невысокие американские горки, Ноев ковчег и зеркальный лабиринт отбрасывали тени друг на друга и сливались с полумраком дорожек между аттракционами. Даже карусель была скрыта занавесом тьмы, свисавшим с ее крыши. Те деревянные части, которые Стоун смог рассмотреть в лунном свете, выглядели потертыми, краска с них облезла. Но между безмолвными машинами и ларьками тускло светился поезд-призрак.

Стоун направился к нему. Фасад излучал бледно-зеленое сияние, которое на первый взгляд походило на лунный свет, но было ярче, чем тусклый блеск, которым луна одаривала соседние аттракционы. Стоун увидел один вагончик на рельсах, недалеко от входа. Приближаясь, краем глаза заметил группу мужчин, предположительно владельцев ларьков, которые разговаривали и жестикулировали в тени между двумя прилавками. Итак, парк развлечений не совсем опустел. Возможно, он вот-вот закроется, но ему могут и разрешить разок прокатиться, ведь поезд-призрак еще светится. Стоун понадеялся, что никто не увидел, как он воспользовался входом для вандалов.

Дойдя до аттракциона, он понял, что свечение исходит от слоя фосфоресцирующей краски, которую однажды нанесли щедро, однако с той поры она потускнела и стерлась – и одновременно со стороны металлического забора донесся громкий лязг. Кто-то бросил кирпич или заново открыл пролом; ларьки загораживали обзор. Стоун быстро огляделся по сторонам в поисках другого выхода, но такового не обнаружил. Он мог угодить в тупик. Лучше остаться на месте. Он не мог доверять владельцам ларьков: они могли жить поблизости, знать мальчиков или даже быть их родителями. Ребенком он как-то раз подбежал к мужчине, который оказался бесполезным отцом того, кто на него напал. Он забрался в вагончик поезда-призрака.

Ничего не произошло. Никто не управлял аттракционом. Стоун прислушался. Ни мальчишки, если они и были снаружи, ни смотритель, казалось, не приближались. Если бы он подал голос, мальчишки бы услышали его. Вместо этого, раздосадованный и рассерженный, он начал бить по металлической стенке в передней части вагончика.

Вагончик тотчас же покатился по рельсам, идущим под уклон, и канул во тьму за воротами аттракциона.

Когда Стоун с грохотом проехал невидимый во тьме поворот, ему почудилось, что он внезапно стал жертвой бреда. Вспомнил свою расшатанную детскую кровать и изобильную тьму, что плескалась вокруг. С чего вдруг он вообще сунулся в этот вагончик? Ребенком же никогда не любил поезда-призраки и, повзрослев, инстинктивно их избегал. Все из-за паники. Возможно, мальчишки будут ждать его в конце поездки. Что ж, тогда придется воззвать к тому, кто управляет аттракционом. Он откинулся на спинку деревянного сиденья, вцепился обеими руками в его нижнюю часть и отдался скрежету металла, внезапным рывкам вагончика и тьме.

По мере того как тревога по поводу завершения поездки постепенно утихала, он начал постепенно осознавать кое-что еще. Когда вагончик миновал первый поворот, Стоун заметил светящийся силуэт – сперва один, потом два, и они скрылись из вида так быстро, что он не успел их толком разглядеть. Ему показалось, что это лица мужчины и женщины, смотревших сверху вниз. Они мгновенно растворились во тьме или были ею унесены. Ему почему-то показалось очень важным запомнить их выражения.

Стоун не успел это обдумать, как впереди возникло сероватое свечение. У него появилась безрассудная надежда, что это окно, которое помогло бы оценить протяженность тьмы. Но он уже видел, что форма чересчур неправильная. Еще чуть ближе – и Стоун понял, что это. Большое чучело кролика с огромными глазами из стекла или пластмассы сидело на корточках в нише, вытянув перед собой передние лапы. Конечно, это был не мертвый кролик, а игрушечный. Проезжая под ним, вагончик начал грохотать и трястись, и у пассажира возникло причудливое ощущение, что это сделано намеренно, будто на самом деле вагончик остановился, а кролик приближается или растет. Какой бред, подумал Стоун. Так или иначе, призрак был слабенький. Детский. Его пальцы нащупали занозы на нижней стороне деревянной скамьи. Кролик бросился на него, когда рельсы пошли под уклон. Один глаз чучела разболтался, из дыры на щеку вывалилась белесая набивка. Кролик был по меньшей мере четырех футов ростом. Вагончик едва не столкнулся с ним перед тем, как резко повернуть, и чучело рухнуло а свет, который его освещал, погас.

Стоун ахнул и схватился за грудь. Он повернулся, вглядываясь назад, во тьму там, где предположительно находился кролик, пока содрогание вагончика не вынудило его вновь посмотреть вперед. Что-то легко пощекотало лицо. Он вздрогнул, потом расслабился. Ну конечно, в таких местах всегда развешивали нити вместо паутины, ему об этом рассказывали друзья. Но неудивительно, что парк развлечений опустел, если это все, что здесь могут предложить. Гигантские подсвеченные игрушки, м-да. Не только дешево, но еще и способно вызвать у детей ночные кошмары.

Вагончик взобрался на небольшой подъем и опять двинулся вниз, а потом яростно затрясся на нескольких поворотах. Стоун подумал: пытаются отвлечь перед следующим «потрясением». Спасибочки, со мной этот фокус не пройдет. Он откинулся на спинку скамьи и издал демонстративный скучающий вздох. Звук застрял в его собственных ушах, как зацикленный в наушниках. Зачем он так поступил? Ведь тот, кто управлял аттракционом, не мог его услышать. А кто мог?

Растратив набранный разгон на поворотах, вагончик замедлил ход. Стоун вглядывался во мрак впереди, пытаясь предугадать, что вот-вот случится. Очевидно, он должен был расслабиться, прежде чем вагончик опять тряхнет. Напрягая глаза, почувствовал, как они привыкают к темноте. По крайней мере, сумел разглядеть в нескольких футах впереди рядом с рельсами приземистый, грузный серый силуэт. Стоун прищурился, пока вагончик сближался с этой штукой. Она оказалась большим креслом.

Вагончик поравнялся с ним и замер. Стоун вгляделся. В тусклом, лихорадочном, крапчатом свете, который как будто отпечатывался на сетчатке скопищем блуждающих кругляшей, кресло каким-то образом казалось больше, чем он сам. Возможно, оно располагалось дальше, чем он думал. Какая-то одежда, брошенная на спинку, выглядела куцей, но, возможно, это были детские вещи. По крайней мере, подумал Стоун, поучительно наблюдать за работой собственного разума. А теперь пора ехать дальше.

Тут он заметил, что почти невидимый свет мерцает. Или так, – пусть он и не мог определить источник света, – или одежда двигалась; очень медленно, и вместе с тем целенаправленно, как будто нечто, скрытое под вещами, приподнимало их, чтобы выглянуть наружу и, быть может, показаться. Стоун подался вперед, ближе к креслу. Ну давайте, покажите, что там, и дело с концом. Но свет был чересчур тусклым, а кресло – слишком далеким. Вероятно, он ничего не увидит, даже когда что-то появится, ведь освещение почти угасло. Разве что выйдет из вагончика и подойдет ближе.

Стоун уже взялся одной рукой за бортик, как вдруг сообразил: если вагончик уедет без пассажира, придется выбираться отсюда наощупь, во тьме. Он снова откинулся на спинку скамьи и тут же заметил яростное копошение среди тряпок, вблизи от сиденья кресла. Он уставился туда, но не успели его глаза сфокусироваться, как тусклый серый свет померк окончательно.

Стоун на миг оцепенел, полностью сосредоточившись на тишине и непроглядном мраке. Потом начал отчаянно пинать переднюю стенку вагончика. Тот от натиска чуть пошатнулся, но остался на месте. К тому времени, когда он неохотно сдвинулся, от подскочившего давления тьма как будто покраснела.

Когда вагончик проехал следующий поворот, замедляясь, словно обнюхивая рельсы, Стоун расслышал сквозь звук колес приглушенный стук и скрип дерева. Они донеслись спереди. Ему пришло на ум, что такие звуки можно услышать в доме ночью. Сейчас что-то будет.

Внезапно в нескольких футах впереди из тьмы на него ринулось чье-то лицо. Оно содрогнулось в тот самый миг, когда вздрогнул он сам. Еще бы, подумал Стоун, с кривой ухмылкой откидываясь на спинку скамьи и наблюдая, как опускается его отражение. Теперь он заметил, что его и вагончик окружает тусклое свечение, в котором смутно вырисовывалась деревянная рама зеркала. Наверное, поездка вот-вот закончится. Все стало чересчур очевидным. Ну, по-своему эффектно.

Пока вагончик ехал мимо зеркала, Стоун рассматривал свое отражение, которое выделялось на фоне тусклого света, падавшего откуда-то сзади. Внезапно Стоун нахмурился. Оно двигалось несообразно траектории вагончика и вот-вот должно было покинуть пределы рамы. Затем ему вспомнился гардероб, стоявший в изножье детской кровати, и все прояснилось. Это зеркало было вделано в дверцу гардероба, которая постепенно открывалась.

Стоун прижался к противоположной стороне почти остановившегося вагончика. Нет-нет, подумал он, так не должно быть. Нет! Под днищем вагончика заскрежетали шестерни, взвизгнули какие-то металлические детали, тормозя его продвижение. Стоун бросился всем телом на переднюю стенку. Во тьме слева услышал скрип дверцы и глухой стук. Вагончик шевельнулся, потом механизм вновь включился, и он кое-как двинулся дальше.

Когда свет за спиной погас, Стоун почувствовал, как рядом на скамью опустилось что-то тяжелое.

Он вскрикнул – или попытался, потому что вместе с судорожно втянутым воздухом в легкие проникла тьма и могучим приливом хлынула в сердце и мозг. На миг он обо всем позабыл, как будто превратился во мрак, тишину и память о страдании. Затем оказалось, что вагончик с грохотом едет вперед, тьма проносится над Стоуном и мимо, и вот со стуком распахнулись воротца, выпуская его в ночь.

Когда вагончик покинул пределы аттракциона, Стоун посмотрел на место между ларьками, где, как ему показалось, он видел их владельцев. Лунный свет, ставший чуть ярче, продемонстрировал, что там громоздятся какие-то мешки, кивая и жестикулируя на ветру. Затем свет упал на сиденье рядом с ним, и Стоун перевел взгляд туда же.

На сиденье обнаружился кто-то тощий, в выцветшей куртке с капюшоном. На незнакомце были полосатые брюки с разноцветными заплатками, чьи конкретные цвета в тусклом лунном свете было не различить. Макушка находилась где-то на уровне Стоунова плеча. Руки болтались, пятки вяло барабанили по металлу под скамьей. Отпрянув, Стоун ухватился за переднюю часть вагончика, собираясь встать, и голова чужака откинулась назад.

Стоун зажмурился. Когда он опять открыл глаза, то увидел под капюшоном овал из белой ткани, на котором было вышито ухмыляющееся лицо с черными крестами вместо глаз и оскаленным полумесяцем рта.

Внезапное осознание того факта, что вагончик не остановился и даже не притормозил, прежде чем ринуться под уклон, обратно в нутро аттракциона, помешало Стоуну тотчас же заметить, что спутник взял его за руку.

Разрывающий завесы

В полночь ушел последний автобус до Бричестера, и начался ливень. Кевин Джиллсон с горечью поразмыслил над тем, чтобы простоять под навесом ближайшего кинотеатра до утра, но сильный ветер загонял дождь даже туда, так что укрытия не было. Он поднял воротник плаща, когда вода начала стекать по шее, и побрел вверх по склону, удаляясь от автобусной остановки.

Улицы почти опустели; редкие проезжавшие машины не реагировали на его сигналы. Очень немногие из домов, мимо которых он проходил, были освещены; мокрая черная мостовая с трепещущими отражениями уличных фонарей производила угнетающее впечатление. Он встретил только одного человека – молчаливый силуэт, стоявший в тени дверного проема. Лишь красный огонек сигареты убедил Джиллсона в том, что там вообще кто-то был.

На углу Гонт-стрит и Ферри-стрит он увидел приближающийся автомобиль. Наполовину ослепленный отраженным светом фар, разглядел, что это было такси, которое странствовало по улицам в поисках последнего ночного пассажира. Он помахал потрепанным номером «Кэмсайд Обсервер», который все еще сжимал в руке, и такси остановилось рядом с ним.

– Вы еще берете пассажиров? – крикнул он через перегородку.

– Я ехал домой, – ответил водитель. – И все же... если вы еще не дошли туда, куда вам надо... в такую ночь я вас на улице не брошу. В какую сторону?

Джиллсон назвал Бричестер и собрался садиться в машину. И тут неподалеку раздался чей-то возглас; обернувшись, он увидел человека, бежавшего под дождем к такси. По сигарете, зажатой в пальцах, и по направлению, откуда появился незнакомец, Джилл-сон догадался, что это тот самый мужчина, которого он заметил в проеме.

– Подождите! Пожалуйста, подождите! – кричал этот человек. Он шумно подбежал к такси, забрызгав Джиллсона. – Не возражаете, если я поеду с вами? Если вы спешите, это неважно – однако, если из-за меня придется свернуть с пути, я оплачу разницу. Не знаю, как иначе добраться домой, хоть и живу недалеко отсюда.

– А где вы живете? – осторожно спросил Джилл-сон. – Я не тороплюсь, но...

– На Тюдор-драйв, – с готовностью ответил мужчина.

– О, это по дороге в Бричестер, не так ли? – с облегчением спросил Джиллсон.

– Конечно. Садитесь – мы оба подхватим воспаление легких, если продолжим тут торчать.

Забравшись в такси, Джиллсон дал указания водителю и откинулся на спинку сиденья. Ему не хотелось болтать, и он решил почитать книгу, надеясь, что попутчик поймет намек. Он достал купленный утром в киоске экземпляр «Современного ведьмовства» и начал листать.

Он как раз начал главу, когда его прервали. Попутчик – судя по всему, не распознав его намерение, – поинтересовался:

– Вы верите в подобные штуки?

– Вы об этом? – покорно уточнил Джиллсон, постучав пальцем по обложке. – В каком-то смысле, да... Я думаю, люди верили, что танцы нагишом и плевки на распятия принесут им пользу. Впрочем, это очень незрелое мироощущение... и все они, конечно, были психопатами.

– Да уж, им самое место в такой зловещей книжонке, – согласился попутчик.

На несколько минут стало тихо, и Джиллсон задумался, не вернуться ли к книге. Он ее вновь открыл и прочитал сообразно броский блерб на внутреннем клапане суперобложки, а потом раздраженно отложил, когда струйка воды потекла по рукаву на страницу. Вытер влагу, а потом попытался нащупать лежавшую рядом книгу.

– А знаете, что скрывалось за всеми этими ведьмовскими культами?

– В смысле? – спросил Джиллсон, забыв про книгу.

– Вы знаете о подлинных культах? – продолжил попутчик. – Не средневековых прислужниках Сатаны, а тех, которые поклоняются действительно существующим богам?

– Зависит от того, что вы подразумеваете под «существующими богами», – ответил Джиллсон.

Попутчик, судя по всему, пропустил замечание мимо ушей.

– Адепты создали эти культы, поскольку что-то искали. Возможно, вы читали кое-что из их книг – в ларьках такие не найдете, но они хранятся в некоторых музеях.

– Ну, я однажды побывал в Лондоне и взглянул на то, что есть в Британском музее.

– Видимо, речь про «Некрономикон». – Попутчик слегка развеселился. – И что вы о нем думаете?

– Он меня весьма встревожил, – признался Джиллсон, – но не вызвал такого ужаса, какой я ожидал. Однако я так и не понял его до конца.

– Лично мне он показался смехотворным, – сообщил попутчик, – и к тому же таким расплывчатым... Но, разумеется, если бы в нем было подробно описано то, на что имеются лишь завуалированные указания, ни один музей к подобной книге не стал бы и прикасаться. Полагаю, о подобном лучше знать немногим... Простите, вы наверняка думаете, что я какой-то чудак. Если подумать, вы даже не знаете, с кем имеете дело. Мое имя Генри Фишер, и, видимо, меня можно назвать оккультистом.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил Джилл-сон. – То, о чем вы говорили, меня заинтересовало.

– То, что я сказал о людях, которые что-то искали? А вы тоже ищете?

– Вряд ли это можно так назвать, хотя у меня с детства имеются кое-какие стойкие убеждения. На самом деле, ничего особенного – просто такая идея, что в действительности все выглядит не так, как нам кажется, и, если бы существовал способ узреть действительность без помощи глаз, она оказалась бы совершенно иной. Чудна́я выдумка, да?

Когда ответа не последовало, он повернулся. Взгляд Генри Фишера выражал нечто странное: смесь изумления и ликования. Заметив растерянность Джиллсона, он взял себя в руки и заметил:

– Удивлен, что вы об этом сказали. Я давным-давно подумал о том же и довольно часто бывал в шаге от доказательства этой идеи. Понимаете, способ видеть без помощи глаз, даже продолжая ими смотреть, и впрямь существует – но он не только может быть опасным, но еще и требует участия двух людей. Возможно, было бы интересно попытаться... Но мне пора выходить.

Они остановились перед многоквартирным домом. За деревьями, с которых капала вода, асфальтированная дорожка тянулась туда, где вздымались вверх окна, выкрашенные в желтый и черный цвет.

– Я живу на первом этаже, – сообщил Фишер, покидая такси и расплачиваясь с водителем.

Джиллсон опустил стекло.

– Погодите-ка, – сказал он. – Вы же это всерьез говорили... про возможность увидеть мир таким, какой он на самом деле?

– Вам интересно? – Фишер наклонился и заглянул внутрь такси. – Помните, я говорил, что это может быть опасно?

– Я не возражаю, – ответил Джиллсон, открывая дверь и покидая машину. Он махнул водителю, чтобы тот уезжал, и пока они с Фишером стояли и смотрели, как удаляются красные габаритные огни, вспомнил, что оставил книгу на заднем сиденье.

Хотя с деревьев все еще капало, дождь прекратился. Двое мужчин шли по дорожке, и вокруг них метался ветер, который как будто прилетел с морозных звезд. Кевин Джиллсон был рад, когда они закрыли за собой стеклянные двери и вошли в холл, оклеенный обоями в цветочек. Лестница вела наверх, к другим квартирам, но Фишер повернул налево, к двери со стеклянными панелями.

Джиллсон на самом деле не ожидал ничего особенного, но увиденное его поразило. Он попал в обычную гостиную с современной мебелью, обоями в стиле модерн, электрическим камином, однако кое-какие предметы в ней были воистину необыкновенными. Причудливую атмосферу создавали репродукции картин Босха, Кларка Эштона Смита и Дали, дополненные эзотерическими книгами, занимавшими книжный шкаф в углу. Но их, по крайней мере, можно было найти и в других местах; а вот кое-что здесь он никогда раньше не видел. Джиллсон понятия не имел, что за предмет, похожий на яйцо, лежит на столе в центре комнаты, издавая странный прерывистый свист. Не узнал он и задрапированных тканью очертаний на подставке в углу.

– Возможно, следовало вас предупредить, – вмешался Фишер. – Полагаю, это не совсем соответствует вашим ожиданиям. Так или иначе, присаживайтесь, а я принесу кофе и кое-что объясню. И давайте включим магнитофон – хочу, чтобы чуть позже он был готов записать ход нашего эксперимента.

Фишер отправился на кухню и загремел посудой. Сквозь лязг Джиллсон услышал его голос:

– Знаете, я был необычным ребенком – весьма чувствительным, но с удивительно крепкими нервами. Как-то раз увидел в церкви горгулью, и мне несколько раз снилось, что она меня преследует, но однажды, когда возле нашего дома сбили пса, все соседи заметили, как я пожирал его глазами. Родители вызвали врача, и он заявил, что «ввиду хрупкого здоровья такого ребенка следует беречь от всего, что могло бы на него повлиять». Можно подумать, это было им по плечу!

Что ж, идея пришла мне на ум еще в средней школе – на самом деле, на уроке естествознания. Однажды мы изучали устройство глаза, и я задумался. Чем больше я смотрел на схему, где изображались сетчатка, стекловидное тело и хрусталик, тем больше убеждался, что все, увиденное нами через такую сложную систему, непременно будет как-то искажено. Можно, конечно, утверждать, что формирующееся на сетчатке изображение – всего лишь картинка, и искажений в ней не больше, чем в полученной при помощи телескопа. Я считаю такую точку зрения несерьезной. Я чуть было не встал и не высказал учителю все, о чем думал, но сообразил, что меня высмеют.

Я не слишком об этом задумывался, пока не поступил в университет. Как-то разговорился с одним студентом – его звали Тейлор – и не успел опомниться, как присоединился к ведьминскому культу. Это были не какие-нибудь голые декаденты, а те, кто действительно знал, как черпать силу из природных стихий. Я мог бы вам многое рассказать о том, чем мы занимались, но кое-что пришлось бы слишком долго объяснять. Сегодня я хочу попробовать провести эксперимент, но, возможно, затем поведаю о том, что мне известно. Например, для чего годятся неиспользуемые части мозга и что похоронено на кладбище недалеко отсюда...

Так или иначе, через некоторое время после того, как я присоединился к культу, он был раскрыт, и всех исключили. К счастью, на том собрании, за которым следили, меня не было, так что я остался. Более того, кое-кто из них решил полностью отказаться от колдовства, и я убедил одного отдать мне все свои книги. Среди них были «Откровения Глааки», и именно там я прочитал о процессе, который хочу попробовать сегодня вечером. Я прочитал вот об этом.

Фишер вошел в гостиную с подносом, на котором стояли две чашки и кофейник. Он пересек комнату, приблизился к предмету на подставке и – Джиллсон подался вперед – снял прикрывавшую его ткань.

Кевин Джиллсон сумел лишь вытаращить глаза. Предмет не был бесформенным, но оказался настолько сложной конструкцией, что ее очертания было невозможно описать. Она состояла из каких-то полусфер и штуковин из сияющего металла, все они соединялись длинными пластиковыми стержнями. Те были тусклого серого цвета, и Джиллсон не понимал, какие расположены ближе, а какие – дальше; они сливались в плоскую массу, из которой торчали отдельно стоящие цилиндры. Пока Джиллсон смотрел на это устройство, у него возникло странное чувство, что между стержнями поблескивают глаза; но стоило приглядеться к конструкции внимательней, как он видел в промежутках лишь пустоту. Самым странным казалось то, что он чувствовал: это изображение чего-то живого – чего-то из измерения, в котором мог обитать подобный образец аномальной геометрии. Повернувшись, чтобы заговорить с Фишером, он заметил краем глаза, как предмет на подставке увеличился и занял часть комнаты – но, стоило опять сосредоточиться на нем, как выяснилось, что размер, конечно, остался прежним. Точнее, ему так показалось... но Джиллсон уже не был уверен в том, насколько высокой эта штуковина была изначально.

– Я так понимаю, вы осознали иллюзию размера? – Фишер заметил его растерянность. – Все дело в том, что перед вами лишь трехмерная проекция подлинного объекта – разумеется, в своем родном измерении он выглядит совсем не так.

– Но что же это? – нетерпеливо спросил Джилл-сон.

– Это, – сказал Фишер, – изображение Даолота – Разрывающего Завесы.

Он вернулся к столику, на который поставил поднос. Налив кофе, передал чашку Джиллсону, который затем проговорил:

– Вам придется мне все объяснить через минуту, но сперва скажу, о чем я думал, пока вы были не здесь.

Я бы сказал раньше, но не хотелось разговаривать через стену. Можно, конечно, утверждать, что увиденное нами искажено – допустим, этот стол на самом деле вовсе не прямоугольный и не плоский. Но когда я прикасаюсь к нему, то чувствую плоскую прямоугольную поверхность – как вы это объясните?

– Простая тактильная галлюцинация, – ответил Фишер. – Вот почему я говорю, что задуманное может быть опасно. Понимаете, вы на самом деле не ощущаете плоскую прямоугольную поверхность – но поскольку вы ее такой зрите, разум вас обманывает, вынуждая думать, что осязаемое соответствует увиденному. Иной раз я задаюсь вопросом, для чего разум создает такую систему заблуждений? Может, если мы увидим себя такими, какие есть на самом деле, это будет перебор?

– Слушайте, вы хотите увидеть истинную сторону вещей, – парировал Джиллсон. – И я хочу того же. Ради бога, не пытайтесь отговорить меня сейчас, когда заинтересовали. Вы назвали эту штуку «Даолотом»... что означает это слово?

– Что ж, вынужден начать издалека – вам может показаться, что я отклонился от темы, – извиняющимся тоном произнес Фишер. – Вы поглядываете на ту желтую яйцеобразную вещицу с тех пор, как вошли – вы читали про них в «Некрономиконе». Помните о кристаллизаторах сновидений? Вот один из них – устройство, которое во сне переносит вас в другие измерения. К этому нужно немного привыкнуть, но за несколько лет я сумел проникнуть почти в каждое измерение, вплоть до двадцать пятого. Если бы я только мог объяснить, что чувствовал на том последнем плане бытия, где существует лишь пространство, а материя существовать не может! Кстати, не спрашивайте, где я взял кристаллизатор – пока не буду уверен, что его хранитель до меня не доберется, не стану рассказывать, что к чему. Ладно, проехали.

После того, как я прочитал в «Откровениях Глааки» о том, как доказать мою идею, то решил сам проверить устройство, что собрался применить. В основном действовал методом проб и ошибок; и вот наконец-то однажды ночью материализовался в месте, где еще никогда не бывал. Я увидел стены и колонны – такие высокие, что не разглядеть, где они заканчивались, – а посередине пола от стены к стене тянулась огромная неровная трещина, словно после землетрясения. Пока я наблюдал, очертания трещины потускнели и расплылись, и нечто поднялось из нее. Я вам уже сказал, что этот образ совсем не похож на то, что можно узреть в его собственном измерении – ну, я видел живой прототип, и вы поймете, если я не стану пытаться его описать. Он на миг застыл, покачиваясь, а затем начал расти. Он бы меня поглотил через считанные минуты, но я не стал этого дожидаться. Сбежал, петляя между колоннами.

Уйти далеко мне не удалось: путь мне преградила группа мужчин. На них были металлические одеяния с капюшонами, они несли маленькие подобия того, что мне открылось, а потому я понял – это были его жрецы. Идущий первым спросил, зачем я пришел в их мир, и я объяснил, что уповаю на помощь Даолота, ибо желаю узреть сокрытое завесами. Они переглянулись, а потом один из них передал мне образ, который нес. «Тебе это понадобится, – сказал он. – Послужит связующим звеном, и в своем мире ты ничего подобного не найдешь». Затем все сгинуло, а я очнулся в постели – и обнаружил, что держу в руках ту самую штуковину, которую вы видите на подставке.

– Но вы же мне ничего не... – начал Джиллсон.

– Я как раз подхожу к этому. Теперь вы знаете, откуда у меня эта штуковина. Наверное, вы задаетесь вопросом, как она связана с сегодняшним экспериментом и что собой представляет Даолот?

Даолот – это бог, внеземной бог. Ему поклонялись в Атлантиде, где он был богом астрологов. Полагаю, именно там установился способ поклонения ему на Земле: его нельзя видеть, ибо взгляд пытается отследить все изгибы его тела, а это ведет к безумию. Вот почему во время его призыва не должно быть света – когда мы обратимся к нему позже, этой же ночью, придется выключить все лампы. Его копия, которую вы видите перед собой, намеренно неточная; иначе нельзя.

Что касается того, почему мы вызываем именно Даолота, то на Югготе и Тонде он известен как Разрывающий Завесы, и этот титул весьма многозначный. Там его жрецы не просто могут видеть прошлое и будущее – они видят и то, каким образом объекты проецируются в последнее измерение. Вот почему, если мы его призовем и удержим в Пентаграмме Планов Бытия, сможем заручиться его помощью в устранении искажений. И это, пожалуй, все объяснение, какое я способен предоставить. Уже почти половина третьего, и мы должны быть готовы к без четверти четыре; тогда-то прорехи и выстроятся в ряд... Конечно, если не хотите продолжать, пожалуйста, скажите прямо сейчас. Я не хочу готовить ритуал впустую.

– Я остаюсь, – ответил Джиллсон, однако взглянул на образ Даолота с некоторым беспокойством.

– Ладно. В таком случае, поможете мне?

Фишер открыл чулан рядом с книжным шкафом. Джиллсон увидел несколько больших ящиков, аккуратно сложенных и помеченных нарисованными символами. Он поднял один, а Фишер вытащил из-под него другой. Закрывая дверь, Джиллсон услышал, как его напарник поднимает крышку; когда он повернулся, Фишер уже раскладывал содержимое на полу. На свет явилась совокупность пластиковых плоскостей, которые были собраны в искаженную полутвердую пентаграмму; за ними последовали две черные свечи, чьи очертания смутно напоминали нечто непристойное, металлический стержень со статуэткой и череп. Последний встревожил Джиллсона; в нем были просверлены дырки для свечей, и все-таки по форме и отсутствию рта он сделал вывод, что принадлежал он не человеку.

Фишер начал раскладывать предметы. Сперва оттащил стулья и столы к стенам, потом передвинул пентаграмму в центр комнаты. Когда он поместил внутрь нее череп, теперь уже со свечами, и зажег их, стоявший позади Джиллсон спросил:

– Вы же говорили, что света быть не должно?

– Не волнуйтесь, они ничего не осветят, – объяснил Фишер. – Когда явится Даолот, он поглотит их свет – это облегчит выстраивание отверстий в один ряд.

Выключая верхний свет, он бросил через плечо:

– Бог появится внутри пентаграммы, и его плотное трехмерное воплощение останется там на все время визита. Однако он будет засылать в комнату двухмерные отростки, и вы можете почувствовать прикосновение, так что не бойтесь. Понимаете, ему понадобится толика нашей крови.

Его рука приблизилась к выключателю.

– Что?! Вы ничего не говорили о...

– Все в порядке, – заверил Фишер. – Он берет кровь у любого, кто позовет; похоже, это его способ проверить намерения. Чуть-чуть. Он возьмет от меня больше, потому что я жрец, а вы здесь только для того, чтобы я мог воспользоваться вашей жизненной силой и проложить ему путь. Конечно, это не причинит никакого вреда.

И, не дожидаясь новых протестов, он выключил свет.

За окном горела неоновая вывеска автосервиса, но сквозь занавески почти не проникал свет. Черные свечи тоже были очень тусклыми, и Джиллсон со своего места у книжного шкафа не мог разглядеть ничего, кроме пентаграммы. Он был потрясен, когда хозяин дома швырнул жезл со статуэткой на пол и начал истерически кричать:

– Утгос плам’ф Даолот асгу’и – приди, о Ты, кто раздвигает завесы зрения и показывает реальность за их пределами!

Он еще много чего сказал, но Джиллсон не прислушивался. Он наблюдал за светящимся туманом, который, казалось, сочился от него и Фишера по дугообразной траектории, проникая в деформированный череп в пентаграмме. К концу заклинания вокруг двух мужчин и черепа проступила отчетливая аура. Джиллсон наблюдал за происходящим, как зачарованный, и тут Фишер замолчал.

С минуту ничего не происходило. Затем туманные арки исчезли, и остались только огоньки свечей; но теперь они горели ярче, окруженные аурой. Пока Джиллсон смотрел на них, два огонька начали тускнеть и внезапно погасли. На миг показалось, что их сменило черное пламя – что-то вроде негативного огня – и так же быстро погасло. В тот же миг Джилл-сон понял, что они с Фишером в комнате не одни.

Джиллсон услышал сухой шелест, исходящий от пентаграммы, и почувствовал, как там что-то шевелится. Тотчас же его окружили. Сухие, невероятно легкие предметы дотрагивались до его лица, и что-то скользнуло в рот. Ни к одному месту на его теле не прикасались достаточно долго, чтобы он смог понять, что именно его ощупывало; все закончилось так быстро, что он скорее запомнил, чем почувствовал прикосновение щупалец. Но когда в центре комнаты опять зашуршало, он ощутил во рту соленый привкус и понял, что щупальце, проникшее туда, пустило ему кровь.

Сквозь шелест донесся громкий голос Фишера:

– Теперь Ты вкусил нашей крови, наши намерения известны Тебе. Пентаграмма Планов Бытия будет удерживать Тебя, пока ты не исполнишь наше желание – разорвешь завесу веры и покажешь реальность без покровов. Сделаешь ли Ты то, о чем Тебя просят, чтобы тем самым проявить свою мощь?

Шелест усилился. Джиллсону хотелось, чтобы ритуал поскорее завершился; его глаза постепенно привыкали к свечению от вывески автомастерской, и он уже почти мог различить слабое шевеление во тьме внутри пентаграммы.

Внезапно раздался резкий, нестройный металлический скрежет, и все здание содрогнулось. Звук сменился тишиной, и Джиллсон понял, что обитатель пентаграммы ушел. В комнате все еще было темно; свет свечей не вернулся, и его взгляд по-прежнему не мог проникнуть сквозь мрак.

Фишер сказал со своего места у двери:

– Ну, он ушел – и пентаграмма устроена так, что он не смог бы этого сделать, не выполнив мою просьбу. Итак, когда я включу свет, вы увидите все таким, какое оно есть на самом деле. Теперь нащупайте на книжном шкафу повязку на глаза. Наденьте ее, и вы ничего не увидите – это на тот случай, если вы передумали проходить испытание до конца. Тогда я включу свет и увижу все, что хочу, а затем с помощью статуэтки аннулирую эффект. Как вы предпочитаете поступить?

– Я проделал с вами весь этот путь, – напомнил ему Джиллсон, – не для того, чтобы испугаться в последний момент.

– Хотите узреть сущее? Вы же понимаете, что после этого тактильные галлюцинации перестанут работать – уверены, что сможете с этим жить?

– Господи, да! – еле слышно выдохнул Джилл-сон.

– Ладно. Я включаю свет. Итак...

Когда полиция прибыла в многоквартирный дом на Тюдор-стрит, куда их вызвала жилица в истерике, им открылось зрелище, которое привело в ужас даже наименее брезгливых. Жилица, вернувшись поздно с вечеринки, увидела лишь заколотого насмерть Кевина Джиллсона на ковре. Однако полицейских впечатлило не это, а то, что они обнаружили на лужайке под разбитым фасадным окном: ибо там умер Генри Фишер, чье горло рассекли осколки стекла.

Ситуация казалась очень необычной, и магнитофонная запись ничего не прояснила. Полицейские благодаря ей поняли лишь одно – в ту ночь был проведен какой-то ритуал черной магии, и они предположили, что Джиллсон был убит заостренным концом жезла со статуэткой. Остальная часть записи изобиловала эзотерическими подробностями, а ближе к концу становилась совершенно бессвязной. Фрагмент записи после щелчка выключателя больше всего озадачивает слушателей; до сих пор никто не нашел разумной причины, по которой Фишер убил своего гостя.

Когда кто-то из детективов из любопытства включает запись, звучит голос Фишера:

– Итак... черт побери, ничего не вижу – глаза привыкли к темноте. И что же теперь... Господи, где я? И где вы? Джиллсон, где вы... да где же вы?! Нет, не подходите... Джиллсон, ради всего святого, шевельните рукой. Я вижу, как что-то движется во всем этом... но, Боже, это не можете быть вы!.. Почему я вас не слышу – но этого достаточно, чтобы любого лишить дара речи... Теперь подойдите ко мне – Господи, это и впрямь вы... оно расширяется... сжимается... как первобытное желе, постоянно меняющее форму... и цвет... Прочь! Не приближайся – ты что, с ума сошел? Если посмеешь меня тронуть, я тебя ударю острым концом этого жезла... может, он наощупь как влажная губка и выглядит... ужасно... однако тебе и этого хватит! Нет, не прикасайся ко мне... я не стерплю...

Потом слышен крик и приглушенный удар. Безумные вопли прерываются звоном разбитого стекла и ужасным захлебывающимся звуком, который вскоре затихает.

Удивительнее всего то, как двое мужчин сумели внушить самим себе, что изменились физически; речь шла и впрямь о внушении, поскольку два трупа выглядели совершенно нормально, не считая увечий. В этом деле нет ничего такого, что нельзя было бы объяснить безумием жертв.

И все же имеется одна аномалия; однако начальник полиции Кэмсайда уверен, что это всего лишь дефект магнитной ленты: в определенных местах динамик устройства воспроизводит громкий звук, напоминающий сухой шелест.

Подвалы

Джули ничего особенного не почувствовала, когда Вик пересек офис, направляясь в ее сторону. Обеденный перерыв закончился; ей было нечего почитать, не о чем поболтать с коллегами, и она скучала, но вряд ли выбрала бы Вика в качестве компаньона, который развеял бы ее скуку. Она отвернулась от окна и снежной перхоти, осыпающейся с церковных плеч, когда он обогнул ее стол.

– А что я тебе расскажу! – начал он. – Держу пари, ты не знала, что в Ливерпуле есть катакомбы? Неподалеку от реки, в конце тупика есть ступеньки, уходящие ниже уровня улицы – я бы ни за что не узнал об их существовании, если бы один мой приятель не работал в том квартале. Как ни крути, просто удивительно. Одному богу известно, для чего они используются.

Она ощутила проблеск интереса и выжидательно уставилась на него.

– Не хочешь их как-нибудь осмотреть? – спросил Вик после паузы. – Завтра в обеденный перерыв?

Она задумалась. Согласие ни к чему ее не обязывало; как и в тот раз, когда она по просьбе Вика дала ему свою фотографию.

– Да, – охотно согласилась Джули. – Жду тебя завтра в час дня здесь же.

Через несколько минут он ушел, с трудом отлепившись от нее, как муха от ленты-ловушки, и она вообразила, как он идет по офису, заворачивает за угол в дальнем конце, пересекает мостик, соединяющий две половины здания, разделенные колодцем до четвертого этажа, где они и работали, добирается до своей части помещения и садится за стол. Если бы она захотела, то могла бы увидеть его в симметричном окне напротив, по ту сторону колодца. Но пропасть, через которую они раньше друг другу махали, превратилась в бездну, которую Джули не собиралась преодолевать. Несколько месяцев назад Вик стал регулярно сопровождать ее в кино; это было само по себе неплохо, однако она гадала, отчего он никогда ее не обнимал и даже не заговаривал во время сеанса, если она не делала этого первой. Она предположила, что он слишком увлекался зрелищем, но эта теория не сработала, когда Вик просидел в таком же оцепенении весь фильм, на который, как она знала, пошел вопреки собственным желаниям. Она тотчас же пришла к выводу, что он к ней равнодушен, и прекратила ходить с ним на свидания. Возможно, он был застенчивым, но с ее точки зрения застенчивость делала мужчину женоподобным. Она не попыталась понять, отчего он продолжил ее навещать; в любом случае, его визиты часто надоедали, а иной раз откровенно донимали. И все же на этот раз он сумел пробудить в ней интерес.

Тем не менее, на следующий день к часу ее радостное нетерпение по поводу похода в подземелья испарилось. Когда она окажется там, катакомбы, конечно, вызовут всплеск энтузиазма, но как развеять скуку в ожидании? Нужно было убить десять минут. Она потянулась к телефону и набрала Алана; ее звонок футболили с одного добавочного номера на другой внутри фабрики, и было без трех минут час, когда она услышала его голос. Прикрыв трубку ладонью, Джули позвала Элис за соседним столом: «Позвони Вику и скажи, чтобы зашел в пять минут второго, ладно?»

В конце концов Вик появился, ее пальто было перекинуто через его руку. А вот фонарика, чтобы светить им во время путешествия по катакомбам, при нем не оказалось, но Джули решила проблему, присвоив свечу из запаса, который хранился в офисе на случай перебоев с электричеством.

– Очередного отключения в ближайшее время не будет, раз уж предыдущее было совсем недавно, – решила она, бросив взгляд на последнюю свечу, что осталась в ящике.

Вик придержал дверь, когда они выходили к лифту. Прижавшись носом к щели, Джули наблюдала, как тот ползет вверх по шахте. Стоявший позади Вик поинтересовался:

– Сигарету хочешь?

Его рука возникла перед ее лицом, на раскрытой ладони лежала пачка привычного турецкого курева.

Когда они встречались, она говорила, что ей нравится эта марка.

– Нет, спасибо, – ответила Джули.

Он пожал плечами и выпустил изо рта светло-желтый дым.

Двери лифта закрылись за ними. Она прислонилась к задней стенке и уставилась на меняющиеся обозначения этажей: четвертый, третий, второй...

– Конечно, разные люди могут по-разному реагировать на подземелья, – предупредил Вик, стоя у панели управления. – Я туда иду из любопытства – разумеется, нездорового, уж так я устроен, а вот что касается твоей реакции... ты же у нас романтичная натура...

Такое впечатление у него сложилось из-за ее любви к голливудским фильмам.

– В каком смысле? – спросила Джули.

– Ну, романтик – тот, кто смотрит на мир... скажем так, сквозь розовые очки. А в подземельях нет ничего романтичного. Но, быть может, они принесут тебе какую-то пользу.

Весь цвет осы́пался с небес хлопьями, и снегопад прекратился, но теперь назойливый дождик не давал покоя голубям, копошившимся в мусоре у церкви Святого Луки. Вик рывком поднял зонтик Джули, и он расцвел над ними, такой же солнечно-оранжевый, как и ее пальто. Они двинулись в путь; она шла слева от Вика, он держал в той же руке ее зонт. Дождь стучался над ними, испрашивая дозволения войти. Они пересекли Болд-стрит и миновали шумный вход в клуб «Одд Спот».

– Ты там когда-нибудь бывала? – спросил Вик.

– Не знаю никого, кто меня бы туда провел, – ответила она.

Вик хотел что-то сказать, но тут между ними протиснулся какой-то вороватый тип с охапкой бутылок и скрылся в вестибюле дома 69А.

– Кстати, где конкретно это место находится? – спросила Джулия, возвращаясь под аккуратную тень зонта.

– А... э-э... потерпи немного, всему свое время.

Рябь в сточной канаве, похожая на бегущие по поверхности воды стрелочки, сопровождала их до Черч-стрит, где регулярные пассажиры, осмелившиеся вынырнуть из холодной серой громады Центрального вокзала наружу, тотчас же ныряли обратно. На узкой улице с двусторонним движением ледяной ветер погнал косой дождь им навстречу; Джули засунула руки в мокрые карманы. От шквалов ливня машины покрывались гусиной кожей, а пешеходы скучивались в дверных проемах магазинов, вдыхая удушливую вонь дождевиков. Совершенно промокшая собака с влажно блестящими глазами и вываленным языком испуганно металась среди торопливых ног. Джули демонстративно отвела взгляд, когда они приблизились.

– Не люблю на такое смотреть, – призналась она.

– В мире случаются вещи гораздо хуже, и невозможно каждый раз отводить взгляд.

– Но, если постоянно об этом думать, как же веселиться? – парировала она и без предупреждения бросилась через дорогу. Раздался яростный визг тормозов. Вик скривился и вместе с войском на обочине дождался сигнала светофора, который позволял вступить в бой с толпой на другой стороне улицы, поискать просвет в тесных рядах, куда можно было проскользнуть. Водители ладонями протирали запотевшие лобовые стекла. Когда он подошел к Джули, та наслаждалась недолгой роскошью – теплом у входа в кинотеатр «Татлер», перед сдержанным великолепием «Дома Бьюли» и кофейни «Кардома». Он ее поторопил. Дождь все еще струился по стенам зданий, цветом напоминавшим бледную поганку, – в тех местах, где они не почернели от копоти, – к калейдоскопическим магазинчикам, служившим им фундаментом, с витринами, полными мертвой обуви и платьев; с высоты на все это отрешенно глядели уличные фонари, а над крышами, уперев руки в бока, высились часы Лайвер-билдинг.

В конце Черч-стрит было уже поменьше пешеходов, шлепавших по грязным лужам. Джули и Вик обогнули какого-то человека в черном плаще, стоявшего между колоннами памятника королеве Виктории, и поспешили вдоль ряда паркоматов, похожих на кобр с раздутыми капюшонами. По обе стороны улицы высились неброские здания компаний, занимавшихся страхованием жизни, чьи названия были обозначены золотыми буквами на соответствующих табличках; венчала эти здания дикая поросль башенок. Вик шел впереди, под парадным строем окон и кремовыми, полосатыми от дождя стенами Эксчейндж-Флэгс ^[9]; рассеявшиеся по площади мужчины и женщины, казавшиеся карликами на фоне черных фигур, прикованных цепями под девизом военного времени,^[10]бежали от беспощадного дождя. Здесь Джули заблудилась; они плутали по лабиринту улиц, где с обеих сторон виднелись только выкрашенные черным двери без вывесок, мимо самодельных книжных ларьков, обтянутых брезентом, по которому стекала вода, между мутными окнами и заколоченными входами. Где-то далеко, казалось, гулко высморкался пароход. Затем, когда Джули этого меньше всего ожидала, ее провели через зияющую арку между двумя тихими складами во внутренний двор, по скользкой брусчатке к перилам, обрамлявшим длинный тяжелый люк, откинутый и демонстрирующий опасные каменные ступени, уходящие в прямоугольную тьму. Вик спустился на несколько ступенек, чтобы зажечь свечу, затем поднял на спутницу глаза.

– Что ж, Джуль-етта, – проговорил он, используя полное имя, которым ее некоторые называли вопреки просьбам. – Мы идем вниз...

Это прозвучало зловеще. Он протянул руку, и она, немного поколебавшись, ее приняла и позволила увлечь себя в темноту.

Назойливый стук дождя прекратился. Спустившись футов на двадцать, лестница привела их в коридор; он тянулся в обе стороны, уходя в неосвещенные глубины. Вик повел ее налево. Аура свечи пульсировала на испещренных оспинами стенах, на полу, поросшем мхом, похожим на древнюю плоть, на потолке, украшенном бусинами влаги. Тишина уже сомкнулась вокруг них, предвещая тайные неосвещенные залы.

– Une fois de plus... le long de ces mêmes couloirs,^[11]– нараспев произнес Вик и повел ее через арку, за которой тусклый свет рассеялся и открылись низкие сводчатые комнаты со всех сторон. Они остановились у входа в комнату слева, и безликие черные своды опять сомкнулись над пламенем.

К стене прислонился стол на вывихнутых ножках, а в углах громоздились картонные коробки, в тени казавшиеся почти бесформенными. Вик порылся в карманах в поисках ручки и блокнота и записал номер телефона, брошенного на столе, в то время как Джули в полутьме пыталась открыть загадочный губчатый ящик и, потерпев неудачу, злобно пнула его. Она подошла к телефону, в то время как Вик, заинтересовавшись ящиком, унес свечу и оставил ее вести исследования на ощупь в темноте. Джули протянула руку, чтобы проверить, в рабочем ли состоянии телефон, и отдернула ее, вскрикнув от ужаса; трубка была покрыта податливым мхом и грибковой порослью – все равно, что вслепую прикоснуться к утопленнику под водой. Огромная, колышущаяся тень Вика нагрянула, когда он вернулся, чтобы защитить ее, но Джули отказалась объяснить, что произошло.

Он снова взял ее за руку, и они вместе двинулись дальше в обширную подземную ночь. Серые изгибы на фоне глубин очерчивали многочисленные арки, в давно забытых, гулких и пыльных комнатах царила пустота. Вик шагал вперед. Еле заметные швы между кирпичами трепетали и мерцали, пока исследователи продолжали путь. В смутной глубине коридорных ниш они заметили суровые ржавые шестерни и рычаги каких-то неиспользуемых механизмов, грязные консервные банки с отогнутыми крышками, крошечное отражение пламени свечи в осколке черного стекла, похожем на фрагмент космоса. На одной из дверей все еще висел прибитый красно-коричневым гвоздем знак, предупреждающий об опасности, но, когда Вик приподнял Джули, она не смогла разглядеть, что находится за ненадежной решеткой. Они брели дальше, избегая черных луж, собравшихся там, где потолок покрылся каплями влаги; прошли под балкой, с которой свисала отяжелевшая от грязи паутина, словно чье-то растянутое брюхо; конца пути все не было видно.

Пределы помещения были недосягаемы для света; Джули и Вик ощущали гнетущие стены по обе стороны и смутно видели очертания ближайших опорных стальных колонн, но дальше те растворялись во тьме, и Джули понятия не имела, что находится на самом краю. Где-то громко капала вода, и это был единственный звук, посягнувший на тишину. Когда Вик и Джули приблизились к правой стороне подземного зала, под ногами стал попадаться щебень, обросший мягким мхом; свеча, будто волшебная палочка, чарами призвала каменную стену из небытия, и на уровне глаз обнаружилось нечто бледное, овальной формы. Джули крепче сжала руку Вика.

– Это же лицо, – прошептал он.

На самом деле это был заплесневевший участок стены; та оказалась мягкой, словно они попали в заброшенную палату для буйнопомешанных. Вик, спотыкаясь, подошел ближе, а Джули чуть не упала, напоровшись на груду обломков мокрого позеленевшего камня; когда она восстановила равновесие, Вик уже заглядывал в какой-то чулан, чья скрипучая толстая деревянная дверь была приоткрыта. Закуток оказался крошечный, чуть больше шести футов в высоту и двух в ширину. Вик поднес свечу к неровной, сырой кирпичной кладке; пол чулана прятался под путаными зарослями чего-то, похожего на волосы и грибок, а в левом углу выпирало белое. Джули ткнула эту штуку кончиком зонта, и она отслоилась, волоча за собой бледные ниточки, которыми крепилась к камню. Джули поднесла находку к лицу, вгляделась, прищурившись, а потом содрогнулась от отвращения и соскребла о край двери. Белое поползло вниз.

– Для чего нужен этот чулан? – размышлял Вик, пока Джули пыталась его увести. – Если тебя запрут в таком заплесневелом ящике... как ты освободишься?

– Ну хватит уже придуриваться, – упрекнула она, наконец-то сдвинув его с места.

Они продолжили идти вперед, но уткнулись во что-то вроде забора. Пришлось медленно продвигаться вдоль него, держась за руки, не зная, что ждет впереди, и приторный запах свечного воска окутывал их в тишине, которую нарушал лишь звук падающих капель. Безликий серый камень уступил место железу в пятнах ржавчины; желтый огонек свечи постепенно озарил нижнюю часть двустворчатых металлических дверей, высившихся перед ними. Подножие портала было завалено щебнем, а дополнительной преградой служил массивный железный засов, сцементированный со стеной по обе стороны от дверей. Впрочем, один конец бруса был не закреплен, а другой держался лишь на цементной крошке, но имелись еще подпорки, вделанные в ржавые панели. Вручив спутнице свечу, Вик пробрался через каменную головоломку к железному брусу засова. Он подпер его плечом; Джули поняла, что он собирается делать, и мгновенно осознала, что находится в глубине лабиринта мрачных катакомб, перед гигантскими двустворчатыми дверьми, которые когда-то намеренно запечатали, и город наверху показался очень далеким, безразличным.

– Вик, не надо! – крикнула она.

– Но мы же ради этого сюда спустились, – запротестовал он. Один конец засова со скрежетом вышел из гнезда и гулко ударился о груду щебня.

– Нет, Вик, нам пора возвращаться, – отчаянно взмолилась она. – Нам еще нужно пересечь полгорода, когда мы выберемся отсюда.

Вик проскользнул по неустойчивым обломкам к другой створке.

– Возможно, ты права, – признался он в конце концов. – Но придется вернуться, чтобы заглянуть за эти двери. По крайней мере, я точно вернусь. – Он пробрался по щебню, поскальзываясь, обратно к Джули. – Какая может быть связь между ними и тем чуланом? Такое ощущение, что с той стороны, из-за дверей, явилось нечто – понятия не имею, чем оно могло быть, – и люди оказались заперты, а вокруг все покрылось плесенью... Возможно, нечто превратило их в питомцев или экспонаты коллекции... Вообрази, как могли бы выглядеть те, кому удалось сбежать... не так уж трудно выбить дверь чулана, убедившись в бесполезности криков о помощи... Здесь можно кричать, сколько влезет, тебя все никто не услышит...

– Может, я закричу? – предложила Джули.

– Валяй.

– Берешь на слабо?

– Конечно.

– Нет, – решила она, оглядев темные громады и растущие тени, мимо которых нужно было пройти, чтобы покинуть это место. Вик поднял свечу и вскинул другую руку в предупреждающем жесте.

– Кричи сейчас же! – приказал он и задул пламя.

Эхо его голоса разнеслось по непроглядно темным коридорам и проникло в ниши, потревожив их покой. Джули неловко замерла, хватаясь за воздух, и где-то в окружающей тишине раздался приглушенный скрежет металла, словно ржавая поверхность скребла по камню. Звук послышался, как ей показалось, позади.

– Вик, – позвала она и поняла, что не чувствует его рядом с собой. Рядом что-то резко загрохотало. Опять раздался скрежет, и беззвучно вспыхнуло пламя, озарив Вика, который устремил на нее вопросительный взгляд из-за свечи.

Не говоря ни слова, она схватила его за руку и ринулась к зияющей арке за поблескивающими колоннами. Утопая в плесени и вызывая оползни среди гор мусора, они выскочили из зала, и Джули наконец-то бросила взгляд на оставшиеся позади двери: кажется, створки действительно приоткрылись, но при таком тусклом освещении она ни в чем не могла быть уверена. Она быстро повернулась, и они поспешили по лабиринту коридоров, мимо едва различимых комнат. С каждым шагом Джули ощущала непостижимые бездны позади и впереди себя.

Лестница уходила ввысь, в тусклый солнечный свет. Наверху, на мокрой булыжной мостовой, они остановились, чтобы перевести дух; Джули осторожно высвободила пальцы, и Вик ее тотчас же отпустил. Она шагнула к выходу со двора и услышала за спиной его оклик; оглянувшись, увидела, что он тянет другую руку к ее лицу, и между скрюченными, чешуйчатыми пальцами торчат белые щупальца. Это были всего лишь застывшие потеки и корка свечного воска, но завопила Джули совершенно искренне.

На следующий день вышло так, что она осталась без денег и решила, что Вик – самый подходящий человек, к которому можно обратиться за помощью. Встав из-за стола, бросила взгляд в окно и увидела его сидящим вдалеке. Видимый до мельчайших подробностей, словно картинка в перевернутом телескопе, Вик крутил диск телефона. Джули решила зайти к нему попозже, но, когда отправилась на прогулку, наткнулась в толпе на Фрэнка. Его чувства к ней не угасли, и она быстро забыла о том, что собиралась взять взаймы у Вика – а позже, пока дни шли за днями, забыла и о самом Вике.

– Пара шиллингов не найдется? – спросила Джули.

Элис порылась в сумочке. Они стояли, словно манекены, у входных дверей магазина; двери открывались и закрывались, поток покупателей струился мимо, сминая чеки, оброненные теми, кто уже вышел на улицу. Джули окинула взглядом прилавки. Сквозь шум и гам слышался плач расстроенных младенцев. Покупатели размахивали товарами в тщетной попытке привлечь внимание продавщиц; ящики касс грохотали, звенели колокольчики; образцы поднимали на стальных шестах, словно отрубленные головы, над толпой, которая плелась сквозь промежутки между прилавками, сама с собой встречалась и поглощала самое себя в широких проходах, оставляя у витрин морену ^[12]любопытствующих. Над общей суматохой раздавался голос, усиленный громкоговорителем: «В магазине пропал мальчик четырех лет, темно-синее пальто, голубые глаза, светлые волосы...»

– Ищи пацана со светлыми волосами, – велела Элис, доставая сумочку.

– Со светлыми волосами? – переспросила Джули с нарочитым ливерпульским акцентом, дразня подругу. – Деньги-то нашла?

Она направилась к автоматической фотобудке, что стояла подле ведущего в подвал эскалатора, точно часовой, и отдернула короткую занавеску. Лица предыдущих посетителей – улыбающиеся, романтичные, озабоченные – были прицеплены к стенам будки внутри и снаружи.

– Вот как можно развлечься, – объяснила она, забираясь в тесную кабинку и устраиваясь поудобнее. – Отныне любой, с кем мы отправимся погулять, может привести меня в одну из них.

– Я бы предпочла иметь друга при себе, чем разглядывать снимки. Зачем они тебе?

– На память. К тому же с ними можно делать что угодно. Раз уж он заплатит, может и себе взять одну штуку.

– То есть парень должен платить за твои фотографии, я правильно понимаю?

– Парня должна интересовать я, а не кусок картона. Я уже целую вечность не дарила никому свои фото... последним, кажется, был... э-э... Вик.

Захлопнув сумочку, Элис отдала монету и втиснулась рядом с подругой.

– Что с ним вообще такое в последнее время?

– Откуда мне знать? – ответила Джули.

– А ты разве не слышала, что случилось? Я думала, об этом по всей конторе говорили. Джеки мне все рассказала. Она очень расстроилась... ну, ты же знаешь, Вик ей нравился, но он об этом так и не узнал. Короче, она пришла ко мне и говорит: «Элис...»

Отвергнутая монета со звоном упала в приемник. Джули вытащила ее.

– Есть еще?

– Да ты гонишь, я тебе уже дала одну.

– Дай другую, и я верну тебе эту. – Джули уронила монетку, чтобы убить еще немного времени; они услышали, как она подскочила и упала плашмя. – Ну и куда она подевалась?

– А вот, держи. – Элис вернула свое изначальное пожертвование в обмен на более толстый экземпляр, который упал в прорезь и пробудил жужжание и щелчки рычагов; Джули и Элис обнялись, изобразили негодование, погримасничали и как раз искали вдохновения, когда фотоаппарат вспыхнул в четвертый раз. Они выбрались наружу и стали ждать снимки.

– Ну так вот, на днях Джеки подошла ко мне... эй, Джули, ты хочешь, чтобы я тебе все рассказала, или нет?

– Если ты перейдешь к делу, то да. Что, по словам Джеки, случилось с Виком?

– Ну, она говорит, что он не появлялся на работе уже пару недель и не звонил, чтобы рассказать, что стряслось. В последний раз, когда его видели, он сидел за столом и кому-то звонил – никто не слышал, кому, но со стороны все выглядело так, словно Вик был озабочен срочностью дела или чем-то в этом роде, у него было странное выражение лица, а потом он просто ушел и после обеда не вернулся. Но это случилось пару недель назад, а потом решили послать кое-кого на разведку, проверить, в чем дело. Дверь открыла его чрезвычайно обеспокоенная мать. Ты же с ней как-то раз встречалась?

– Да, она выглядела нормальной – ну, как все матери. Вроде, не из тревожных. Интересно, что ее так изменило?

– Она не сказала. Ну, ее спросили, что с Виком, а она даже не соизволила их впустить. Сказала, Вик не вернется на работу, а почему – это никого не касается, и, если нужно заявление об увольнении, контора его получит. А потом просто захлопнула дверь перед носом у посланников, они остались торчать на крыльце.

Снимки выскочили из фотобудки, как высунутый язык, и Джули захихикала над ними. Элис ее перебила:

– Джеки рассказала мне еще кое-что странное. Мать Вика вроде как перегородила дверной проем, чтобы никто не смог заглянуть внутрь дома, но они решили, что Вик был там, потому что услышали, как кто-то булькает в ванной.

– Кто-то... булькает?

– Ну, Джеки сказала, звук был такой, словно кто-то на втором этаже полоскал горло и одновременно пытался что-то сказать. Они всмотрелись в то, что было у матери Вика за спиной, и вроде как увидели что-то на верхней лестничной площадке... эй, тебе вообще интересно?

– Не-а. – Джули посмотрела на часы. – Нам пора возвращаться.

День Святого Валентина был таким же, как и любой другой, только хуже. Так думала Джули, пока ее несла толпа пассажиров, садящихся на паром в 17:30. Молодой человек, стоявший на пристани, кричал своему товарищу на пароме, который как раз отчаливал.

– Ну что, сегодня ночью тоже видел уродливого горбуна? Или признаешь, что накануне тебе дождь в глаза попал?

На борту она поднялась на верхнюю палубу; у нее вошло в привычку избегать битком набитых салонов, где густой табачный дым скрывал людей, сражавшихся с морской болезнью, но, хоть Джули обычно наслаждалась видом далеких белых огней, превращавших противоположный берег Мерси в созвездие, плывущее в бескрайнем космосе, этим вечером из-за моросящего дождя зрелище оказалось таким же унылым, как она сама. Когда паром, одолев течение, начал пересекать реку, Джули уставилась на плотную, морщинистую поверхность воды, на которой из-за дождя возникали пузырьки, похожие на последние вздохи утопленников. Этим вечером ее никто не пригласил на свидание, и часы перед сном предвещали смертельную скуку. Чем скорее она окажется дома, тем скорее сможет прочитать свои валентинки; но, с другой стороны, тем дольше придется мучиться, подыскивая развлечение, прежде чем она достаточно устанет, чтобы лечь спать. Джули моргнула, глядя на промозглую Биркенхедскую пристань, которая приближалась, покачиваясь, и отчетливо почувствовала, как капли дождя секут щеки.

По крайней мере, оказавшись в автобусе в Вуд-сайде, она ощутила себя под защитой и смогла расслабиться. Вытянула шею, чтобы понаблюдать за пассажирами внизу; снуя туда-сюда или сталкиваясь друг с другом, извиняясь или сверля взглядами, они с опущенными головами искали свой транспорт, словно беспокойные призраки утопленников в черной сверкающей ночи, поглотившей конечную станцию. Все равно что наблюдать за мельтешением мальков, подумала она и признала, что этот образ ей подкинул Вик: «Что ж, пора в аквариум», – сказал он ей однажды, выходя из автобуса. Транспорт Джули тяжело вздохнул и наконец тронулся с места, его фары ловили на лету капли дождя. Мокрый хаос на конечной быстро остался позади и был забыт.

Сойдя в конце пути, она брела сквозь едва заметный дождь к своему дому, последнему в ряду. Справа от нее находилось первое строение, построенное из коричнево-рыжего кирпича, его строгие прямоугольные окна и двери как будто заточали пространство в плен, за сероватыми стеклами виднелись тусклые занавески в цветочек, – и все это было продублировано вплоть до ее жилища в конце ряда; тут и там нимбы уличных фонарей выделяли очередной образчик. Слева от Джули луг, который в погожие дни вытаптывали дети, плавно изгибался к реке; местами торчали кусты, и она с удивлением заметила, что ближайший к дому под ливнем выглядит так, словно там кто-то спрятался и наблюдает за ней. Она распахнула черную скрипучую калитку и побежала к входной двери; позади дождь барабанил по непоколебимому дощатому забору, сквозь который прорывалась на свободу живая изгородь из бирючины. Джули удалось отпереть дверь, ввалиться в дом, едва не споткнувшись о ворох утренней почты, и наконец-то спрятаться от непогоды. Цветные линии и фигуры на обоях как будто приветствовали хозяйку, но она знала, что это ложное впечатление.

Просушив полосы полотенцем, Джули вернулась в прихожую, подобрала конверты и отнесла на кухню, где на спинке стула висело ее брошенное пальто. Войдя, заметила записку, прислоненную к чашке на столе таким образом, чтобы бросаться в глаза. Прочитала послание матери; черные буквы выделялись на белом листе и общем белом фоне кухни: «Прости, вынуждена тебя покинуть, вернусь к одиннадцати или позже. Поешь хорошенько. Захочешь почитать, бери книги из шкафа. Пожалуйста, пока меня нет дома, никаких друзей мужского пола». Джули перевела взгляд на перколятор, словно желая с ним поболтать, но штуковина была поглощена собственными попытками вскипятить воду. Джули постучала охапкой конвертов по столу, превращая ее в ровную стопку, но изучать содержимое не стала – бросила на стол и опять вышла в прихожую. Открытая дверь гостиной слева ненадолго привлекла внимание, но она не вошла; бледно-зеленые кресла и абстрактные картины на стенах не поприветствовали бы ее – ей в той комнате ничего не принадлежало. Она знала содержимое книжного шкафа, даже не приближаясь к нему: имена авторов – Айрис Мердок, Мюриэл Спарк, Мэри Маккарти, Пенелопа Мортимер – ее не привлекали. Вместо этого она выбрала комнату справа; мебель грибного цвета казалась слегка враждебной, но, по крайней мере, Джули практически присвоила проигрыватель. Собрала стопку пластинок без конвертов, насадила их на шпиндель и подождала, пока один диск отделился от нижней части стопки и лег на вертушку. В комнате было два окна, на одинаковом расстоянии от дальнего правого угла, и в обоих снаружи виднелись таблички с разными наименованиями улиц. Когда заиграла музыка и зазвучали струны, Джули уставилась на потемневшую зелень и маслянистый блеск реки за нею. Дождь, хлеставший по листьям бирючины, ослабел, но струйки воды по-прежнему текли по стеклу, так что вид из окна казался искаженным, неясным; потому Джули не была уверена, что и впрямь увидела раздутый силуэт, медленно пробиравшийся по лужайке в ее сторону. Она протерла запотевшее от дыхания стекло, чтобы вглядеться как следует, и тут сквозь музыку донесся зов о помощи, который издал перколятор. Джули выключила свет, оставила дверь приоткрытой, чтобы музыка разносилась по всему дому, и, потягивая кофе, села за кухонный стол, чтобы наконец-то уделить внимание валентинкам.

На длинном узком прямоугольнике стояла подпись Алана: два влюбленных скелета признавались друг другу в чувствах, которые никогда не умрут.

Она улыбнулась и продолжила. Фрэнк прислал алое сердце, а на обороте корявым почерком, многословно изложил просьбу с ним связаться. Влюбленные подростки Дэйв и Чак выбрали открытки, изображающие влюбленных подростков. Самое большое послание она приберегла напоследок. На конверте без марки было только ее имя, написанное таким размашистым и нетвердым почерком, что Джули предположила, что это дело рук неграмотного или калеки, но среди ее знакомых таких не было. Она перевернула конверт. Задний клапан неуклюже заправили внутрь; она сунула палец, чтобы вытащить его, но оцепенела: к острому краю бумажного треугольника прилип комок белой плесени. Джули вздрогнула и взволнованным резким движением вытащила открытку. На ней была изображена пара, держащаяся за руки, на фоне идиллического заката, а внутри было романтическое стихотворение, но без подписи. Она поспешно отложила открытку, потому что та показалась неприятно склизкой. Тут же Джули вспомнила, что недавно на заре взломали магазинчик открыток по соседству, хотя, вроде бы, ничего не украли.

Джули сидела, уставившись в свою чашку, пока кофе не остыл, потом допила его и встала. Белые плоскости и поверхности кухни отражали ее замешательство. Размахивая сумочкой, она поднялась по лестнице, миновала фарфоровых собачек, стерегущих лестничную площадку, и вошла в свою комнату. Когда открыла дверь, на стенах встрепенулись плакаты с изображениями эстрадных певцов. Села на кровать и сунула руку под нее, достала свой альбом с вырезками. Полистала его, время от времени поднимая глаза, чтобы встретиться взглядом со своим отражением в дверце одного из платяных шкафов, прислушиваясь к последним отголоскам дождя; наконец, порылась в сумочке и нашла фотографии, которые они с Элис сделали в фотобудке две недели назад. Приклеила их скотчем к странице; рука, касаясь бумаги, сквозь нее придавила несколько версий Вика.

Проигрыватель, исчерпав свой репертуар, выключился. Джули тяжело вздохнула и вышла на лестничную площадку. В доме и вокруг него повисла тишина, отягощенная каплями дождя, замершими на кончиках листьев; и в этой тишине она услышала, как кто-то медленно ходит, шлепая ногами. Джули прислушалась к происходящему этажом ниже, и шаги стихли. Если смотреть сверху, фарфоровые собачки казались такими же сосредоточенными, как и она. Дыша болезненно часто, она на цыпочках спустилась и подошла к двери в комнату с проигрывателем.

Погруженную в сумерки, ту освещали отблески фальшивых углей в электрическом камне, рассеявшиеся по стене слева от двери. Холодный пульсирующий огонь озарил окно напротив Джули и выделил неясные очертания лица: кто-то заглядывал внутрь. Сердце девушки сжалось. Она протянула руку к выключателю, и стоявший за окном тотчас же ретировался. Джули, ощущая что-то неладное, бросилась к окну и увидела, что неизвестный оставил на стекле отпечаток лица, походивший на приклеенную маску из матово-белого вещества, с зияющими дырами вместо глаз. Она издалека поняла, что это за вещество. Отпрянула со стоном ужаса и тотчас же заметила, что силуэт возник в окне со стороны реки, посмотрел на нее и снова исчез.

Джули минуту-другую простояла на месте, ощущая себя в западне, беспомощно опустив руки и лихорадочно соображая, как быть; что бы ни случилось, она не могла покинуть дом и даже не могла оставаться на первом этаже, – близко к тому, что бродило по саду, – пусть даже в прихожей стоял телефон. Потом, не тратя время на дальнейшие раздумья, бросилась к лестнице, взлетела в свою спальню и захлопнула дверь. Ее дыхание постепенно выровнялось. Она посмотрела на шторы. Ею овладел страх при мысли о том, что она увидит, если раздвинет их. Джули сказала себе, что на верхний этаж нельзя попасть по скользкой стене снаружи. Однако это окно находилось прямо над тем, у которого она в последний раз ощутила, как за ней наблюдает некий грузный силуэт. Она заставила себя подойти и раздвинуть шторы. Затем повернула задвижки и распахнула створки, отпрянув, когда рука случайно высунулась за пределы подоконника. Наконец, Джули выглянула наружу, навстречу ветру и мороси, и огляделась по сторонам.

Рассеянный свет все еще плачущей луны и сдержанное сияние уличных фонарей отбрасывали на зелень смутные бледные пятна, и на примятой лужайке Джули разглядела сгорбленную фигуру, с трудом удаляющуюся к реке. Нечеткие очертания казались распухшими, и Джули подумала, что некоторые части тела бугрились, как у жертвы какой-то уродующей болезни. Ужас рассеялся, осталась лишь тошнота; в безопасности теплой комнаты Джули почувствовала себя сторонней наблюдательницей за тем, что происходило внизу. Возмущенная и зачарованная одновременно, она смотрела, как существо брело к берегу реки, продвигаясь мучительно медленно, как будто волоча бремя осознания вкупе с весом собственного тела; на берегу оно неуверенно покачнулось, а потом с тихим всплеском рухнуло лицом вперед, исказив лунную дорожку на черной глади, и пошло ко дну.

Зеркальная поверхность вскоре поглотила последние следы ряби, порожденной этим происшествием, но к тому времени Джули уже была внизу и слушала гудки в трубке, нетерпеливо ожидая ответа Алана.

Шрам

– Сегодня в автобусе случилось нечто очень странное, – сказал Линдси Райс.

Джек Росситер бросил сигарету в камин и закурил новую. Харриет с беспокойством посмотрела на мужа; она видела, что он не в настроении слушать многословный рассказ ее брата.

– Очень странное, – повторил Линдси. – На самом деле, оно меня опечалило. Я вспомнил, что у немцев... или это были не немцы? Пожалуй, все-таки они... ну так вот, у немцев есть поверье о так называемых доппельгангерах. Идея такая: если ты увидел своего двойника, значит, скоро умрешь. Но, конечно, ты-то его не видел. Ну да, разумеется, я должен все как следует объяснить.

Джек поерзал в кресле.

– Прости, Линдси, – перебил он. – Совершенно не понимаю, к чему ты клонишь. Извини.

– Все в порядке, Линдси, – сказала Харриет. – Джек в последнее время немного устал. Продолжай.

Но в этот момент в комнату ввалились детишки, и каждый в своей полосатой пижаме, ярко выделяясь на фоне пастельных обоев, напоминал маленького Пьеро.

– Дуглас попытался столкнуть меня в ванну, а еще он не почистил зубы! – закричала Элейн с ликующим видом.

– Через минуту я вас обоих отшлепаю, – пригрозил Джек с улыбкой. – Спокойной ночи, дорогая. Спокойной ночи, дорогой. Нет, милая, у тебя был тяжелый день – я сам уложу их спать.

– Не настолько тяжелый, как у тебя, – возразила Харриет, вставая. – Оставайся и поговори с Линдси.

Джек сдержал гримасу: ему хотелось, чтобы Харриет отдохнула, но теперь почему-то казалось, что он пытался сбежать от Линдси.

– Прости, Линдси, ты что-то говорил? – продолжил он, когда грохот на лестнице стих.

– О да, про автобус. Ну, это было сегодня утром – я увидел человека, похожего на тебя. Я собрался с ним заговорить, и тут до меня дошло. – Райс окинул комнату взглядом; его еженедельные визиты начались несколько лет назад, но он никак не мог запомнить, где что находится. Не то чтобы это имело значение: обстановка не менялась. Кресла, телевизор, книжный шкаф с множеством томов от «Пенгуин» и изданий книжного клуба, с «Руководством оценщика» Шоррока... и на самом верху – свадебная фотография, которую Джек аккуратно вставил в рамку, чтобы порадовать Харриет. – Да, он был именно таким тощим, каким ты стал в последнее время, но со шрамом отсюда и досюда. – Райс большим и указательным пальцем, словно циркулем-измерителем, коснулся левого виска и нижней челюсти.

– Выходит, на самом деле он не был моим двойником. Мое время еще не вышло.

– Ну, я надеюсь, что нет! – Райс издал неестественно длинный смешок. Джек усилием воли растянул губы в улыбке: надо было поддержать светскую беседу. – У нас в конторе все бездельничают, – продолжил Райс. – А как идут дела в твоей ювелирной лавке? Надеюсь, ее пока не обокрали?

– Нет, все под контролем, – ответил Джек. Этажом выше раздался топот. – Погоди, Линдси. Кажется, у Харриет проблемы.

К тому моменту, когда он поднялся, Харриет уже подавила бунт и закрывала дверь детской. Она посмотрела на мужа.

– Господи, до чего же он бестактный! – выпалил Джек.

– Тсс, он услышит. – Она обняла его и взмолилась: – Не будь жесток к Линдси. Ты же знаешь, мне всегда везло, в отличие от него – и в школе был изгоем, и отец вечно ругал, и сам не смел рта открыть... Дорогой, ты помнишь – ему трудно разговаривать с людьми. А у меня теперь есть ты. Ну мы же можем хотя бы вести себя с ним по-доброму.

– Конечно, можем. – Он погладил ее по волосам. – Просто... черт побери, он не только намекает, что я похудел, как будто меня недокармливают или что-то в этом роде, но и интересуется, не вломились ли еще в лавку!

– Бедняга, не волнуйся так. Я уверена, полиция всех поймает до того, как они ее ограбят. А если нет, всегда есть страховка.

– Страховка-то есть, но она не восстановит мою витрину! Неужели ты не понимаешь, что я горжусь своей лавкой не меньше, чем ты – нашим домом? А они наверняка какие-нибудь задиристые молодые скинхеды, которые выбрасывают добычу после того, как их избалованные подружки с ней наиграются!

– Это совсем на тебя не похоже, Джек, – сказала Харриет.

– Прости, любимая. Ты же знаешь, я такой, какой есть. Пойдем, мне еще надо договориться с Линдси о завтрашнем вечере.

– Если тебе хочется отдохнуть, мы могли бы пригласить его сюда.

– Нет, он немного раскрывается, когда заходит в паб. Кроме того, мне нравится ходить пешком по Нижнему Бричестеру.

– Главное, чтобы ты вернулся целым и невредимым, милый.

Райс услышал, как они спускаются по лестнице. Он поспешно отошел от книжного шкафа, где разглядывал корешки, и вернулся к своему креслу. Надо как-нибудь предложить им почитать что-то – что угодно, лишь бы понравиться еще больше. Он знал, что вынудил Джека удрать наверх. Ну почему нельзя говорить прямо, без всяких разных экивоков? Всякий раз, когда Линдси пытался выразить свое мнение или позицию, события выходили из-под контроля. Даже если он повесит на стену своей спальни табличку – он когда-то подумывал о такой: «Я буду действовать напрямую», – сам забудет об этом, не успев выйти из квартиры. Он и о собственных размышлениях забыл, когда в комнату вошли Джек и Харриет.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Линдси. – В ваших краях последний автобус всегда непредсказуем.

– Тогда увидимся завтра вечером, – сказал Джек, похлопав его по плечу. – Я приду за тобой.

Линдси подумал, что так и не наберется смелости пригласить их к себе домой; он знал, что его квартира для них недостаточно хороша. Они, конечно, об этом не скажут – наоборот, будут из кожи вон лезть, чтобы скрыть свои чувства во имя доброты, и это окажется еще хуже. Завтра вечером он как обычно спустится вниз заранее, чтобы подождать Джека на крыльце. Он помахал им, стоящим в обнимку в сияющем дверном проеме, а затем пустился в путь по безлюдной дороге. Поля были серыми и тихими, над крышами дуплексов повисла луна в пушистом ореоле холодного ноябрьского тумана. На автобусной остановке он подумал: как жаль, что я не могу сделать для них что-то такое, за что они бы остались мне благодарны.

Харриет, склонившаяся над плитой, не услышала шагов – у нее не было возможности обернуться, и вот газета замаячила перед ее лицом.

– Вижу, ты снова стал самим собой, – проговорила она, отбиваясь от «Бричестер Геральд».

– Ты это уже читала? – Он схватил ее за руку и ткнул пальцем в заголовок: «Арестованные преступники-подростки признались в краже драгоценностей». Джек сиял; они с Харриет еще раз прочитали заметку о трех парнях, которые надеялись запастись ювелирными изделиями, но не сумели их продать, не привлекая внимания полиции. – Надеюсь, теперь-то мы все можем спать спокойно, – сказал он. – И у меня получится бросить курить.

– Не отказывайся от сигарет ради меня, Джек, я знаю, что они тебе нужны. Но если все-таки сумеешь бросить, буду очень рада.

Прибежали Дуглас и Элейн, устроили потасовку перед чаепитием.

– Ну-ка сели и успокоились, – скомандовал Джек. – Или мы все съедим без вас.

После чая он закурил сигарету, затем взглянул на Харриет.

– Не волнуйся, дорогой, – посоветовала она. – Позволь себе немного расслабиться. А вы, монстры, помогите мне прибраться. – Она знала признаки – рассыпанный сахар, оброненный нож; если Джек не отдохнет, у него подскочит давление.

Но через десять минут он уже был на кухне.

– Мне пора, – сообщил Джек. – Хочу прогуляться, прежде чем встречусь с Линдси. В любом случае, новости должны оживить беседу.

– Возвращайся невредимым, дорогой, – рассеянно попросил Харриет.

Да, ему нравился Нижний Бричестер. Он совершал эту прогулку, незначительно меняя маршрут, почти два года; с тех пор как вечерние посиделки в баре с Райсом вошли в привычку. Джек предложил такой способ времяпрепровождения, в первую очередь чтобы порадовать Харриет, поскольку знал, что ей нравится считать их с Линдси друзьями. Но теперь Джек встречался с шурином из чувства долга, которое по мере того, как тянулся вечер, редко защищало от раздражения. А вот минутами в одиночестве он наслаждался. Если им овладевали сомнения, как это порой случалось, то прогулки – ночью, без Харриет – по Нижнему Бричестеру вселяли парадоксальное чувство защищенности. Он смотрел на мутные витрины лавок, торгующих рыбой с жареной картошкой, на толпы людей у пабов, где вечно какой-нибудь пьяница бил кого-то еще по физиономии с тихим влажным звуком, и убеждался, что до здешнего уровня никогда не опустится.

На одной из улиц в свете фар клубился туман, перемешанный с выхлопными газами мотоциклов. Лучи падали на разрушенную стену по другую сторону от дороги. Какие-то девицы прижимались друг к другу на груде битых кирпичей, смеялись, выдыхая облачка пара, а компания мотоциклистов делала им грубые комплименты. Росситер бросил на эту публику пристальный взгляд: несомненно, похитители драгоценностей были того же племени. Девушек, которые зябко обнимали себя за плечи, было немного жаль, однако Росситер уже знал, что их не изменить, они сами определили свою судьбу; да, у него водились деньги, но лишь потому, что он умел ими правильно распоряжаться. Он повернул, следуя известным маршрутом: дальше – если он хотел успеть вовремя и не заставлять Райса ждать – был проулок, ведущий направо.

Внезапно визгливый смех, доносящийся сквозь рев двигателей, прекратился. Лучи скользнули по стене и выхватили из темноты сперва один дом, чей полуразрушенный фасад напоминал незаконченный пазл, потом еще один, с унылыми занавесками на окнах, и, наконец, соседний – спрятавшийся за забором из профнастила с самодельной дверью, которую кто-то выломал, как раздражающую крышку от консервной банки. На мгновение фары осветили какого-то мужчину, который неторопливо шел по тротуару: он был в длинном черном пальто, а его лицо пряталось под натянутым на голову серым шерстяным носком. Девицы примолкли, теснее прижались друг к другу. Джек вздрогнул: незнакомец продвигался вперед так хаотично и бесцельно, словно изучал окрестности. Затем свет погас; девицы захихикали в темноте, и за уличным фонарем кто-то шумно забрался в дом, огороженный профнастилом. Джек поднял воротник пальто и поспешил в проулок. Рев двигателей усилился.

Росситер дошел до середины проулка, когда позади раздались шаги. В узком пространстве едва хватало места для одного пешехода, а идущий следом, похоже, спешил. Джек прижался к стене, ощущая ладонью, какая она холодная и шершавая. Шаги прекратились.

Он оглянулся. Вход в проулок заволокло выхлопными газами, и смутно вырисовывающийся на их фоне силуэт двинулся к нему. Он что-то держал в руке. Джек машинально нащупал зажигалку. Затем незнакомец заговорил.

– Вы – Джек Росситер. – Голос был тихим и тусклым, но каким-то образом пробился сквозь нарастающий рев мотоциклов. – Я скоро зайду в вашу лавку.

На мгновение Джеку показалось, что он этого человека знает, хотя лицо выглядело всего-навсего черным яйцом среди теней; но что-то в медленной походке приближавшегося чужака заставило его насторожиться. Внезапно Джек понял скрытый смысл прозвучавшей фразы. У него внутри все похолодело, а в руке мужчины блеснул металл. Джек отступил вдоль стены, лихорадочно нащупывая какую-нибудь дверь. Споткнувшись о консервную банку, он пнул ее в сторону чужака и побежал.

Вокруг бурлил туман и гремел металл; кто-то подставил ему подножку и повалил. Двигатели рычали; Джек поднял голову, и в глаза ему ударил свет фар. Затрепыхавшись среди картофельных очистков и банок из-под сардин, он попытался приподняться, но кто-то уперся ногой ему между лопаток и придавил к земле. Свет фар сперва потускнел, а потом погас совсем. Джек кое-как перевернулся на спину, к его щеке прилипла холодная корка, а чья-то ступня теперь давила на сердце. Металл в руке чужака приблизился. Чьи-то руки держали над Джеком ту самую консервную банку, которую он недавно пнул. Злокозненный голос что-то произнес. Когда до Росситера дошел смысл слов, он в ужасе и отчаянии попытался спихнуть придавившую его ногу. Черное яйцо наклонилось ниже. Ступня нажала сильнее, и ржавая крышка банки опустилась на лицо Джека.

Хотя повязку сняли, Джек все еще время от времени чувствовал, как вспыхивает болью порез, протянувшийся от виска до челюсти. Он заставил себя об этом забыть; подбросил дров в камин, горевший в гостиной, и открыл книгу. Отвлечься не получилось. Джек яростно приказал самому себе перестать ныть, ведь в Нижнем Бричестере, вероятно, прямо сейчас происходили вещи похуже. Если бы только Харриет не видела его в больнице без повязки! С тех пор, как Джек вернулся домой, он чувствовал ее боль острее собственной. Он все думал о том, как она оставила чайник свистеть подольше, чтобы он не услышал ее рыданий на кухне. А когда принесла ему кофе, ее лицо и волосы были влажными от воды, которой она смывала слезы. Зачем он сказал ей в больнице те слова: «Дело не в том, что он сделал со мной, а в том, что обещал сделать с Дугласом и Элейн?» Джек проклинал себя за то, что причинил больше страданий, чем ему самому пришлось вынести. Похоже, и Райс ощущал смутные угрызения совести, пусть Джек и настаивал, что сам виноват, раз пошел через тот район пешком.

– Ступайте к папе и пожелайте ему спокойной ночи, – послышался голос Харриет.

Дети вошли в комнату.

– Папино лицо выглядит лучше, – сказала Элейн.

Ему померещилось, что над ними нависло черное яйцо. Господи, если этот мерзавец тронет их хоть пальцем...

– Папа приходит в себя после несчастного случая, – сказал он им. – Спокойной ночи, дети.

Вскоре Джек услышал, как Харриет спускается по лестнице: медленно, будто обдумывая каждый шаг. Внезапно она бросилась в комнату и спрятала лицо у него на груди.

– О, дорогой, прошу тебя – что он сказал про детей?

И Харриет заплакала.

– Любовь моя, я не хочу, чтобы ты тревожилась, – проговорил он, обнимая дрожащую жену. – Моих переживаний хватит на двоих. И до той поры, пока ты водишь их в школу и встречаешь после уроков, не имеет значения, что сказал этот урод.

– А как же твоя лавка? – спросила она сквозь слезы.

– Забудь про лавку! – Он постарался не вспоминать ночной кошмар, в котором приходил утром в лавку и обнаруживал разбитую витрину, царящий внутри омерзительный хаос. – Полиция его найдет, не переживай.

– Но ты даже не смог его описать... – Раздался звонок в дверь. – Господи, это Линдси. Дорогой, ты не мог бы его встретить? Я не могу показаться брату в таком виде.

– О, хорошо! Я хотел сказать, наконец-то повязку сняли, – выпалил Линдси. Позади него туман окутал поникшие деревья и скрыл из вида поля. Осознав, что таращится на Джека, он пробормотал: – Ой, чего это я на пороге стою...

– Заходи и погрейся у огня, – сказал Джек. – Харриет сейчас сварит кофе.

Райс медленно обошел комнату и сел напротив Джека. Уставился на свадебную фотографию. Потер руки и поглядел на них. Поднял глаза к потолку. Наконец повернулся к зятю.

– Что... – у него забегали глаза, – ...что это ты читаешь?

– «Суть дела» ^[13]. На самом деле, перечитываю. Тебе стоит как-нибудь попробовать.

Харриет заглянула в комнату, промокая один глаз.

– Кажется, мыло попало, – объяснила она. – Привет, Линдси. Если уж мы заговорили о книгах – Джек, ты обещал прочитать «Властелина колец».

– Ну, дорогая, я не могу браться за него сейчас, поскольку мне завтра на работу. Да, Линдси, я наконец-то возвращаюсь в лавку. Одному богу известно, что там творится под руководством Филипса.

– Ты же всегда говорил, что на него можно положиться в критической ситуации, – запротестовала Харриет.

– Вот и проверим. Мне с молоком, дорогая, как обычно.

Харриет удалилась на кухню.

– На неделе я прочитал одну книгу, – подхватил нить беседы Райс, – о человеке... надо же, имя вылетело из головы... он узнал, что его другу угрожает неведомый враг... и в конце концов сбросил этого врага со скалы, да и сам погиб.

Он собирался добавить: «По крайней мере, ему удалось чего-то добиться. Мне не нравятся книги о людях, терпящих неудачу», однако Джек проглотил приманку.

– Сложно поверить в такое, – проговорил он. – После того, что случилось.

– О, я так и не спросил, – Райс сцепил руки. – Где это произошло?

– Чуть в стороне от улицы, которая идет параллельно твоей, через два квартала. В проулке.

– Но именно там... – Линдси опять растерялся. – Там происходит всевозможное насилие.

– Тебе не следует жить так близко от подобных вещей, Линдси, – заметила Харриет, склонившись над подносом. – Постарайся оттуда переехать как можно быстрее.

– Гнетущий вечер, – заметил Джек, помогая Райсу надеть пальто. – Линдси, занеси как-нибудь эту книгу. Я бы хотел ее почитать.

Ничего подобного, думал Линдси Райс, вдыхая клубящийся туман и идя навстречу деревьям, вырисовывающимся во мраке; это всего лишь попытка быть любезным. Снова потерпел неудачу. Почему он так и не смог рассказать Джеку, что видел, как его двойник вышел из автобуса и скрылся в заброшенном доме напротив того проулка? Той ночью, когда Джека изувечили, Райс ждал на крыльце, и ему было одиноко; он считал, что Джек решил не приходить, и теперь стыдился своей уверенности – лицо Джека не пострадало бы, не считай он своим долгом встретиться с шурином возле его дома. Он чувствовал, как надвигается какая-то беда. Если бы он только мог предупредить Джека и Харриет, предотвратить... но что именно Линдси собрался предотвращать? Ему привиделись силуэты, падающие с вершины утеса на фоне лазурного неба, окруженные орущими чайками... А потом Линдси Райс ощутил, что продрог в тумане, и, забыв обо всех стремлениях, поспешил к автобусной остановке.

Унылая неделя казалась бесконечной. Мысли Райса были такими же смутными, как мглистые поля, когда он вновь шел по улице Росситеров, держа в руках книгу, на обложке которой оседали капли влаги. Он позвонил в колокольчик и стал ждать, дрожа; все окна в доме сделались матовыми из-за тумана.

– О, Линдси, – сказала Харриет, подбежав к двери; было очевидно, что сестра плакала. – Я не знаю, можно ли...

В коридоре появился Джек, одной рукой по-хозяйски упираясь в дверной косяк гостиной; во рту у него была сигарета, чей пепел сыпался на рубашку.

– Сегодня твой вечер? – спросил он Райса. – Так и думал, что рано ложиться спать. Ради бога, заходи, а то заморозишь нас до смерти.

Харриет бросила на Линдси умоляющий взгляд, который он не смог истолковать.

– Прости, – сказал он. – Я не знал, что ты устал.

– В смысле, «устал»? Да когда же ты начнешь соображать?! Господи, я сдаюсь. – Джек всплеснул руками и вихрем ретировался в гостиную.

– Линдси, у Джека неприятности. Прошлой ночью в лавку вломились.

– Что это за шепот? – раздался крик Росситера. – Разве я больше не член семьи?

– Джек, не говори ерунды. Мы с Линдси можем поговорить наедине. – Но она жестом пригласила брата пройти в гостиную.

– Со мной обращаются как с чужаком в собственном доме!

Линдси выронил свою книгу. Внезапно он осознал увиденное: по сравнению с прошлой неделей Джека побледнел и отощал, шрам на лице выглядел немыслимо старым. Он наклонился за книгой. Нет-нет, мысль была абсурдной; Харриет бы заметила. Джек просто разволновался. Это все из-за тревоги.

– Ты принес мне книгу? Так, давай посмотрим. О, Линдси, ради бога, я не могу тратить свое время на подобную чушь!

– Джек! – воскликнула Харриет. – Линдси специально принес ее для тебя.

– Не жалей Линдси, он не поблагодарит тебя за это. Ты думаешь, мы относимся к тебе снисходительно – я прав, Линдси? Тебе не нравится гостить в районе, где живут толстосумы?

Этого не может быть, подумал Райс; только не в гостиной в пастельных тонах, только не перед свадебной фотографией, навечно прикованной к своему месту; их жизни были прочными, а не эфемерными, как у него самого.

– Я... не понимаю, о чем ты, – запинаясь, произнес он.

– Джек, я не позволю тебе так разговаривать с Линдси, – заявила Харриет. – Линдси, ты не поможешь мне сварить кофе?

– Теперь вы с братом заодно, – обвинил ее Джек. – В такой момент он мне не нужен, мне нужна ты. Ты уже забыла о лавке, а я нет. Полагаю, мне не стоит рассчитывать на утешение сегодня вечером.

– О, Джек, держи себя в руках... – но теперь ее голос звучал мягче.

«Не надо! – в отчаянии захотел предупредить ее Линдси. – Это именно то, чего он добивается!»

– Возьми свою книгу, Линдси, – процедил Джек сквозь зубы, – и в будущем постарайся являться, только если тебя пригласили.

Харриет бросила на брата страдальческий взгляд и поторопила Линдси выйти.

– Мне жаль, что тебе причинили боль, – сказала она ему. – Конечно, тебе здесь всегда рады. Ты знаешь, мы тебя любим. Джек другое имел в виду. Я знала, что-то случится, когда услышала о лавке. Джек просто сбежал и не возвращался несколько часов. Но я не знала, что все обернется так... – Ее голос дрогнул. – Может, тебе лучше больше не приходить, пока Джек не придет в себя. Я скажу, когда все закончится. Ты ведь меня понимаешь, не так ли?

– Конечно, не переживай, – проговорил Линд-си, дрожа от смутных мыслей. На столике в прихожей лежала яростно скомканная газета; он увидел заголовок «Ювелирный магазин ограблен – витрины разгромлены». – Можно?

– Конечно, забирай. Я свяжусь с тобой, обещаю. Не падай духом.

Когда дверь закрылась, Райс услышал, как Джек позвал: «Харриет!» – и тон был отчаявшийся. Вверху, в окне детской, виднелись силуэты малышей; когда Райс побрел прочь, их поглотил туман. На автобусной остановке он прочитал заметку: разбитое окно, полный разгром. Он уставился в пустоту. Зеленовато-желтые лучи пронзили туман, а потом все вновь стало серым. «Когда же ты начнешь соображать», значит? О да, соображалка у него работала неплохо: например, он подумал о том, как легко можно инсценировать ограбление, зная, что страховка покроет ущерб, но делать окончательные выводы ему не хотелось; в любом случае, идея была безумная. Кем надо быть, чтобы уничтожить целый магазин исключительно ради возможности объяснить свой изможденный вид и неуравновешенное поведение? Но мыслями Линдси возвращался к Харриет, как ни старался перестать думать о том, что могло происходить в доме. Сам себе внушал, что ревнует. Джек – ее муж! Он в своем праве! Райс осознал, что держит в руках книгу, которую принес Джеку. Он уставился на переплетенные фигуры, падающие сквозь голубые капли конденсата, а потом сунул томик в мусорку между пустыми банками и бутылкой из-под хереса. После чего застыл в тумане и принялся ждать.

Туман просачивался сквозь кухонное окно. Райс навалился на раму, но она никак не желала опускаться. Он беспомощно пожал плечами и высыпал фасоль в кастрюлю. Из крана упала капля; он сердито завернул вентиль потуже. Внизу, под окном, кто-то вышел из дома, кашляя, и швырнул что-то в мусорный контейнер – раздался звон разбитого стекла. Из крана по-прежнему капало. Райс уже направился к нему, но тут позвонили в дверь.

Это была Харриет в платке.

– Ох, не входи, – попросил он. – Моя квартира не подходит для...

– Не говори ерунды, Линдси, – раздраженно ответила сестра. – Впусти меня.

Она подметила все детали: похожую на веточку трещину в одном из углов потолка, будильник с ампутированной стрелкой, паутину, которая словно подстраховывала провод для лампы.

– Да уж, весьма уныло, – сказала она. – Не оставайся здесь, Линдси. Ты должен переехать.

– Просто постель не застелена, – попытался оправдаться брат, но увидел, что сестра в отчаянии, и решил сменить тему. – Как дела у Джека? – спросил он и запоздало осознал, что вопрос неуместный.

Сестра сняла с головы платок.

– Линдси, он сам на себя не похож с тех пор, как разгромили лавку, – сказала она с подчеркнутым спокойствием. – Постоянно на взводе, ломает вещи... разбил нашу фотографию в рамке. Через день по вечерам уходит и напивается. Я никогда не видела его таким неразумным. – Ее голос затих. – И есть еще кое-что... о чем я не могу тебе рассказать...

– Это ужасно. Ужасно! – Ему было невыносимо видеть Харриет в подобном состоянии; она была единственной, кого он когда-либо любил. – А если предложить ему поговорить с... ну, ты понимаешь...

– Мы уже поссорились из-за этого. Именно тогда он разбил нашу фотографию.

– А как же дети? Как он к ним относится? – Сразу две детали встали на свои места; он, похолодев от ужаса, ждал ответа.

– Он отчитывает детей за то, что они играют, но я могу защитить их.

Как же она могла быть такой слепой?

– Предположим, он что-то с ними сделает. Тебе придется уйти.

– Я так не поступлю. Он мой муж, Линдси. Я должна о нем заботиться.

Линдси едва не заорал: «Ты же не всерьез!» Он был на грани откровения и с трудом мог держать язык за зубами.

– Тебе не кажется, что он ведет себя так, будто стал другим человеком? – Выразиться более определенно не получилось.

– После того, что произошло, это не слишком удивительно. – Она пропустила платок сквозь пальцы, в одну сторону, а потом в другую; и повторяла это снова и снова. Линдси отвернулся. – Джек поручил все витрины Филлипсу. Он на грани срыва, Линдси. Я должна своей заботой вернуть его к жизни. Он справится, я верю – он это переживет.

«Еще как переживет!» – с горечью и ужасом подумал Линдси. И вдруг вспомнил, что Харриет была наверху, когда он описал встречу в автобусе; она ни за что не догадается, а у него язык не повернется ей рассказать. За ее состраданием он почувствовал невероятную преданность Джеку, которую не мог сломить. Она была в такой же ловушке, как и он, застрявший в этой квартирке. И все же, если он не мог говорить, то должен был действовать. План против него ясен: его выгнали из дома Росситеров, с этим ничего не поделаешь, Харриет там одна. В этом замысле имелось только одно слабое место, и оно касалось самого Линдси. Но вовсе не он был слабым. Он в силах помочь сестре. Линдси пристально посмотрел на Харриет; она ничего не поймет, но, возможно, ей и не нужно ни о чем подозревать.

Фасоль на сковороде зашипела и начала дымиться.

– О, Линдси, мне ужасно жаль, – сказала Харриет. – Ты должен выпить свой чай. Мне нужно вернуться раньше Джека. Я зашла только для того, чтобы сказать тебе, чтобы ты не приходил какое-то время. Пожалуйста, не переживай, со мной все будет в порядке.

– Я буду держаться подальше, пока ты не попросишь об ином, – солгал Линдси. Когда сестра вышла в коридор, он окликнул ее; чувствовал себя обязанным максимально облегчить для Харриет то, что должно было произойти. – Если что-нибудь случится, – пробормотал он, – ну, ты понимаешь, пока Джек... не в себе... я всегда могу помочь присмотреть за детьми.

Райс услышал крики детей, доносящиеся с конца улицы. Он поспешил на звуки. Он не собирался приближаться к дому, чтобы план удался, Харриет не должна была его видеть. Харриет... почему она не защитила детей? Он в отчаянии пытался убедить себя, что кричат не в доме Росситеров; звуки не могли преодолеть такое расстояние. Но вопли, пронзительные от боли и ужаса, продолжались; они заставляли его подходить все ближе. Возле дома сомнений не осталось. Окна спален были занавешены, жилище выглядело невероятно безмятежным, на нем ничуть не отражалась происходящая внутри жуть; серые клочья тумана запутались в траве, словно тина в зарослях тростника. Он услышал, как Элейн, всхлипывая, что-то сказала, а потом опять закричала. Райс хотел ворваться внутрь, прекратить эти звуки, выяснить, что сдерживает Харриет, но, если он войдет, план рухнет. Его ладони покалывало; он пошатнулся от внезапного приступа слабости, и серебристый тротуар показался ему очень скользким.

Входная дверь соседнего дома открылась, и мужчина – дородный, краснолицый, в очках, с седыми волосами, в черном пальто, сжимая в руке саквояж, как оружие, – зашагал по дорожке и ухмыльнулся, заслышав крики. Проходя мимо Райса, он задержал взгляд на его ошеломленном лице.

– В чем дело, друг? – весело спросил мужчина. – В детстве тебя не хлестали ремнем по мягкому месту?

– Но вы только послушайте! – сбивчиво возразил Райс. – Они же в истерике!

– Логично, черт возьми! – парировал мужчина. – Вы знаете Джека Росситера? Достойный человек. Садизма в нем примерно столько же, сколько во мне – и вот его-то детишки вбежали, когда мы завтракали, и рассказали какую-то ерунду, дескать, отец сделал с ними нечто ужасное. Я схватил обоих за шиворот и оттащил домой. Росситер только в одном был неправ – он вел себя с ними чересчур мягко, и я рад, что он, похоже, понял свою ошибку. А знаете, кто учил детей доносить на родителей? Нацисты, будь они неладны. До той поры, пока я еще на что-то годен, в этой стране ни один ребенок не превратится в проклятого нациста!

Он пошел прочь, поглядывая на Райса, как будто подозревая в чем-то нехорошем. Крики стихли; возможно, закрылась дверь. Ошеломленный, Райс понял, что его видели возле дома; план был под угрозой.

– Ну все, хватит терять время! – воскликнул он, стараясь говорить непринужденно, и поспешил за соседом. – Мне нужно успеть на автобус.

На автобусной остановке, рядом с соседом, который просматривал заголовки и сыпал ругательствами, Райс наблюдал за улицей в ожидании конкретного человека, дрожа от холода и неопределенности; ноздри обжигала слабая вонь отсыревшего табака. Подъехал автобус; сосед сел. Райс потоптался на месте и уставился вдаль, словно ожидая следующий; внутренний критик заметил, что он переигрывает. Когда автобус потемнел и растворился в тумане, он пошел обратно. На углу улицы увидел, как туман сгустился, приняв очертания шагающего мужчины. Туман, словно паутина, отступил от лица со шрамом.

– О, Джек, ты можешь уделить мне несколько минут? – спросил Райс.

– Да это же блудный шурин! – слова вместе с облачком пара вырвались изо рта. – Разве Харриет не предупредила, чтобы ты держался подальше? Я спешу.

Райса снова охватило непреодолимое желание броситься в дом и выяснить, что случилось с сестрой. Но нужно было защитить племянников; он должен убедиться, что они больше никогда не закричат.

– Мне показалось, что я видел тебя... точнее, я действительно видел тебя в Нижнем Бричестере несколько недель назад, – сказал он, ощущая всколыхнувшийся внутри туман неуверенности. – Ты вошел в разрушенный дом.

– Кто, я? Должно быть, это был мой... – Но голос прервался, облачко пара застыло перед лицом.

Райс проговорил с ненавистью:

– Твой двойник? Но куда же он пропал? Пойдем, я покажу тебе дом, о котором идет речь.

На мгновение Райс засомневался: а вдруг этот человек рассмеется и шагнет в туман? Мороз пробрал его до костей, он поколебался, а потом ринулся в атаку очертя голову.

– Как ты убедился, что никто ничего не увидит? – выдавил он, с трудом шевеля непослушными губами. – Не увидит, как ты избавился от него?

Глаза блеснули, шрам шевельнулся.

– От кого – от Филлипса? Господи, в той чуши, которую ты несешь, я смысл угадываю через раз. Кстати, Филлипс удивится, что меня нет... придется сочинить для него какую-нибудь годную байку.

– Думаю, у тебя получится. – Хотя Райс от страха весь заледенел, его все же согревало чувство удовлетворения – появился козырь в рукаве, и он теперь мог насмехаться над своим противником, как тот герой на вершине утеса перед падением. Линдси нырнул в туман, зная, что этот человек теперь будет следовать за ним.

Серые поля внезапно сменились более явственной безликостью; на улицах Нижнего Бричестера на протяжении поколений давили и стирали любые проявления индивидуальности. Когда Линдси и Джек шли этой короткой дорогой в паб, каждый взгляд Росситера служил напоминанием того, что и он – часть этой анонимной, аморфной массы. Линдси твердо сказал самому себе, что теперь все по-другому. Признаков жизни было немного; мимо, поскрипывая, проехал на велосипеде почтальон; за окном смеялся радиоведущий; кошка свернулась калачиком среди молочных бутылок. Рольставни игрового зала с аппаратами для пинбола были опущены, и девушка в дешевой шубке прыгала в дверях бутика, чтобы согреться, пока не принесут ключи. Райс почувствовал, как взгляд его спутника остановился на девушке, затем вернулся к нему; эти глаза наблюдали за ним с самого начала пути, хотя профиль, казалось, всегда был обращен вперед. Райс повернулся к спутнику; тот смотрел туда, куда они направлялись, и шрам сморщился от легкой усмешки. «Уже скоро», – подумал Райс, чувствуя, как в животе растет кусок льда. Ледяная корка на тротуаре потрескивала у него под ногами.

Они миновали квадратный фундамент, на котором стояла ржавая детская коляска; здесь бомба разнесла дом до основания. Райс осознал, что цель пути находится на следующей улице, и вонзил ногти в прорезиненный карманный фонарик. Налеты авиации почти не затронули Бричестер; то тут, то там можно было увидеть зашторенные окна и по соседству – зияющие пустотой дома, которые в конце концов перестраивали в самом городе, если не в Нижнем Бричестере. Было ли это ключом к разгадке? Может, бомбардировки кого-то загнали под землю или, наоборот, освободили нечто? И какую же форму маскировки пришлось бы освоить этому существу, чтобы выжить? Райсу казалось, что он все понял, но размышлять об этом не хотелось; он собирался положить конец тому, что происходило. И вот из-за угла показался заброшенный дом.

Где-то заурчал автомобиль; на тротуаре виднелись поблекшие квадраты для игры в классики. Райс украдкой огляделся по сторонам; вокруг не должно было быть ни души. Стоявший рядом с ним сделал то же самое. Охваченный ужасом, Райс все же подавил нервный смешок.

– Вот и дом, – сказал он. – Я полагаю, ты захочешь войти.

– Если у тебя есть что мне показать. – Шрам снова сморщился.

Там, где когда-то был сад, валялись кирпичи; в них блестели кристаллики льда. Райс ничего не мог разглядеть сквозь окна, заколоченные оцинкованными листами. На входе кто-то отогнул серый профнастил; он поцарапал лодыжку Райса, когда тот пробирался внутрь.

Свет был тусклым; он вытащил фонарик. Разбитое слуховое окно освещало лестницу, полную дыр, сквозь которые сыпалась влажная пыль. Справа висела на одной петле перекошенная дверь с выбитым стеклом. Он поспешил в комнату, пнув попавшийся на дороге кирпич.

Камин зиял, наполовину прикрытый отвалившейся полосой обоев. В остальном комната была пустой, заброшенной, вероятно, уже много лет. Конечно, соседям не обязательно было знать, что именно здесь поселилось, чтобы избегать этого места. В прихожей раздался металлический скрежет.

Райс побежал на кухню, прямо и налево. Туман проникал в разбитое окно; он вдохнул его, запыхавшись. Напротив расщепленной раковины увидел дверь. Распахнул ее, и в соседней комнате загремели кирпичи.

Райсу казалось, что его руки закованы в перчатки из холодного как лед железа; ногти превратились в осколки льда, вонзившиеся в кончики пальцев и тающие в крови. Одной рукой он схватился за дверь. Пошатнулся у начала лестницы и услышал крики детей, подумал о Харриет, узрел силуэты на утесе. «Я не герой! – одними губами произнес Линдси. – Как, во имя всего святого, я сюда попал?» И ответ пришел сам собой: потому что он никогда по-настоящему не верил в истинность своей догадки. Так или иначе, фонарик сиял, и Линдси направил его луч на ступеньки за дверью.

Лестница вела в подвал, где на полу валялись кирпичи, погнутые ножи и вилки, грязные тарелки, от которых луч перешел к сваленным у стен изодранным одеялам. Во тьме вырисовывались очертания чего-то еще. А в углу лежал человек, окруженный консервными банками и придавленный листом профнастила.

Тело блестело. Дрожа и дыша ртом из-за вони, от которой воздух казался густым, Райс спустился, и круг света сфокусировался. Лежащий в углу был одет в красное. Райс подошел ближе и с ужасом осознал, что мужчина обнажен и покрыт блестящим слоем красной краски, которая также запятнала банки и профнастил. Внезапно Линдси отпрянул, и его вырвало.

На мгновение он оказался целиком и полностью во власти тошноты; затем услышал шаги на кухне. Пальцы, устыдившиеся своей неловкости и обмякшие, как нагретый воск, кое-как подобрали с пола кирпич.

– Ты нашел то, что ожидал? – раздался голос.

Райс подошел к лестнице, и чей-то силуэт навис над ним, заслоняя свет. С нарочитым спокойствием существо пошарило по кухне и извлекло откуда-то еще один кусок профнастила.

– Надо же, – сказало оно, – я думал, мне придется тащить тебя сюда, чтобы ты увидел Харриет. Теперь будет наоборот.

У Райса не было времени на раздумья; сосредоточившись на своем ужасе, страхе и отвращении к жизни, проведенной во власти апатии, он швырнул кирпич.

К тому времени, как Райс закончил, его трясло. Он поднял фонарик с нижней ступеньки и, словно по принуждению, направил луч на два трупа. Да, они были одного роста – даже идентичны, если бы лицо первого не представляло собой абстрактный кровавый овал. Райс содрогнулся, избавляясь от чар. Он должен увидеть Харриет – неважно, что он ей наврет, придумает болезнь или еще какое оправдание, ему надо обязательно с ней повидаться. Он направил луч на ступени, чтобы осветить себе путь, и фонарик вырвали из его рук.

Не раздумывая, он бросился вверх по ступенькам на кухню. Засовы и замок на задней двери давно проржавели, и их заклинило намертво. На лестнице послышались тихие шаги. Он ввалился в соседнюю комнату. Снаружи завывала сирена «скорой», направлявшейся в больницу. Чуть не споткнувшись о кирпич, Райс добрался до холла. В дверном проеме вспыхнула синяя мигалка и проехала мимо, а потом его загородила фигура в сером носке, натянутом на голову.

Райс попятился. Нет, подумал он в отчаянии, не может быть так, чтобы он потерпел неудачу после всего, что случилось; он сбросил врага со скалы, устранил угрозу. Но все было ясно. Райс попятился, наткнулся спиной на что-то мягкое, и чья-то рука зажала ему рот. Существо медленно приближалось к нему; серая шерсть втягивалась и надувалась на его лице. Оно было того же роста, того же телосложения, что и Линдси Райс. Он услышал свой голос со стороны: «Я всегда могу помочь присмотреть за детьми».

И когда существо схватило кирпич, понял, чье лицо скрывается под трикотажем.

Чучело

От ночи Гая Фокса не спрячешься. В этом году я, как обычно, поставил Пятую симфонию Бетховена, чтобы заглушить звуки и воспоминания, включил погромче и попытался читать, гоня прочь лица из прошлого по мере их появления. В сентябре и октябре отголоски одиноких фейерверков, далекие протесты испуганных собак, безликие куклы с болтающимися конечностями, которые взрослые устанавливали на автобусных остановках, а дети катали в колясочках, безжалостным образом привлекали внимание к сценам, которые, как мне казалось, я стер.

И всякий раз я в конце концов сдавался и выходил из дома. Прогуливаясь, видел воспоминания, которые постепенно блекли, словно взрывающиеся, расплавленные клешни на небе. На пустыре на окраине Нижнего Бричестера догорал костер. Дети собрались вокруг него, потрясая бенгальскими огнями, как собака трясет крысу. Какая-то деревяшка плюнула огнем и вспыхнула; мужчина потащил своего ребенка спать. В свете пламени его лицо вытянулось, став похожим на сморщенную тыкву через неделю после Хэллоуина. Он всхлипывал, ныл, но не мог вымолвить ни слова. И я вспомнил.

Рука из папье-маше, горящий фитиль, крик, который так и не прозвучал... Но воспоминания были обрамлены событиями прошедшего дня; былые дома, мой собственный и Джо Тернера, наложились на картинку, которую я нарисовал тем утром, сидя за столом, воображаемое жилище мальчика, стоявшего передо мной, обвиняемого в том, что засунул петарду в выхлопную трубу автомобиля: отец-пьяница, слабовольная жена, туалет на заднем дворе и прочее – я отчетливо все это вообразил, хотя никогда не видел воочию. Моим родителям не понравилась смена моих амбиций с банковского служащего на сотрудника службы пробации; поставленный перед выбором, я ушел от них. «Разве ты не знаешь, что в наши дни все носят с собой бритвы? – возмущался отец, покуривая трубку. – Обеспечь себе хоть какую-то безопасность. Тогда ты сможешь помочь им, если уж тебе это нужно. Посмотри на свою мать... думаешь, одежда, которую она раздает, хоть что-то меняет?» Упомянутая мать присоединилась к разговору: «Если ты будешь целый день общаться с подобными типами, Денис, станешь таким же, как они». Те же предрассудки, от которых меня коробило, когда я учился в школе: тогда-то на нашей улице и появились Тернеры.

Джо Тернер учился в параллельном классе; он поступил в том семестре, когда Тернеры переехали к нам из Нижнего Бричестера. Иногда, проходя мимо их дома, я слышал споры, звон посуды, мужской голос, кричащий: «Только потому, что мы переехали к сливкам общества, не надо превращать мой дом в Букингемский дворец!» Это был мистер Тернер. Однажды вечером я увидел, как он, пошатываясь, идет домой, а потом опирается на нашу калитку с ругательством; мой отец был готов выйти к нему, но мать удержала: «Оставайся дома, не унижайся». Ей было противно, потому что мистер Тернер много выпил; я понимал, но не мог взять в толк, чем это отличается от вечеринок у нас дома, от бутылок мартини, от мужчины, который однажды ночью ввалился в мою спальню и извинился, а потом его громко вырвало на лестничной площадке. Мне было жаль мистера Тернера, потому что родители сразу невзлюбили его.

– Ничего не имею против них в общечеловеческом смысле. Я их не знаю, да и не хочу знать, – сказал мой отец. – Просто если не держать их в узде, они могут снизить стоимость недвижимости на всей улице.

– Видели их сад за домом? – спросила мама. – Они уже выкинули туда старый комод.

– Может, хотят устроить большой костер, – предположил я.

– Что ж, помни – ты должен держаться от них подальше, – предупредила мама. – Тебе нельзя общаться с такими людьми.

Мне уже исполнилось четырнадцать, я был готов пренебречь такими запретами. И, конечно, у нас про костер даже речи не шло; он мог испортить краску на доме или оставить неизгладимый след в саду. Вместо него мне досталась симфония Бетховена для коллекции, которую я в то время не ценил.

– А почему? – возмутился я. – Мы же в одной школе учимся.

– Возможно, – согласился отец, – однако если школа предпочла снизить планку, это не значит, что мы должны слиться с толпой.

– Все равно не понимаю, что не так с Джо, – упорствовал я.

Родители обменялись многозначительными взглядами.

– Однажды, – сказала мама, – когда ты станешь старше...

В Джо всегда было нечто такое, что они не желали обсуждать. Я думал, будто понимаю, что именно они находили предосудительным: школьники склонны восхищаться поступками, которые их родители критикуют. Подвиги Джо Тернера вошли в историю. Например, та история, когда он обругал учителя, который отлупил его тростью, с лихвой наказав за слова. «Я его подкараулю как-нибудь вечерком», – пообещал мне Джо, когда мы шли домой, и плюнул дальше, чем я когда-либо мог. А еще журналы, которые он нам показывал – по его словам, они были украдены у отца, и про отцовский ремень с пряжкой Джо рассказывал жуткие вещи. «Меня любила вся армия США», – сообщала некая Фройляйн; за два месяца мой словарный запас значительно разросся, и в итоге отец единственный раз в жизни меня ударил. Джо меня обогатил; вскоре мы с ним воевали с учителями, удирали из школы через уборную и прятали мел. Джо был осведомлен о многом; по дороге домой он рассказывал мне подлинные истории из жизни Нижнего Бричестера, а не байки, которые прочие знакомые передавали друг другу, хихикая по углам; Джо не нужно было прятаться для такого разговора. За два месяца, начавшиеся с того, что он погнался за мной, передразнивая мой пригородный говор, так что мы в конце концов подрались и стали неразлучными друзьями, он продемонстрировал мне жизнь с таких сторон, о существовании которых я даже не догадывался. Все это помогло понять людей, которые теперь появляются перед моим столом. Даже место за этим самым столом принадлежит Джо в той же степени, что и мне; благодаря ему я узнал, что такое несправедливость.

Только в конце октября, за две недели до пожара, фрагменты картины начали складываться в единое целое. Делая домашнее задание, я наблюдал из окна, как первые ракеты плюются звездами, которые взмывают и падают; однажды нашел картонный цилиндр, втоптанный в асфальт. Вот настоящее волшебство, а не этот ваш Бетховен. Так что, когда Джо сказал, дескать, держу пари, ты не придешь посмотреть на мой костер, я тотчас же парировал, швырнув камень в чей-то огород:

– А почему бы и нет?

– Потому что мы не нравимся твоим родителям.

Он бросил камень следом и расколол мой.

– Мы же друзья, – преданно заявил я. – Приду! А вообще скажи, неужели тебе не нравится жить здесь, в Бричестере?

– Да все в порядке. Мой отец не хотел переезжать. Мне-то было плевать. А вот мама... она боялась.

Я вообразил, будто понимаю, о чем речь: камни в окна, мальчики, загоняющие девочек в переулки, ножи и бутылки у пабов; я бы, наверное, испугался не меньше. Но он продолжил:

– И все-таки она не хотела жить там, где помнили моего брата.

Мы сбежали от начавшегося ливня и остановились под навесом автобусной остановки, на котором было указано ее название; две домохозяйки неодобрительно посмотрели на нас и прикрылись зонтиками, как щитами.

– Где сейчас твой брат? В армии?

В те дни таково было мое представление о героизме.

– Он был моложе меня. Он умер.

Зонтики немного приподнялись, затем решительно опустились.

– Ого... – К такому повороту я был не готов. – Что случилось? – Любопытство во мне смешалось с сочувствием.

– Разумеется, только плохо воспитанные мальчики пытаются произвести впечатление выдуманными историями, – донеслось из-под зонтиков.

Джо ответил им неприличным жестом, и я поспешил присоединиться. Мы вышли под редеющую пелену моросящего дождя. Мне не хотелось переспрашивать; я ждал, когда Джо мне сам доверится. Но он молчал, пока не добрался до нашей улицы, до пригородных вилл, утыканных телевизионными антеннами, с раздвинутыми занавесками, демонстрирующими богатство гостиной.

– На самом деле ты не придешь на мой костер, – внезапно повторил он, и его глаза заблестели, как у убийцы из фильма, который мы тайком посмотрели в прошлую субботу, заманивающего девушку к своей камере, в которую был встроен штырь.

– А вот поглядим, приду или нет.

– Теперь нам лучше попрощаться. Не надо, чтобы тебя видели возле моего дома вместе со мной.

– Пусть все видят! – сердито крикнул я и направился с ним рука об руку к его двери. Джо постучал дверным молотком, висевшим на шурупе.

– Зайдешь? – спросил он.

– Если не возражаешь. – Дверь открылась, и появилась мать Джо, в залатанном свитере, с кругами под глазами и в бигуди: она увидела меня и нахмурилась. – Я друг Джо, – попытался я расположить ее к себе.

– Я не знала, что он успел обзавестись друзьями. – Но она закрыла за нами дверь и сказала Джо: – Твой отец плохо себя чувствует.

– Кто там? – прогремел мужской голос за пределами холла с древней вешалкой, где висело пальто на излохматившейся бирке, а перила опасно накренились после столкновения с кем-то, не державшимся на ногах. – Это Джо только что вошел? Это ты, маленький ублюдок, разбрызгал по дому керосин?

Мать Джо взглянула на сына и поморщилась, а затем поспешила вместе с Джо на голос. Оставшись один, я последовал за ними. На кухне висели майки; мистер Тернер в еще одной такой же и в подтяжках сидел за столом, задрав ноги, и сплевывал в раковину. Рядом с ним стояла бутылка «Гиннесса».

– Конечно, нет, Фред, – неуверенно возразила она.

– Значит, это твоих рук дело! – крикнул ей муж. – Ты где-то спрятала сундук. Я найду его и наведу порядок – ты уж не волнуйся, детка. Я слышал, как кто-то шлялся по дому прошлой ночью.

– О, боже мой, – пробормотала миссис Тернер. – Заткнись, пожалуйста, заткнись, заткнись...

Муж зарычал на нее, попытался встать, приподнял ногу и ударил ею по столу.

– Осторожнее, детка, – пригрозил он. Затем заметил меня в дверях и заорал: – Это еще кто, черт побери?

– Друг Джо. Я приготовлю чай, – сказала она мне, стараясь не обращать внимания на невнятные речи мужа.

– Я сам, – сказал Джо; казалось, ему очень хотелось угодить.

– Нет, все в порядке. Ты иди и поболтай со своим другом.

– Я помогу принести.

– Не беспокойся. Справлюсь сама. – Она странно посмотрела на Джо, я не мог понять, в чем дело: теперь-то я понимаю, что она была напугана.

– По-твоему, у нас в доме чертова прорва чая? – завопил мистер Тернер. – Каждый маленький ублюдок, которого Джо тащит домой, получает бесплатную еду, так получается?

Я стал жертвой, и мне это не нравилось; я по очереди посмотрел на Джо и его мать, пытаясь выразить свое сожаление о том, что оказался свидетелем, ничего не понял, сбежал – словом, извиниться за все. Затем я и впрямь удрал из этого дома, где все было наперекосяк.

Всю следующую неделю мы ходили домой в молчании, думая о недосказанном. Я больше не спрашивал про брата Джо, и он не говорил. Приближалось время костра, и я ждал нового приглашения; я чувствовал, что инцидент в доме Джо навредил нашей дружбе. Тем временем, каждый вечер, когда я делал уроки в своей комнате, по небу с шипением пролетали искрящиеся огни; далекие выстрелы напоминали пушки. Как-то раз, за неделю до праздника Гая Фокса, я бросил домашку по истории, не дописав фразу, окинул комнату взглядом, задержавшимся на унаследованной от отца «Детской энциклопедии» под моими военными плакатами, и встал, чтобы выглянуть в окно. Через три сада от моего находился дом Тернеров; днем они соорудили свой костер. Луна взошла, и ее отражение в стекле теплицы напоминало чей-то глаз. На вершине костра, над сиденьем для унитаза и грудой досок, похожих на обвалившуюся крышу, стояло чучело. Его руки и деревянное тело образовывали крест; оно покачивалось на ветру. Голова моталась взад-вперед под луной; бумажное лицо обратилось ко мне. Было что-то ужасное в этом безликом сером овале, как будто я не видел глаз, которые за мной наблюдали. Я отпрянул от окна и открыл дверь, потому что услышал, как внизу отец сказал:

– ...керосин.

– И после такого разводить костер? – сказала моя мать; звякнул бокал. – Какая черствость. Они прям звери какие-то.

– Подожди, это еще не доказано, – возразил отец. – Нельзя никого приговаривать без справедливого судебного разбирательства.

– Я в курсе. Но ты только глянь на него. А так-то я знаю.

– В общем, мы остались каждый при своем мнении. Напомни завтра, что я должен купить этого Бетховена.

Ни слова о каком-то сундуке. В дальнем саду с визгом взметнулся огненный шар. Я дописал предложение в домашке по истории, а на следующий день, пиная консервную банку в сторону Джо, спросил:

– Как звали твоего брата?

– Фрэнки. – Он яростно ударил по банке, и она улетела в автобусную остановку.

Я хотел доверять ему.

– Ты так и не рассказал мне, что произошло, – напомнил я.

Его взгляд был прикован к банке; в глазах застыли страх и недоверие – такое выражение я видел у сидящих по другую сторону моего рабочего стола, когда расспрашивал их о происхождении, семье. Он демонстративно подошел к банке и смял ее каблуком. Внезапно забормотал:

– У нас был костер. Он начал гаснуть. Мой отец взял банку с керосином, и мы плеснули его в огонь. Керосин пролился на Фрэнки. Мы вызвали скорую, но они опоздали.

Я промолчал; это не укрепило моего доверия.

– Держу пари, здесь все думают, что мы жестокие, раз устраиваем костер в этом году, – сказал Джо.

– Они ничего не знают. В любом случае, вы не такие, – сказал я ему.

Я не мог повторить то, что сказали родители: я не был готов бросить им вызов.

– Это была идея моей мамы, устроить костер в этом году. Кажется, она хочет, чтобы я забыл. – Или она хотела каким-то доказать самой себе, что ошибалась в своих подозрениях; в тот момент я об этом не догадывался. – Сам-то я не хочу разводить костер в одиночестве, – продолжил Джо.

– Ты не будешь один. Я приду, – сказал я. Какая-то часть меня доверилась ему.

За ужином в честь Ночи Гая Фокса, как обычно, попробовав столового вина, я сказал родителям:

– Нам сегодня ничего не задали. – Так оно и было. – Собираюсь посмотреть «Мост через реку Квай» с друзьями из школы. – А вот тут я соврал.

– Ну почему бы и нет, – сказала мама. – Джо Тернера там не будет?

– Нет.

Чистая правда.

– Тогда у тебя не будет времени послушать это, – сказал отец, доставая из-под «Таймс», лежавшей на кофейном столике, Седьмую симфонию Бетховена. На мгновение мне стало стыдно: они доверяли мне, покупали подарки, а я их предал. Но они осудили Джо, даже не встретившись с ним лично. Я знал Джо; я видел, как отстранились от него родители; сегодня вечером он останется один, если я не сдержу своего слова.

– Большое спасибо, – сказал я и унес пластинку в свою комнату.

Наступила ночь; занавески светились, и тени двигались. Я озирался по пути, но родители за мной не следили. Я снова почувствовал угрызения совести. В небе началось представление; зеленые звезды вспыхивали синим и падали; мимо пронеслась мерцающая голубая звезда скорой помощи. Я подошел к дому Тернеров. Мистер Тернер ругался, пил; я не хотел этого видеть. Мне снова стало стыдно; если Джо его выносил, я должен был потерпеть ради друга. Я постучал.

Мистер Тернер открыл так резко, что дверной молоток вырвался у меня из руки.

– А, это ты, – сказал он, приваливаясь к дверному косяку и закидывая подтяжки на плечо. Я почти ожидал, что этот мужчина оставит меня стоять на крыльце, но он по какому-то поводу развеселился.

– Я не дворецкий, мать твою. Хочешь зайти – так заходи, мне плевать.

Я услышал голоса в гостиной и вошел. Джо сидел на полу и считал фейерверки: «вулканы», «черви», «колеса», ракеты с жесткими хвостами. Вокруг него стояли мальчики, которых я никогда раньше не видел; один обнимал девочку в платке и нежно ее поглаживал. Я понял, что они из Нижнего Бричестера. Посмотрел на Джо, ожидая, что меня поприветствуют.

– А вот и ты, – сказал он, поднимая взгляд. – Это несколько моих друзей из тех мест, где я раньше жил.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, больше не важной персоной, в некотором смысле, меня предали; я думал, будем только я и Джо. Но это был его дом, и не мне судить... Я уже тогда решил не поддаваться предрассудкам, как родители. Попытался улыбнуться девочке. Она уставилась на меня в ответ; я подавил свой акцент. Растерянно топтался у двери, поглядывая в холл, а миссис Тернер спускалась по лестнице. Ее глаза были красными, она плакала. Она обратилась к мужу, сидевшему на кухне, где-то вне поля зрения:

– Ну, теперь, раз уж соорудил костер, не пойдешь посмотреть?

– Это была твоя идея, а не моя, детка. Я не собираюсь одеваться и развлекаться с его маленькими ублюдками. Я внес свою лепту в этот костер, – со смехом ответил он.

– Ты боишься, – упрекнула она. – Боишься, что можешь что-то увидеть.

– Только не я, детка. Уже нет. Хватит с меня этой игры в прятки.

– О чем ты говоришь? – она заплакала, внезапно ее страх стал очень заметен, и тут Джо сказал:

– Ну что, погнали? Пора начинать.

Мы пронесли фейерверк через кухню; мистер Тернер задрал ноги на стол, откинулся на спинку стула с закрытыми глазами и с улыбкой на лице; жена отвернулась от него и посмотрела на нас с выражением отчаяния на лице. С развешенной стирки на меня капало.

Гравийная дорожка была усыпана ветками; то, что раньше было цветочной клумбой, превратилось в кучу мусора, заваленную дровами. Девочка прикрепляла «огненные колеса» к забору; мальчики закапывали бутылки из-под «Гиннесса» и засовывали в каждое горлышко по ракете. Я взглянул на костер на фоне огненных арок среди звезд, вспоминая деревянную штуковину, похожую на скелет ведьмы на костре.

– А где чучело? – спросил я у Джо.

– Ребята, признавайтесь, кто спрятал чучело? – спросил Джо. Но все заявили, что ни при чем. Мы вернулись на кухню, и он продолжил расспросы: – Кто-нибудь видел наше чучело?

– Должно быть, украли, – с беспокойством сказала его мать. – С ума сойти, до чего додумались.

– И это после того, как я его нарядил, – пробормотал его отец и вновь присосался к «Гиннессу».

Мы обыскали второй этаж, хотя я не мог понять зачем. Под смятой двуспальной кроватью не было ничего, кроме бигуди. В комнате Джо обнаружилась битва деревянных моделей самолетов и стоял резкий запах клея, похожий на керосиновый. Одна комната была на чердаке: пыльные зеркала, футбольные мячи, ботинки, сломанная ножка стула. За двумя зеркалами я обнаружил сундук, замок которого был взломан. Я открыл его, не раздумывая, но он оказался пуст.

– К черту все, – наконец сказал Джо. – В любом случае, они пришли ради фейерверка.

Девочка запустила одно колесо, разбрасывая искры. Они осветили лицо миссис Тернер, которая выглянула из кухонного окна, а потом отошла; глаза ее мужа были закрыты, рот разинут, и он тяжело дышал. Джо взял спичку и наклонился к костру; пламя взметнулось вверх по веточке бирючины. Над нами в ночи тускло вспыхнули огненные руки. Один из мальчиков запустил визгливую ракету; падающие искры превратились в темные пятна у меня перед глазами. Спичек не было; я подошел к мальчику и попросил одну. Он протянул мне целую пригоршню. За костром, теперь окруженным языками пламени, девочка хихикала со своим дружком. Я чиркнул спичкой о подошву и считал – «Десять, девять, восемь, семь, шесть...» – пока ракета не взлетела. Я забыл приглушить свой акцент, но всем было наплевать. Я был счастлив.

Девочка вернулась со своим кавалером откуда-то из отдаленной части сада, где на фоне веерообразных вспышек яркого белого пламени вырисовывались окрестные дымоходы.

– Костер гаснет, – сказал Джо.

Я дал ему несколько спичек. Раскаленные докрасна хлопья кружились в дыму и исчезали; дым забивал нам ноздри – утром проснемся простуженными.

Над домами взошла красная звезда. Она зависла, ослепительная, вечная. Наши вздохи и радостные возгласы смолкли. Стены белого дома стали красными, как картон в огне, который вот-вот загорится. Внезапно звезда опустилась и погасла; в другом саду кто-то захлопал в ладоши. Все померкло; Джо на ощупь пробрался к костру и чиркнул спичками.

Кто-то, сидевший возле угла дома, встал и подошел ко мне сзади. Я оглянулся, но после полыхания красной звезды его лицо выглядело серым, бесформенным пятном. Чья-то рука коснулась моей руки; она казалась легкой, как бумага. Загадочная фигура двинулась к Джо. Мой рукав промок. Я поднес его к носу и понюхал; он был перепачкан керосином. Я бы, наверное, позвал Джо, если бы его мать не закричала.

Все, кроме Джо, испуганно повернулись к кухне. Мистер Тернер пошевелился и уставился на жену.

– Ты, должно быть, совсем спятила, – прорычал он, – если разбудила меня таким образом.

– Одежда Фрэнки! – кричала она, пытаясь вцепиться ему в лицо. – Что ты с ней сделал?

– Я же говорил, что найду твой сундук, детка, – засмеялся он, отталкивая ее. – Я подумал, что сооружу что-нибудь для костра – например, приодену чучело.

Она рухнула за стол и зарыдала. Все смотрели на нее в ужасе и смущении. Наши глаза привыкли к изменившемуся освещению, и мы увидели раскрасневшиеся, пылающие лица друг друга. Внезапно я в ужасе уставился на Джо. Он стоял на коленях у костра, засовывая спички поглубже в костер. Мой взгляд заметался в темноте. Рядом с живой изгородью стояла бутылка «Гиннеса», но ракета из нее исчезла. Я в растерянности стал озираться. Вдоль изгороди к Джо кто-то крался. В тот миг, когда я это заметил, он прыгнул.

Джо, все еще стоявший на коленях, повернулся, и тут оно его настигло. Огонь вспыхнул, озарив искаженное ужасом лицо моего друга. Он разинул рот, как и я, пытаясь позвать остальных, которые все еще пялились на происходящее в кухне. На существе были брюки и свитер, но его руки... У меня отнялся язык, губы задрожали. Я схватил одного мальчишку за рукав, но он вывернулся. Голова Джо запрокинулась, он потерял равновесие и впился пальцами в землю. Ракету воткнули ему в горло; существо засунуло другую руку в костер. И пламя скользнуло по его предплечьям, плечам прямиком к запалу.

Вжавшись лицом в кирпичную стену, я закрыл уши ладонями. Девочка с воплями убежала в дом. Я не мог отойти от стены, пока не понял, что случилось. Вот почему каждый камешек опечатан на моем лбу: я продолжаю стоять у той стены. Возможно, подсознательно Джо хотел пролить керосин, кто знает? Но зачем отец ему его дал? Возможно, Джо хотел, чтобы все так вышло, но какое правосудие требовало подобной мести? Я отвергаю такой расклад, я продолжаю искать истину в каждом лице по другую сторону моего стола, пока тружусь над тем, чтобы освободить их от прошлого, подобного моему собственному и Джо Тернера. Слава Богу, завтра на работу.

Когда самые крепкие из нас неохотно приблизились к тому, что лежало у костра, подальше от криков и воплей на кухне и дымящихся бутылок из-под «Гиннесса», мы обнаружили руку из папье-маше.

Сначала нужно позвонить

Именно другие консьержи пробудили в Неде неодолимое желание узнать, кто отвечал на звонки в доме старика. Не то чтобы раньше его это не интересовало. Он почувствовал, что имеет право узнать, почти сразу же после того, как все началось несколько месяцев назад. Нед сидел за своим столом у входа в библиотеку и ждал, что кто-нибудь попытается пронести туда сумку, готовясь крикнуть вслед, что это запрещено, как вдруг библиотекарь-консультант подвел старика и сказал: «Пусть этот джентльмен воспользуется твоим телефоном». Наверное, он не имел в виду, что это будет происходить при каждом визите, но тогда следовало выражаться яснее. Старик часто беседовал с библиотекарем и рассказывал о книгах, про которые даже тот не знал, потому-то ему и позволили звонить. Нед мог лишь обижаться. Посторонние не должны были пользоваться его телефоном, он и сам не имел права звонить за пределы здания. И к тому же телефонные разговоры старика не были интересными. Нед бы не возражал, если бы их стоило подслушать.

– Скоро буду дома, – вот и все, что он говорил, а потом клал трубку и спешил к выходу. Нед удивлялся тому, как именно старик это произносил. Без малейших эмоций; как будто так поступал, только потому что был обязан, а на самом деле, возможно, ему ничего подобного не хотелось. Эти интонации были Неду знакомы: его родители так разговаривали в церкви и почти всегда дома. Может, старик звонил жене, ведь на безымянном пальце носил кольцо, хоть вместо камня в оправу было заключено нечто, напоминающее кусочек пожелтевшего ногтя. Но Нед не думал, что все дело в жене; каждый день старик приходил и уходил из библиотеки в одно и то же время, так зачем утруждать себя звонком?

И к тому же старик – как и почти все коллеги-консьержи – смотрел на Неда так, словно тот ничего не значил и не понимал. Именно это выражение лица однажды вывело Неда из себя и подтолкнуло к тому, чтобы попросить другого консьержа постоять за стойкой, а самому заняться подслушиванием. На коммутаторе дежурила телефонистка, которая всегда улыбалась Неду, и они стали слушать вдвоем. Сперва в доме зазвонил телефон, потом кто-то ответил; старик произнес обычную фразу и повесил трубку; больше ничего, и даже звуков чьего-то дыхания не слышалось, не считая звонившего.

– Как ты думаешь, кто это был? – спросила телефонистка, но Нед подумал, что она засмеется, если он скажет, что не знает. Потому демонстративно пожал плечами и ушел.

Теперь он был полон решимости. В следующий раз, когда старик пришел в библиотеку, Нед – теперь он знал, какой номер следует набирать – позвонил ему домой. Начавшиеся гудки казались нарочито медленными, и Нед чувствовал, что собственный пульс их опережает. Семь гудков спустя на звонок ответили, и в трубке что-то громко щелкнуло. Нед затаил дыхание, однако услышал лишь ритмичный гул крови в собственных ушах.

– Алло, – сказал он и, помолчав, откашлялся. – Алло!

Возможно, это был автоответчик – вроде тех офисных штуковин, которыми люди пользовались в фильмах. Нед почувствовал себя глупо, ему стало не по себе от того, что он побеседовал с огромным металлическим ухом. Он положил трубку. Уже лежа в постели, засыпая, задался вопросом, зачем старик сообщает автоответчику, что идет домой.

На следующий день в баре, куда в обеденный перерыв ходили все консьержи, Нед рассказал им о телефоне, который молчал и слушал.

– Старикан с причудами, – подытожил он. Когда остальные закончили над ним подшучивать и как будто утратили интерес, Нед решил его оживить. – Он читает очень странные книги. Такие, про колдунов и магию. Настоящие, а не выдуманные.

– Ты лучше расскажи нам то, что мы не знаем, – сказал кто-то, и Неда из беседы вышвырнули. Он погрузился в размышления, перестал следить за разговором, только улыбался и кивал, как обычно, если на него смотрели, и думал: они на меня глядят так же, как и тот старик. Я им покажу. Я пойду в его дом и узнаю, кто там. Может, прихвачу что-нибудь, надо доказать, что я там был. Тогда им придется меня выслушать.

Но на следующий день, когда в обеденный перерыв Нед пришел по адресу, указанному на библиотечной карточке старика, он внутренне был готов лишь к тому, чтобы постучать в парадную дверь и удрать. Особняк был большой и грозный, последний на улице, где бросались в глаза заложенные кирпичом окна прочих строений. Обнаженные фундаменты, как сломанные зубы, торчали из грязи, окружавшей эту улицу, а саму грязь попирал пятиэтажный многоквартирный дом полукруглой формы, выглядевший так, словно его проектировщик вдохновлялся конструктором для двухлеток. Заглядывая в окна, Нед старался держаться так, чтобы особняк находился между ним и многоквартирным домом, хотя расстояние до последнего составляло сотни ярдов.

Через грязное переднее окно он увидел только голые доски пола; когда, набравшись смелости, заглянул в боковое, там оказалось то же самое. Нед десять минут назад видел старика сидящим за стопкой книг, но все равно боялся, что тот его застукает. Столько времени понадобилось Неду, чтобы сюда дойти; старик не мог ходить так быстро и не мог подъехать на автобусе. В конце концов Нед добрался до заднего фасада и заглянул в кухню: несколько тарелок в раковине, какие-то консервы, старая плита. Никого не видно. Он вернулся к парадному крыльцу, размышляя, что делать. Может, все-таки постучать? Нед взялся за дверной молоток, соображая, что бы такое сказать, и тут дверь открылась.

Перед ним оказалась длинная полутемная прихожая, ведущая к кухне. Нед растерянно переминался с ноги на ногу на пороге. Надо было решаться, ведь обеденный перерыв вскоре заканчивался. Внутри все походило на один из пустых домов, в которых он играл со сверстниками, и они брали друг друга на слабо, чтобы подняться по шатким ступенькам. Даже кухня выглядела так, словно здесь никто не жил. Он им всем покажет. Нед вошел. Внушив себе, что живущего со стариком человека нет дома, закрыл дверь, чтобы услышать, если тот вернется.

Справа от него была гостиная, слева, за лестницей и телефоном, еще одна пустая, уже виденная комната. Нед на цыпочках поднялся на второй этаж. Лестница скрипела и покачивалась, возможно, из-за его веса. Он добрался до лестничной площадки, запыхавшись и чувствуя, как першит в горле от пыли. Ступеньки вели дальше, к закрытой двери на чердак, но он решил изучить второй этаж.

За двумя дверьми, которые он потихоньку открыл, не было ничего, кроме досок и витающей в воздухе пыли. Лестничная площадка перед третьей дверью выглядела чище, как будто ее часто открывали. Он потянул ее на себя, придерживая так, чтобы она не царапала пол, и вошел.

Увиденное показалось ему, в основном, ерундой. Там стояла односпальная кровать с выцветшими простынями. У стен виднелись столики, стопки старых книг. Некоторые книги выглядели так, словно к ним давно никто не прикасался. Там были черные свечи и полки с маленькими картонными коробками. На одном столике лежала книга. Нед прошел по дырявому ковру и открыл ее в тонком солнечном луче, пробивавшемся через ставни.

Под покоробившейся обложкой лежала страница, которую, как постепенно осознал Нед, вырвали из Библии. Это была история Лазаря. Поля испещряли каракули, которые могли быть буквами, а внизу значилось: «с. 491». Вдохновленный, Нед открыл эту страницу. На ней был изображен труп, сидящий в гробу, но сама книга оказалась на языке, который временами использовали в церкви: на латыни. Он подумал о том, чтобы спросить кого-то из библиотекарей, что все это значит. Затем вспомнил, что нуждается в доказательстве того, что побывал в доме. И сунул страницу из Библии в карман.

Когда Нед быстро спустился по лестнице, его что-то встревожило. В прихожей он как будто понял, в чем дело. Он по-прежнему не знал, кто живет в доме со стариком. Если кто-то обитал в задней комнате, в кухне наверняка бы что-то об этом свидетельствовало. Но если у старика есть жена, подумал Нед, спеша по коридорчику, она совсем не такая, как его собственная мать, которая ни за что бы не смирилась с оторванными обоями, свисавшими на уровне плеч с обеих стен. Он дошел до кухонной двери, когда понял, в чем причина беспокойства. Когда он вышел из спальни, дверь на чердак оказалась открыта.

Нед невольно оглянулся и увидел женщину, которая удалялась от него по коридору.

Он очутился за закрытой кухонной дверью быстрее, чем успел почувствовать страх. А настоящий испуг испытал лишь в тот момент, когда увидел, что задняя дверь забита ржавыми гвоздями. Потом взял себя в руки. Она всего лишь женщина и мало что сможет сделать, обнаружив его. Он приоткрыл дверь. Коридор был пуст.

На полпути к выходу ему пришлось прошмыгнуть в боковую комнату с колотящимся сердцем, потому что женщина появилась вновь между лестницей и входной дверью. Нед ощутил, как внутри зарождаются гнев и безрассудство, которые усилились, когда он открыл дверь и был вынужден отпрянуть, потому что мимо пронеслась ее рука. Истощенная, с пальцами цвета старого свиного сала и длинными желтыми потрескавшимися ногтями. На безымянном пальце с простым кольцом не было ногтя. Она шла в обратную сторону, из кухни, чего Нед совершенно не ожидал.

Через приоткрытую дверь он услышал, как она поднимается по лестнице – судя по звуку, босиком. Он дождался, пока все стихнет, и осторожно выбрался в коридорчик. Дверь за его спиной начала открываться с тихим скрипом, и он аккуратно ее прикрыл. Направился к входной, ступая украдкой. Если бы не заметил, как тень женщины скользит вниз по лестнице, столкнулся бы с ней лицом к лицу.

Он отступил на кухню и был близок к панике, а потом вдруг понял, что она знала о присутствии в доме постороннего. Она с ним играла. И он тотчас же взбеленился. Это всего лишь старуха, ее тело под длинным белым платьем, несомненно, такое же тощее, как руки, она сумеет лишь закричать, когда увидит его, она не помешает ему уйти. Через минуту он опоздает на работу. Нед распахнул дверь кухни и уверенно направился по коридору.

При виде того, как она подняла телефонную трубку, он запнулся. Возможно, звонит в полицию. Он ничего не сделал, а свою страницу из Библии пусть забирает. Но женщина положила трубку рядом с телефоном. Почему? Чтобы старик не дозвонился?

У телефона она стояла, согбенная, а когда захотела разогнуться, то ухватилась за две стойки перил, чтобы не потерять равновесие. Они громко заскрипели и согнулись по направлению друг к другу. Нед застыл в замешательстве. Он все еще не понимал, как реагировать, когда женщина повернулась к нему, и он увидел ее лицо. Ту его часть, что еще оставалась на черепе.

Он стоял как столб, пока она не начала наступать на него, ногтями выдирая новые полосы обоев на стенах. Все, что он видел – ее выпуклые глаза, не облаченные плотью. Разум сдался быстрее, чем тело, столкнувшись с жутким озарением. Он понял, почему это существо позаботилось о том, чтобы старик не помешал закончить начатое. Звонки хозяина дома были адресованы вовсе не автоответчику. Он всего-навсего выключал охранную сигнализацию.

Нейпир-Корт

Альма Нейпир села в постели. Пять минут назад она отложила «Victimes du Devoir» ^[14], чтобы откашляться, а потом окинула спальню тяжелым взглядом; стеклянные панели на приоткрытой двери, ведущей на лестницу, лучились холодным светом октябрьского солнца, отбрасывая его на обои в цветочек и стеклянные дверцы книжного шкафа, отчего те ослепительно сияли, однако стоявший на шкафу метроном по-прежнему находился в тени, как и пюпитр в углу. Ей показалось, что кто-то поднимается по лестнице. За блистающей дверью царили сумерки, в которых, как мнилось Альме, вот-вот должен был появиться человек. Часы внутри стеклянной трубки показывали 11:03. Видимо, сейчас придет Морин. А потом она подумала: может, родители?

Вдруг они все-таки решили отказаться от поездки в отпуск? Альма мечтала о двух неделях покоя, раз уж простуда приковала ее к постели; на то, чтобы во всем разобраться и понять, как добиться желаемого, требовалось время – и теперь, прислушиваясь к звукам за дверью, она ощутила нахлынувшую тоску. Неужели так трудно предоставить ее самой себе на столь недолгий срок? Они что, не доверяли собственной дочери? Тишина сгущалась, и тьма на лестничной площадке как будто подрагивала. «Кто там? Это ты, Морин?» – позвала она и закашлялась. Темнота опять шевельнулась. Ничего подобного, сказала она самой себе и попыталась разжать кулаки. Поднесла один к лицу: мизинец подергивался. Ну что за ребячество, опять упрекнула она себя, где же твоя сила духа? Выскользнула из теплого кокона, надела тапочки и халат, спустилась вниз.

Дом пустовал. «Видишь?» – произнесла она вслух. Чего еще следовало ожидать? Альма вошла в кухню. На подоконнике стояло лекарство, купленное матерью. «Так не хочется оставлять тебя одну, – сказала та пару часов назад. – Обещай, что примешь его и будешь лежать в постели, пока тебе не станет лучше. Я попросила Морин купить все необходимое, раз уж она пошла по магазинам». «Мама, – запротестовала Альма. – Я могла бы сама попросить. Она же моя подруга». «Знаю, моя забота чрезмерна, и знаю, что меня за это не будут любить сильнее...» О господи, подумала Альма, сколько сил ушло на то, чтобы ее успокоить, забыв про подруг; какая уж тут любовь. Выходя из спальни – отец в это же самое время запихивал последний чемодан в машину, – мать проговорила: «Альма, не хочу говорить про Питера, как ты и сама прекрасно знаешь, но все-таки ты обещала...» «Как уже было сказано, – ответила Альма слегка резким тоном, – я больше не намерена с ним встречаться». Эти отношения закончились. Она бы хотела, чтобы закончилось и все прочее, чтобы никто больше не пытался сделать ее своей собственностью, рискуя полностью уничтожить; она бы хотела остаться наедине со своей музыкой. Но в ближайшие два года этой мечте не суждено было сбыться. Бутылочка с лекарством от простуды будто воплощала в себе необоримое материнское влияние в доме. С точки зрения Альмы принимать его было признаком слабости. Но от кашля ужасно болело в груди; в конце концов, мать ей это не навязывала, принимать или нет – её собственное решение. Альма налила лекарство в мерную ложечку и проглотила. Потом решительно прошла по коридору мимо гостиной (в одном зеркале отражался отцовский письменный стол), столовой (другое запечатлело материнские цветочные композиции под стеклянными колпаками) и – этажом выше – мимо материнских викторианских валентинок, висевших в рамках над резными перилами. Потом приказала самой себе лечь в постель и прочитать еще сцену из «Victimes du Devoir», пока не приехала Морин. Если продолжать в том же духе, в Бричестерский французский кружок ей никогда не попасть.

Но едва Альма забралась под одеяло, пытаясь сберечь сохранившееся тепло, ее запоздало встревожило что-то, увиденное совсем недавно. Там, в коридоре... что-то было не так? Альма поняла: поднимаясь по ступенькам, она краем глаза заметила отражение в зеркале в прихожей. На вешалке висело пальто Морин, но самой Морин не было. Да-да, какой-то смутный силуэт вырисовывался на фоне входной двери. Почти решив разобраться с этим, Альма сказала самой себе: дом пуст, в нем никого нет. Ну да, она попросила Морин проверить историю дома в библиотечных подшивках «Бричестер Геральд», но вовсе не потому, что поверила в намеки, которые услышала как-то раз в магазинчике на углу, прежде чем вмешалась мать, сказав ей: «Ну же, Альма, зачем тебе такие ужасы?» и хозяину заведения: «Да какие привидения, о чем вы говорите! Боюсь, мы, жители Севернфорда, такие вещи уже переросли!» Если Альме показалось, что в холле кто-то есть, это означает лишь то, что она бредит. Она попросила Морин заглянуть в подшивки, просто потому что хотела как следует узнать этот дом и разобраться с ним. Теперь же была полна решимости перестать думать о своей комнате, как об убежище, где ее защищает музыка. Прежде чем покинуть это место, она хотела с его помощью немного повзрослеть.

Темнота на лестничной площадке всколыхнулась. Альма объяснила это тем, что глаза устали, и комната вновь приняла ее в свои объятия. Она достала флейту из футляра, восхитилась длиной и блеском инструмента, совершенством формы и тем, как безупречно он лежал в ее пальцах. Она сейчас не могла играть – если пыталась, начинала кашлять, – но все равно флейта как будто хранила в себе заряд красоты. Закончив любоваться, Альма положила инструмент обратно в длинную черную коробку.

– Ты уходишь в свою комнату и погружаешься в музыку, – сказал Питер, упрекая Альму за бегство от Хиросимы, условий жизни в Нижнем Бричестере и всех ужасов, которые, по его мнению, она должна была встретить лицом к лицу. Все кончено, быстро сказала себе она, и дом пуст. Но все же ее взгляд постоянно отвлекался от «Victimes du Devoir».

Опять шаги на лестнице. На этот раз они, несомненно, принадлежали Морин. Другие шаги – которых Альма, разумеется, не слышала – были смутными, в некотором роде бесполыми. Она подумала, что спросит Морин, не оставила ли та свое пальто в прихожей; возможно, подруга вошла, пока Альма спала, воспользовавшись одолженным ключом. Дверь открылась, и отраженный в стекле свет погас, в комнате потемнело. Нет, подумала Альма. Вникать в детали того, что могло быть галлюцинацией – признак слабости.

Морин бросила сумку и чихнула.

– Кажется, я заразилась от тебя, – пробубнила она.

– О боже. – Настроение Альмы пропало вместе с ушедшим светом из-за решения промолчать. Пришлось подыскать тему для разговора, чтобы отвлечься. – Уже знаешь, когда пойдешь учиться на библиотекаря?

– Еще не решила. Знаешь, мысль о карьере старой девы начинает меня угнетать. Рада, что тебе такая участь не грозит.

– Не стоит унывать, – посоветовала Альма, беспокойно раскладывая книги на покрывале.

Морин изучила названия.

– «Victimes du Devoir», «Thérèse Desqueyroux» ^[15]. Французский оригинал, господи. Ну зачем ты так мучаешься?

– Хочу быть интересной молодой женщиной, – мгновенно ответила Альма. – Уверена, что уже рассказывала тебе, как меня мучает совесть из-за безделья. Репетировать я не могу, потому что простужена. Надеюсь, все пройдет до концерта в Кэмсайде. Кстати, ты не могла бы одолжить мне свой транзистор на денек? Хочу послушать музыкальную передачу. Это меня успокаивает.

– Ладно. Только не сегодня, в час мне на работу. Знаешь, я думаю... впрочем, неважно.

– Продолжай.

– Ну тогда знай, что я согласна с Питером. Невозможно наслаждаться покоем и красотой, не закрывая глаза на окружающий мир. Разве он не говорил, что искать покоя в музыке – все равно что стремиться к полному отсутствию ощущений, осознанности?

– Говорил, и ты в курсе, что я на это ответила. – Альма невольно вспомнила: он находился здесь, в ее комнате, слушал полированный проигрыватель, стоявший на полке в книжном шкафу, – и она, чувствуя его неодобрение, погружалась в отчаяние; почему он не смог остаться тем сильным, прямолинейным мужчиной, которым Альма восхищалась и которого полюбила? «На самом деле, дорогая, это признак незрелости, – заявил Питер. – Не могу отделаться от ощущения, что ты хочешь отречься от человечества и его страданий». Альма обвела взглядом комнату. Это было ее убежище, защита от царившего снаружи хаоса, от ужасных сторон жизни.

– Но ведь даже ты ценишь красоту музейных экспонатов, – сказала она Морин.

– Наверное, потому я там и работаю. Я восхищаюсь экспонатами, да, но во многих случаях для этого приходится закрывать глаза на их мрачную историю.

– Почему вы с Питером вечно выискиваете всякие ужасы? Как насчет этого дома? В нем есть красота. Этот проигрыватель... им можно любоваться, представляя себе, какое мастерство в него вложено. Разве он тебя не радует?

– Ты же знаешь, что мы, сторонники левых, придерживаемся функциональной эстетики. Ну, раз такое дело... – Морин выдержала паузу. – Если ты так относишься к дому, тебе лучше не знать, что я о нем выведала.

– Продолжай, я хочу послушать.

– Как скажешь. Подшивка «Бричестер Геральд» оказалась бесполезна – в ней сообщалось о смерти владельца, и только, – но я наткнулась на главу в книге Памелы Джонс о местных домах с привидениями, в которой приводятся подробности. Последний хозяин дома потерял целое состояние на фондовой бирже – я не знаю, как именно, я в таких вещах, конечно, ничего не смыслю – и стал затворником. Худшее впереди – ты уверена, что хочешь узнать?..

В общем, он сошел с ума. Твердил, что из дома пропадают вещи, и винил в этом какую-то сущность, поселившуюся рядом – она якобы появлялась у него за спиной или насмехалась над ним из пустых комнат. Наверное, у него начались галлюцинации из-за этого вида...

Альма присоединилась к подруге у окна.

– Почему? – не согласилась она. – По-моему, это красиво.

Она восхищалась двором перед домом, каменными колоннами, обрамляющими чугунные завитушки ворот; по дороге за воротами прошла сутулая женщина, толкая тачку, из которой вываливался огромный матерчатый мешок с бельем. Альма снова почувствовала себя подавленной; сцена была испорчена.

– Прости, Альма, – сказала Морин; ее холодная рука коснулась пальцев подруги.

Та, слегка хмурясь, забралась под одеяло.

– Прости, – повторила Морин. – Хочешь услышать, чем все закончилось? Ну, откровенно говоря, банальная история. Он отравился газом. В книге Джонс есть что-то про предсмертную записку – разумеется, безумную; якобы он хотел «раствориться в доме, поскольку больше ничего не осталось», что бы это ни значило. Потом начали рассказывать байки: люди видели, как кто-то очень высокий и худой лунными ночами стоял у передней двери, а один человек заметил в окне верхнего этажа силуэт, качавший головой из стороны в сторону, как метроном. А, еще соседу приснилось, что «дом звал на помощь» – в книге это как-то объясняется, но я, увы, ничего не поняла. Мне не следовало тебе все это рассказывать, ты же будешь тут одна до вечера.

– Не переживай, Морин. Очаровательная страшилка.

– Красноречивая ремарка. Ты закрываешь глаза на те события, которые случились на самом деле. Подумать только, он жил в этом доме, владел этими комнатами, принимал здесь пищу, спал... ты забыла, что этот человек когда-то существовал, был настоящим. Интересно, в какой комнате...

– Не нуди, – перебила Альма. – Ты совсем как Питер.

– Бедняга Питер, ты сегодня то и дело поминаешь его недобрым словом. Он же придет вечером, чтобы тебя защитить.

– Не придет, потому что мы расстались.

– Тогда могла бы сразу попросить меня не упоминать о нем. Но, господи, как это случилось?

– О, еще в пятницу. Не хочу об этом говорить. – Они вышли к входной двери рука об руку и, как обычно, поцеловались, когда Питер повернул ключ в замке; отец ждал в холле. «Послушай, Питер, это не может продолжаться...» Альма знала, что слова вложила в него мать; отец был слишком слабовольным, чтобы действовать самостоятельно. Она увлекла Питера на кухню, в отчаянии говоря: «Уходи, милый, я попробую их успокоить», – но ожидавшая там мать немедленно ожила, как марионетка, заточенная внутри ярмарочного автомата, в который бросили пенни. «Альма, ты же знаешь, что разбила мое сердце, когда решила выйти замуж за мужчину ниже себя по статусу». Альма рухнула на стул, а Питер прислонился к буфету, один против всех; ее мать выдала заготовленную речь: «Питер, я не позволю тебе жениться на Альме – ты необразованный, в библиотеке ничего не добьешься, одержим политикой и не обращаешь внимания на то, как такие вещи огорчают Альму...» – и так далее, и тому подобное. Если бы он только подошел к ней, а не стоял в стороне с дерзким видом! Она наконец-то подняла на него заплаканные глаза, а он сказал: «Что ж, дорогая, я могу опровергнуть любой довод твоей матери, но ты и сама знаешь ответы на все вопросы...» Внезапно бремя оказалось невыносимым; Альма сбежала в свою комнату, рыдая. Внизу хлопнула задняя дверь. Альма распахнула окно; Питер шел через сад под дождем. «Питер! – крикнула она. – Что бы ни случилось, я все равно люблю...» Но мать оказалась рядом, оттолкнула дочь от окна и приказала мужчине внизу: «Ступай в свою хибару!..»

– Что? – спросила Альма, отвлекшись от разговора с Морин.

– Я сказала: не верю, что это было твое решение. Наверняка все дело в твоей матери.

– Это неважно. Я наконец-то с ним порвала.

«В ситуации, когда мои родители отказываются тебя принять, наши отношения невозможно продолжить, но я бы все равно с тобой рассталась, потому что хочу посвятить себя учебе и музыке...» – такое письмо она отправила ему в субботу, после бессонной ночи, проведенной в рыданиях, и тотчас же почувствовала облегчение, покой. Тут Альме пришло на ум, что Питер уже должен был получить это письмо; он ведь наверняка захочет с ней повидаться? Но не сможет войти; ей ничего не грозит.

– Не пытайся меня убедить, что любишь мать сильнее, чем Питера. Ты просто опять прячешься от мира.

– Сейчас у меня нет причин ее любить. Но я должна хранить ей верность. Любовь и верность – между ними есть разница?

– Понятия не имею, поскольку не испытывала ни того, ни другого. Господи, Альма, перестань окружать себя баррикадами из псевдофилософии!

– Если тебе так интересно, Морин, я уйду от них, как только выплачу деньги за флейту. Они подарили ее на мой двадцать первый день рождения, а теперь грозятся забрать. У меня на это уйдет два года, но я соберу нужную сумму.

– И тебе исполнится двадцать пять. Боже Всемогущий, почему? С какой стати ты так преклоняешься перед частной собственностью?

– Ты в таких вещах смыслишь не больше, чем Питер.

– Ты, конечно, вернула кольцо.

– Нет. – Альма переложила «Victimes du Devoir» с места на место. – Однажды я спросила Питера, могу ли оставить его, если мы расстанемся. – Две недели до разрыва; она чувствовала, как давление – родительская настойчивость, его одержимость ужасными новостями – деформировало ее, как безжалостные пальцы, мнущие пластилин. И Питер ответил, что о расставании не может быть и речи, что она восприняла как согласие.

– А как же чувства Питера? – Морин повысила голос, но вопрос затерялся в звучании музыки.

– Морин, я просто хочу помнить только хорошее!

– Смысл этой фразы мне непонятен. Или понятен, но он мне не нравится.

– Ты не одобряешь.

– Я не одобряю. – Морин взмахнула рукой и посмотрела на свои наручные часы; судя по этому жесту, ей хотелось дать Альме пощечину. – Ладно, хватит разговоров. Я опаздываю.

На лестничной площадке подруга застегнула пальто на все пуговицы.

– Наверное, повидаюсь с Питером позже, – сказала она и потопала вниз.

Когда хлопнула дверь, Альма осталась одна. Остывшая грелка холодила ступни, и она пнула ее к изножью кровати. В комнате стало темнее, дождь барабанил по стеклу. Метроном неподвижно стоял в тени, как будто замер навсегда. Морин вполне могла встретиться с Питером позже; они оба работали в Центральной библиотеке Бричестера. Что, если Морин попытается все исправить и одолжит Питеру свой ключ? Она была на такое вполне способна, тем более симпатизировала Питеру. Альма вспомнила, как однажды предложила пригласить Морин куда-нибудь – «Ей же так одиноко, Питер», – но в итоге эти двое идеологических соратников выступили против нее; это были труднейшие два часа за столиком в коктейль-баре, на протяжении которых они поддакивали друг другу, обсуждая Вьетнам и прочее. Жуть! Позже Альма спустится и запрет дверь на засов. Но пока что... она беспокойно заворочалась, уронив «Victimes du Devoir» на пол. Альма испытывала угрызения совести из-за того, что не читает, но ей хотелось погрузиться в музыку.

Тени давили на глаза; она потянула за шнур лампы. Моросящий дождь покрыл окно узором, похожим на паутину в туманное утро; мир снаружи окрасился в синевато-серые оттенки. Игла проигрывателя затупилась, и все же Альма выбрала первую пластинку, «Ноктюрн» Бриттена («Половина от поминок по Финнегану», – заметил Питер; она так и не поняла, что он имел в виду ^[16]). Поместила на деку и позволила музыке захлестнуть себя, проникнуть в каждый уголок, полный мрачных дум. У Питера Пирса ^[17]красивый голос. Питер. Внезапно прислушалась к словам: в мерцаньи тусклом, громадные черви океана ^[18]... Альма подняла тонарм; не хотела, чтобы игла испортила красоту. Обычно Бриттен все превращал в красоту. Неужели безжалостный взгляд Питера привнес долю жути в истинную благодать? Как-то раз она пригласила его на исполнение «Военного реквиема» ^[19], и в антракте он сказал: «Я с тобой согласен... Бриттен отлично демонстрирует красоту войны, в этом и заключается суть моего возражения». Позже он признался, что последние полчаса жалел бедолагу с оркестровыми тарелками, который вскакивал и садился со смирением прихожанина. В этом и состояла проблема Питера: он не знал покоя.

Вновь пришла мысль: а если он зайдет в дом? Ее взгляд перебежал к двери спальни, к сгустившейся тьме на лестничной площадке. На мгновение она уверилась, что Питер стоит там; и в самом деле, не следит ли кто-то за ней с лестницы? Приступ лающего кашля вынудил кое о чем вспомнить. Альма решительно достала флейту из футляра и сыграла гамму, прежде чем снова закашлялась. Позже она начнет репетировать, как бы сильно ни простыла; возможно, дыхательные упражнения помогут исцелить легкие. «Эти упражнения меня слегка пугают, – сказал Питер. – Ты как будто превращаешься в робота». Альма страдальчески нахмурилась; кажется, он намеренно выбирал те моменты, когда ей больше всего хотелось покоя. Но мысли о нем перенесли ее к ящику туалетного столика, к кольцу; не нужно было напрягать память, бриллиант сам по себе служил воплощением красоты. Она повертела драгоценное украшение так и этак, однако то отказывалось сверкать в пасмурную погоду. Был ли Питер необразованным? Ну, в музыке совсем не разбирался, так и не запомнил, что такое каденция... «В чем смысл твоего академического анализа, какое отношение он имеет к реальной жизни?» Достаточно. Она захлопнула коробочку с кольцом и вернула в ящик. С этого момента – никаких тревожных воспоминаний; она спустится вниз за супом – надо поесть, – потом будет репетировать и читать «Victimes du Devoir», пока не захочет спать.

Лестница переходила в холл, который ее сонному взгляду представлялся расплывчатым; викторианские валентинки в сумерках казались покрытыми пылью товарами в недрах антикварной лавки. Когда Альма проходила мимо гостиной, в зеркале отразился какой-то блик, и в памяти тотчас же всплыло воспоминание: она и Питер немедленно отстраняются друг от друга на кушетке, виновато пряча языки, едва заметив, как отраженная дверь открывается; в конце концов Питер взбунтовался и обнял ее, но Альма не могла допустить, чтобы родители застали их обнимающимися – ведь в их собственном браке уже не осталось любви. «Мы станем утешением друг для друга», – как-то сказала она Питеру, втайне осознавая, что секс приводит ее в ужас. Когда они обручились, она сочла своим долгом уступить, но неудержимо задыхалась, захлебывалась, когда их рты смыкались, и это пробуждало в ней стыд. Одним жутким вечером Питер положил голову ей на плечо, и она поняла, что он смотрит на часы у нее за спиной. И внезапно, несколько недель спустя, все встало на свои места; она испытала покой и умиротворение, ее страхи почти рассеялись, однако именно в этот момент ее родители покончили со штилем, распахнув двери с такой силой, что зеркало затряслось. «Питер, это респектабельный дом, и я не позволю тебе вот так держать всех на ногах до столь безбожно позднего часа, даже если ты сам к таким вещам привык...» А потом случилась та последняя ссора. Быстрее, сказала себе Альма, вперед. Она запихнула воспоминания в темноту двух мертвых комнат, где их раздавил письменный стол ее отца, задушили цветы ее матери.

Бутылочка с лекарством на подоконнике в кухне казалась черной на фоне сада за домом, где серую траву примяло дождем; словно пузырек с ядом в фильме Хичкока. Что делал Питер прямо сейчас? Куда собрался этим вечером? Она сонно повозилась с консервной банкой и уставилась на томатный суп, выливавшийся в кастрюлю. Куда же он собрался этим вечером? И с кем? Если бы он только попытался с ней поговорить, продемонстрировать, что она ему по-прежнему не безразлична... Чушь. Альма включила газ сильнее. Несомненно, Питер в кинотеатре; вечно навязывал ей киносеансы, пренебрегая ее музыкой. Один такой фильм они посмотрели в день расставания, когда оба ушли с работы пораньше: «Поторопи закат»; ужаснее всего оказалась не поднятая в нем тема расизма, а сцены, в которых Майкл Кейн сублимировал свои плотские желания посредством саксофона... Она коснулась волосами щеки Питера с надеждой и отчаянием, но он был сосредоточен на экране, и она могла лишь угадывать его мысли, причем с излишней точностью. Возможно, они с Морин найдут друг друга; Альма надеялась, что так случится – тогда она сможет забыть обоих. Суп начал булькать, и она налила его в тарелку. В воздухе сладко пахло газом; она проверила ручку регулировки – вроде, выключено. Буфет... там он стоял, готовый к драке, сам по себе, и наблюдал за ней. Альма поместила бутылочку с лекарством на столе возле тарелки с супом; возьмет ее с собой наверх – не хотелось опять спускаться. В своем воображении она подавляла удушливый полумрак комнат, одна из которых за долгие годы пропиталась запахом табачного дыма, другая – лавандовой воды, с помощью своей сверкающей флейты и сияющих нотных листов, которые переворачивались сами собой.

Расплывчатая худощавая фигура шла по коридору в сторону кухни; она не вошла через входную дверь, а словно выбралась из двойного зеркала в холле. Альма потягивала суп, не чувствуя вкуса, только тепло. Некто пощупал сплетающиеся цветы, посидел за отцовским столом. Альма склонила голову над тарелкой. Некто стоял за кухонной дверью, взявшись за дверную ручку. Альма встала, скрипнув стулом, увидела себя со стороны – вскочила из-за стола в знакомой кухне, будто испуганное тьмой дитя, – и решительно села на место. Некто поднялся по лестнице, вошел в ее спальню, заглянул в каждый темный уголок, изучил ноты, подышал на флейту. Ложка дрогнула, суп вылился обратно в тарелку. Но потом Альма без колебаний продолжила есть.

Она была вынуждена сосредоточиться на чем-то, пока поднималась по лестнице с бутылочкой лекарства в руке; подумала о концерте Кэмсайдского оркестра, который должен был состояться на следующей неделе – слава богу, ей не придется смотреть на жующего жвачку Питера где-то посреди рядов безмятежных хохлатых яиц. Она нащупала выключатель в спальне. Тени за книжным шкафом вновь шмыгнули в укромные уголки и обрели четкость. Она тихо улыбнулась, приветствуя комнату и себя в ней, а потом осторожно закрыла дверь. После супа ей стало жарковато, голова слегка кружилась. Альма подошла к окну и полюбовалась двором, отделенным от пустынной улицы; небо над крышами было цвета тусклой смеси лаймового и лимонного оттенков, а облака напоминали комки шерсти. «Нейпир-Корт... я понимаю, в чем суть, но обычай давать домам имена кажется немного претенциозным, верно?» Ноги Альмы скользнули по холодным простыням, и она вздрогнула, наткнувшись на остывшую грелку. Наполнит ее позже, а сейчас надо отдохнуть. Она отложила в сторону «Victimes du Devoir» и откинулась на подушку.

Альма проснулась. Кто-то стоял за дверью, на лестничной площадке. Она сразу поняла: Питер взял у Морин ключ. Он вошел в спальню, но секунду спустя у него за спиной появилась ее мать и ударила его пюпитром по голове. Альма проснулась. Она закуталась в одеяло и дышала сквозь него. Мгновение лежала, не шевелясь; одна рука безвольно замерла между ногами, ухо прижато к подушке; эти две части тела как будто находились на расстоянии многих миль друг от друга, и что-то огромное беззвучно пульсировало вблизи от барабанных перепонок. Она проанализировала свое состояние: в легком бреду, хочется в туалет. Альма дрейфовала вместе с кроватью; ей не нравилась сама мысль о том, чтобы выбраться наружу, отдаться холоду.

Глупости, нельзя потакать своим слабостям, сказала она себе и высунула голову из-под одеяла. Она же оставила свет включенным? Тьма ослепила ее, теплая, как плед. Альма потянулась к шнуру лампы, и синее окно стало черным, появилась комната. Мебель казалась объятой мягким покровом бреда. Альма пылала. С трудом натянула халат и увидела, что часы показывают 12:05. Уже за полночь, а Морин так и не вернулась? Потом Альма сообразила: часы остановились – наверное, где-то в то время, когда ее подруга ушла. Ну да, с какой стати Морин возвращаться; неодобрение ее оттолкнуло. Значит, у Альмы не будет ни транзистора, ни способа определить время. Словно воспарив – бесплотная, бесцельная, утратившая все ощущения, – она приблизилась к окну в поисках какой-нибудь подсказки, но улица была пустынной, как бывает в любой час после наступления темноты.

Отвернувшись от стекла, Альма увидела свое отражение в зеркале; позади, слева, стояла кровать. Это было неправильно; кровать на самом деле стояла справа. Или в зеркале все менялось местами? Альма собралась вновь повернуться, но застыла; завершив начатое, она бы увидела замершую в ожидании фигуру с протянутыми руками, с неполным лицом, как на одной из тех вьетнамских фотографий, которые ей так настойчиво подсовывал Питер... Мысль подарила ей свободу; она повернулась и увидела пустую комнату. Выходит, бред закончился. Она решительно выключила свет и поплелась на лестничную площадку.

На обратном пути, проходя мимо комнаты матери, Альма ощутила непреодолимое желание войти. В шкафчике между двумя односпальными кроватями стояли книги Бетчемана, что-то про Грецию, что-то историческое про долину реки Северн. Кровати были застелены очень аккуратно, словно в гостиничном номере, куда входишь впервые. Когда Питер оставался на выходные, ее отец переселялся в эту комнату. Ее отец... Он каждый вечер уходил в паб с друзьями; не мстил жене, просто ей не сопереживал и не собирался подстраиваться под ритм ее домашней жизни. Когда мать обвинила Альму в том, что та собирается «выйти замуж за мужчину ниже себя по статусу», она говорила о собственном браке. Почувствовав обманчивую свободу из-за отсутствия родителей, Альма начала понимать враждебность матери к Питеру. «Ты – красивый негодяй», – однажды сказала ему ее мать. Альма безошибочно определила, что здесь-то и кроется причина враждебности – матери не давало покоя, что она опустилась до комплимента, который считала желанным, но осознала, что тем самым продемонстрировала, на какую вульгарность способна. Теперь Альма поняла, что происходит на самом деле: мать, вынужденная вновь спать в одной комнате с мужем, была вынуждена признать, что их отношения обернулись катастрофой, и эти чувства она проецировала на любовь Альмы и Питера. Альма испытала облегчение; если она поняла своих родителей, возможно, однажды сумеет вновь их полюбить, как сумела в конце концов понять, что отец, купив Нейпир-Корт, исполнил свою мечту владеть домом в Бричестере – отец, который пытался поговорить с Питером, хотя тот ни разу не проявил желания побеседовать (вероятно, потому что не мог, но это уже не имело значения), а потом ушел прочь, насвистывая «Освободи меня», как и на следующий день после их разрыва, что было, как показалось Альме, в некотором роде бесчувственно. Даже это она могла понять. Чтобы закрепить свое понимание, она выключила свет и закрыла дверь.

Тотчас же перед зеркалом матери возник силуэт, расчесывающий волосы длинными пальцами. Альма сумела не вздрогнуть; она быстрым шагом приблизилась к своей двери, открыла – за дверью была чернота – и подошла к кровати. Потянулась к ней и упала на колени; кровати не оказалось на месте.

Пока Альма стояла на коленях, дрожа, дом вокруг нее менял облик; темные коридоры и комнаты, вопреки ее молитвам, не пустые, глядели безжалостно, наваливались всей тяжестью. Она с трудом поднялась на ноги и схватилась за шнур лампы, почти коснувшись лица с дырой, которое исчезло, когда зажегся свет. Кровать обнаружилась в нескольких дюймах от ее колен – ну да, именно там, где была, когда Альма вышла из комнаты. Но это не успокаивало. В доме находилось нечто, превосходящее тьму; в теплом и гостеприимном жилище она больше не чувствовала себя в безопасности, будучи одной. Одолжил ли Питер ключ у Морин? Альма вдруг понадеялась, что да; тогда она оказалась бы в его объятиях и призналась, что дала обещание матери, так как была в отчаянии; она жаждала его защиты и верила, что тогда смогла бы принять всевозможные ужасы, если он этого потребует.

Она высматривала Питера из окна. Однажды Питер остался на ночь и пришел к ней в спальню... Альма сосредоточилась на дворе; тот казался отрезанным от мира, как тюрьма. Заслоненные столбиком ворот маяки по обе стороны пешеходного перехода обменивались бессмысленными сигналами; она подумала о других таких же, мигающих глубокой ночью на холодных пустынных проселочных дорогах, и поежилась. Он вошел в ее комнату; они ласкались и шептались украдкой, чтобы не разбудить ее родителей, хотя теперь Альма подозревала, что мать лежала без сна, прислушиваясь к отцовскому храпу. «Возьми меня», – умоляла она, но в конце концов не осмелилась: у стены были слишком чуткие уши. Теперь Альма скривилась, вспоминая эпитеты: «милый Питер»... «красивый Питер»... «драгоценный Питер»...

и, наконец, то, как она, запинаясь, восхваляла его тело, мучительно подыскивая новые фразы. Все, хватит; она отбросила былое с судорожной дрожью.

Внезапно в воротах появился мужчина. Альма напряглась. Силуэт прошел мимо; она расслабилась, но только на мгновение; не было ли чего-то странного в его широком, неровном шаге? Что за ребячество, упрекнула она себя; у нее не больше прав зацикливаться на ком-то, спешащем на свидание, чем на Питере, который больше не в состоянии ее защитить. Она отвернулась от окна до того, как за спиной возник некто, и взяла флейту. Полчаса репетировать, потом спать. Открыла футляр. Пусто.

Как будто ее мать вернулась и забрала флейту; Альма почувствовала, как дом опять восстает против нее. Она заметалась в поисках объяснения: когда в последний раз прикасалась к своему инструменту... и действительно, когда это было? Время летело так незаметно... она не вернула флейту в чехол. Альма откинула одеяло, но увидела лишь остывшую грелку. Опять присела на корточки и заглянула под кровать. Нечто склонилось над ней, выжидая и усмехаясь. Нет, флейта не закатилась в темноту. Она встала, нечто двинулось следом. «Не надо!» – всхлипнула Альма. И тут же увидела, что ящик туалетного столика выдвинут. Шагнула к нему, к своему кольцу, но не смогла заглянуть внутрь, зная, что... В ящике было чье-то лицо, оно очень медленно открывало глаза, разделяя склеившиеся ресницы... опять бред? Неважно. Губы Альмы дрожали. Она еще могла спастись. Подошла к гардеробу, но поняла, что не посмеет его открыть; тогда схватила свою одежду со стула у изножья кровати и кое-как оделась, перекрутив юбку, чтобы дотянуться до молнии. В комнате было тихо; музыка умолкла, но в любую минуту ее место могло занять что-то другое.

Раз уж предстояло встретиться с темным домом лицом к лицу, Альма решила не медлить. Дрогнула лишь однажды. Викторианские валентинки висели недвижно; зеркала продлевали тьму, умножали ее мощь. Дом ждал. Альма вывалилась во двор; из булыжной мостовой, воротных столбов и улицы за ними почерпнула смелости. Два года – и она окажется далеко отсюда, станет полноценным человеком. Избавившись от своего страха, она не закрыла входную дверь. Но поежилась; ночной воздух ножом вспорол коварный теплый кокон простуды. Она должна идти... куда? К Морин, конечно; это недалеко, и у Морин доброе сердце. Она забудет о размолвке, когда увидит Альму такой. Альма направилась к оранжевому вееру, который раскинулся подле маяка за воротами, и остановилась.

К маяку был прислонен белый мешок, высотой Альме по пояс. Она уже видела такие мешки раньше, полные стирки. И все же не смогла заставить себя открыть кованые ворота и выйти наружу. Внезапно ворота стали для нее защитой от бесформенной груды, потому что глубоко внутри проснулся жуткий страх: вдруг мешок двинется на нее, шелестя тканью? Он не мог быть тем, чем казался, кто бы мог оставить мешок со стиркой у ворот в такой поздний час? Машина прошуршала мимо по блестящему асфальту.

Альма подавила крик о помощи. Кричать посреди улицы – что бы подумала ее мать? Музыканты так не поступают. Кроме того, почему бы кому-нибудь и впрямь не оставить мешок с бельем на переходе, отправившись за помощью, чтобы отнести его в прачечную? Альма дотронулась до ворот и отступила, похолодев; она рискует заболеть воспалением легких ночью, и все из-за чего? Из-за паники, которую вызвал бред. Ребенком она хрипло кричала в горячке, что над ней склонился какой-то человек; сейчас она была слишком взрослой для такого. Надо вернуться в постель – нет, надо найти свою флейту, а потом в постель, чтобы избавиться от этих ужасных видений. Альма подумала с иронией: Питер гордился бы ею, если бы знал. Ее флейта... эти два года, они все еще что-то значат? Ощущая проблески понимания, она не верила, что родители сдержат угрозу – в конце концов, они ее высказали до того, как Альма написала Питеру. Мешок шевельнулся; наверное, из-за ночного ветерка. Стараясь не волочить ноги, Альма вышла из оранжевого сияния и закрыла за собой дверь; это было ее последнее испытание.

В прихожей беспокойно шевельнулся предмет, который она приняла за пальто Морин. Альма его проигнорировала, ее бросало то в жар, то в холод. Из дальнего конца коридора, отраженного в зеркале, приближался некто, протягивая руки, словно слепец. Альма улыбнулась; это была чересчур ребяческая угроза, чтобы испугаться – «очаровательная страшилка...» Она попыталась вернуть свое утреннее настроение, но каждая клеточка тела пылала и трепетала. Альма сдалась и побежала в свою комнату; странное дело, свет там еще горел.

В комнатах этажом ниже скрипел отцовский письменный стол; шевелились цветочные композиции. Разве это имело значение? Альма в отчаянии терялась в догадках. На ее двери не было замка, но она отказалась забаррикадироваться; в доме не было ничего плотного, ничего такого, что могло бы причинить ей вред, не считая притягательной силы собственных страхов. Ее флейта... Альма не станет играть на ней, когда найдет; она ляжет спать под ее защитой. Она обошла кровать и увидела флейту, прикрытую «Victimes du Devoir». Флейта была согнута пополам.

Слезинка выкатилась из глаз Альмы, прежде чем она осознала весь ужас случившегося. Пока вертелась на месте, совершенно сбитая с толку, внизу разбилось зеркало. Что-то с визгом помчалось в ее сторону по коридору. Она беспомощно села на кровать, желая, чтобы все поскорее закончилось. Из проигрывателя громыхнула музыка: «Ноктюрн». Альма вскочила и закричала. «Он с громким воплем всплывет! – взвыл кто-то. – И на поверхности... – пюпитр рухнул на пол, – ...умрет!» Игла со скрежетом прошлась по пластинке и, щелкнув, замерла. Стены выпячивались и казалось, вот-вот лопнут. Альме было уже все равно. Она вскрикнула один раз, на большее не было сил. Теперь она ждала.

Когда в глубине зеркала появился некто, она поняла, что все кончено. Посмотрела на него и ничего не чувствовала. Он приблизился, вытянув руки, с раздутым и посеревшим от газа лицом. Альма заплакала; это было ужасно. Она знала, кто это; луч истины пронзил удушающий жар ее бреда. Самоубийца завладел домом, стал им; он ждал кого-то вроде нее. «Давай, – прорыдала она, – забери меня!» Раздутые щеки расплылись в кривой улыбке, руки потянулись к ней и исчезли.

Дом был пуст. Альму окружил вакуум, который должен был чем-то заполниться. Она встала, дрожа, и провалилась в пустоту; у нее отняли зрение. Она попыталась пошевелиться, но больше не было ни одной мышцы, которая могла бы ей подчиниться. Она ничего не ощущала, но угодила в тиски абсолютного ужаса. Чувствовала, как ее тело успешно копошится на ковре в спальне, берет испорченную флейту и извлекает из нее отвратительную ноту. Она попыталась закричать. Не смогла.

Только во сне дома способны взывать о помощи.

Конец летнего дня

– Не сидите там, миссис! – крикнул гид. – У вас трусики промокнут!

Мария спрыгнула с камня у входа в пещеру. Она почувствовала себя униженной; остальные открыто посмеивались над ней, следуя за гидом: шумная парочка, чей смех было слышно с другого конца автобуса, слабая и бледная старая дева, которую поддерживала бородатая компаньонка, ворча из-за медлительного китайца впереди, и прочие – анонимные, как витающий под крышей автобуса пчелиный рой голосов. Она не пойдет за ними, будет вести себя гордо, держась подальше от толпы. Затем Тони сжал ее руку, и она почувствовала его поддержку. Оглянулась на лесистый склон холма, озаренный ярким солнцем, на птиц, что метались над ларьком с гамбургерами, словно листья на ветру, и позволила ему вести себя.

Их окружила слепящая тьма. Фонарик гида исчез за поворотом. За огражденной тропой они слышали, как река спешит прочь от дневного света. Тони оттянул воротник ее блузки и поцеловал в плечо.

– Мария Торнтон, – прошептала она, словно призывая кого-то, – Мария Торнтон. Прощай, Мария Уэст, прощай навсегда.

Река нырнула во мрак туннелей.

Они поспешили вслед за отголосками смеха. В темной нише между двумя остроконечными сталактитами увидели парочку: девушка запрокинула голову, ее горло двигалось, как будто она пила воду, головы обоих вращались вокруг оси, проходящей через рты, и во тьме напоминали планеты. Марию пробрал озноб; она как будто вернулась в автобус, где на стекле окна, в которое она время от времени бесцельно смотрела, остался смазанный отпечаток средства для укладки, след какого-то былого поцелуя. Она коснулась того, чему долгое время не осмеливалась дать имя: между собой они наконец-то решили называть его «мужским достоинством» Тони. В автобусе она ласкала его, чтобы успокоиться, пока адресованные китайцу насмешки бородатой женщины становились все громче; никто ничего не заметил.

– Тони Торнтон, – произнесла она нараспев, как заклинание.

Впереди в туннеле мелькнул свет фонаря; заблестели сталактиты, будто смазанные жиром.

– Ну же, миссис! – крикнул гид. – Шлепните его!

Группа собралась под сводами пещеры; кто-то закурил сигарету и бросил спичку в реку, где она зашипела и погасла среди оберток от гамбургеров.

– Я приехать отдыхать, – сообщал китаец любому, кто был готов его слушать.

– Подумать только! – фыркнула бородатая женщина, не обращая внимания на старую деву, которая дергала ее за руку. – Эй, китаеза, ты сюда приехал, понятно? Приехал. Ну сколько можно издеваться над английским!

– О, Тони, как я такое ненавижу, – прошептала Мария, замедлив шаг.

– Не стоит, дорогая. Она прячет страх быть осмеянной, а он временно далеко от дома. Но скоро туда вернется, – сказал Тони, сжимая ее руку, крепкую, как камень, но не жесткую и не холодную.

– Вперед, ребята, – торопил гид, высоко поднимая фонарик. – Не хочу никого потерять. Я группу с прошлой недели только вчера вывел.

– Господи! Ой-ой-ой! – весело завопила шумная парочка.

– Эй, дружок, не бросай меня с ним наедине! – прибавила жена.

Группа двинулась дальше, следом за беспокойным кругом света, в который то и дело вонзались клыки сталактитов. Мария услышала, как позади перешептывается и обнимается пара из ниши. Она жадно поцеловала Тони. Однажды вечером они ужинали в задрипанной кафешке: мятые скатерти, загустевший кетчуп; официантки, вытирающие тарелки салфетками. За другим столиком сидели двое: ели, соприкасаясь ногами. «Вероятно, она его любовница», – шепнул ей на ухо Тони; он осторожно показывал такие вещи, которые раньше она предпочитала игнорировать. «Хочешь, чтобы я стала твоей любовницей, Тони?» – спросила она то ли со смехом, то ли с тоской, и сразу же устыдилась... однако он посветлел лицом. «Нет, Мария, я хочу, чтобы ты стала моей женой».

Глубоко среди теней виднелось слепое лицо, чьи отвисшие сальные губы, казалось, подрагивали. Глядя наверх, Мария видела их повсюду: стены пещеры походили на детские картинки-головоломки, которые ее когда-то пугали, на леса, где среди деревьев проступали лица дриад. Она вцепилась в руку Тони. После помолвки она согласилась провести с ним отпуск; они ездили на экскурсии в междугородных автобусах и во время медового месяца решили повторить этот опыт. Однажды, девять месяцев назад, они вышли из автобуса и отыскали башню на берегу; пробежали по горячему песку и поднялись на нее. На вершине любовались морем, на поверхности которого покачивались чайки, словно листья, и Тони сказал: «Мне нравятся твои духи». «Это лавандовая вода, – ответила она и вдруг расплакалась. – О, Тони, лавандовая вода, как у старой девы! Я не умею готовить, собираю чемодан целую вечность, и в постели от меня толку не жди... я прирожденная старая дева!» Но он взял ее лицо в ладони, посмотрел в глаза; над ними с башни взлетали потревоженные голуби, похожие на носовые платки. «Позволь доказать, что ты не старая дева», – сказал он.

Гид прошел с фонариком по подземному мосту; внизу, в черной воде, шагало его отражение, словно перевернутый Христос. Проступавшие на поверхности мерцающие лица туристов уносило прочь течением.

– А теперь прошу вас всех недолго меня послушать, – проговорил гид с другой стороны ущелья. – Не советую никому приходить сюда без меня. Когда идет дождь, вода поднимается до самой крыши. – Он взмахнул рукой. Сейчас ему следовало вести себя серьезно, однако в голосе все равно звучала насмешка.

– Он мне не нравится, – прошептала Мария. – Если что-нибудь произойдет, на него нельзя положиться. Я рада, что ты здесь, Тони.

Муж сжал ее руку.

– Потерпи, – сказал он. Мария поняла, что Тони думает об отеле, и положила голову ему на плечо.

– И всем, кто здесь окажется, будет крышка! – заорал мужчина из шумной пары.

– Крышка! – громкий возглас проводника эхом отразился от стен пещеры; лица в вышине никоим образом не выдали, что услышали его. – Ха-ха, смешно! Надо запомнить.

Он направил луч фонарика в низкий туннель и повел группу дальше. Позади на мосту Мария услышала тех двоих из ниши. Подняла голову с плеча Тони. Подумала про отель... ей было уже не так больно, как в первый раз, но во тьме спальни казалось, что Тони исчезает; тяжесть на ее теле, толчки, которые она ощущала внутри себя, вслепую скользящие по телу руки – все это больше не было с ним связано. Однако она еще не была готова оставить свет включенным. Даже потом, когда оба лежали тихо, доверчиво друг к другу, она так и не ощутила умиротворения, развязывающего язык, и не смогла рассказать ему о своих чувствах. Она часто мечтала о башне у моря;

о том, что они однажды туда вернутся, и она наконец-то будет принадлежать ему целиком.

Пещера казалась огромной. Стены изгибались, словно ребра, из них вкривь и вкось торчали зубы, готовые истечь слюной и сомкнуться. Позади другая пара ахнула, выходя из туннеля. Сталактиты спускались с потолка, будто перевернутые башенки в восточном стиле, или стекали гигантскими оплавленными свечами. Луч фонаря не мог добраться до стен; Мария ощущала лица. В глубинах каплями сочился смех. Туристы, словно мотыльки, собрались подле отважного фонаря.

– Давайте, котятки, подойдите ближе, – голосу гида вторило эхо. – Я сюда привел тридцать человек – не заставляйте меня пересчитывать по головам.

Мария переплела свои пальцы с пальцами Тони и двинулась вперед, держась на краю освещенного пространства.

– Прежде чем мы двинемся дальше, хочу всех предупредить, – зловещим тоном заявил гид. – Кто-нибудь из вас воочию видел светомаскировку? Только не вы, миссис, я ни за что не поверю! Это же с вами отец, верно, а не муж? – Женщина из шумной пары рассмеялась, брызгая слюной. – Даже если вы ее и видели, – продолжил гид, – полнейшую тьму вы никогда не испытывали. На поверхности бренной земли ее просто не бывает. А вот здесь действуют иные правила. Понимаете? – И он выключил фонарь.

Тьма обрушилась на них. Мария выпустила руку Тони и снова ее отыскала, пошарив вокруг.

– О Господь! Пошли нам Моисея! – завопила шумная пара.

Девушка из ниши хихикнула. Где-то – как будто на другом конце вселенной – светился огонек сигареты. Чернота наполнилась шепотами. Мария крепко сжимала руку Тони; она как будто вернулась в спальню, ослепшая и тоскующая по башне у моря.

– Надеюсь, мы никого не потеряли, – лицо гида, освещенное снизу, напоминало восковую маску. – На сегодня хватит. Надеюсь, кто-нибудь знает, как отсюда выйти. – Он помахал фонарем, привлекая внимание всей группы. Смеющиеся силуэты направились в туннель. Мария все еще боялась очертаний во тьме; она потянула Тони вслед за фонарем. Внезапно ей стало стыдно, она повернулась, чтобы поцеловать его. Мужчина, чью руку она держала, оказался не Тони.

Мария отпрянула. Когда край освещенного пространства отодвинулся, лицо исчезло.

– Тони! – закричала она и побежала к туннелю.

– Подожди, – позвал мужчина. – Не оставляй меня. Я ничего не вижу.

Гид вернулся; члены группы выползали из туннеля, как насекомые, привлеченные светом.

– Не задерживайтесь, котятки, – недовольно проговорил гид. – Через час у меня другая группа.

– Мой муж, – неуверенно произнесла Мария. – Я его потеряла. Пожалуйста, помогите его найти.

– Только не говорите, что он от вас сбежал! – За спиной гида вся группа вновь собралась в пещере; Мария вглядывалась в лица, освещенные блуждающим лучом, но ни одно из них не было лицом Тони. – Вот он, миссис! – сказал гид, указывая пальцем. – Вы собирались оставить его здесь?

Мария радостно обернулась: он указывал на мужчину позади нее. Мужчина бродил туда-сюда во тьме, вытянув руки. Луч фонаря коснулся его лица, и она поняла, в чем дело. Незнакомец был слеп.

– Это не мой муж, – сказала Мария, сдерживая эмоции.

– Милая, сдается мне, это он и есть. Это твоя жена, дружище? – Затем гид увидел глаза мужчины. Его тон стал жестче. – Эй,– сказал он Марии, – вам бы стоило за ним получше присматривать.

– Это быть муж? – спросил китаец. – Не быть муж? Нет.

– О чем это ты, дружок? – спросил гид, но бородатая женщина закричала:

– Не слушайте китаезу, он даже не говорит на нашем языке! Ты же их видела вместе, верно? – подсказала она, схватив свою спутницу за руку.

– Не стану утверждать, – сказала старая дева.

– Конечно, видела! Они сидели прямо за нами!

– Ну, значит, видела, – уступила старая дева.

– Подумать только, – сказала женщина из шумной пары, – взять с собой в такое путешествие слепого! По-моему, это жестоко.

Марию окружали каменные лица, произносящие слова, от которых кровь стыла в жилах. Она в отчаянии повернулась к пещере, к мужчине, который ходил кругами, спотыкаясь, к темноте, в которой могло скрываться что угодно.

– Прошу вас, – взмолилась она, – кто-то должен был видеть моего мужа? Моего Тони? – Лица взирали со стен и потолка рядами, уходящими в бездну. – Вы же были сзади нас, – вскричала она, обращаясь к девушке из ниши. – Разве вы не видели?

– Я не знаю, – задумчиво произнесла девушка. – Кажется, телосложение не такое.

– Вы же знаете, что не кажется! – Мария заплакала, всплеснула руками во тьме. – И одежда не та! Пожалуйста, помогите мне найти Тони!

– Не вмешивайся, – прошипел спутник девушки. – Ты же видишь, в каком она состоянии.

– Я думаю, с нас хватит, – сказал гид. – Вы собираетесь о нем позаботиться или как?

– Просто дайте мне свой фонарик на минутку, – всхлипнула Мария.

– Ой, да как же я могу это сделать? Вдруг вы его уроните?

Мария потянулась к фонарику, все еще охваченная надеждой, но чья-то рука легла в ее ладонь. Это был слепой мужчина.

– Мне не нравится весь этот шум, – сказал он. – Кто бы вы ни были, пожалуйста, помогите мне.

– Ну вот, видите? – упрекнул гид. – Теперь вы его расстроили. Представление окончено. Прошу всех выйти.

И он осветил зияющий туннель.

– Интересно, что бы она сделала с фонариком?

– Слепой ведет слепого, если хотите знать мое мнение, – раздавались голоса в туннеле. Проводник помог слепому войти в него. Мария, оставшаяся в пещере, направилась в темноту, протягивая руки в поисках Тони, но тут темнота рассеялась, и гид схватил ее за локоть.

– А ну хватит, – пригрозил он. – Послушай, я привел сюда тридцать человек, и прямо сейчас их по-прежнему тридцать. Будь хорошей девочкой и думай, что делаешь.

Он вытолкал ее из туннеля. Слепого окружили со всех сторон.

– Вот и она, – сказал кто-то. – Теперь с вами все будет в порядке.

Мария вздрогнула.

– Я поведу его, если вам плохо, – с неожиданной заботой предложил гид.

Но слепца уже подвели к ней и соединили их руки. Гид перешел во главу процессии; вход в туннель потемнел и исчез.

– Тони! – Мария закричала, слыша только эхо собственного голоса.

– Не надо, – жалобно взмолился слепой.

Она услышала, как река несется под мостом, задавленная тьмой, стирая Тони Торнтона. На мгновение ей захотелось столкнуть слепого в пропасть и убежать обратно в пещеру. Но его рука сжала ее руку с безжалостностью страждущего. Лица вокруг нее смеялись и таяли в лучах фонаря. Они сговорились, сказала она себе, они решили покончить с Тони и вывести отсюда этого чужака. Придется им подыграть, иначе ее бросят мертвой в каком-нибудь боковом туннеле. Она посмотрела вниз, на реку, а рядом были глаза, которые ее не видели, не замечали.

Фонарик гида погас. Дневной свет залил склон холма, развернувшийся за выходом. Неизвестные люди жевали и ждали своей очереди у ларька с гамбургерами.

– Ладно, давайте убедимся, что все на месте, – сказал гид. – Мне не нравится, как выглядит это небо.

Он сосчитал; лица повернулись к ней; гид скользнул взглядом и поспешил дальше. За спиной Марии зияла пещера – манящая, гостеприимная.

– Где мы? – слабым голосом спросил слепой. – Похоже, сейчас лето.

Мария подумала о предстоящей поездке в автобусе: на лицах китайца и девушки отражалось сомнение, однако оба молчали, бородатая женщина глядела с неодобрением, шумная пара громко ее обсуждала... и глубоко в пещерах Тони то ли лежал без сознания, то ли полз по камням и звал ее в темноте. Ей показалось, что она услышала, как он выкрикнул ее имя; возможно, это была птица на холме. Гид ждал; группа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Внезапно она толкнула слепого вперед; он, спотыкаясь, вышел в летний день. Остальные начали тихо возмущаться; гид окликнул Марию, но она уже стремглав бежала в темноту, и последние отблески солнечного света заставили ее слезы блеснуть, как море у подножия башни, как река, несущаяся внизу. Когда свет померк, она услышала тихий стук начинавшегося дождя.

Слова, имеющие значение

Что ж, аминь так аминь, ведь слова, как выяснилось, имели значение. Похоже на начало рассказа. Ну, я-то знаю, что из этого утра получился бы хороший рассказ, а значит, его надо записать. Соберусь-ка с мыслями, как говаривал мой отец.

Зло – это то, о чем можно прочитать, но прочитанное дает о нем в лучшем случае приблизительное представление. (Так-то лучше!) Даже Библию иногда можно читать как художественное произведение, если не напрячь мозги. Мне повезло, потому что с Библией меня познакомил отец, а не один из тех учителей, которые пытаются внушить ученикам, что ее не надо понимать буквально. Но нынче зло весьма коварно. Оно принимает формы, которые в Библии не описаны. Оно проникает через почтовый ящик, в простом коричневом конверте с маркой за три пенса.

«От Майка», – подумала я, услышав, как что-то упало в ящик. Я была на кухне, готовила завтрак отцу. Майк – мой парень, первый и единственный, с которым все всерьез. От него до меня всего лишь несколько автобусных остановок, но мы часто обмениваемся письмами, потому что я успокаиваюсь, читая их в течение дня. И мой отец больше не настаивает на том, чтобы их открывать, потому-то Майк все больше становится моим парнем. (Конечно, я не назову его Майком, если отправлю это куда-нибудь; на самом деле, он в истории не появится, если я не заставлю.) Короче, я убавила огонь на плите и отправилась за письмами.

– Наша? – спросил из своей комнаты отец, имея в виду почту.

– Да так, ерунда всякая, – ответила я, так как сперва показалось, что и впрямь ерунда. Простой коричневый конверт на мое имя, без обратного адреса. – Просто какая-то реклама.

– Избави нас от рекламы, – выдал отец на удивление неудачную шутку, как случается время от времени. Думаю, всем мужчинам свойственно желание кого-нибудь шокировать, даже Майку, хотя у него отличная выдержка. Я бросила конверт на кухонный стол и отнесла отцу омлет. Балую его по выходным; в те дни, когда работаю, успеваю только нарезать грейпфрут.

А вот конверт я ему не отнесла. Не знаю, почему – я, конечно, испытывала угрызения совести и твердила себе, что не хочу его беспокоить.

– Прости, – сказала я. – Выбросить его?

– Ну да, если только внутри нет чего-нибудь полезного, – ответил отец.

На нем не было халата, поэтому я оставила поднос у двери в комнату, однако он высунул голову в коридор и улыбнулся мне. Он часто так делает, и его волосы обычно торчат во все стороны, образуя серебристый нимб; как будто фигура на витраже ожила ради возможности улыбнуться. Не думаю, что это богохульное сравнение. Я спустилась вниз и съела собственный завтрак, а конверт все это время лежал передо мной, дожидаясь своей очереди.

Искушение – ужасная вещь, потому что оно проникает в мысли и устраивает там кавардак. Я то тянулась к конверту, то отдергивала руку. Понимаете, я начала думать, что кто-то прислал мне рекламный проспект с перечнем тех штуковин для любовных утех, чье распространение пытаются пресечь. Подумать только, кому-то недостаточно таинства брака! Я знаю, что мы с Майком все сделаем как надо. И все же меня настораживал тот факт, что я не могла предугадать, сколько успею увидеть до того, как порву содержимое конверта в клочки или отнесу отцу, который поймет, как поступить. Я уже хотела выкинуть его нераспечатанным, только вот подумала, что пора бы вести себя как подобает взрослой женщине; и все же голова моя от таких мыслей гудела.

– Итак, прямиком в уста адовы, – сказала я себе, схватила конверт и вскрыла его, затаив дыхание. Вытряхнула содержимое и так ахнула, что пришлось затаить дыхание на случай, если отец услышал.

Не то чтобы меня полностью успокоило то, что я обнаружила. Это была брошюра в переплете из мягкого черного материала, который переливался на свету. На ощупь он напоминал мех. Я вздрогнула, потому что под такой соблазнительной обложкой вряд ли таились страницы с невинным содержанием. Потом зажмурилась, открыла брошюру вслепую и...

«Нас». И это было все: единственное слово на странице, написанное изящными розовато-лиловыми буквами на более темном фиолетовом фоне. Это было странно – и даже более чем странно, потому что слово в последнее время постоянно вертелось у меня в голове: мы, наша, нас. Не думаю, что места в дневнике хватит для разъяснений, если я хочу довести свой рассказ до конца. Помню, я задалась вопросом, все ли страницы такие, и нет ли на них слов, которые мне не следует читать. Так или иначе, я собралась с духом и перевернула страницу.

Следующим оказалось «Введи», перламутрово-розовое на розовато-лиловом фоне. Я уставилась на него, потому что цвета показались мне красивыми и умиротворяющими, как рисунок в восточном стиле на нашем чайном сервизе. Потом страницы замелькали в моих руках. Пришлось остановиться, но не потому, что я углядела какое-нибудь неприличное слово, а потому что цвета начали пульсировать перед глазами, как в сломанном калейдоскопе.

И я чуть не забыла наполнить ванну для отца. Наверное, это показывает, насколько брошюра, скажем так, прельстила меня. Но я в тот момент не понимала, что происходит. Побежала наверх и открыла краны.

– Прости, папа, – крикнула через стенку. – Зачиталась.

– Уверен, ты не виновата, – ответил он. – День надлежит тратить с пользой.

Я услышала, как он ставит поднос на лестничную площадку, пока закрывала воду. Я отнесла его в кухню и, пока мыла посуду, задумалась.

«Наш», – повторяла я в мыслях снова и снова. Так и работала брошюра, запуская когти прямо в мозг, и все только начиналось. Чтобы побороть смятение, я стала думать о находке как таковой. Она напомнила мне сборник стихов, который как-то раз показал Майк. Там было кое-что такое, что мне читать не положено, и он извинился. Но кое-какие стихи выглядели просто словами, красиво разбросанными по странице, и я подумала – может, брошюра из той же области? Кому что нравится, конечно. Я даже вообразила, что Майк мог прислать брошюру в подарок!

От себя иной раз защититься невозможно. Это потому, что мы врем сами себе. Я должна была дождаться, когда отец спустится вниз, и показать ему брошюру, но решила, что от ее прочтения вреда не будет. На моих детских качелях сидела птица и чистила перышки, а сад от росы сверкал, будто звездное небо. Мысль о том, чтобы послушать птичьи трели и почитать, показалась мне привлекательной. Так что я села за стол и стала медленно знакомиться с брошюрой с самого начала.

Слово «должникам» заставило меня нахмуриться. «Не оставайтесь должными никому ничем», – пришло мне на ум, хотя брошюра, похоже, намекала на что-то другое. Но я сказала себе, что слово не имеет значения; художнику просто понадобился некий темно-синий узор на сиреневом фоне.

Кто же мог создать эту штуковину? Вот мысль, которая шокирует меня больше всего, но, быть может, этот человек был обманут самой идеей, которая желала воплотиться, и то же самое происходило со мной. Я испытываю лишь отвращение к самой себе, когда вспоминаю, как выглядела в тот момент: голова моя клонилась к столу, глаза и мозг существовали отдельно друг от друга. Глаза впитывали цвета, а мысли в голове метались, и те из них, что принадлежали мне, потихоньку сдавались под натиском иных мыслей. Голова раскалывалась, и я искала успокоения в том, как цвета медленно сменяли друг друга. Я забыла, где следует искать истинный покой. Следующим было слово «прощаем».

«Кто умеет, тот делает, а кто не умеет – учит», – как-то раз крикнула моя мать отцу, и я это услышала. Конечно, она не всегда так разговаривала, она намеренно высказалась по-простецки. Она умерла от рака, когда мне было десять, и мы с отцом молились за упокой ее души перед каждой трапезой. Я скучала по ней, хотя отец считал это самонадеянностью: все в руках Божьих. Кое-что от мамы еще оставалось в нашем доме даже после того, как отец отдал ее одежду отцу Мерфи. Ее письма лежали в ящике стола в отцовской комнате, и он удостоил ее фото высокой чести, поставив в гостиной рядом с Пресвятым Сердцем. Вот о чем я подумала, когда увидела это слово. Столько всего – из-за одного слова! И я вспомнила их ссору.

«Прости ее», – рыдала я. Я чувствовала себя виноватой, ведь в некотором смысле все действительно случилось из-за меня; мама гордилась мною, потому что учительнице понравился рассказ, который я написала, но отец заявил, что художественная литература никому не нужна, ведь существует Библия. Оглядываясь назад, я думаю, он хотел, чтобы я написала не сказку, а что-нибудь, что он мог бы продавать в своей лавке католических книг. Но тогда я не понимала; я вжалась в диван, плакала и кричала, чувствуя, что со стороны моей матери было неправильно выступать на моей стороне против моего отца. «Кто умеет, тот...» Я услышала ее крик и побежала к отцу, чтобы вступиться за нее. Я чувствовала, что он ко мне прислушается, и через некоторое время, подняв руку и призывая к тишине, он так и поступил. Я опять испытал угрызения совести, когда мама умерла... на самом деле, они оказались еще сильнее, но я так и не поняла, почему.

Впрочем, потом мы с отцом сблизились; в доме и во мне больше не было прежнего напряжения – наверное, потому что я знала, что моя мать с Господом. Когда я привела Майка, – мы повстречались в библиотеке, где оба работаем, – возникло напряжение иного рода; странное напряжение, потому что я им в некотором роде наслаждалась, хотя знала, что не должна. Не то чтобы это как-то улучшило мой рассказ, но я все записываю для себя.

Переворачивая страницы, я обо всем этом размышляла (так что, возможно, оно все-таки вписывается в мое повествование). С моим разумом происходило что-то странное: мысли скользили по нему, словно по льду, и оказывались вне досягаемости быстрее, чем я успевала за них ухватиться. Комната меня угнетала, как и звуки, свидетельствующие о том, что отец выбирается из ванны. Наверное, к тому времени я была уже сама не своя, потому что начала быстрее переворачивать страницы – вдруг не успею дочитать, пока он еще не спустился.

Я вновь замерла над словом «долги». Я знала, оно должно мне о чем-то напомнить, но, Господь свидетель, понятия не имела, о чем. Могла думать лишь о том первом дне, когда привела Майка домой, и отец обошелся с ним как с нарушителем границ частной собственности. Отец хотел, чтобы я работала у него в лавке, но денег не хватало, и он сумел уговорить городского библиотекаря, чтобы тот разрешил мне трудиться в собрании религиозных книг, взяв с меня торжественное обещание не дружить с кем попало. Оказалось, там на полках стояли книги по спиритизму и черной магии, но я ему об этом не рассказала, хотя должна была. Я просто говорила людям, которые их искали, что книги на руках. Думаю, во благо Господа можно и соврать.

В доме стало веселее, когда Майк продолжил меня навещать. После его первого визита отец меня отчитал, но я сказала ему, что Майк учился в лучшей католической школе города. Я умолчала, что школу он бросил, так как знаю – мне по силам вернуть Майка в лоно церкви. В конце концов, мне двадцать три, и я хочу помогать людям. Вот почему я ушла из монастыря, а еще потому, что тишина и шорохи меня пугали; со мной обошлись по-доброму, но я никак не могла объяснить самой себе ту пропасть между монастырской жизнью и людьми, которых мы пытались спасти от алкоголя и наркотиков. Я так хотела увидеть обычных людей, что не спала неделями. Наверное, была не готова. Мне кажется, я поступила правильно, потому что при встрече с Майком почувствовала, что готова. Я знаю, Господь благоволит нам.

«Нам» – и опять это слово, но позвольте продолжить. Оно и тогда меня встревожило, и я начала расхаживать по дому, продолжая читать. Казалось, в моей голове крутится калейдоскоп, и мысли вот-вот сложатся в понятную картинку. Я обнаружила, что стою и смотрю на телевизор. Мой отец – член Национальной ассоциации зрителей и слушателей, и недавно он посмотрел часть матча по рестлингу, прежде чем написать свои еженедельные письма (одно миссис Уайтхаус, по одному в каждую из вещательных компаний). Рестлеры вызывали у меня одновременно отвращение и восхищение. Они были розовыми, как внутренняя поверхность ракушки, а мышцы их то подрагивали, то напрягались. Однажды Майк при мне ввязался в драку, чтобы отобрать разбитую бутылку у мужчины, который угрожал своей жене, и я ощутила одновременно испуг и гордость. Я очень боялась, что отец узнает, что мы были в пабе, тогда бы он запретил мне снова встречаться с Майком. Я уставилась в телевизор, размышляя обо всем этом – тут-то у меня в голове все и сошлось.

Прости меня, отец, за то, что я это записываю, но, думаю, лучше высказаться. Я начала думать обо всех темах, которые Майк избегал обсуждать, о его заброшенной учебе, пьянстве и прочем. А что, если однажды он себя выдаст? Я вообразила, как они дерутся за меня, как рыцари за даму или рестлеры. Я буду принадлежать победителю. Конечно, думала я, им окажется мой отец, потому что, честно говоря, стоило бы признать, что он в своем праве. А если отец победит, что тогда со мной сделает?

И я не могу вспомнить, о чем подумала после, потому что наткнулась спиной на сервант и перевернула чашку. Она не разбилась, и я нервно захихикала, слушая, как фарфор звенит о блюдце, словно убегающая вдаль крошечная обезьянка. Мне стало интересно, как бы она звучала, если бы все-таки разбилась. Я почувствовала, что никогда раньше не прислушивалась к таким вещам, я всегда внутренне сжималась в комочек, когда что-то ломалось. Я поймала себя на том, что смотрю на фотографию матери, а потом – до сих пор пытаюсь вспомнить, почему – побежала наверх.

«Хлеб». Тут мне пришлось остановиться и подумать, ведь это было одно из слов в брошюре. Когда просят деньги на хлеб, всегда может случиться так, что пойдут они на наркотики. А вдруг брошюра была ими каким-то образом пропитана, ведь если подумать, такой и оказался у нее эффект. Сколько же в людях зла!

«Молитесь каждый день и почаще», – обычно советовала сестра Клэр людям, которым мы помогали, и я запомнила этот совет навсегда. Но не думаю, что сейчас я под кайфом. Возможно, я так себя чувствовала, когда отправилась в ванную, но, несомненно, мне хватило слов из брошюры.

Наша рутина установилась очень давно; я готовила ванну отцу после завтрака, а когда он закачивал, как следует умывалась и чистила зубы. Моя мать обычно шла туда после него и до меня, что было ее привилегией, но теперь кажется моей привилегией, если это не грех гордыни.

День за днем ванная комната наполнялась паром и теплым запахом, который мне нравился, поскольку принадлежал отцу. Сегодня, когда я разделась, внутренне сжимаясь от стыда, мне вспомнилось, как отец однажды застал меня стоящей на унитазе без одежды, пытающейся заглянуть в зеркало для бритья – он сел на край ванны и отлупил меня. Потом я взяла себя в руки, но, так уж вышло, уронила брошюру в ванну.

Мне пришлось искать ее среди пара; тогда-то я и увидела, что к стенкам ванны изнутри прилипло несколько отцовских волосков, и поймала себя на том, что задаюсь вопросом, с какой они части тела. Хочу это вычеркнуть и одновременно хочу оставить как напоминание самой себе, на что я способна. Пред Господом у меня обычно таких мыслей нет. Мы с отцом всегда были просто мы.

И опять это «мы». Ладно, я объясню, а потом продолжу. Меня мучают угрызения совести, когда я думаю про нас с Майком как о «нас», это кажется предательством. Не знаю, права ли я, ведь мне с трудом удается думать о Майке и о моем отце одинаково. Но я продолжаю об этом размышлять, пока голова не начинает раскалываться от боли. Думаю, отец испытывает нечто в том же духе, потому он и начал меня снова поколачивать. Я пытаюсь его остановить, но у него слабое сердце. Такие вот дела, и теперь в моем дневнике осталось мало места. Я умылась и почистила зубы, а когда спустилась, отец меня уже ждал.

– Отдай, пожалуйста, – сказал он.

Господь всемогущий, я сперва не поняла, что он имел в виду, а когда поняла, то осознала, что пытаюсь спрятать брошюру за спиной. Я покраснела, извинилась и отдала ее ему.

– Боже, что за ерунда? – сказал он.

– Наверное, стихи? Мне кажется, это задумано как стихотворение в прозе.

Я поспешила в кухню, просто чтобы не смотреть на него, потому что лицо мое полыхало, и я была в смятении. Я поняла, что прочитала брошюру от корки до корки, но не помнила, чем она заканчивается, и что-то внутри меня знало, что я прочитала, и пыталось мне рассказать. Мое лицо полыхает до сих пор.

Еще хуже было ждать на кухне, когда в доме не осталось других звуков, кроме перелистывания страниц, и это было так же плохо, как смотреть на его нахмуренные брови. Я почувствовала, что он раньше меня поймет, что я читала, и это ужаснуло меня не меньше, чем тот случай, когда он застукал меня в ванной. Я попыталась придумать что-нибудь, чтобы отвлечь его.

Но тут он заговорил, и когда увидел, как я вздрогнула, нахмурился еще сильнее.

– Взгляни на эти цвета, – сказал он. – Они ложные. Я спрашиваю тебя, таковы ли цвета мира, сотворенного Господом?

– Мир – не цвет, – сказала я. Не знаю, почему, ведь понятно же, что говорить такое было глупостью. – Прости, – прибавила я и продолжила, поскольку брошюра вселила в меня изворотливость: – Дай-ка мне книжку, и я покажу – в ней есть красивые цвета.

– Ни в коем случае, – отрезал отец, и я начала внутренне сжиматься, потому что знала: в любую минуту он может сделать открытие, которого я так боялась, но по-прежнему не знала, в чем оно заключается. Я лишь теперь понимаю, что сказала вслух:

– О Господи, что же я натворила...

– Натворила? В смысле? – спросил он, и накал моих эмоций дошел до того, что я чуть не выругалась про себя.

– В том смысле, что у нас, кажется, недостаточно овощей для ужина на троих, – слабым голосом произнесла я.

– Помолчи и дай мне разобраться. Не поминай Господа всуе.

– Тогда можно мне заглянуть в кладовку?

Но я в равной степени боялась оставить его наедине с брошюрой и остаться; моя голова гудела.

– «Твоё», – прочитал он.

Я вспомнила, что это слово попалось мне два-три раза.

– Это что-то религиозное? Если так, то работа проделана дурно, – сказал он. Перевернул две страницы, застыл и поднял на меня глаза.

– Иди-ка сюда, – сказал он. То же самое случилось в ванной, когда я была маленькой, и вот так я подошла к нему с болью в груди от учащенного дыхания. Он схватил меня за плечо и поднес страницу к моему лицу.

– «Царствие», – прочитал он и перелистнул в обратную сторону. – Твое, царствие, приидет. Приидет царствие Твое! Ты знаешь, что это за мерзость? – он перешел на крик, и пурпурная вена выступила на лбу, у самых волос. Я не смогла ответить, лишь затрясла головой.

Но, разумеется, я знала, ведь первым словом в брошюре было «Аминь».

– Приидет царствие Твое! Вот чего нынче хотят, да? Воцарения дьявола! – Он развернул меня лицом к себе, больно стиснув плечо. – И вот как все происходит! Это идея твоего дружка? Он тебе это прислал? – отец кричал, его лицо продолжало темнеть, а я могла лишь трясти головой, пока в ушах не зазвенело.

– Назови мне хоть кого-то, кто мог тебе это прислать! – крикнул он, и я с трудом выдавила:

– Никого такого не знаю. Кто угодно и как угодно мог узнать мое имя.

Затем я подавила вопль, потому что он начал выдирать страницы из брошюры.

«Твоё» пролетело мимо меня, и я схватила его, видя только цвета, нежные оттенки желтого и лаймового. Лицо моего отца сделалось огромным и нависло надо мной, и я сунула смятую страницу ему в руку, закрыла глаза. Я слышала его звериное дыхание и звук рвущейся бумаги, а сама вспомнила, как он запретил мне снова встречаться с мальчиком из соседского дома, потому что тот не был католиком. Я знала, что это ради моего же блага, но все равно долго лежала ничком в саду и рыдала, а когда рядом со мной села бабочка, я разорвала ее, как мокрую бумажку. В том, как отец уничтожил брошюру, ощущалось нечто похожее, и я расплакалась, не успев совладать с собой.

– Тихо! – я почувствовала, как он схватил меня за плечо. – Покайся пред Господом – ты это читала?

Я открыла глаза и увидела на полу слово «святится», словно мозаику из кусочков, которые соединяешь, потому что они подходят друг к другу по цвету. Я посмотрела на отца и не смогла заговорить, потому что взгляд мой привлекла вздрагивающая на его черепе вена.

«Свят тот, кто поступает свято», – подумала я, и подумала бы о чем угодно, лишь бы прикрыть скользкую поверхность своего разума, ибо теперь я видела, что скрывается под нею, и там был мой отец, он лежал на полу, и сердце его разорвалось. Я подумала: тогда остались бы мы с Майком вдвоем, и только он спас бы меня от уныния, худшего из грехов, мы были бы просто мы.

– Да помогут тебе небеса, дитя! – крикнул отец. – Не лги! Ты читала эту мерзость?

– В некотором роде, – промямлила я. – Ну, не читала, просто любовалась цветами. Это искусство.

– Искусство! И ты называешь это искусством? – он продолжал орать.

Наверное, я опять стала хитроумной, как в детстве, когда иной раз думала, что могу определить, когда он смягчается. Это, а еще тот факт, что брошюры больше не было; мысли, которые она во мне питала, исчезли; моя немота прошла, и я чувствовала колоссальное облегчение, пусть и дрожала. Казалось, все снова в порядке.

– Да. Ну, это действительно искусство. В некотором роде, – проговорила я.

– Кто тебя этому научил? Твой дружок? – завопил он и толкнул меня так, что я отлетела к противоположной стене. Потом, рыдая, убежала в спальню, и одеяло на кровати промокло насквозь ко времени, когда я выплакалась. Целый час там просидела, обдумывая все, что записала. Мне тогда-то и пришло на ум все записать, потому что сестра Клэр заставляла людей записывать все, что с ними происходит; она говорила, это помогает. Я знала, что смогу все записать, если отец заговорит со мной.

– Пожалуйста, прости меня, – сказала я, когда спустилась вниз.

Он отрешенно глядел на сад за окном. Через некоторое время повернулся и кивнул.

– Я тебя прощаю. Я знаю, ты действовала по недомыслию. Но больше никогда так не поступай, если не хочешь меня убить.

И я опять сбежала в свою комнату, но на этот раз улыбалась.

В нашем доме теперь спокойно, и я чувствую себя в каком-то смысле чище, потому что все записала. Я сейчас перечитаю, чтобы проверить, какой эффект производит текст, и, наверное, Майку покажу, когда он заберет нас с мессы. С другой стороны, есть вещи, о которых он не должен знать, пока мы не поженимся. Он все увидит, когда я поставлю точку. Придется переписать, прежде чем я это куда-нибудь пошлю – если вообще пошлю, – ведь я знаю, что усилия, затраченные на написание, не должны быть видны. А они, конечно, заметны: каждый раз, когда я колебалась в самом начале параграфа, на пере скапливались чернила, и слова выделяются на общем фоне. Они выглядят так, словно их вписал кто-то другой.

Запаковано

Лицо мальчика трепыхалось внутри полиэтиленового пакета. Пакет надувался и оседал, словно умирающее сердце, в ритме тяжелого и частого дыхания ребенка, чьи легкие, похоже, отказывались втягивать сгустившийся пар. Его глаза под полиэтиленом выглядели серыми провалами, полными тумана. Когда он в отчаянии разевал рот, пакет прилипал к лицу, влажный и тугой, делая его похожим на упакованную, еще не совсем дохлую рыбу.

Это не было лицо его сына. Спеша в актовый зал, Кларк яростно потряс головой, чтобы выкинуть из нее видение. Оно могло воплотиться в жизнь, но Питеру хватило сообразительности и силы, чтобы разорвать пакет камнем, прежде чем попытаться его снять. Он оказался сильнее, чем... Кларк поспешно тряхнул головой и вошел в зал. Нельзя отвлекаться. Питер выжил, но не благодаря виновнику случившегося.

Собравшиеся школьники вскочили на ноги и умолкли. Кларк двинулся по боковому проходу, и запоздалый стук откидных сидений походил на последние капли завершающегося ливня. Где-то посреди приглушенного хора нервных покашливаний кто-то шуршал полиэтиленом. Когда он с ними разберется, они побоятся дышать без разрешения. Сделав пять решительных шагов, он оказался на сцене. Коротко кивнул преподавателям и повернулся к ученикам.

– Сегодня кто-то надел мальчику на голову полиэтиленовый пакет, – сказал он. – Я думал, вы все понимаете, что пришли сюда, чтобы научиться быть мужчинами. Я думал, что даже те из вас, кто в академическом смысле не блистает, научились отличать хорошее от плохого. Очевидно, я был неправ. Что ж. Если вы ведете себя как дети, можете не сомневаться, что и к вам будут относиться так же.

Школьники зашевелились; раздался шелест пластика. Кларк услышал, как за его спиной некоторые учителя напряженно подались вперед. Пусть протестуют, если им так хочется. До той поры, пока он в этой школе главный, ему и устанавливать дисциплину.

– Вы все будете стоять молча, пока виновный не сознается.

Перед ним тянулись ряды голов над воротами зеленых форменных костюмов, становясь чем дальше, тем меньше. Ближе к середине зала он разглядел голову Питера. Совсем забыл удалить его, но было уже слишком поздно. В любом случае, мальчик выглядел не столько раздосадованным оплошностью, сколько смущенным отцовским поведением. Не подумал ли он, что Кларк так относится к ученикам просто потому, что Питер – его сын? Вовсе нет; три года назад Кларк использовал тот же прием, когда кто-то бросил петарду одному мальчику в капюшон дафлкота. Хотя правонарушитель так и не объявился, Кларк был доволен, зная, что наказал его вместе с остальными.

Головы напоминали бильярдные шары, разложенные на сукне. То и дело какая-нибудь начинала беспокойно покачиваться, но тут же замирала, стоило Кларку устремить на нее пристальный взгляд. Целыми рядами ученики переминались с ноги на ногу. Тихо шелестел пластик, отвлекая Кларка от размышлений.

– Похоже, виновник – не мужчина, а трус, – сказал он. – Ладно. Кто-то должен был увидеть, что он сделал, и знает, кто он такой. Ни один мужчина не станет защищать труса от заслуженного наказания. Не переживай, что твои товарищи будет тебя презирать из-за того, что ты его выдашь. Если они не восхитятся тем, что ты поступил как мужчина, они сами не мужчины.

Ряды голов тихонько, гипнотически покачивались. Кто-то из них наверняка видел, что случилось с Питером; видел того, кто беззвучно подбежал к нему со спины на игровом поле, накинул на голову пакет, туго закрутил вокруг шеи и затянул узлом сзади...

В глубине зала, где-то рядом с Питером, кто-то украдкой шуршал полиэтиленом. Неужели виновный насмехался над Кларком? Он похолодел от ярости. Изучил лица, выискивая признаки беспокойства, которое должны были испытывать ближайшие к источнику звука ученики, однако все они сохраняли демонстративное спокойствие, включая Питера. Итак, ему отказали даже в таком элементарном содействии. Ну ладно.

– Несомненно, кое-кто из вас решил, что это простой способ избежать уроков, – сказал Кларк. – Я тоже так думаю. Значит, начиная с завтрашнего дня вы все будете собираться здесь после занятий и стоять молча на протяжении часа. Так будет продолжаться до той поры, пока мы не найдем виновного. Пожалуйста, сегодня обязательно предупредите родителей. Можете идти.

Он направился в свой кабинет, не оглядываясь; самим своим поведением вынуждал сотрудников продолжать укрепление дисциплины. Но, не дойдя до кабинета, почувствовал нарастающую досаду. Он уже взялся за дверную ручку, когда понял, в чем проблема. Питер, должно быть, по-прежнему чувствует себя жертвой в квадрате.

По коридору гурьбой несся класс, громко выражая свое недовольство; увидев его, ученики поспешно замолчали.

– Генри Клегг, – сказал он. – Иди в третий «А» и скажи Питеру Кларку, чтобы немедленно пришел ко мне в кабинет.

Он вглядывался в лица проходящих мимо мальчишек в поисках тех, кто что-то скрывал. Потом осознал, что успел повернуть ручку и толкнуть дверь, однако она не поддалась. Внутри раздавался какой-то сухой шелест. Он навалился на дверь всем телом, и она распахнулась. Бумаги взметнулись со стола и опали. Кларк закрыл окно, которое оставил приоткрытым; через спортивную площадку к нему подкрадывался туман. Наверное, сквозняк шуршал документами.

Несколько минут спустя Питер постучался и вошел. Он замер перед столом Кларка, явно не уверенный в том, как обращаться к отцу. На самом деле, подумал Кларк, мальчику следовало бы в школе называть его «сэр»; не было причин, по которым Питер должен был проявлять к нему меньше уважения, чем любой другой ученик.

– Питер, ты же понимаешь, я не имел в виду, что ты должен оставаться после уроков, – сказал Кларк. – Надеюсь, это не вызовет трудностей в общении с приятелями. Но знай, что для них я не могу сделать исключение.

На миг показалось, что он оправдывается перед собственным сыном.

– Ладно, – сказал Питер. – Папа.

Кларк кивнул, давая понять, что сын может вернуться к занятиям, но тот стоял, как будто набираясь решимости что-то сказать.

– Что такое? – спросил Кларк. – Ты можешь говорить со мной свободно.

– Один из учеников... спросил мистера Элланда, имел ли ты право... оставить нас после уроков, и мистер Элланд ответил, что, по его мнению, нет.

– Спасибо, Питер. С мистером Элландом я поговорю позже. А тебе пока лучше вернуться на его урок.

Он проводил сына взглядом, а затем некоторое время смотрел на закрытую дверь. Ему бы хотелось, чтобы Питер гордился его поступком, но мальчик выглядел смущенным и весьма обеспокоенным. Возможно, вопрос стоило обсудить с Питером дома, но это нарушило бы установленное Кларком плавило, согласно которому школьные дела обсуждались с сыном только в школе. Он достаточно владел собой, чтобы не нарушать собственные заповеди без веских причин.

Внутреннюю дисциплину он с Элландом обсудит позже. Кларк сел за стол, чтобы набросать письмо родителям. Небрежность в ношении школьной формы. Сообразное чувство гордости. Школа – это сообщество. Верность – добродетель, которую необходимо воспитывать во что бы то ни стало. Сегодняшнее падение стандартов.

Шелест бумаги отвлек его. Он исправил вред, который причинил Питеру, с Элландом разберется позже, и все равно был раздосадован. Чем? Бумага зашуршала, подсказывая ответ. Притворяться было бесполезно.

Он знал, что именно напомнил этот звук.

Точно так же шуршал пакет, который Кларк когда-то надел Дереку на голову.

Разум заметался, подбрасывая события, более достойные того, чтобы о них помнить. Думать о Дереке было трудно и даже болезненно. Иногда казалось, что вся жизнь Кларка устроена таким образом, чтобы вынуждать его возвращаться мыслями к этой истории.

Всякий раз, когда он сдавал экзамен, кто-то неизменно шуршал бумагой у него за спиной. Никто другой этих звуков не слышал; как-то раз после такого экзамена он повздорил с мальчиком, сидевшим позади, но остальные бедолагу защитили. Осознав, что звук раздается у него в голове, рожденный напряжением чувств, Кларк стал перед экзаменами готовиться к тому, что услышит его; он прилагал усилия, чтобы его не замечать, и привык. Он знал, что другого выхода нет; он нес заслуженную кару.

Затем был школьный спектакль; худший из всех инцидентов, вызвавший наибольшее смущение. Едва начав работать преподавателем, он поставил пьесу на основе собственного сценария по мотивам Шекспира, полный решимости произвести впечатление на коллег. Но Макбет выскочил раньше времени на вересковую пустошь, потому что из-за кулис донесся такой звук, словно кто-то пытался надуть воздушный шар, тяжело и болезненно дыша. Кларк бросился на поиски, однако обнаружил лишь робкого, сбитого с толку мальчика подле громовой машины. Тем не менее, директор школы в финале аплодировал долго и энергично. В конце концов, поскольку его самого никто не винил, Кларк прекратил допрашивать учеников.

С той поры в карьерном смысле он превзошел собственные ожидания. Теперь, сидя за столом, Кларк расслабился; он не помнил, случалось ли ему чувствовать себя так спокойно наедине со своими воспоминаниями. Конечно, неприятные случаи бывали и позже. Как-то весенним вечером он сидел на скамейке в парке с приглашенной на свидание Эдной, и, отведя взгляд от умиротворенного зеленого заката, увидел застрявший среди ветвей надутый полиэтиленовый пакет. Сражаясь с легким ветерком, тот как будто тяжело дышал; потом начал вяло колыхаться. Кларк в смятении ринулся через лужайку, но не успел добежать до пакета – тот унесло во тьму среди деревьев, где он исчез, покачиваясь. На миг, смутно ощущая подступившую панику, он вспомнил безымянного мальчика, стоявшего рядом на групповом фото одноклассников – того, чье лицо выглядело размытым серым пятном. Эдна ни о чем не спросила, и он был рад забыть об этом инциденте. Но паника, выходит, притаилась среди воспоминаний.

Она походила на ужас, который Кларк испытывал в ожидании рождения Питера. Тот был поздним ребенком; могли возникнуть осложнения. Кларк терпел, пытался дышать равномерно, сдерживать эмоции; паника его караулила. Если в мире существовала справедливость, хотя бы Эдна должна была выжить. Он услышал за поворотом больничного коридора чьи-то быстрые шаги; деловитый шелест ткани – медсестра. Паника вынудила его застыть столбом; он понял, что звук несет смерть. Однако медсестра, наверное, свернула куда-то и из-за поворота так и не появилась. Вместо нее пришел врач и предложил Кларку взглянуть на жену и сына. Единственный раз в жизни он вынужден был умчаться в уборную, потому что его стошнило от облегчения.

И как если бы он вырвал то, что его мучило, паника больше не возвращалась. Но Дерек прятался где-то в закоулках его разума и ждал. Всякий раз, когда мысли касались воспоминания, оно пряталось глубже; случившееся казалось ему все более позорным и ужасным. Он так и не смог повстречаться со своим прошлым, не отводя взгляда.

Но почему бы не теперь? Кларк всмотрелся в бездны памяти, не дрогнув. С Питером разобрался, позже разберется с Элландом. Он чувствовал свою неопровержимую правоту, свою неспособность ошибаться. Он поступил бы несправедливо по отношению к себе, если бы не воспользовался такой возможностью.

Кларк подался вперед, будто проводил собеседование с собственной памятью. Он вынудил разум сосредоточиться на воспоминаниях, попытался расслабиться, внушить себе, что все хорошо. Бояться нечего, он в полной безопасности. Надо доверять собственному врожденному чувству справедливости; забыть о случившемся означало бы предать свои принципы. Кларк собрался с духом, зажмурился. В возрасте десяти лет он убил сверстника.

Они с Дереком играли в конце улицы, вблизи от заброшенной железнодорожной ветки. Они не должны были туда ходить, но родители редко это проверяли. Летнее солнце пыталось стряхнуть сажу, возносившуюся с дымом из заводских труб. Мальчики играли в космонавтов, вдохновленные смятой обложкой журнала, попавшейся среди мусора. А еще они нашли полиэтиленовый пакет.

Кларк надел его первым. Стоило вдохнуть, и полиэтилен окутывал уши, словно одеяло; собственное дыхание заглушало все прочие звуки, воздух внутри прилипающего к лицу пакета сделался одновременно удушливым и влажным. Затем Дерек забрал его себе.

Кларку он на самом деле не нравился и даже не был его настоящим другом. Дерек был пронырливым, хватал чужие игрушки, жестоко подшучивал над другими, а потом ныл, если ему отвечали той же монетой. Поступая неправильно, он пытался переложить вину на кого-то еще... но в тот день Кларку было совершенно не с кем поиграть. Они изображали космонавтов, гоняющихся за марсианами по пустынной поверхности Луны, но шлем Дерека все время слетал. Кларк затянул его потуже на затылке приятеля и аккуратно завязал.

Они бегали, пока Дерек не упал. Он лежал посреди мусора, брыкался и тянул за пакет, обвивший шею. Пакет то надувался, словно шар, то прилипал серой кожей. Его ногти тихо скрипели по полиэтилену; он издавал такие звуки, словно пытался откашляться. Когда Кларк наклонился, чтобы помочь, мальчик вслепую злобно его пнул. Взволнованный увиденным, рассерженный отпором, Кларк убежал. Осознав, что не понимает, куда бежать, запаниковал и сидел в уличном туалете несколько часов – еще долго после того, как затихли женские крики и уехала скорая помощь.

Хотя никто не знал, что они с Дереком были вместе, – сестра Дерека и ее парень должны были держать мальчика при себе, гуляя в парке, – Кларк на грани паники ждал, когда отец Дерека постучит в дверь. Но на следующий день мать сказала, что с Дереком приключился несчастный случай; его предупредили, чтобы он никогда не играл с полиэтиленовыми пакетами, и все. Много лет спустя, наблюдая за дракой, он решил, что этого недостаточно; родители слишком многих его одноклассников были недостаточно хороши для своих детей; тогда-то Кларк и понял, чем хочет заниматься. К тому времени он уже расслабился, прогнав тревогу в глубины подсознания.

Он позволил себе забыть, но сегодня тщился кого-то наказать за менее серьезное преступление.

Нет. Это совсем другое. Кто бы ни сыграл злую шутку с Питером, он, похоже, знал, что делает. Но Кларк в свои десять лет не понимал, что происходит с Дереком. Ему вообще не нужно было испытывать угрызений совести.

Убедив себя, что таковы факты, Кларк наконец-то вспомнил, почему их все же испытывал. Он сидел в сортире, слушал крики. Потихоньку его губы растягивались в коварной ухмылке. Так Дереку и надо. Для разнообразия жестоко подшутили над ним. И он не сможет дать сдачи. Обняв себя за плечи, Кларк раскачивался на толчке, негромко хихикая, и виновато вздрогнул, когда кто-то робко постучался и потревожил его.

Он присмотрелся к этому воспоминанию. Оно больше не заставляло его корчиться; в конце концов, он был всего лишь ребенком. Наконец-то сможет рассказать обо всем Эдне. Это его больше всего беспокоило тем вечером в парке: неправильно, что он не мог ей рассказать. Нарушенная справедливость омрачила их брак. Он широко улыбнулся.

– Я не понимал, что делаю, – проговорил вслух.

– Но теперь понимаешь, – раздался приглушенный голос за спиной.

Кларк вскочил на ноги. Он задремал. Позади него, конечно же, было только окно и неспешный туман. Он взглянул на часы. Надо поговорить с шестиклассниками об этике: он чувствовал, что эта тема доставит ему больше удовольствия, чем обычно. Закрывая за собой дверь, он заметил, как что-то шевельнулось в неясной гуще деревьев за спортивной площадкой, словно исчезающий след воспоминания: без сомнения, еще одно дерево.

Когда ученики снова расселись по местам, он подождал немного, надеясь, что они усомнятся в этичности оставления после уроков в соответствии с его приказом. У них должно хватить мужества спросить его об этом. Но они только молча смотрели на директора, и он начал обсуждать взаимосвязь между законами и моралью. Христианская страна. Долг человека перед обществом. Всеобщая обязанность содействовать законности. Отправление правосудия. Справедливость.

Расхаживая по проходам между партами, он вещал с растущим пылом, а потом случайно выглянул в окно. На опушке стоял мужчина в серо-коричневой бесформенной одежде. В почти угасшем солнечном свете его лицо казалось тусклым, черты – смазанными. Из-за теней или тумана казалось, что серая масса его лица трепещет.

Дворник прятался в дальнем нижнем углу окна, словно деталь, которую художник втиснул в картину в последний момент. Он делал вид, что пропалывает клумбы.

– Кто этот человек? – сердито вопросил Кларк. – Он не имеет права здесь находиться.

Но оказалось, что кроме дворника, никого нет.

Кларк попытался продолжить с того места, где прервался. Возраст, с которого человек несет ответственность: кажется, кто-то из учеников об этом спросил – он, вроде, слышал голос. Возраст наступления полной дееспособности. То, что не может быть использовано в качестве оправдания. Совесть нельзя заткнуть. Закон не освобождает от моральной ответственности. Нельзя страдать от чувства вины, не будучи виновным. Кто-то стоял за окном.

Когда Кларк резко повернулся, по какой-то причине – быть может, из-за нервного тика, от которого у него подергивалось веко – лицо мужчины приобрело цвет тумана и затряслось. Но стоило приглядеться, и на спортивной площадке не было никого, кроме тумана и сумерек, и все это сливалось в мрачный расплывчатый пейзаж, будто на утонувшей картине.

– Кто это был? – резко спросил Кларк. – Вы его видели?

– Мужчина, – сказал Пол Хаммонд, мальчик со сверхъестественным чутьем. – Выглядел так, словно с ним вот-вот случится припадок.

Больше никто ничего не заметил.

– Работай как следует! – крикнул Кларк дворнику. – Смотри в оба. Он скрылся вон там, за углом.

День пролетел незаметно; занятия в школе почти закончились. Директор подыскал фразу, которая стала бы итогом урока.

– Помните: тот, кто не в силах встретиться лицом к лицу со своей совестью, не имеет права зваться мужчиной.

На последних словах ему пришлось перекрикивать звонок.

Он направился в класс Элланда, мантия развевалась у него за спиной. Учитель беседовал с группой мальчиков.

– Когда закончите, пожалуйста, зайдите ко мне в кабинет, – сказал Кларк, встревая.

Ожидая в своем кабинете, он чувствовал себя спокойным, как расстилавшийся за окном туман. Вид напоминал тихий пруд; пруд, чья непроницаемая неподвижность скрывала глубины; неестественно тихий и непрозрачный пруд; пруд, из глубин которого поднималось нечто, готовое вот-вот всплыть на поверхность. Должно быть, дворник, который что-то ищет в тумане. Кларк сердито встряхнулся и повернулся, когда вошел Элланд.

– Вы ставите под сомнение мои полномочия перед своим классом?

– Не совсем, нет. Я ответил на заданный детьми вопрос.

– Не уклоняйтесь от сути. Вы прекрасно понимаете, о чем я. Я не допущу, чтобы дисциплина в моей школе была подорвана таким образом.

– Мальчики в этом возрасте отлично чувствуют лицемерие, знаете ли, – сказал учитель, пресекая нотации Кларка в зародыше. – Меня спросили, что я думаю. Я не умею убедительно лгать, и мне даже в голову не пришло, что вы захотите, чтобы я так поступил. Уверен, они сочли бы мою ложь неприятнее правды. И дисциплину это бы не улучшило, верно?

– Не надо меня допрашивать. Вы не понимаете, что сказали в присутствии моего сына? Для вас это ничего не значит?

– Но именно ваш сын спросил, что я думаю.

Кларк уставился на него, надеясь уловить признаки лжи. В конце концов пришлось отпустить учителя на все четыре стороны.

– Продолжим завтра, – заявил директор, не вдаваясь в подробности. Элланд говорил правду и был явно удивлен этим выяснением отношений. Но это означало, что Питер солгал отцу.

Кларк бросил черновик письма в свой портфель. Нельзя терять ни минуты. Он должен немедленно отправиться вслед за Питером домой и наставить мальчика на путь истинный. Ребенок, способный на одну ложь, способен и на многие другие.

Где-то в лабиринте коридоров кричали мальчики, и деревянное эхо их шагов затихало. У двери в туман Кларк заколебался. Возможно, Питеру было трудно разговаривать с ним в школе. Он снова спросит его об этом инциденте дома, чтобы дать последний шанс. Не исключено, отчасти Кларк сам виноват, раз не объяснил, как сыну следует общаться с ним в школе. Он должен был убедиться, что Эдна, нежная и тревожная, не вмешается. Он настоит, чтобы она оставила их наедине.

Туман делал вид, что расступается перед его решительным шагом. Теперь это был по-настоящему густой туман, а не дымка: деревья вырастали из него, черные и блестящие, а затем снова рассеивались. Одно дерево зашелестело, когда Кларк проходил мимо. Но ведь на нем не было листьев? У Кларка не было времени вернуться и проверить. Должно быть, это шум проволочной сетки вокруг ствола, приглушенный и искаженный туманом.

Дом был в полумиле, путь к нему пролегал по трем широким улицам. Питер, должно быть, уже добрался туда с группой друзей; Кларк надеялся, что он не пригласил их зайти. Не важно; они наверняка уйдут, увидев директора.

Автобусы ползли по двустороннему шоссе, их двигатели звучали приглушенно и хрипло. В тумане проступил набросок фонарного столба, овеществился, потемнел; и еще один, и еще. На еле видимой разделительной полосе раздавался слабый, но назойливый шелест, как будто бредущий за Кларком по пятам. Эту улицу всегда плохо убирали. Но не было ветра, который мог бы всколыхнуть мусор и вызвать звук, терпеливо и целеустремленно крадущийся за ним, вырывавшийся вперед при каждой остановке, делавшийся все громче. Кларк вздрогнул, когда совсем рядом возникло нечто темное, но это была машина. Должно быть, именно она потревожила мусор на дороге. Он пропустил автомобиль, и шум колес затих где-то впереди.

По мере приближения ко второй улице белый яркий свет ртутных ламп постепенно смешался с более теплым оранжевым сиянием натриевых фонарей, выделявшимся в холодном тумане. Машины катили мимо, словно безмолвные катафалки. Туман впитал натриевое свечение и окутал Кларка плотным оранжевым слоем, он как будто угодил в колышущийся на ветру мешок. Почувствовал, что задыхается. Ну да, господи боже. Туман забил его легкие. Скоро он будет дома.

Кларк свернул на третью улицу, где и располагался его дом. Оранжевый мешок скользил вместе с ним по-над белеющим тротуаром. Туман казался слишком густым, почти жидким, и фонарные столбы медленно выплывали из него, оставляя за собой оранжевые полосы. Шагая в гнетущей тишине, Кларк понял, что не встретил по пути ни души. Внезапно он обрадовался: увидел, как впереди вынырнул темный силуэт, с которого струился туман; навстречу ринулось пустое лицо. Но нет, Кларку померещилось. Он был у своего дома.

Пока он возился с ключами, ближайший уличный фонарь сверкнул через прореху в беспокойном тумане. Лампа была очень яркой, ее свет проникал сквозь плотные занавески, которые Эдна повесила в передних комнатах; у подножия фонаря стоял человек. Он был одет как бродяга, в древние лохмотья, и лицо в оранжевом свете тускло блестело, как бронза. Кларк бросил на него косой взгляд, не прерывая поиски ускользающих ключей, и заметил, что у чужака как будто нет лица, лишь блестящая, почти неподвижная поверхность. Он обернулся, вытаращил глаза на тротуар, но там оказалось пусто. Туман, который, наверное, и скрыл лицо бродяги, снова сомкнулся.

Свет горел только в одной комнате: кухне, расположенной в дальнем конце коридора. Наверное, Эдна и Питер были там. В доме царила тишина, значит, мальчик не пригласил своих приятелей. Кларк закрыл входную дверь, радуясь, что ему больше не придется видеть всюду один лишь туман, и поспешил по коридору. Он сделал три шага и почувствовал под ногами что-то скользкое. Пригляделся в слабом свете, падавшем из кухни. Это оказался полиэтиленовый пакет.

Мгновение спустя – в голове что-то как будто сжалось и потемнело, когда он поспешно выпрямился, – Кларк понял, что это один из пакетов, в которых его жена хранила продукты. Несколько таких же были разбросаны по всей прихожей. Наверное, выронила их случайно, не заметила. Он ринулся по коридору на свет, к тихой кухне. Там оказалось пусто.

Он начал звать Эдну и Питера, бегая по дому, поскальзываясь на разбросанных пакетах, и ушиб плечо о стену. Распахнул дверь столовой, но, хотя от его резких движений фарфоровый сервиз зазвенел, внутри было пусто. Он ринулся дальше, спотыкаясь, и распахнул настежь дверь гостиной. В комнату проникало слабое оранжевое свечение. Он рассеянно шарил рукой в поисках выключателя, когда заметил Эдну и Питера, которые сидели и ждали его в темноте. Их головы поблескивали.

Спустя очень долгое время он включил свет.

И сразу же выключил. Он увидел достаточно; он увидел их разинутые рты, затянутые пластиком. Сознание отказалось увидеть их глаза. Он стоял в оранжевой темноте, вглядываясь в неподвижные фигуры. Когда же издал звук, тот разнесся по всему дому.

Наконец Кларк, спотыкаясь, вышел в прихожую. Идти ему было больше некуда. Он понял, что момент настал. В освещенном дверном проеме кухни маячил силуэт: мужчина, расплывчатый, как туман, и очень худой. Его окоченевшие руки судорожно поднялись, возможно, превозмогая боль, а возможно, он наслаждался моментом. Существо взглянуло на Кларка серыми пятнами глаз, а потом с тихим шелестом обнажило голову.

Призыв

Тед осторожно открыл калитку; может, она его не заметит. Но едва ступил на дорожку, как она разогнулась в саду и сказала, со смутным упреком помахав пучком сорняков:

– Вот ты где. Тебя спрашивал молодой человек.

Наверное, Кен, по поводу их отпуска.

– Спасибо, миссис Дейм, – сказал он и поспешил прочь.

– Зови меня Сесили. – Она говорила это каждый раз, когда видела его. – Я спросила мистера Меллора, можно ли посадить цветы. Мне не хватает ярких красок. Если тебе что-то нужно, нет смысла ждать, пока кто-то другой все сделает, – сказала она, пиная заросли высокой травы.

– Это точно. – Теперь он не мог удрать: кошки из квартиры на первом этаже обвились вокруг ног, будто страстные меховые боа.

Она кинула сорняки в кучу и вытерла лоб.

– Жарища-то какая. Хоть бы ветерок подул. Впрочем, пройдет совсем немного времени, и начнем сетовать на холод. Нам вечно что-то не нравится, да?

«Мне бы понравилось, – подумал Тед, – заткнись ты хоть на пару минут». Он открыл рот, собираясь сказать, что ему пора, а кошачий прилив у ног все продолжался.

– Что ж, пожалуй, я тебя отпущу. Ты, наверное, спешишь продолжить свои изыскания. – Но ее пристальный взгляд пригвоздил его к месту. – Я это уже говорила и еще скажу. Ты напоминаешь мне моего сына.

О нет, подумал он. Господи, только не надо опять рассказывать эти байки. Она выпрямила жилистое тело, сцепив руки за спиной, как ребенок, который собирается прочитать стишок на публику.

– Он всегда был погружен в свои книги и вечно опаздывал к ужину. Они с отцом сидели где-нибудь, закинув ноги повыше и сунув нос в книгу. Вечно одна и та же песня: дай дочитать главу. А когда его отец умер, дела пошли совсем плохо.

Кошки мягко шныряли у ног Теда, птицы вспархивали, хлопая крыльями, с деревьев на разделительной полосе улицы с двусторонним движением, а она все продолжала.

– Он сидел и читал эти, как их, «Поминки по Финиану», а я, так уж вышло, знала, что в этой книге нет глав. Не понимаю, как можно тратить время на подобную белиберду. И он такой: простой дай мне дочитать главу! А ужин в это время остывал. Я так рассердилась, что схватила профитроль и швырнула в него. Я не хотела попасть в книгу, но он сказал, что хотела, и под этим предлогом ушел из дома.

В прошлый раз вместо профитроли была целая тарелка тостов с тушеной фасолью.

– Ну, э-э, – пробормотал Тед, стряхивая котенка с лодыжки. – Я вас от работы отвлекаю.

Поднимаясь по лестнице, он с каждым скрипом дерева раздражался все сильнее. Да, разумеется, ей было одиноко, она хотела с кем-нибудь поболтать. Но ему надо работать. А вообще ничего удивительного, что эта женщина одинока. Мало кто вытерпел бы ее достаточно долго.

В квартире его ждало эссе, но писать не хотелось. Он выругался: по дороге домой обещал себе, что сядет и напишет. Попытался позвонить Кену, но спаренная линия была занята – две женщины обсуждали недомогания друг друга.

Он открыл окно. Цветы в графине на подоконнике завяли, и он выбросил их в кучу сорняков двумя этажами ниже. Миссис Дейм нигде не было видно. Через некоторое время он услышал, как она поднимается, дыша чуть со свистом. На мгновение испугался, что она постучит и захочет напроситься на беседу. Но свистящее дыхание стихло наверху, и вскоре он услышал ее шаги над головой.

Эссе лежало на столе в окружении текстов. «Фильмы Батчера: история структуралиста». «Les Films „Z+“ de BUTCHER et ses amis» ^[20]. «Условности британского кинематографа категории B и фирменный стиль Монтгомери Талли: проблема в стадии расшифровки». Выбрав кино в качестве специализации, он думал, что будет наслаждаться исследованиями. Что ж, по крайней мере, в следующем семестре Хичкок, он эту тему предвкушал.

Последняя написанная строка терпеливо ждала. «Традиции местных репертуарных театров, отраженные в британском кинематографе категории B...» Ну и как он собирался продолжить? Фраза слишком нравилась, чтобы ее вычеркнуть. Он устремил на страницу рассеянный взгляд. Потом наконец встал. Может, если узнает, чего хотел Кен, сможет дописать эссе.

Подняв трубку, услышал голос миссис Дейм:

– Он сказал, что я отвлекаю его от чтения. Он мне это заявил, сидя с задранными ногами.

Господи, нет! Теперь он ни за что не дозвонится. Она откладывала телефонные разговоры до вечера, когда звонки обходились дешевле, и могла болтать часами. Он швырнул трубку на рычаг, прежде чем успел издать звук, который так и рвался из груди. Ее голос – бормотание, проникавшее сквозь потолок и открытое окно – на миг запнулся, потом зазвучал с новой силой. Время от времени слова или фразы были отчетливыми и привлекали внимание, заставляли напрячь слух.

Он понял, что не сможет писать, если не отправится со всеми рабочими материалами в библиотеку, а она была в миле от дома. Но, конечно, он мог читать. Он уставился на «Les Films „Z+“», мысленно переводя с того места, на котором остановился ранее. «При жесточайших ограничениях бюджета эти проблески воображения подобны торжеству природы. Можно понять, какой восторг испытывает натуралист, обнаружив одинокий цветок посреди камней, казавшихся бесплодными». Но в небе собирались тучи, и в комнате становилось все темнее. Пока он вглядывался в текст, голос миссис Дейм впихивал в перевод посторонние слова. «Вспомните также момент (один из самых красивых во всем британском кинематографе) в „Мастере шпионажа“, когда Джейн Терберн в конце концов обнаруживает, что ее подозрения в отношении Стивена Мюррея беспочвенны. Режиссура и актерская игра – незримый костяк сценария. Такая простота и прямота – истинный профитроль».

– Господи! – он с силой отодвинул стул, и тот заскрежетал по половицам.

Ее бормотание просачивалось в комнату, слова формировались и рассеивались. Из-за жары он чувствовал себя вялым и неуклюжим, густые сумерки вынуждали напрягать глаза. Он подошел к окну, чтобы подышать и успокоиться.

У окна ее голос затих. Возможно, благодаря собеседнику. Тишина мягко коснулась его, словно залетевший в комнату ветерок. Сгущающееся небо менялось медленно, почти незаметно. Деревья вдоль проезжей части застыли в напряженных позах, едва заметно подрагивая. Яма, раскинувшаяся на дороге, была пуста и безмолвна, окружена бездействующими сигнальными лампами. Тед оперся локтями о подоконник.

Тишина, однако, не успокаивала. Она была неестественной, результатом избытка совпадений; она не могла длиться долго. Он весь извелся, ожидая, когда она прекратится. С высоты наползала черная рваная масса, закрывая половину неба. Она как будто стискивала тишину. Тед – несомненно, из-за того, что был на взводе – чувствовал себя так, словно и за ним кто-то наблюдал. Хрупкая и напряженная тишина напоминала молчание леса, предупреждающее о близости хищника.

Тед вздрогнул. Настойчивое бормотание миссис Дейм зазвучало вновь. Оно ужасно раздражало. Даже если закрыть окно, заперев самого себя в ловушке жары, в квартире не найти места, где можно было бы укрыться от ее голоса. Тед начал громко ругаться: «Мать твою за ногу...» Перечислил все сексуальные, религиозные и копрологические непристойности, какие только смог вспомнить, и удивился собственному словарному запасу.

Когда наконец Тед замолчал, то услышал голос миссис Дейм, который знай себе звучал. У него сдавило грудь – возможно, поскольку он сдерживал вопль ярости. Все вокруг, казалось, неуловимо изменилось к худшему. За деревьями, растущими на разделительной полосе, виднелись мрачные дома, грозно светящиеся под нависшим темным небом. Вокруг ямы на дороге маячили тусклые красные пятна; угрюмо мерцающая листва казалась парализованной. Зловещее бормотание города, слабое, но в то же время вездесущее, объяло Теда. Он все сильнее ощущал, что за ним наблюдают. Он винил в своих ощущениях ее голос.

– Хочу, чтобы что-нибудь заставило тебя заткнуться на некоторое время! – сказал он во весь голос и начал отворачиваться.

Что-то его остановило. Тишина подступила, сделавшись более гнетущей, и как будто в самом деле заглушила голос миссис Дейм. Все вокруг озарилось зловещим светом. Нечто темное и громадное зависло в небесах. Черная масса облаков преобразилась; теперь это была колоссальная, источающая вялые струйки дыма голова. Ее глазные яблоки, разнокалиберные и испачканные в саже, сонно шевелились; кривые зубы удлинились и растворились в рваной ухмылке. По мере того, как масса постепенно расползалась на сером фоне, улыбка делалась все шире, а «голова» как будто склонялась к Теду. Под ее натиском комната наполнялась тьмой.

Тед отпрянул и увидел, что с подоконника падает графин. Должно быть, сам его задел. Странно, что не почувствовал. Он подхватил графин и поставил его на прежнее место. Неудивительно, что ничего не почувствовал, неудивительно, что воображение так разыгралось: бормотание миссис Дейм победило.

Когда Тед включил свет, он показался тусклым, словно комнату затянуло дымом. Тьма давала о себе знать, как и ощущение, что за ним наблюдают. С него хватит. Бессмысленно и пытаться работать. Еще один вечер коту под хвост. Он сердито затопал вниз по лестнице, полный решимости расслабиться. Снаружи над головой плыли тучи, по-прежнему не желая пролиться дождем.

Кена не было ни в одном из пабов: ни в «Филармонии», ни в «О’Коннерс», ни в «Грейпс», ни в «Огастусе Джоне». Тед совсем отчаялся и приуныл. Он должен был позаботиться о том, чтобы этот отпуск состоялся. Через три дня они с Кеном собирались уехать на длинные выходные, если у них вообще что-то получится. Он был уверен, что всего несколько дней отдыха от миссис Дейм позволят наверстать упущенное. Ему удалось поболтать и поиграть в бильярд. В помещении становилось все больше студентов, клубы дыма сгущались и оседали. Его опустевшие кружки собирались на столе.

Когда Тед наконец приплелся домой с импровизированной вечеринки, свет в комнате миссис Дейм не горел. Это зрелище взбодрило его. Возможно, теперь он сможет писать. А может, и нет, подумал он, посмеиваясь над своей хмельной неуклюжестью, пока возился с сандалиями.

Графин привлек внимание. Внутри на дне виднелось что-то темное, маленькое. Тед поднял оконную раму в надежде, что подует ветерок, затем осмотрел графин. Граненое стекло мешало рассмотреть предмет не хуже, чем пивной хмель. Он не мог разобрать, что это. Комок сажи, подвижная лужица мутной жидкости, мертвый жук? Ну конечно, утром разберется. Сандалии шлепали по половицам, как у ребенка, который не научился их застегивать. Наконец-то разувшись, Тед скользнул в постель.

Его разбудил грохот. Он встал, соблюдая осторожность, и принял две таблетки аспирина. Через некоторое время грохот утих, но не до конца – он доносился снаружи, с дороги. Тед выглянул из окна, зажимая уши ладонями. Рабочий с отбойным молотком потихоньку расширял дыру в дорожном полотне, продвигаясь в его сторону.

Он болезненно прищурился на графин. И все-таки, что же в нем застряло? Граненое стекло не давало рассмотреть. Пока он вертел сосуд в руках, штуковина то увеличивалась в размерах, то двигалась сама по себе; у нее как будто имелись длинные щупальца или ножки. Но когда Тед заглядывал в стеклянное горлышко, графин выглядел пустым, и если он его тряс и переворачивал, ничего не звякало и не выпадало. Возможно, когда он сбил графин с подоконника, тот треснул, что и привело к появлению странного изъяна. Тед понадеялся, что ошибся; он нашел этот графин, почерневший от грязи, в лавке старьевщика неподалеку, почистил и очень им гордился. Возможно, думал он, однажды найдется, что разливать. С такой соседкой этажом выше немудрено спиться.

Он поспешил на занятия и весь фильм силился не заснуть. Монохромные фигуры вставали в позы и читали свои реплики. С таким же успехом Тед мог сидеть с закрытыми глазами. Пока что он слушал, как героиня пересказывает фабулу. Одну сцену она пропустила... нет, он сам пропустил, потому что ненадолго отключился. Он моргнул, глядя на живую картину, затем его веки снова сомкнулись; ну хоть чуточку покоя, пожалуйста. Проснулся, когда звучала музыка и на экране появились титры: КОНЕЦ.

Позже студенты аплодировали его неподдельной реакции.

По крайней мере, удалось связаться с Кеном, который забрал свою палатку и спальные мешки у того, кому дал их взаймы. Он заедет за Тедом в своем фургоне. Тед расслабился. Теперь ничто в квартире – даже миссис Дейм – не вывело бы его из равновесия.

Приближаясь к дому, он ее услышал издалека и криво ухмыльнулся. Теперь она не так сильно раздражала. Она пригласила кого-то на чай; он слышал деликатное позвякивание ложек о фарфор. Вечер становился прохладным, и он закрыл окно. Голоса проникали сквозь потолок; время от времени подруга миссис Дейм пронзительно тараторила, пытаясь взять верх над хозяйкой, но та легко ее осаживала и рассказывала очередную байку. Тед со смехом подумал, что пусть уж лучше она издевается над подругой, чем над ним. Вернулся к своему эссе и быстро написал несколько страниц.

Позже запасы терпения начали подходить к концу. Если она его разбудит, на снисхождение пусть не рассчитывает. Когда он лег спать, ночь показалась гнетущей и напряженной, будто снаружи висели низкие, наэлектризованные тучи, хотя на самом деле небо было ясным. Он чувствовал беспокойство и раздражение, но в конце концов заснул... и да, миссис Дейм его разбудила. По интонациям он понял, что она говорила, почти кричала, во сне. Возможно, тоже ощущала напряжение тьмы. Неужели эта женщина, думал Тед, вглядываясь во мрак, даже во сне не может заткнуться?

Лежа на боку, он видел рожденную светом уличных фонарей, искаженную и призрачную тень графина на встроенном шкафу. Она шевелилась. Нет, что-то темное выбиралось из акварельных очертаний горлышка. Тед резко повернул голову. Какое-то насекомое или паук вылезало наружу; он увидел, как длинные ножки подергиваются на стеклянном краешке. Понадеялся, что оно покинет комнату через щель под не до конца опущенной оконной рамой. А вот если бы это оказался джинн, вылезающий из бутылки, он мог бы заставить миссис Дейм замолчать... Тед закрыл глаза, пытаясь задремать, пока не проснулся окончательно, и с трудом отыскал положение, в котором перестала болеть изнывающая от мышечного спазма шея.

Его разбудил крик. Какая-то кошка на первом этаже? Он лежал, согревшись под одеялом, и пытался не обращать внимания, но участившееся сердцебиение не давало снова заснуть. Колокол пробил два часа. Следующий крик прозвучал громче. Сердце бешено заколотилось, теперь Тед понимал, что это миссис Дейм кричит во сне. Неужели даже ночной кошмар не заставит ее притихнуть? С таким же успехом он мог бы оказаться с ней в одной постели. Боже упаси. Теперь она стонала; приглушенные звуки напоминали вокальные упражнения. Через некоторое время они его убаюкали, и он заснул.

Господь милосердный, это еще что? Тед решительно отказался открывать глаза. Наверное, уже рассвело, потому что свет просачивался под веки.

Вскоре звук повторился: тихий скрип когтей по стеклу. Точно кошка... они часто появлялись на подоконнике, мохнатые тени, вытирающие оконное стекло. Тед вздохнул. Осталось лишь послушать колыбельную, которую сыграет духовой оркестр. Он укрылся одеялом с головой.

Графин покачивался. Нечто пыталось протиснуться обратно в стеклянное горлышко. Лапки копошились, царапая стекло, вжимая раздувшееся тело внутрь. Но оно не помещалось в просвет. Графин перевернулся, упал и разбился. Тед проснулся с судорожным вдохом и выскочил из постели.

Сосуд разлетелся на осколки. У Теда было такое ощущение, будто с его головой приключилось то же самое. Он сел на кровать, попытался успокоиться. Мелькнувшее насекомое, звук кошачьих когтей, падение – вот что было причиной его сна, который, наверное, длился всего секунду перед пробуждением. Возможно, вчера он был невнимателен, когда ставил графин на место. В голове звучал хаотичный грохот, сердце не унималось. Взглянув на потолок, он почувствовал себя немного лучше. Это все соседка виновата.

На лекции рассматривалась тема недопонимания в фильмах Батчера. У Теда зудели глаза. Полный сил и рвения лектор излагал свои умные мысли нудным тоном. Недопонимания. Куда ни взглянешь, одна и та же тема. Вновь старое знакомое недопонимание. Когда Тед наконец-то отправился домой, в его отупевшем разуме царил штиль. Сегодня он собирался лечь спать пораньше.

Если, конечно, соседка позволит ему заснуть. Что ж, сегодня он сам разбудит ее, если понадобится. Она не имела права не давать другим людям спать, если сама имела проблемы со сном. Приближаясь к дому, он ее не увидел, и это воодушевляло. Какая-то старушка, ковылявшая по тропинке, остановилась, чтобы опустить на землю сумку с покупками и передохнуть.

– Я вам помогу, – сказал Тед, и она обернулась. Это была миссис Дейм.

Ему удалось замаскировать свой удивленный вздох под кашель. Однажды он уже видел ее больной и бледной, когда она споткнулась на лестнице. Но сейчас соседка впервые выглядела старой. Сутулой, со складками кожи; она массировала лодыжки, которые явно болели.

– Спасибо, – сказала миссис Дейм, когда Тед поднял сумку с покупками. Похоже, она с трудом узнала его.

– Вам что-нибудь нужно? – потрясенно спросил он.

Она ответила слабой улыбкой. Ее лицо походило на подтаявшую восковую маску.

– Нет, спасибо. Со мной все хорошо.

Это было непостижимо, и все же ему захотелось, чтобы она была более разговорчивой.

– Вы были у врача?

– Он мне не нужен, – в ее голосе промелькнул отголосок былой жизнерадостности. – Его и так донимают всякие старые мумии, только меня не хватало. Ноги немного отдохнут, и все будет хорошо.

Тед донес ее сумку до двери. Он чувствовал смутные угрызения совести: теперь у него будет немного покоя... но, боже милостивый, ведь не из-за него же она заболела? Так или иначе, ему стало неловко, когда, спускаясь, он встретил ее на лестничной площадке.

– Спасибо, – сказала миссис Дейм и продолжила медленно ковылять наверх.

Тед нервно улыбнулся, покраснел, сам не зная, почему, и скрылся в своей квартире.

Позже он принес домой свой ужин. Когда ел карри из пластикового контейнера, ему стало не по себе. Город тихо погружался в вечернюю атмосферу; несколько мальчишек перекрикивались на футбольном поле, мимо проносились редкие машины, но это были не те звуки, которые он хотел услышать. Он с раздражением и тревогой ждал голоса миссис Дейм.

С ней все будет в порядке. Она же поправилась после того, как упала на лестнице. А может, и не будет – в конце концов, соседка старела. В любом случае, он ничего не мог поделать. Вымыл вилку и вернулся к эссе. Глаза как будто превратились в тлеющие угли.

«Взаимозаменяемые личности многих британских актеров из фильмов категории B...» – написал он. Белая страница сверкала, веко дергалось от тика. Комната вокруг колыхалась в унисон, и что-то прошмыгнуло по платяному шкафу. Когда Тед оглянулся, то услышал лишь шум машины, выезжающей из переулка напротив. Наверное, причина в этом: свет автомобильных фар отбрасывал на шкаф тень от ветвей, словно множество длинных быстрых ног.

Тед кое-как закончил фразу. «Некоторые актеры действительно подражают звездам, и это производит эффект». Тишина отвлекала, как будто кто-то наблюдал с молчаливым упреком; его глаза казались горячими и опухшими. Какой эффект? В чем его упрекали? Он вздохнул и надел колпачок на авторучку. По крайней мере, завтра в отпуск. Бессмысленно заставлять себя писать сейчас, когда он только и мог, что прислушиваться, не раздастся ли голос миссис Дейм.

Позже он услышал ее, когда поднялся наверх в уборную; на его этаже таковой не было. Под лампочкой без абажура голые пыльные ступени выглядели старо и уныло. Поднимаясь, он услышал звук, похожий на завывание ветра в щели. Только достигнув верхней площадки, он понял, что звук состоял из слов – и это был голос соседки.

– Отпусти мои ноги, – робко умоляла она. – Отпусти сейчас же.

Звучало невнятно, как будто она была пьяна. Миссис Дейм разговаривала во сне, вот почему звук такой странный. Он услышал громкий храп, затем наступила тишина. Вскоре ее голос зазвучал снова. Что она теперь говорила? Он на цыпочках пересек лестничную площадку и осторожно наклонился к ее двери.

Когда его ухо коснулось дверной панели, он услышал что-то за дверью. Она упала с кровати? Определенно, упало что-то большое и мягкое, а потом как будто затопотало по ковру. На выключателе сработал таймер, и Тед ослеп во тьме.

Миг спустя он услышал соседку снова.

– Отпусти сейчас же, – простонала она, – отпусти...

С ней все в порядке, она просто сбросила что-то с кровати – вероятно, покрывало. Если он постучит, то просто ее разбудит. Тед нащупал во мраке выключатель. Позади раздался невнятный стон.

Вернувшись в свою квартиру, Тед обнаружил, что продолжает слышать ее голос: еле уловимый, невнятный, то нарастающий, то убывающий. Это неприятно напомнило звук, который издает муха, обреченная стать пищей паука. Ночь вдруг показалась очень холодной. Он закрыл окно и наполнил грелку горячей водой. Голос соседки сдавленно шелестел наверху.

Вероятно, именно это неприятное сходство и привело к тому, что когда сон наконец-то им овладел, приснилось Теду нечто весьма странное. Что-то тихо и назойливо стучало в окно. Он неохотно повернул голову. В предрассветных сумерках все вокруг казалось окутанным дымкой, но он сумел различить нечто большое и темное, висевшее за оконным стеклом, неспешно покачиваясь, то и дело ударяясь о него. Это был кокон с увядшим лицом; лицо принадлежало миссис Дейм, но у него появилась густая седая борода. Нет, не борода – паутина заполняла ее дряблый рот, словно зияющую щель. Ее лицо болталось за окном, ее тащили куда-то наверх. Тед попытался проснуться, но его затянуло в глубины сна, серые и смутные, как рассвет.

В конце концов его разбудил отбойный молоток. Тед лежал, вспотев и запутавшись в одеяле. Солнечный свет заливал комнату, в которой было очень жарко. Сон растаял – медленно, слишком медленно. Он лежал, наслаждаясь светом. Потом занялся выуживанием упавшей грелки из-под кровати. Он был неимоверно рад проснуться – и давно пора, он проспал. Скоро должен приехать Кен.

Тед открыл окна и быстро съел свой завтрак. В квартире наверху стояла тишина, насколько он мог об этом судить под грохот отбойного молотка. Может, подняться и постучать? Но тогда ему не удастся избежать беседы, а ведь надо готовиться к поездке. Подруги за ней присмотрят, если она нуждается в помощи. Он может и заглянуть, если останется время до приезда Кена.

Тед торопливо прошелся по квартире, проверяя, все ли вилки выдернуты из розеток, все ли выключено. Его внимание привлекло пространство между встроенным шкафом и потолком. Там царили сумерки, однако в глубине, у самой стены, виднелось что-то большое и темное. Давно пора заняться уборкой. Внизу, на улице, раздался звук клаксона. Прибыл Кен в своем фургоне.

Тед закрыл окно и схватил свой битком набитый рюкзак. Дорожные рабочие подобрались к дому вплотную; когда он захлопнул дверь квартиры и толкнул ее, проверяя, грохот стоял такой, словно отбойный молоток работал прямо в комнате. Звук, напоминающий быстрый топот, наверняка возник из-за того, что от инструмента половицы вибрировали.

Фургон Кена влился в воскресный утренний поток машин, нырнул в туннель Мерси и направился в Северный Уэльс. До вторника ни у Кена, ни у Теда не было лекций. Они дышали свежим воздухом, гуляли и взбирались на возвышенности; выпивали и возвращались в свою палатку с песнями. Над ними сверкали горы и звезды, далекие и холодные.

Вернувшись в Ливерпуль в понедельник вечером, оба умирали от голода. Поужинали в шашлычной. Заведение О’Коннора находилось в другом конце квартала; они вошли, и друзья их радостно приветствовали. Бармену удалось их выставить лишь через несколько часов.

– Если ты сядешь за руль, я пойду пешком, – заявил Тед Кену, пытаясь удержать качающуюся витрину.

Он отправился домой своим ходом, петляя из стороны в сторону по переулкам. В лунном свете в вышине поблескивал ступенчатый силуэт колоссального Англиканского собора, возведенного из гладкого красного песчаника; неподалеку раздавался звон бьющегося стекла, крики, вопли. Обрывки улиц вели к реке. Вдоль Принсес-роуд деревья и фонарные столбы стояли, не шевелясь; Тед попытался им подражать, но не сумел. Угол наклона гнал его вперед, домой, почти бегом. Он не помнил, когда в последний раз так напивался; да уж, хватил лишку этим вечером. За окном миссис Дейм было темно и тихо. Наверное, она спала.

Его квартиру заполнило безмолвие. Оно казалось безжизненным, а само обиталище – неприветливым: голые доски пола, покрашенные предыдущим жильцом стены. Тед, конечно, совершенно не жаждал услышать голос соседки. Когда вошел в главную комнату, что-то зашуршало: листочек среди книг на столе. Там было написано, что некоторые актеры действительно подражают звездам, что иногда производит эффект. Какой эффект? Неважно. Завтра допишет.

Тед уставился на смятую постель. Вернулся домой, а тут бардак. Впрочем, в тот момент он чувствовал себя так, что заснуть мог где угодно. Туннель из спутанного постельного белья казался теплее, чем остывшая квартира. «Некоторые актеры действительно подражают». Эта фраза не давала ему покоя, как мелодия, окончания которой он не мог вспомнить. Да ну ее. Почистить зубы, умыться, и в постель.

Он открыл кухонную дверь пошире и услышал, как что-то отодвигается от нее, тихо шурша. Шуршание еще не стихло, когда он нащупал выключатель: пара мотыльков и несколько крупных мух, все засохшие. Что ж, наступил сезон пауков, но ему хотелось, чтобы пауки убирали за собой.

Наклонился, чтобы взять совок для мусора, и нахмурился. Под окном лежала россыпь мелких косточек, то ли мышиных, то ли птичьих. Ну конечно, он забыл закрыть кухонное окно перед отъездом. Должно быть, одна из кошек с первого этажа проскользнула внутрь; вероятно, из-за нее и завелись насекомые.

В трубах забулькало, заскрипело. Чихающий кран выдал порцию ледяной воды, и Тед, плеснув ею себе в лицо, охнул. Когда вытер глаза, на вершине встроенного шкафа мелькнула тень. Загрохотала дверца гардероба, следом за ней – половицы в главной комнате. Просто свет фар пробился сквозь ветви, просто дом вибрирует из-за проехавшей машины. «Некоторые актеры действительно».

Тед прошлепал по холодным доскам и выключил свет, забрался в постель. Боже, она была не такой уж теплой; он поджал пальцы на ногах. И, черт возьми, забыл вытащить грелку, оставшуюся в кровати с прошлой недели. Чувствовал, как она натягивает пододеяльник, запутавшись в нем, как в мешке, и свисая с матраса. Он попытался подцепить ее пальцами ног, но не дотянулся. По крайней мере, она не охладит ему ступни.

Кровать мягко покачивалась, будто плыла по морю пива. «Некоторые актеры...» Ох, да сколько можно! Он сердито обвел комнату взглядом, чтобы утомить глаза. Она слабо светилась в лунном свете, словно покрытая фосфоресцирующей краской. Он уставился на мерцающий шкаф, на темную щель наверху. Что там, в глубине? Должно быть, собралась пыль, и ее надо бы вычистить, но она выглядела такой же серебристой, как лунный свет, который, наверное, и породил этот эффект. Скопление пыли походило на тельце, чья голова пряталась в тени, а скрюченные конечности собрались в клубок. Господи, вылитый бесцветный младенец; Тед даже разглядел ручку со сморщенными пальчиками. Да что же это такое? Но пивные волны унесли шкаф куда-то в сторону. Он закрыл глаза и стал погружаться в сон – глубже, глубже...

На кровати лежал человек. Черты его лица терялись во тьме, как и очертания чего-то темного, скорчившегося в изножье. Конечности – кажется, их было много – потянулись к спящему, тихонько подтаскивая темное вдоль кровати. Спящий беспомощно корчился, его руки подрагивали, как крылья угодившей в ловушку мухи. Он стонал.

Тед проснулся. Открыл глаза, прогоняя сон; вокруг него проступила комната, тускло светясь. Он лежал на спине, сердце стучало, словно огромный мягкий барабан. Светящаяся комната не очень-то успокаивала после того, что ему привиделось. Господи, да уж лучше бы миссис Дейм снова забормотала.

И теперь он не заснет, потому что ужасно замерз. Ноги настолько онемели, что Тед их не чувствовал. Потянулся, чтобы их помассировать. Руки действовали запоздало, неуклюже; они коснулись его ног и обнаружили, что те одеревенели, но сами ноги прикосновения пальцев совершенно не ощутили. Он отлежал себе все, что можно, или все дело в холоде? Тед потер бедра и проклял себя за неповоротливость.

Он не мог пошевелить ногами. Как ни пытался, смутный бугорок под одеялом в дальнем конце кровати оставался совершенно неподвижным. Паника нарастала. Он приподнял и потянул одеяло в сторону. Кровь в жилах текла медленно, словно загустела; он ощущал себя заторможенным, отупелым.

Прежде чем он успел обнажить ноги, бугор на одеяле пропал, хотя Тед не ощутил, чтобы ему удалось пошевелить конечностями. Простыня натянулась, и он услышал, как что-то с глухим стуком упало на пол, свесившись с матраса в пододеяльнике, как в мешке. Всего лишь грелка. И он тут же вспомнил, как на прошлой неделе вытаскивал ее из-под кровати.

Он сумел сесть и наконец-то яростным движением скинуть одеяло. Его охватила паника, неодолимая, но смутная. Он пошатнулся; пришлось упереться кулаком в матрас, чтобы не упасть. Его тень искажала увиденное, он не мог толком разглядеть собственные ноги. Они казались короткими – наверное, из-за темноты, – и странным образом лишенными характерных черт, как полированные, блестящие палочки. Тед не мог, как ни старался, ими пошевелить.

Пока он таращился на них, слабо подергиваясь и отчаянно пытаясь разогнать туман в голове, бесформенное голодное нечто выпуталось из постельного белья и поползло к своей цели.

Мужчина в подземном переходе

Меня зовут Линн. Мне почти одиннадцать. Я родилась в Ливерпуле, в Тьюбруке.

Я хожу в государственную начальную школу Тьюбрука. В этом году еще и вожу своего младшего брата Джима в первый класс. Каждое утро мы ходим в школу пешком. Она всего в шестистах ярдах от дома. Я знаю, потому что для одного проекта миссис Чандлер попросила наш класс выяснить точное расстояние. Мы переходим улицу и идем по Букингем-роуд. В конце спускаемся в подземный переход под Уэст-Дерби-роуд. Мой младший брат называет его уйди-в-землю-пешеход. Выходя из перехода, попадаем прямиком к школе.

Подземный переход – вот о чем моя история.

Он не очень высокий, и старшая сестра моей лучшей подруги Джун может дотянуться там до потолка, не подпрыгивая. На потолке есть длинные лампы, похожие на кусочки льда. Вот что имеет в виду миссис Чандлер, когда говорит про красивый образ.

Обычно некоторые лампы разбиты, и их патроны болтаются, словно бутоны. Когда идешь по переходу, слышно шум уличного движения над головой, и чуть-чуть закладывает уши, когда проезжают автобусы. Когда мы были маленькими, то обычно стояли посередине, чтобы от шума автобусов защекотало в ушах. И мы кричали, и издавали зловещие звуки, потому что тогда переход был похож на пещеру.

Потом скинхеды начали караулить маленьких детей в подземном переходе, поэтому продавца леденцов попросили помогать нам перейти дорогу, и мы не должны были спускаться одни. Иногда все же спускались, потому что некоторые машины не хотели останавливаться из-за продавца леденцов, а мы опаздывали к началу какой-нибудь телепередачи. Потом продавщица в овощной лавке настучала, и нас отшлепали. Думаю, мы уже слишком взрослые, чтобы нас шлепали. Джун плакала, когда ее шлепали, потому что иногда она ведет себя как маленький ребенок. Поэтому мы перестали ходить туда, пока скинхеды не перебрались в другое место. Старшая сестра Джун говорит, что теперь они все принимают разную дрянь.

Когда мы снова смогли спуститься, все в подземном переходе выглядело совсем не так, как раньше. Стены были разрисованы краской из баллончика. Раньше они были белыми, но теперь напоминали рекламные ролики, которые показывают в кинотеатре, когда цвета постоянно меняются и ослепляют. Они были зелеными, золотыми и розовыми, как губная помада, белыми, серыми и кроваво-красными.

Были слова, которые нельзя произносить дома, например «сиськи» и все то, что говорят скинхеды. Вроде «Тьюбрукские скины рулят», только они эту надпись нарисовали дважды, и когда на нее смотришь, кажется, что у тебя с глазами проблемы.

Мы с Джун читали все подряд по дороге в школу, когда пришла Тоня. Она живет на соседней улице со своим отцом. Раньше она ходила в школу Святого Иоанна Богослова, но теперь ходит с нами в начальную школу Тьюбрука. Джун не любит ее, так как, по ее словам, Тоня считает, что она лучше нас и знает больше. Она никогда не приходит поиграть со мной, но я думаю, ей одиноко, и мама не живет с ними, только одна женщина иногда приходит. Я подслушала это в кондитерской, прежде чем продавщица начала кивать, показывая всем, что я рядом. Как бы то ни было, Тоня была шокирована тем, что они нарисовали на стенах.

– Я думаю, тебе не стоит показывать такое своему младшему брату. Это для него вредно.

Вообще-то Джим видел наших маму и папу без одежды. Джун сказала:

– Да ладно тебе. Мы все равно не смотрели, просто играли, – и она притворилась, что хочет пописать на Тоню, и мы убежали.

Тоня чуть не опоздала на собрание. Она засмотрелась на мужчину, нарисованного на стене в том месте посередине, где переход понижается. Миссис Чандлер улыбнулась ей, но ничего не сказала. Если бы это были мы, она бы притворилась сердитой, но на самом деле была бы не против, если бы мы засмеялись, потому что ей нравится, когда мы смеемся. Я полагаю, Тоня засмотрелась на мужчину на стене, потому что раньше не видела ничего подобного; она краснела, кусала губу и улыбалась одновременно. Моя история тоже о нем, хотя все странно сложилось, по крайней мере, я так думаю. Он был ростом по самый потолок, а его причиндал доставал почти до подбородка. Кто-то нарисовал его белой краской – на самом деле просто набросал контур, но потом другие исписали стену, так что он стал разноцветным. Он стоял так, что водосток посреди подземного перехода, к которому спускается сточная канава, пролегал у него между ногами. Джим заявил, что мужчине нужно пописать, и пришлось объяснить, что, когда причиндал вот так торчит, писать не хочется.

В общем, это было в тот день, когда миссис Чандлер сказала, что приедет театральная труппа, чтобы показать нам пьесу. Джун спросила: «Нас будут смешить?», и миссис Чандлер ответила: «О да, вас отругают, если не будете смеяться». Потом пришлось написать сочинение о родителях. Мне нравится писать о людях, а Джун больше любит о футболе и музыке. Тоня вдруг разрыдалась и порвала свой листочек, так что миссис Чандлер пришлось ее обнять и заговорить с ней, но мы ничего не услышали. Джун начала ревновать и все время о чем-то спрашивала миссис Чандлер, поэтому миссис Чандлер поручила ей присматривать за мышиной клеткой всю неделю.

Когда мы отправились домой, Тоня задержалась на детской площадке. Я видела, как она зашла в подземный переход, но, когда обернулась в последний раз, она оттуда не вышла. Наша мама все еще играла в бинго, а Джим плакал, и я его отшлепала, а потом пришлось приготовить ему яичницу, чтобы он угомонился. Пришел отец и сказал: «Приготовила бы и мне такую же. Из тебя хозяйка куда лучше, чем из...» – тут он замолчал. Но мама выиграла и отдала ему половину, так что он не стал на нее кричать.

После чая я зашла в винную лавку купить им чипсов. Джим сидел на перилах в верхней части подземного перехода и прикидывал, как далеко сможет откинуться назад, держась пятками, так что мне пришлось подбежать и стукнуть его. Я сломала руку, когда была маленькой, вытворяя то же самое на перилах. Потом увидела Тоню, выходящую из подземного перехода.

– Ты еще не пила чай? – спросила я.

Она, наверное, была без настроения, потому что вся покраснела и сказала:

– Я уже поужинала, если ты об этом. Мы ужинаем каждый день в одно и то же время, раз уж тебе интересно. Ты ведь не думаешь, что я до сих пор сидела там, внизу?

Я действительно пытаюсь подружиться с ней, но это трудно.

На следующий день после обеда состоялся спектакль. В нем участвовало пять человек, трое мужчин и две женщины. Это было очень интересно, и все смеялись. Мне больше всего понравилась та часть, где один из мужчин изображает луну, поэтому у него есть фонарь и он пытается влезть в него, чтобы стать лунным человеком. Они одолжили гитару миссис Чандлер, которую она приносит, когда мы поем, и в конце все пели, а мы делали вид, что бросаем деньги, а потом они бросали нам сладости. Я сказала миссис Чандлер, что мне понравилось, а она ответила, что это из «Сна в летнюю ночь», потому что уже почти середина лета. Я сказал, что хотела бы прочитать эту книгу, и она посоветовала взять в библиотеке.

Потом пришло время идти домой, и Джун попросила одного из актеров перевести ее через дорогу. Она сказала ему, что у него красивое лицо. Ну, так оно и было на самом деле, но это совсем не похоже на Джун, говорить подобные вещи вслух. Она иногда бывает дерзкой. А еще она сказала: «О, а это Линн. Она моя лучшая подруга, так что можете и с ней поболтать». Я думаю, она хотела, чтобы актер пошел один, но он позвал остальных поглядеть на разукрашенные стены подземного перехода. Короче, мы все спустились туда вместо того, чтобы перейти дорогу поверху. Я заметила, что Тоня за нами наблюдает, и у нее был такой вид, словно она вот-вот расплачется, как будто мы могли обнаружить ее тайное убежище или что-то в этом духе. Потом она побежала за нами.

Актеры начали охать и ахать, как малыши, которым показали фейерверк.

– Поглядите на фигуру в центре. Это почти произведение искусства, – сказала одна из женщин.

– Однозначно оцтек! – поддакнул мужчина. Не думаю, что он говорил с уверенностью в своей правоте, просто хотел пошутить. Тоня потянула за руку актера с красивым лицом и спросила:

– Что он имеет в виду?

– Он хотел сказать «ацтек», малышка, – ответил тот.

– Я не малышка, – огрызнулась Тоня.

Актер расстроился, ведь он всего лишь хотел быть милым, но все же повторил для нее слово «ацтек» по буквам.

– Местечко что надо для жертвоприношения в честь середины лета, – сказал один из мужчин.

– Не думаю, что ацтеков волновали времена года, – заметил другой. – Они вырезали сердца в любую погоду.

Потом актеры проводили нас домой и сказали, что миссис Чандлер надо попробовать организовать детский театр. Но Тоня осталась в подземном переходе.

На следующий день после школы я пошла в библиотеку. Там уютненько, только вот тебе влетит даже за самый маленький промах. У библиотекаря краснеет лицо, он кричит на малышей, если они не понимают, что он имеет в виду, и еще не показывает, где искать нужные книги. А вот девочки там работают милые, с ними можно поболтать, и они готовы искать то, что ты просишь. Мне выдали «Сон в летнюю ночь». На самом деле я мало что поняла, кроме забавных фрагментов, которые нам в школе и показали. Я бы хотела, чтобы миссис Чандлер мне помогла разобраться, но она, наверное, слишком занята. Перечитаю, когда вырасту.

Я видела отца Тони, когда была там. Он брал для нее книгу об ацтеках. Сказал, это для проекта. Наверное, она ему так объяснила. Глупо, ведь могла бы сказать правду. Библиотекарь принес ему книгу из отдела для взрослых.

– Наверное, это для нее будет сложновато, – сказал он.

Отец Тони начал кричать.

– Не говорите о том, чего не знаете! Она очень умный ребенок! Я таких речей дома наслушался, с меня хватит!

Библиотекарь краснел все сильнее, а потом заметил, что я подслушиваю, и пришлось удирать.

Утром Тоня принесла книгу в школу.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказала она нам с Джун. Потом услышала, что идет миссис Чандлер, и спрятала книгу под партой. Могла бы и не прятать, миссис Чандлер бы заинтересовалась. На перемене Тоня взяла книгу с собой. Нам пришлось заслонить ее от учителей, чтобы никто ничего не увидел. Там были фотографии ацтекских статуй, похожие на полы, какие можно увидеть в очень старых зданиях. И рисунки вроде детских, над которыми смеяться не положено, а все равно смешно. Некоторые нарисованные люди были без одежды.

– Не показывайте никому, – сказала Тоня.

– Я не понимаю, почему ты так встревожилась, – ответила я. – Меня они совершенно не волнуют.

Из-за того, как она преподносила нам эти картинки, они казались грязными, хотя не были таковыми на самом деле. Почти как с изображением Иисуса, над которым мы хихикали, когда были поменьше, потому что из одежды на нем была только тряпочка. Наверное, Тоня никогда не играла в доктора и потому не видела ничего похожего на того мужчину в подземном переходе.

Когда мы вышли поиграть во время большой перемены, она опять принесла книгу. И начала читать отрывки из нее: о том, что ацтеки использовали мочу для окрашивания одежды, ели собак, сжигали людей, вырезали у них сердца и пожирали. Она сказала, в одной главе было написано, что после жертвоприношения к ним являлись боги.

– Ничего подобного, – отрезала Джун. – Это были просто переодетые люди.

– Вовсе нет, – запротестовала Тоня. – Боги приходили к ним, общались с ними.

– Ты лучше всех читаешь, Линн. Объясни, о чем тут речь, – попросила Джун.

На самом деле Джун оказалась права, но Тоня кусала губы, и я не хотела быть грубой, так что признала ее правоту. Когда мы пошли домой, Джун со мной не разговаривала.

На следующий день мне пришлось быть с Джун особенно любезной, потому что так велела миссис Чандлер, и мы опять подружились. Джун весь день была грустная, поэтому миссис Чандлер и попросила меня быть с ней поласковее. Кто-то оставил клетку с мышами незапертой, и они сбежали. Джун плакала, потому что ей нравилось наблюдать за ними, а она любит животных, только у нее их нет с тех пор, как ее котик попытался забраться под железнодорожный мост, где курлычут голуби, упал и разбился насмерть. Миссис Чандлер велела всем быть добрее с Джун, и мы были добры. Кроме Тони, которая весь день избегала нас и ни с кем не разговаривала. Тогда я подумала, что она расстроилась из-за Джун.

В субботу мы пошли в бассейн рядом с библиотекой. Он похож на большой туалет, стены там кафельные, а пол скользкий. Мы обещали научить Тоню плавать, но отец ее не пустил – боялся, что у нее случится приступ астмы, и она утонет. Нам пришлось приструнить нескольких мальчиков, которые пытались спихнуть Джима и других малышей в воду. Ну что за люди, как можно так себя вести. Сдается мне, им надо показаться врачу, как и Тоне с ее астмой. Кстати, старшая сестра Джун считает, что Тоне нужно обратиться не к обычному врачу.

Потом мы пошли домой смотреть «Доктора Кто». Было здорово, только Джим так разволновался, когда увидел, как гигантские личинки гонятся за Доктором, что его чуть не отправили в постель. На свой выигрыш в бинго мама купила симпатичные занавески, красно-фиолетовые, и повесила их в гостиной, чтобы наш домик отличался от соседских. По телевизору не показывали футбол, поэтому папа отправился выпить, а нам дал денег на лимонад. Джун пришлось пойти домой, потому что к ним приехала в гости тетя, так что за лимонадом мы с Джимом пошли вдвоем.

По дороге мы встретили Тоню. Она с нами не заговорила. Куда-то бежала, и вид у нее был такой, словно ее вот-вот стошнит. Но я не уверена, потому что стало очень темно, как будто в небе кто-то разлил помои. Короче, я зашла в винную лавку, а когда купила лимонад, поискала взглядом Джима, но его нигде не было. Я не слышала, как он вышел – велела ему оставаться в магазине, но кто-то открыл дверь, чтобы проветрить помещение. Он удрал в подземный переход. Малыши иногда ведут себя как мотыльки, увидевшие свет. Я пошла за ним и чуть не поскользнулась, потому что кто-то разлил повсюду красную краску. Она была даже на лампах, и кто-то попытался закрасить ею мужчину на стене. Джим сказал, что это кровь, а я велела ему не распускать нюни. Но выглядело и впрямь мерзко. Мне даже ужинать расхотелось.

Все воскресенье лил дождь, так что ничего не произошло. Только Джун принесла «Ливерпульское эхо», потому что там напечатали одно из моих стихотворений. Я отправила его в газету так давно, что уже обо всем забыла. При публикации указывают только имя и возраст, как будто автор не хочет, чтобы все узнали, что это его стихотворение. По-моему, это глупо.

На следующий день, возвращаясь домой, мы увидели, как мужчина, который опустошает мусорные баки на Уэст-Дерби-роуд, разговаривает с дамами из винного магазина. Над входом в подземный переход стоит бетонный контейнер, а вокруг него лента с надписью МУСОР МУСОР МУСОР. Мужчина нашел там четырех разделанных мышей. Джун разрыдалась, когда мы добрались до нашей улицы. Иногда она рыдает, и мне приходится ее обнимать, как я обняла отца, когда он услышал, что лейбористы не победили на выборах. Она решила, что это мыши из нашего класса. Я сказала, что этого не может быть, потому что никто не смог бы их поймать.

На следующий вечер мы с Джун отвели Джима домой, а потом пошли в библиотеку. Мы оставили его играть с маленькими девочками, живущими по соседству. Когда вернулись, его там не было. Мама забеспокоилась, но мы сказали, что поищем. Заглянули под железнодорожный мост, потому что он любит ходить в расположенную там мастерскую и слушать шум, похожий на пискливый сигнал, который транслируют по телевизору, напоминая, что его надо выключить. Но его там не было, поэтому мы поискали на пустыре у железной дороги, потому что ему нравится играть с кирпичами больше, чем с кубиками, полученными на Рождество. Он сидел и ждал поезда. Сказал, что одна девочка повела маленьких девочек к мужчине, который показал им что-то красивое.

Однажды в школу приходили полицейские и сказали, чтобы мы не ходили с такими мужчинами, так как они больные, и мы подумали, что лучше сообщить родителям. Но, возвращаясь домой, мы увидели с маленькими девочками Тоню. Когда она заметила нас, у нее сделался такой вид, словно она хотела убежать, а потом Джун закричала:

– Куда ты повела малышню?

– Да там ничего такого не было, просто рисунок на стене, – сказала одна из девочек.

– На днях ты не позволила Джиму даже смотреть на него, – напомнила я.

– Ну, он и не захотел пойти, – ответила Тоня.

– В следующий раз просто не мешай им играть, – потребовала я. – Джиму было весело.

На следующий день на детскую площадку забрел щенок, и мы с ним поиграли. Он перевернулся на спину, чтобы ему пощекотали животик, а потом пописал на велосипед сторожа, и тот его прогнал. Тоня играла с ним больше всех, а когда он вернулся на площадку, она стала бросать ему лакомства из окна, пока миссис Чандлер не попросила прекратить. Мы рисовали, и у Тони получился красивый, яркий рисунок, а ведь обычно она рисует темными цветами. Миссис Чандлер сказала, что это очень хорошо, и было видно, что она действительно довольна. Но она спросила Тоню, почему мужчина стоит к нам спиной, и Тоня покраснела и сказала, что у нее плохо получается рисовать лица, хотя она может, когда захочет. Я нарисовала щенка, грызущего косточку, и миссис Чандлер тоже понравилось.

Когда пришло время идти домой, Тоня осталась, чтобы расспросить миссис Чандлер, как рисовать лица, будто сама не знала, как это делается. Мы думали, что она хочет прогуляться с миссис Чандлер, но вместо этого она выбежала из школы, когда все уже разошлись, и спустилась в подземный переход со щенком. Мы увидели ее, потому что мне нужно было купить яблоки в овощной лавке. Это странный магазин: все полки испачканы картошкой, а продавщицы могут заболтаться с покупателями и забыть о нашем присутствии. В общем, мы там проторчали долго, а Тоня со щенком все еще не вышли из подземного перехода.

– Давай посмотрим, что она делает, – сказала Джун.

Когда мы начали спускаться, нам навстречу выбежал щенок, а за ним гналась Тоня. У нее в руках был перочинный нож.

– Это понарошку, – заявила она. – Я и не думала его взаправду убивать.

– У тебя вообще не должно быть ножа, – сказал я.

Потом она ушла, потому что мы не захотели помочь ей найти щенка.

После чая Джим и маленькие девочки забирались на грузовик, и мне пришлось сказать им, что хозяин рассердится, когда вернется. Они все побежали по улице, крича: «Папа-капа-петель! Папа-капа-петель!» Малышня иногда такая забавная. Я спросила, что это значит, и одна из малышек ответила:

– Та девочка сказала, что мы это должны сказать мужчине на стене.

Я велела ей не играть с Тоней, потому что Тоня может делать то, чего нельзя.

На следующий день я спросила миссис Чандлер, что это значит. Ей пришлось поискать в книгах, а потом она сказала, что так называется вулкан в Мексике. За ужином я спросила Тоню, почему она велела малышне произнести это слово. Тоня покраснела и сказала, что это ее секрет.

– Все равно не надо было морочить им голову, это всего лишь вулкан, – сказала Джун, потому что слышала, как миссис Чандлер говорила мне об этом.

– Нет, это не вулкан, – сказала Тоня. – Это его имя. Это имя бога.

– Это вулкан в Мексике, – настаивала я.

– Линн точно знает. Она лучше всех читает, и в газете напечатали ее стихотворение, – сказала Джун.

– Я не видела, – сказала Тоня.

– Зато я видела. Там было написано «Линн».

– Это может быть кто угодно, – сказала Тоня. – Ты все выдумываешь.

– Вот и нет, – сказала Джун. – Она с тобой подерется.

Итак, мы зашли за школу, подрались, и я победила.

Тоня плакала и обещала наябедничать миссис Чандлер, но не рассказала. Весь остаток дня вела себя тихо и ждала нас, когда мы собирались домой.

– Мне все равно, напечатали твой стишок в газете или нет, – сказала она. – Я видела то, чего не видела ты.

– И что же? – спросила я.

– Если встретишься со мной вечером, покажу, – сказала она. – Только тебе. Она не сможет прийти.

– Джун – моя лучшая подруга. Она тоже должна пойти, иначе я не пойду.

– Хорошо, но пообещай, что вы никому не расскажете, – попросила Тоня. – Дождитесь, пока стемнеет, и встретимся в конце моей улицы.

В общем, мне пришлось сказать, что я иду к Джун послушать пластинку, а ей – что она идет к нам. Мы встретились с Тоней в девять вечера. Она была очень тихой, ничего не говорила, просто пошла вперед, даже не оглядываясь, чтобы проверить, идем ли мы следом. Иногда мне не нравится темнота, потому что машины похожи на спящих зверей, и все вокруг выглядит больше, чем на самом деле. Я чувствую себя совсем маленькой. Мы видели, как люди в домах смотрят телевизор, выключив свет, и мне захотелось вернуться. И все равно мы шли за Тоней, которая остановилась у входа в подземный переход.

– О, это всего лишь та ерунда на стене, – сказала Джун.

– Нет, – сказала Тоня. – Если смотреть как следует, ты увидишь настоящего мужчину.

– Так я не хочу его видеть, – сказала Джун.

– Что в нем особенного? – спросила я.

– Он бог, – сказала Тоня.

– Ничего подобного. Просто мужик, который играет со своим причиндалом, – упорствовала Джун.

– Он, наверное, и сам не захочет вас увидеть, – заметила Тоня. – Я спускаюсь, а вы идите домой.

– Мы пойдем с тобой, чтобы убедиться, что все в порядке, – заявила я, хотя на самом деле разволновалась без причины.

Мы спустились туда, где никто не мог нас увидеть, и Тоня сказала, что надо снять трусики и сказать: «Папа-капа-петель», только шепотом, чтобы никто не услышал.

– Ты прям как маленький ребенок, – сказала Джун. – Я трусы снимать не стану.

– Тогда задери платье, – сказала Тоня.

– Нет, сначала ты, – решила я.

– Мне это не нужно, – ответила Тоня.

– Ты должна пойти первой, – не сдалась я.

Она так и сделала, и мы все начали шептать: «Папа-капа-петель», – и, оказавшись позади нее, снова одернули платья.

Тоня уже спустилась, а мы все еще стояли за углом на пандусе. Мы уговаривали друг друга идти первой, а потом я сказала:

– Давай вместе.

Итак, Джун подтолкнула меня, а я притянула ее к себе, и мы снова начали повторять: «Папа-капа-петель», только у нас это получалось не очень хорошо, потому что мы не могли перестать хихикать. Но потом у меня закружилась голова. Все лампы в подземном переходе мерцали, как угасающие свечи, и цвета расплывались, и весь туннель как будто медленно мигал, а Тоня стояла посередине, покачиваясь, словно танцевала в такт этому миганию. Потом Джун закричала, и, думаю, я тоже закричала, потому что мне показалось, будто я увидела мужчину.

Должно быть, померещилось, потому что свет был такой странный. В общем, нам привиделся стоящий позади Тони гигант. Он был весь в краске и ростом до потолка. Совсем без одежды, так что на самом деле его не могло там быть, и все же казалось, его вздернутый причиндал раскачивается, как хобот у слона. Да, все из-за освещения; у него не было лица, только краска, он выглядел плоским и ненастоящим, как вырезанная по контуру фотография в человеческий рост из витрины магазина. Короче, когда мы закричали, Тоня обернулась и увидела, что мы вовсе не рядом с ней. У нее был такой вид, словно она хотела бы нас стукнуть. А когда мы опять посмотрели на гиганта, его там не было – всего лишь рисунок на стене.

– Он вас обеих хотел, – сказала Тоня. – Надо было к нему подойти.

– Фигушки, – отрезала Джун. – А если нам дома влетит, я тебя поколочу.

Потом мы побежали домой, но там меня ни о чем не спросили, так как оказалось, что у отца на работе опять забастовка.

На следующий день Тоня не захотела с нами разговаривать. Мы слышали, как она говорила какой-то девочке, что знает что-то, чего не знает та, поэтому мы предупредили: она просто хочет, чтобы ты сняла трусы. Потом Тоня захотела проводить нас домой.

– Он злится, потому что вы сбежали, – говорила она. – Ему нужна была жертва.

Джун встала у нее на пути, но тут я сказала:

– Можешь перейти на другую сторону улицы, если хочешь, но мы не будем с тобой разговаривать.

Так и вышло, и она плакала, я чувствовала себя немного жестокой, но Джун не позволила мне подходить к ней.

Суббота была ужасной, потому что мои родители поссорились из-за забастовки, и Джим начал плакать, и они оба накричали на него, и снова поругались, и его вырвало на лестнице, так что мне пришлось вымыть все ступеньки. Оказалось, у нас нет никаких дезинфицирующих средств, и мама сказала, что отец никогда не покупает необходимое, а он сказал, что не нанимался горничной выполнять всю грязную работу. Поэтому я поднялась наверх и поплакала, потом поиграла с Джимом в нашей комнате, и уже начинало темнеть, когда я увидела Джун, идущую по нашей улице со своей матерью.

Я подумала, что ее родители могли узнать, где мы были прошлой ночью, но вышло не так. Мать Джун попросила, чтобы она переночевала у нас, потому что на ее старшую сестру напали в подземном переходе, и она не хотела, чтобы Джун расстраивалась. Итак, Джим ушел спать с родителями, и им пришлось снова помириться, а мы с Джун разговаривали в постели, пока не заснули. Старшая сестра Джун шла по подземному переходу, когда какой-то мужчина схватил ее сзади.

– Он ее изнасиловал?

– Наверное. Как ты думаешь, это больно? – спросила Джун.

– Скорее всего.

В воскресенье Джун снова отправилась домой, потому что ее старшая сестра попала в больницу. Я слышала, как мои родители говорили об этом на кухне.

– Это очень странно, – сказала мама. – Доктор сказал, что к ней вообще не прикасались.

– Вот уж не думал, что в наше время людям надо придумывать такие истории, когда дело касается ее возраста, – проворчал папа, и я не знаю, что он имел в виду.

В понедельник миссис Чандлер запретила нам заходить в подземный переход, пока она не разрешит. Тоня сказала, что днем с нами ничего не случится, ведь полицейский участок совсем рядом. Но миссис Чандлер заявила, что лично отшлепает каждого, про кого узнает, что он туда спускался, и было видно, что она не шутит.

Во время ужина в подземном переходе появились полицейские. Мы подошли к входу, чтобы послушать. Из-за шума машин толком ничего не расслышали, но один крикнул: «Принесите мне конверт. Что-то застряло в канализации». А другой ответил: «Судя по всему, наркотики». Потом Тоня начала кашлять, и нам всем пришлось убегать, пока нас не поймали. Я думаю, она сделала это нарочно.

Когда я вернулась домой, мне пришлось зайти в овощной магазин. Поэтому я притворилась, что жду кого-то у подземного перехода, так как увидела спускающегося туда полицейского. Наверное, он пошел рассказать новости дежурному, потому что я услышала разговор:

– Ты не поверишь. Это были вовсе не наркотики. Это были сердца.

– Сердца?

– Да, какого-то маленького зверька. Две штуки. Интересно, как они связаны с теми мышами в мусорке наверху. Они были изуродованы, ты же помнишь. Но должно быть еще два сердца. Они не могли уплыть в канализацию, потому что она забита уже несколько недель.

– Я скажу тебе кое-что еще, – сказал другой. – Сдается мне, вот это, на лампе – не красная краска.

Я не стала слушать дальше, а повернулась, чтобы уйти – и увидела на другом конце подземного перехода Тоню, которая тоже подслушивала. Она заметила меня и убежала.

Итак, я знаю, кто унес мышей из класса, и, кажется, знаю, почему в ту ночь она выглядела так, словно ее стошнило, но я не хочу с ней разговаривать, чтобы выяснить наверняка. Я бы хотела рассказать миссис Чандлер, но мы договорились ни с кем не говорить про подземный переход, а Джун ужасно расстроится, если узнает про мышей. Ее старшая сестра снова дома, но не выходит на улицу по ночам и все время трясется. Я думаю, Тоня может все это прекратить, потому что скоро каникулы. Только вот на днях слышала, как она кое-что ляпнула на детской площадке. Возможно, просто хвасталась, так как вся напыжилась от гордости и поглядывала на полицейского, стоявшего у подземного перехода, так, словно хотела, чтобы он исчез. Она заявила:

– Знали бы вы, что Папа-капа-петель сделал со мной.

Малыш

Когда старушка подошла к магазинам, Даттон немного отстал. Хотя он держал руки как можно глубже в карманах, они дрожали. Все в порядке, сказал он себе, держись позади. Последнее, что тебе нужно – это чтобы она заметила тебя сейчас. Впрочем, он понимал, что медлит, так как теряет самообладание.

Ноябрьский ветер, налетая из переулков, встряхивал его. Торопливо пересекая очередной перекресток, вжимая в воротник дрожащую голову, он невольно вглядывался в дверные проемы, выискивая Томми, Мод или даже старину Фрэнка – кого угодно с бутылкой. Но никто не сидел, прислонившись к выкрашенным тусклой краской дверям, никто не пристроился под замурованными окнами; ничто не шевелилось, кроме комков промокшей бумаги и листьев. Нет, подумал Даттон, пытаясь обрести власть над своим разумом, прежде чем тот начнет дрожать, как и тело. Он не для того оставался трезвым так долго, чтобы сорваться сейчас, когда был так близок к тому, ради чего перестал пить.

Она оторвалась; между ними было уже четыре квартала. Маловато. Лучше нырнуть в ближайший переулок, пока она не обернулась и не увидела его. Но тогда хозяин какого-нибудь магазинчика может заметить, как он прячется, и вызвать полицию. Или она куда-нибудь свернет, пока он будет в переулке, и он ее потеряет. Сквозь щетину на щеках ползли капли пота; Даттон весь покрылся испариной, но не мог понять, жарко ему или холодно. Он заковылял быстрее, догоняя старуху, но через несколько шагов притормозил. Еще немного, и она могла на него взглянуть.

Страх пронзил его разрядом электрического тока, как будто пленка пота на коже приманила молнию. Он заставлял себя таращиться в витрины и наружные прилавки: водяные каштаны, стручковые перцы, баклажаны, дхал – такие названия были написаны на маленьких табличках на палочках, но все эти слова были ему чужими и не помогали собраться с мыслями. Трепетание крошечных ценников раздражало не меньше, чем зудящие щеки.

Затем Даттон услышал детскую коляску. Завывание ветра приглушало звук, но ошибки быть не могло. Он слишком часто слышал, как этот же звук приближается к дому и затихает в комнате этажом ниже. Скрежет ржавого металла прерывался коротким взвизгом, а потом все повторялось снова и снова. Это и была его цель, причина, по которой он оставался трезвым целую ночь. Он свел карманы пальто вместе, надежнее прижимая к груди спрятанный под одеждой железный прут.

Она добралась до болотистого лабиринта и руин за магазинами. Наконец-то! Даттон бросился бежать. Прут колотил его по груди, оставляя синяки. Прикосновение брючин к коже напоминало наждачку, икры ныли, но он все равно бежал, спотыкаясь, мимо угрюмых покупателей, вызывающе веселых продавцов, всей этой бесконечной уличной торговли, в которой ощущалось что-то призрачное. Как только она окажется подальше от магазинов, возле одного из полуразрушенных домов, он ее настигнет. Даттон тут же остановился, обливаясь потом. Ничего не выйдет.

Он стоял и безрадостно смеялся над самим собой, атакованный летающими газетами. Собрался убить старуху, да? Это он-то, не способный продержаться на любой должности дольше недели? Он, годами знавший всё про себя и работу – задолго до того, как служба социального обеспечения нехотя с ним согласилась? Он, чьим единственным достижением было еженедельное пособие, которое выдавали на почте? Он собирался ее убить?

Голос разума напоминал голос его матери. Напоминал слишком сильно, чтобы окончательно лишить Даттона присутствия духа: он мог бы парировать, что причина не в нем. Он помнил, как начал пить всерьез. Он в то время чувствовал, что, если служба соцобеспечения обратит на него внимание, у него получится сохранить рабочее место; но никто не потрудился скрыть безразличие, и вскоре после этого ему назначили пособие. Теперь все было по-другому. Он не нуждался в чьем-то одобрении. Он это доказал, не притронувшись к выпивке со вчерашнего дня. Раз уж у него это получилось, то что угодно получится.

Даттон протиснулся мимо женщины, катившей детскую коляску с продуктами, и побежал быстрее, чтобы избавиться от дрожи, охватившей тело. В ботинках слегка потрескивали полиэтиленовые пакеты, в которые были завернуты ступни. Он собирался убить старуху за высокомерный взгляд, которым она одарила его в холле, в точности как когда-то его мать; ведь его-то нищета заставляла страдать, а она выбрала кое-что похуже и выставляла напоказ свое счастье; ведь хотя ее волочащееся по земле пальто обросло толстой каймой грязи, а шов на спине лопнул и разверзся дырой, похожей на рот с потрескавшимися губами, на ее устах неизменно светилась сокровенная, непреклонная улыбка. Даттон позволил этим мыслям просочиться до самых глубин своей сути, где они скопились темным, тяжким бременем. Он собирался убить эту женщину, потому что она выглядела слишком старой, чересчур уродливой и иссохшей, чтобы жить; потому что каждый шаг был для ее тела мукой; потому что ее улыбка наверняка была застывшей гримасой боли; потому что ее немелодичное пение часто полночи не давало ему заснуть, как бы он ни стучал по полу; потому что он нуждался в ее сокровище. Она повернулась и пошла в обратную сторону, к нему и магазинам.

Даттон спрятал лицо в воротник и, спотыкаясь, побрел через дорогу. Хватит. Он попытался, он не способен на большее. Если бы обстоятельства не спасли, он бы потерпел неудачу. Его бы арестовали ни за что. Он неловко поправил прут под пальто, изнывая от желания от него избавиться. Взглянул на оболочку преждевременно разорвавшейся петарды, втоптанную в тротуар. Похожа на него. Он поспешно отвернулся, когда старуха оказалась напротив, и уставился в витрину магазина игрушек.

В ответ на него вытаращил глаза оранжевый младенец с толстыми, сморщенными, покрытыми пылью конечностями. Рядом, в темном пространстве между заблаговременно выставленными рождественскими украшениями и фейерверками для завтрашней ночи, показалось отражение старухи. Она катила свою коляску вдоль прилавка зеленщика, а потом отпустила. Даттон, хмурясь, пригляделся как следует.

Он был уверен, что старуха не толкала коляску, прежде чем разжать хватку. И все же та проехала мимо прилавка зеленщика, а потом резко остановилась. Он все еще всматривался, когда старуха вновь взялась за ручку и выкатила коляску из отражения куда-то в недра, полные игрушек. Он двинулся следом, почти не дрожа. Пусть ему не нужно ее богатство, чтобы заполучить шанс на лучшую жизнь, он все равно должен узнать, что спрятано в коляске.

Что за сокровище? Как он об этом узнал? Даттон попытался вспомнить. Бетти... нет, Мод сказала ему, в тот день, когда выпила не так много, чтобы впасть в беспамятство. Много лет назад она читала про старуху в газете: ее обманул какой-то мужчина, которого не смогли разыскать. Она отдала ему все деньги, драгоценности и дом, ее родня натравила на него полицию. Но чуть позже старуха сама обратилась к публике через газету, заявив, что никто ее не обманывал, а что она получила в результате состоявшейся сделки – не их собачье дело; и Мод предположила, что ей поверили, так как больше никто на эту тему ничего не писал.

Но вскоре Мод увидела в городе старуху собственной персоной, с коляской и улыбкой на устах. Ее часто замечали в толпе, а потом она переехала в комнату под Даттоном, постаревшая и усталая, но по-прежнему улыбающаяся.

– Выходит, она получила какую-то прибыль, – сказала Мод. – С чего бы еще ей лыбиться? Но где она это держит, вот в чем вопрос.

Она показала Даттону сохранившуюся газетную вырезку: с замызганной бумажки улыбалось знакомое лицо.

Старуха уже почти добралась до дома. Даттон споткнулся о плитняк, потрескавшийся и провалившийся, словно лед на озере. Железный прут нетерпеливо ткнул его в грудь, содрал кожу. Почти дошли. Надо помнить, зачем он это делает. Если сумеет удержать эту мысль в голове, то сможет ее убить. Он бормотал себе под нос; обложенный язык копошился во рту, как умирающая гусеница. Надо помнить.

Однажды Даттон зашел к ней в комнату. Он задался вопросом, случилось ли это месяц назад или два, а потом со злобой решил, что неважно. Он тогда оказался достаточно пьян, чтобы рискнуть, но не настолько пьян, чтобы понять увиденное. Пошатываясь, вошел в дом и направился прямиком в ее комнату. Зная, что она не запирает дверь, он не рассчитывал там что-нибудь найти, но все же был удивлен скудностью обстановки. В тусклом свете, проникавшем через грязное окно, обшарпанные обои местами облезли, местами вздулись. В углу стояла покосившаяся кровать – одна ножка сломалась, пусть ее и не было видно под соскользнувшей засаленной простыней. В остальном комната пустовала, и даже коляски в ней не было. Коляска. Ну разумеется.

Даттон пытался разглядеть, что в ней было. Прижимался щекой к окну каждый раз, когда слышал, что она приближается, но капор коляски все время мешал. Однажды он сбежал по лестнице и заглянул внутрь в тот миг, когда старуха открывала дверь, но она резко отдернула свое сокровище, как стул во время розыгрыша, и устремила на него взгляд, полный изумления, веселья и глубокого презрения.

А на прошлой неделе, на улице, Даттон был так пьян, что налетел на соседку и вырвал ручку коляски из ее рук. Зашатался, хотел повернуться и заглянуть под капор, но старуха уже пнула коляску так, что та покатилась по наклонной улочке, и кинулась на него с воплями, целясь ногтями в глаза. Когда он упал в сточную канаву, она отвернулась, смеясь вместе с зеваками. А когда он с трудом поднялся на ноги, упираясь рукой в промокший мусор, успел заметить, как коляска затормозила в нескольких дюймах от стены, как будто по собственной воле избежав столкновения.

В тот самый момент, ощущая под рукой скользкую дрянь, Даттон и принял решение. В его воображении старуха присоединилась к тем, кто над ним втайне смеялся: сотрудникам социальной службы, почтовым клеркам. Только она смеялась вслух, воодушевляя зевак делать то же самое. За это он ее прикончит. Он несколько дней убеждал себя, что поступит именно так. Скоро у нее не будет причин смеяться над его нищетой и над учетной книжкой, которую он сжимал в руке, стоя на почте в очереди за пособием. И прошлой ночью, корчась на своей кровати среди стен, по которым ползала живая тьма, слушая ее неумолкающее блаженное нытье, Даттон понял, что убьет ее.

Он убьет ее. Прямо сейчас.

Он побежал, засунув руки в карманы и сквозь ткань, как будто надев перчатки, держа металлический прут, мимо магазина, чьи окна были заколочены снятыми с петель дверями, мимо пустыря, где тихо свистел ветер, и – под собственным окном в боковой стене дома – мимо дремлющего, беспокойно потрескивающего высокого костра. Наверное, она уже добралась до своей комнаты.

Улица пустовала. На мостовой лежали кирпичи, неуязвимые для порывистого ветра. Даттон постоял на крыльце, прислушиваясь к звукам в доме. Ребенок в подвале не плакал; значит, жильцов не было на месте; никого в кухне; даже если старик из комнаты напротив Даттоновской у себя, он глухой. Даттон вошел в холл, шаркая ногами, и остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду.

Он не мог сделать это здесь. Уставился на грязные и выцветшие завитки обоев, на цифры, нацарапанные над пятном, где когда-то висел телефон, на резкий поворот лестницы в полумраке за лестничной площадкой. Прут наполовину высунулся из-под пальто. Он мог прикончить старуху за магазинами, а это место чересчур знакомо. Он был не в силах вообразить, как убивает ее здесь, где от нехватки свежего воздуха погибало все, включая стремление к переменам – все без исключения, даже скрип половиц.

Но на самом деле половицы скрипели. Она должна была услышать этот звук. Внезапно Даттон почувствовал, что обливается потом. Она выйдет, увидит железный прут, поймет, что он задумал. Позвонит в полицию. Он вытащил прут, порвав петлю для пуговицы, и вломился в ее комнату.

Старуха стояла в дальнем конце комнаты, спиной к Даттону. Она отвернулась от коляски и наклонилась, как будто прижимая что-то к животу. Из ее рта вырывался тот самый звук, который так часто не давал ему спать – блаженный, убаюкивающий напев. «Малыш, – мурлыкала она, – малыш». Как будто обращалась к возлюбленному или ребенку.

Она вот-вот должна была его увидеть. Он быстро захромал вперед, ступая по толстому слою пыли, которая, взметнувшись, приглушила и без того тусклый свет, и замахнулся прутом, целясь старухе в голову.

Он забыл, какая эта штука тяжелая. Прут в ослабевших руках увлек его вперед. Он ощутил, как поддался ее череп, услышал под волосами приглушенный хруст. На миг – вцепившись в прут, упиравшийся в ее голову, прижатую к стене – он оказался с ней лицом к лицу, увидел ее глаза и рот, которые судорожно дернулись и обмякли.

Он отшатнулся – прежде всего потому, что заметил в ее угасающем взоре проблеск кривой усмешки. Потом старуха упала с гулким грохотом, на удивление громко, как нечто очень тяжелое. Из-под нее хлынула волна пыли, долетевшая до лица Даттона, который едва не чихнул, и осела на темном пятне, расползавшемся по бесцветным волосам.

Даттон зажмурился и, продолжая сжимать прут, прислонил его к стене, прижался лбом к тепловатому металлу. Желудок скрутило сильнее, чем утром, и по всему телу пробежала конвульсивная дрожь. В конце концов он сумел вновь открыть глаза и посмотреть вниз. Старуха лежала щекой в пыли, раскинув руки; ее волосы потемнели. Она ничего не прижимала к животу. В тусклом свете выглядела спящей пьяницей, мешком, пустым местом. Даттон вспомнил, как треснул ее череп, и поймал себя на том, что истерически, безудержно хихикает.

Он должен был действовать быстро. Кто-нибудь мог его услышать. Перешагнув через нее, он расстегнул фартук коляски и откинул его.

Поначалу он не смог разглядеть, что в ней находится. Ему пришлось наклониться, потом отодвинуться, чтобы не заслонять свет. Коляска была полна продуктов – капусты, какой-то ботвы, картофеля. Даттон озадаченно покачал головой, не веря собственным глазам. Подтащил коляску к окну, вовремя вспомнив, что нужно обернуть руку тряпкой, которую он носил вместо носового платка.

Оконные стекла напоминали дальнюю стенку очага. Даттон протер их носовым платком, но лишь размазал грязь. Снова заглянул в коляску. Она все еще была почти доверху забита продуктами, только возле изголовья оставалось свободное пространство около фута в поперечнике. Оно пустовало.

Он начал выбрасывать овощи. Картошка с грохотом покатилась по половицам, капуста последовала за ней, набрав пыли на листья. Овощи были свежими, но старуха не заходила ни в один из магазинов, и Даттон точно не заметил, чтобы она что-то крала. Он пытался вспомнить, что же на самом деле видел, как вдруг его замотанная рука коснулась чего-то на дне коляски: чего-то твердого, круглого... нескольких округлых предметов... уголка под одним из них, поверхности, обдающей холодом сквозь носовой платок... это стекло? Он потянул за уголок, и из тьмы вынырнула фотография в рамке, внутри которой перекатывались какие-то прозрачные шарики. Они чуть не выпали, прежде чем он положил фотографию на угол коляски, потому что его хватка ослабла, когда шарики разбежались в разные стороны, и старуха взглянула на него снизу вверх.

Она была на десятки лет моложе, и не было никаких сомнений, что это та самая женщина, которую показывала ему Мод. А вот и ее сокровища, преподнесенные ему на фотографии, словно на подносе. Он широко улыбнулся и наклонился, чтобы полюбоваться ими. Он застыл в этой позе, сгорбившись, не веря своим глазам.

Шариков оказалось четыре. Они были прозрачными, в них плавали светящиеся, медленно оседавшие точки. Даттон ошарашенно вытаращил глаза. Ближайшие частицы вспыхивали в лучах солнца, проникавших сквозь окно, и угасали. Разумеется, он ошибся. Несомненно, это не то, ради чего он страдал всю ночь. Но другого объяснения не оставалось. Старуха была абсолютно безумна. Сокровища, которые заставляли ее улыбаться, сокровища, за которые она боролась с ним, были не чем иным, как четырьмя шарами со снегом – вроде тех, какие он видел в десятках магазинов игрушек.

Он дернулся, словно от внезапной тошноты. Замотанной рукой с рычанием смахнул все четыре шара с фотографии.

Они упали не сразу. Они опускались достаточно медленно, чтобы он это заметил и вытаращил глаза. Они как будто плавно оседали, словно пылинки, своим вращением неимоверно напоминая планеты, завладевая его вниманием без остатка. В каждом из них возникал смутный образ: в одном – пейзаж, в другом – спокойный, сияющий лик.

Вероятно, все дело в том, под каким углом на них падал свет. Они падали так медленно, что Даттон все еще мог бы их поймать, мог спасти лик и пейзаж, которые почти разглядел, и другие образы, трепещущие на грани восприятия, похожие на сладостную и пронзительную песню, едва слышную издалека. Они падали медленно – и все же он успел лишь податься вперед, когда шары ударились об пол и разлетелись на осколки, словно вихрем лепестков. Даттон не услышал ни звука.

Он стоял в полумраке, дрожа. С него хватит. Трясущимися руками обернул испятнанный прут в носовой платок. Тряпка была достаточно большая; она всегда приятно оттопыривала карман. Он втянул воздух носом и спросил себя, пусты ли карманы старухи. Лишь наклонившись, чтобы их обыскать, заметил огромную выпуклость на ее пальто, на уровне живота.

Некий внутренний голос его предостерегал, но пальцы нетерпеливо расстегивали ее пуговицы. Он распахнул ее пальто, потревожив пыль. А потом отпрянул, ахнув. Под тканью с поблекшими цветочками было видно, что она на последнем месяце беременности.

Но это же немыслимо. Кто бы к ней прикоснулся? И, несомненно, на улице пальто не выпирало. Однако такой живот ни с чем не перепутаешь. Он отодвинулся от нее, уперся ладонями во влажную стену. Свет был таким тусклым и мутным, что Даттону казалось, он барахтается в грязи. Он уставился на распухшее безжизненное тело, а потом повернулся и сбежал.

На улице все еще не было ни души. Он, спотыкаясь, добрался до пустыря и сунул завернутый в тряпку прут поглубже в высокий костер. Завтра огонь уничтожит следы крови. Пока Даттон ковылял по разрушенным улицам, комната старухи висела у него перед глазами. В конце концов через два квартала у входа в какой-то дом он обнаружил Томми.

Рухнул на пороге и схватил предложенную Томми бутылку. Приторное вино хлынуло в горло, навстречу подступила желчь, но он проглотил и то, и другое. Когда ветер ударил ему в грудь, вино внутри как будто вспыхнуло. Не было ни беременного трупа в оседающей пыли, ни тускло освещенной комнаты, и его голова не раскалывалась. Он запрокинул голову и начал пить, не сдерживаясь.

Томми попытался вырвать у него бутылку. Горлышко больно ударило Даттона по зубам, но он зажал его губами и высунул язык, чтобы успеть собрать последние капли; затем швырнул бутылку в канаву, где она разбилась, пробудив эхо среди пустых домов. Когда он ее бросил, на улицу как раз выехал полицейский автомобиль.

Даттон сидел неподвижно, пока полицейские приближались. Томми быстро потащился прочь, стуча костылем. Даттон знал одного из полицейских – констебля Уэйна.

– Билли, мы не можем притвориться, что ничего не заметили, – сказал Уэйн. – Будь паинькой, и тебя отпустят утром.

Ненадолго вино размыло мир вокруг Даттона. Стены камеры были экраном, на который он проецировал изображения, сообразные звукам полицейского участка: шагам, крикам, телефонным звонкам, дребезжанию ложечек в чашках. Он выискивал взглядом граффити под новой краской, когда далекий, но отчетливый голос спросил:

– А Билли Даттон?

– Мог ли он проломить череп пожилой женщине? – ответил Уэйн. – Сомневаюсь, что он на такое способен, даже трезвый. Кроме того, я привез его сюда примерно в то же время, когда наступила смерть. Он и с бутылкой справиться не в состоянии, что уж говорить про убийство.

Позже молодой полицейский принес Даттону кружку чая и бутерброды с древним сыром, завернутые в вощеную бумагу, а затем наблюдал, хмурясь со смесью неодобрения и смущения, как Даттона тошнило. И все же, Даттон – хотя почти всю ночь пролежал, раскачиваясь от тошноты, часто вставал и на подгибающихся ногах бродил по камере, чувствуя, как тошнота оседает внутри, словно мутная примесь в жидкости, – не мог выкинуть из головы слова Уэйна. Они освободили его от угрызений совести. Он рискнул и проиграл, вот и все. Когда выйдет из камеры, сможет жить по-старому. Купит бутылку и отпразднует с Томми, Мод, а может, даже стариной Фрэнком.

В ночной дали он услышал странный звук, выделявшийся среди городского шума, собачьего лая, туманных горнов на Мерси. Он приподнялся на локте и прислушался. Звук приближался и делался узнаваемым: что-то вроде прерывистой металлической зевоты. Он скрежетал все громче, он был совсем рядом. Даттон проснулся с воплем и увидел, как Уэйн открывает дверь камеры. Наверное, это скрипучие петли.

– Самое время обратиться к кому-нибудь, кто сможет тебе помочь, – сказал Уэйн.

Возможно, он грозился дать адрес Даттона социальному работнику или кому-то в этом роде. Ну и ладно, подумал Даттон. Они не смогут силой проникнуть в его комнату, пока он не сделает что-то не так. Он не сомневался, что таковы правила.

В трех шагах от полицейского участка находился паб из сети «Вайн Лодж». Судя по всему, в полиции ему дали отоспаться, потому что паб был уже открыт. Даттон купил бутылку и перешел на противоположную сторону улицы, представлявшую собой границу бесхозного участка, куда он дошел следом за старухой.

Тусклый солнечный свет как будто сочился из разрушенных стен. Даттон брел по оранжевой грязи, мимо чьих-то следов, наполненных застоявшейся водой; вода скапливалась вокруг его ботинок, грязь громко хлюпала. Как только между ним и полицейским участком выросла преграда, он откупорил бутылку и выпил. Почувствовал себя цветком, раскрывшимся навстречу солнцу. Продолжая идти, не спрятал бутылку, когда заметил старину Фрэнка, сидевшего на крыльце покинутого дома.

– А вот и Билли! – крикнул Фрэнк, и в пустом окне показались остальные. На краю пустыря рыскала полицейская машина; наверное, они здесь спрятались.

Они, кто как мог, подошли поприветствовать его.

– Домой сегодня ночью не ходи, – предупредила Мод.

– Почему?

На самом деле не было никаких причин, по которым он не должен был знать – он мог бы рассказать им о подслушанных словах Уэйна, – но Даттон не хотел рисковать. Эти люди были готовы подозревать кого угодно; им нельзя доверять.

– Кто-то уделал старушку, – сказал Фрэнк. – Ту, что жила в комнате под тобой. Проломил ей башку и забрал ее детскую коляску.

У Даттона непроизвольно перехватило горло; вино потекло по губам, вокруг горлышка бутылки.

– Забрал коляску? – переспросил он, кашляя и прослезившись. – Серьезно?

– Ну да, я же стоял снаружи, когда ее выносили. Ты понимаешь, полицейские знали, что она вечно с коляской. Они туда заглядывали, проверяя, все ли в порядке. И кто-то сказал, что коляски нигде нет. Ее забрали.

– Короче, этой ночью домой не ходи. Можешь, если хочешь, согреть мою постель, – предложила Мод, шамкая беззубым сморщенным ртом.

– С какой стати кто-то решил ее убить? – спросила Бетти, прикрывая седыми волосами часть лица, изуродованную шрамами. – У нее же ни гроша за душой.

– А когда-то все было. Она была богата. И на все свои деньги что-то приобрела, – сказала Мод.

– Да какая разница. При ней не было ничего такого, за что стоит убивать. Правда же, Билли?

– Да, – ответил Даттон и поспешно продолжил: – В коляске ничего не было. Я знаю. Я как-то заглянул, когда она уходила в свою комнату. Она была беднее нас.

– Если только она не была ведьмой, – предположила Мод.

Даттон встряхнул бутылку, чтобы оживить вино. Через мгновение оно полностью завладеет им, он будет плыть по течению, а слова Мод – дрейфовать мимо, как обломки кораблекрушения в теплом море.

– Чего? – спросил он.

– Если только она не была ведьмой. Тогда она могла отдать все, что у нее было, включая душу, тому человеку, которого они так и не нашли, и получить взамен что-то, чего никто не мог увидеть, а если бы и увидел, то не понял. – Она, еле отдышавшись после такой тирады, глотнула вина.

– Эта женщина точно была ведьмой, – сказал Томми, ковыряя костылем в разломанных досках пола. – Я часто проходил мимо нее по ночам и слышал, как она напевает себе под нос. Что-то с ней было не так.

– Я пою, – грозно заявил Фрэнк и, вскочив, заорал «Вековечную скалу». – Я колдун? Колдун, да?

– Она пела не церковные гимны, это я тебе точно говорю. Если бы я не видел ее на улице, то сказал бы, что она из чернокожих. Это была музыка джунглей. Мумбо-юмбо.

– Она пела своему ребенку, – рассеянно сказал Даттон.

– У нее не было ребенка, Билли, – сказала Мод. – Только детская коляска.

– Он бы у нее родился.

– А ты у нас типа знаток, да? – насмешливо спросил Фрэнк. – Я бы ни в жизнь не догадался. Когда ее вынесли, она была плоской, как блин. Как камбала!

Даттон смотрел на Фрэнка так долго, как только мог, прежде чем был вынужден отвести взгляд от деформированного носа, похожего на клубнику. Похоже, он говорил правду. Два воспоминания кружили вокруг Даттона, пытаясь завладеть его мыслями: девчонка, которая однажды заглядывала в окно старухи, внезапно убежала и крикнула через плечо, как тогда показалось, неуместное оскорбление – «жирная корова»; труп на пыльном полу, несомненно, беременный, даже несмотря на тусклый свет.

– Плоская, как блин, – повторил Фрэнк.

Даттон все еще пытался что-нибудь понять, когда Мод спросила:

– Что это?

Даттон не слышал ничего, кроме шума собственной крови.

– Похоже на шум машины, – сказала Бетти.

– Маловато для машины. И, что бы это ни было, его надо смазать.

О чем они говорили? Почему они говорили о вещах, которых он не мог понять, которых даже не слышал, но они его беспокоили?

– Что?! – закричал Даттон.

Все уставились на него, тщательно сосредоточившись, и Томми сердито стукнул костылем.

– Уже не слышно, – наконец сказала Мод.

Воцарилось молчание, пока Бетти сонно не спросила:

– Если она была ведьмой, то где же ее фамильяр?

– Ее что? – спросил Даттон, когда бутылка расплылась и растворилась у него перед глазами. Бетти не понимала, о чем говорит. Он тоже не понимал, хотел даже крикнуть себе самому. Он тоже не понимал.

– Ее фамильяр. Такое, знаешь ли, существо, которое выполняет поручения. Приносит еду и так далее. Кошка или что-то еще. У нее ничего подобного не было. Она бы не смогла это спрятать.

Некуда прятать, подумал Даттон. В ее детской коляске... но коляска была пуста. Его макушка поднялась и куда-то уплыла; все это было неважно. Рука Бетти дрогнула на краю поля зрения, вино пролилось на Даттона. Он схватил бутылку, когда ее глаза закрылись. Хотел отпить, но не нашел собственный рот. Каким-то образом ему удалось заткнуть горлышко пальцем, и миг спустя он уже спал.

Проснувшись, оказался один в темноте.

Среди кирпичей, врезавшихся ему в грудь, нашлась и бутылка, все еще прилипшая к пальцу. Он поднялся на ноги, оглушенный грохотом посыпавшихся кирпичей, и сунул бутылку в карман, не вынимая пальца. На ощупь начал выбираться из дома, шмыгая носом, тщетно разыскивая свой носовой платок. Стена отпрянула, и он упал, оцарапал плечо. В конце концов ему удалось добраться до двери.

Наступила ночь. Среди городского шума уже взрывались шипящие фейерверки; далекие дымоходы на миг проступили на фоне белого пламени. Впереди, между покачивающимися стенами, огни магазинчиков еле заметно подмигивали Даттону. Он сделал глоток, чтобы защититься от налетающего ледяного ветра, потом сунул бутылку в карман и направился к огням.

Грязь дождалась его. Она с довольным хлюпаньем всасывала ступни. Забиралась в ботинки, просачивалась сквозь полиэтиленовые пакеты. Выступала из-под шаткого плитняка, где тот еще остался. Дат-тон зарычал и топнул ногой, отчего жижа попала на отвороты брюк. Она раскинулась перед ним, слабо поблескивая, куда ни кинь взгляд.

Какие-то автомобили срезали путь, сворачивая с главной дороги сразу за магазинами. Даттон постоял и подождал, пока их фары озарят ему маршрут сквозь грязь. Содержимое бутылки перелил в себя. Фары развернулись к нему, заставив лужи резко сверкнуть, выхватив из мрака серебристую сдвоенную колею, коснувшись чего-то маленького и темного между стенами слева от Даттона.

Он посмотрел в ту сторону сквозь тускнеющий бледный отпечаток фейерверка на сетчатке. «Что-то» было низким, приземистым; часть его была поднята, как капор. Внезапно он отпрянул от беспокойной тьмы и бросился бежать со всех ног. Упал с приглушенным всплеском, с трудом поднялся, его руки были в жидкой грязи и гравии, словно в перчатках. Заковылял к качающимся фонарям, озираясь по сторонам всякий раз, когда между стенами мелькали фары. Эти самые стены вокруг него казались такими же ненадежными, как земля.

Даттон достаточно приблизился к магазинам, чтобы отдельные уличные звуки отделились от приглушенного безымянного городского рокота, и там опять упал. Упал прямиком во тьму между стенами и завозился в скользкой грязи и мусоре. Поднявшись на ноги, в отчаянии огляделся по сторонам, пытаясь удержать мир в неподвижном состоянии. Уличные фонари то исчезали, то рывком возвращались на место, и снова, снова пропадали; стены вокруг дрожали и свешивались; вблизи от него, слева, на стене виднелся какой-то куцый выступ. Фары скользнули мимо, уточняя: нет, не выступ. Детская коляска.

В тот момент леденящей душу ясности он заметил уводящие во тьму двойные борозды, оставленные колесиками в грязи. Потом тьма ринулась на Даттона, ноги подкосились, и он потерял равновесие. Его против воли понесло к коляске.

За миг до того, как Даттон ее достиг, он вслепую пнул по ней. Чуть не упал, поскользнувшись, но почувствовал, как ступня ударила по металлу, и услышал, как штуковина перевернулась. Он развернулся, ринулся к кружащимся огням, изменив направление, когда они замерли. Когда в следующий раз мимо проскочили фары, он обернулся, чтобы посмотреть. Энергия движения развернула его спиной вперед, одновременно продолжая путь навстречу фонарям. Так или иначе, он был уверен, что видел, как опрокинутая коляска копошится в грязи и дергается, словно черепаха, пытающаяся встать на ноги.

Оказавшись среди магазинов, он почувствовал себя в безопасности. Это была его территория. Люди спешили домой с работы, дети бегали по поручениям; машины, груженные пакетами, протискивались в пригород, сигналя. Даттон предпочел бы остаться здесь, среди людей, а не возвращаться домой, в свою комнату.

Он побрел, неуверенно пошатываясь. Разглядывал витрины магазинов, содержимое которых расплывалось, как размытая картинка на экране телевизора. Дойдя до прачечной самообслуживания, остановился, нахмурившись, и не смог понять, почему. Он что-то услышал? Да, где-то среди нетерпеливого шума уличного движения послышался звук: скрежет металла, перемежаемый внезапным взвизгом. Это было что-то похожее, не совсем тот звук, который он помнил, и производила его какая-то машина. В прачечной самообслуживания все кружилось, вертелось; и прачечная, и тротуар тоже вертелись. Даттон заставил себя двинуться вперед, выругавшись, когда чуть не споткнулся о ребенка. Оттолкнул его в сторону и тут ударился о детскую коляску.

Из-под ее капора торчала распухшая безликая голова из синего пластика. Складки сморщенного червеобразного тела свисали с бортика коляски; внутри голубой прозрачной плоти свивалось, скручивалось белье, словно потроха. Даттон оттолкнул коляску, у него спазматически сжалась гортань. Женщина, катившая эту штуку, стукнула его и затолкала груз в прачечную самообслуживания.

Он беспомощно рванулся вперед, пытаясь восстановить равновесие. Грязь просочилась сквозь лопнувшие пакеты в ботинках и застряла между пальцами ног. Он упал на тротуар, ударившись всем телом. Когда кто-то попытался помочь ему подняться, зарычал и откатился в сторону.

Ему было холодно и мокро. Пальто впитало всю воду, которую он выжал из грязи во время падения. Он не мог пойти домой, не мог согреться в постели;

ему пришлось остаться здесь, на улице. Во рту был такой привкус, словно Даттон сам превратился в брошенную бутылку. Он озирался по сторонам, рявкая на каждого, кто приближался. Потом за продвигающейся рывками чередой автомобильных крыш увидел Мод, нырнувшую в переулок с бутылкой, завернутой в газету.

Именно это и было ему нужно. Над крышами зданий взмыл огненный шар, вертясь и завывая. Даттон бросился к пешеходному переходу, где два зеленых человечка пищали друг на друга с разных концов тропы между машинами. Он был почти у цели, когда из прохода между домами на него налетела детская коляска.

Он вцепился в нее и отшвырнул прочь. Это оказалась обыкновенная коляска, не страшно, он должен догнать Мод. Тут из-под капора высунулась белая голова на тощей шее и кивнула ему, голова без лица; потом завязки, благодаря которым она на этой шее держалась, развязались, и голова свесилась набок. Всего лишь чучело, выпрашивающее пенни на фейерверки по бросовым ценам ^[21]. Не успел Даттон это осознать, как потерял равновесие и вылетел на дорогу перед тронувшейся машиной.

Визг тормозов, еще один, звон стекла. Даттон обнаружил, что видит над собой передний бампер. Колеса закрывали ему вид с обеих сторон, как наушники титанических размеров. Люди кричали друг на друга, кто-то орал на него, зеваки болтали и смеялись. Когда ему попытались помочь подняться на ноги, он разогнал доброхотов пинками и вцепился в бампер. Здесь его никто не тронет, он в безопасности, и пусть не тянут лапы. В конце концов кто-то схватил его за руку и не отпускал, пока он не встал на ноги. Это оказался констебль Уэйн.

– Ну ладно, Билли, – сказал Уэйн. – На сегодня хватит. Ступай домой.

– Я не пойду домой! – в панике закричал Дат-тон.

– Вы хотите сказать, что отправляете его домой и все?! – возмутилась женщина, перекрывая громкий лай своего пекинеса в курточке. – А как же моя фара?

– Я с ним разберусь, – пообещал Уэйн. – Мой коллега примет у вас заявление. – Он покрепче взял Даттона за локоть. – А ты, Билли, не доставляй мне хлопот.

Даттон обнаружил, что его тащат по улице в направлении дома.

– Я не хочу! – крикнул он.

– Хочешь, и я позабочусь о том, чтобы ты туда попал.

Пожарная машина, завывая, прокладывала себе путь в потоке машин. Из переулка, где стены трепетали в свете огромного костра, дети швырялись в пожарных камнями.

– Нет, – умоляющим тоном повторил Даттон. – Если вы меня заставите, я опять уйду. Я слишком много выпил. Я сделаю что-то плохое, я кому-нибудь причиню вред.

– Ты не такой. Ступай-ка к себе и проспись. Ты же знаешь, что по субботам у нас для тебя места нет. И, конечно, нынче вечером нам только тебя не хватало.

Они почти дошли. Уэйн бросил пристальный взгляд на дремлющий костер на пустыре.

– С этим надо разобраться, – проговорил он.

Даттон не услышал. Когда дом качнулся в его сторону, низко над головой взорвалась ракета, и темнота на миг отступила. В нижней части окна принадлежавшей старухе комнаты торчало что-то металлическое: ручка детской коляски.

Даттон опять начал вырываться.

– Я туда не пойду! – кричал он, лихорадочно подыскивая причину. – Я убил старуху! Я проломил ей башку, это был я!

– Ну хватит, хватит уже, – сказал Уэйн, втаскивая его по ступенькам. – Тебе повезло, я вижу, что ты пьяный.

Даттон обеими руками вцепился в косяк входной двери.

– Там что-то есть! – кричал он. – В ее комнате!

– Там вообще ничего нет, – сказал Уэйн. – Иди-ка сюда, я покажу.

Он запихнул Даттона в коридор и, включив фонарик, ногой распахнул дверь в комнату старухи.

– Итак, что у нас тут? – демонстративно вопросил констебль. – Ничего.

Даттон заглянул внутрь, готовый отпрянуть. Луч фонарика нетерпеливо прошелся по комнате, не обнаружив ничего, кроме пыли. Во время полицейского обыска кровать придвинули к окну. Металлическая штуковина, которую он видел в окне снаружи, была ее изголовьем.

Даттон обмяк от облегчения. Только хватка Уэйна удерживала его от падения. Он повернулся, когда Уэйн потащил его к лестнице, и увидел пасть тьмы прямо за лестничной площадкой. Она ждала его, шевеля губами.

Он попытался отпрянуть, но Уэйн становился все более нетерпеливым.

– Проводите меня наверх, – взмолился Даттон.

– Ох, опять какие-то ужасы? Ну же, быстрее. – Уэйн остался на месте, но посветил фонариком в пасть, которая потускнела. Даттон, спотыкаясь, поднялся по лестнице и добрался до губ, которые осторожно потянулись к нему. Он услышал, как констебль с шумом поднялся следом, и темнота отступила. Прямо перед ним, четко выделяясь в темноте, была его дверь.

– Включи свет, да побыстрее, – велел Уэйн.

Комната выглядела в точности такой, какой Дат-тон ее оставил. А почему бы и нет? К нему внезапно вернулась уверенность. Он никогда не запирал дверь, красть было нечего, но все теперь казалось таким знакомым и гостеприимным: смятая постель, явно пустой гардероб, чьи дверцы на проржавевших петлях застыли в открытом положении; умывальный таз; грязный счетчик с резервуаром для монет.

– Ладно, – сказал он Уэйну и запер дверь на засов.

Он долго стоял, прислонившись к ней, ожидая, пока все вокруг перестанет кружиться. Ветер задувал в распахнутое окно. Даттон не помнил, чтобы открывал его так широко, но это было не важно. Как только он почувствует себя достаточно уверенно, закроет окно и ляжет спать. Одеяло у самой подушки было приподнято, как капюшон, и манило к себе. Он услышал, как констебль Уэйн уходит. В конце концов донеслись звуки, судя по ним, дети уже успели разжечь костер.

Когда чернеющие клочья пламени потянулись к дому, Даттон проковылял к окну, чтобы его закрыть. Костер ревел, дышал жаром. Он с внезапной радостью вспомнил, что железный прут спрятан глубоко в пламени. Шмыгнул носом – дым щипал ноздри, – и тщетно поискал носовой платок. А-а, ну и ладно. Прищурился на черный предмет на вершине костра, которого только что достигли языки огня. Затем невольно отшатнулся. Это была та самая детская коляска.

Он захлопнул окно. Ярко-оранжевые лица взглянули на него, затем отвернулись. Ошибки быть не могло, он видел, как фотография под капором деформировалась от жара под треснувшим стеклом. Осторожно прислушался к своим чувствам и понял, что наконец-то может перестать сдерживать мысли. Погоня закончилась. Оно сдалось. И Даттон внезапно понял, почему.

Это и впрямь был фамильяр старухи. Даттон это понял, как только услышал Бетти, но не осмелился обдумать идею, потому что существо могло читать его мысли; демоны на такое способны. Старуха возила его в своей коляске, оно воровало для нее еду. Но жило не в коляске, а внутри старухи. Вот что Дат-тон видел в ее комнате, однако тварь выбралась наружу раньше, чем полиция нашла труп.

Он выключил свет. В комнате было почти так же светло из-за костра. Нащупывая пуговицы, Даттон снял верхнюю одежду. Стены тряслись, во рту опять появился помойный привкус. Неважно. Если не сможет спать, пойдет и купит бутылку. Завтра получит пособие. Теперь ему не надо бояться выходить на улицу.

Вероятно, оно бросилось в костер, ведь демоны жили в огне. Наверное, наконец-то поняло, что Дат-тон не такой, как старуха, и жить внутри него нельзя. Он проковылял к кровати. На подушке шевельнулась тень. Он застыл, а потом понял, что это тень от лежащего козырьком одеяла. Он откинул его.

И осознал, насколько складка одеяла по форме напоминала капор детской коляски, в ту самую секунду, когда длинные тощие лапы высунулись откуда-то изнутри кровати и мощные когти нетерпеливо нацелились его вскрыть.

Узор

Ди как будто обрадовалась, когда Тони вышел наружу. Она сидела на кушетке, поджав под себя ноги и прищурив глаза, придумывала финал для своего романа. На звук открывшейся двери отреагировала коротким кивком, поджав губы, словно он ее отвлек. Он подавил возмущение: сам часто испытывал к ней то же самое, когда рисовал.

Он стоял перед коттеджем, любуясь зеленым простором. Хаотично растущие лютики воплощали в себе желтоватый оттенок травы. В центре поля темная зелень устремлялась вверх по толстому древесному стволу, разветвляясь и разрастаясь; по краям поля кусты взрывались зеленой пеной, то с синим отливом, то с красной бахромой. Далекие деревья демонстрировали зелень почти прозрачную, как папиросная бумага. За ними изгибались холмы, на которых росли крошечные сосны, и виднелось несколько башен; все это было серебристым, как туман. Пока Тони любовался, из-за облаков хлынул солнечный свет, а листва тихонько зашелестела от порыва ветра.

Свет наполнил жизнью оттенки зелени, усилил их; они вспыхнули.

Да, он сможет здесь рисовать. Какое-то время боялся, что ничего не получится. Представил себе, как Ди старательно пишет последнюю главу, он сам пытается рисовать, и они оба мешают друг другу в маленьком коттедже. Но, господи, они тут всего лишь второй день. Прошло слишком мало времени. Он начал расхаживать туда-сюда в поисках места для мольберта.

Повсюду были узоры и гармоничные закономерности. Их надо только найти, обнаружить ракурс, с которого они становились понятными. Однажды он это понял, пока рисовал зеленый микрокосм узоров, обнаруженных на единственном участке густой листвы. Теперь он не рисовал ничего, кроме проблесков гармонии – тех моментов, когда далекое эхо цвета или движения придавало смысл всему пейзажу; и тогда запечатлевал лишь гармонию как таковую, абстрагируясь от всего прочего. Он нередко чувствовал, что это были проблески масштабного узора, включавшего его самого, Ди, его живопись, ее писательство, мир: тот факт, что он находился в нужном месте и все понимал, тоже был частью узора. Хотя воспринять такое целиком было невозможно, его наличие ощущалось. Возможно, это ощущение и было целью всего подлинного искусства.

Внезапно он замер. Майский ветер прошелся по окрестностям. Всколыхнул крону дерева в поле; несколько мгновений спустя деревья вдали откликнулись. Пустил волны по траве, и ленивое покачивание у самой земли было отражением неспешного хода облаков. Внезапно художник увидел, как облака прорабатывают форму деревьев и кустов, пусть и без цвета, лениво меняя собственные очертания, пока плывут по небу.

Тони все понял. Ветер стих, но это не имело значения. Он может нарисовать увиденное; увидит это снова, когда ветер поднимется в следующий раз. В уме он уже смешивал краски, уже ощущал проблеск удовлетворения: никому не под силу производить в промышленных объемах оттенки, которые познал он сам. Он вернулся к коттеджу, чтобы на цыпочках подняться на второй этаж за холстом и прочим, не потревожив Ди.

Позади него кто-то закричал.

Вдалеке, на другом конце поля. Один крик: холмы отозвались резким эхом. Тони пришлось схватиться за балясину на крыльце коттеджа, чтобы не упасть от неожиданности. Все стало болезненно резким: сад возле коттеджа, неровная каменная стена, заросшая тропинка за стеной, забор и широкое пустое поле, усыпанное цветами. Вокруг не было ни души. Эхо крика сразу же прекратилось, продолжаясь лишь в голове Тони. Там оно звучало с неистовой силой. Но какие эмоции породили этот звук? Ужас, возмущение, неверие, предсмертные муки? Всё сразу?

Дверь за ним с грохотом распахнулась. Появилась Ди, моргая покрасневшими глазами, как человек, которого внезапно разбудили.

– Что случилось? – нервно спросила она. – Это был ты?

– Понятия не имею, что это было. Где-то там, далеко.

Тони был полон решимости сохранить спокойствие. Крик пошатнул его душевное равновесие; он не хотел заразиться от жены волнением, поэтому предпочел его проигнорировать.

– Возможно, кто-то попал ногой в капкан, – предположил он. – Я проверю, вдруг удастся что-то обнаружить.

Тони вывел автомобиль из тупичка на дорогу. Ди с тревогой наблюдала за ним из-за каменной стены. На самом деле он не надеялся найти источник крика; вероятно, причина была уже в прошлом. Он старался отвлечься от нервозности Ди, дать ей возможность успокоиться. Тони не мог рисовать, зная, что она сама не своя.

Он уехал. Рядом с дорогой безмятежно простиралось поле, заглушая мысли о крике. Возможно, кто-то просто споткнулся и заорал от неожиданности. Пейзаж выглядел слишком мирным для чего-то худшего. Но на протяжении некоторого времени Тони пытался вспомнить услышанный звук, и какое-то странное свойство не давало ему покоя. Это был не совсем крик, это был... Мысль ускользнула.

Он проехал мимо дальнего края поля за коттеджем. Между деревьями вдоль границы тянулась тропинка; «Тропа пахаря», – гласил указатель. Тони припарковался и прошел по ней несколько сотен ярдов. Пятна света скользили по подлеску, расплываясь и сливаясь воедино, разделяясь и тускнея. Листва полнилась замысловатыми трелями и щебетанием птиц.

Тони несколько раз позвал:

– Здесь есть кто-нибудь? Вы ранены?

Но зелень приглушала его слова.

Он поехал дальше в гору, к шоссе. Возвращался в коттедж кружным путем, чтобы Ди могла немного побыть одна. Солнечный свет и тени мягко скользили по Котсуолдским холмам. Над дорогой простирались ветви деревьев, чьи стволы густо обросли плющом. Далекие заросли казались грядой зеленых складок, изящных, как коралл.

На шоссе он нашел паб «Приют фермера». Будет неплохо заглянуть вечерком. Лондонский агент не упоминал о пабе; сказал только, что коттедж уединенный и спокойный. Показал им фотографии, и, хотя Тони подумал, что этот человек никогда и близко не подходил к коттеджу, Ди место сразу понравилось. Возможно, ее книге как раз такого дома и не хватало.

Он мельком увидел коттедж сквозь просвет в холмах. Дом, выстроенный из котсуолдского камня, известного своими теплыми оттенками, казался маленьким средоточием янтарного сияния за крошечным полем с редкими деревьями, расположенным в миле внизу. В зеленом поле теперь не было ничего необычного, просто еще одно из множества пастбищ, где то и дело попадались овцы и коровы. Тони пожалел, что уехал так далеко. На повороте свернул на дорогу, по которой в конце концов снова подъехал к коттеджу.

Увидев его, Ди подбежала к садовой ограде.

– Где ты был? Я волновалась.

Господи, смиренно подумал он.

– Осматривал окрестности. Ничего не нашел. Ну, кроме паба на шоссе.

Она присвистнула, усмехнулась: это в твоем духе, было написано у нее на лице.

– Рисовать собираешься?

Она явно не продвинулась ни на шаг с книгой, и теперь ей будет еще труднее.

– Это вряд ли, – сказал он.

– Ты тоже не можешь работать? О, тогда давай забудем об этом на сегодня. Сходим в паб и напьемся до одури.

По крайней мере, думал он, пока шел, обратный путь лежит под гору. Каждый раз, когда они проходили мимо просвета в живой изгороди, налетал легкий ветерок; зеленый свет и тени роились среди ветвей. Местное пиво показалось ему неплохим. Оно даже Ди пришлось по душе, хотя она пиво не любила. Среди кувшинов Тоби ^[22]и охотничьих ружей, развешанных на стенах, фермеры обсуждали падение доходов, рождение телят, отлов лис, опухшие воспаленные глаза – синдром миксоматоза. Тони подумывал спросить кого-нибудь из местных о крике, но они внезапно сосредоточились на игре в дартс и стали похожи на команду, мрачно готовящуюся к матчу.

– Я знаю, что существует правильная концовка для этой книги, – сказала Ди. – Ее просто надо разыскать...

Когда они вернулись в коттедж, над заходящим солнцем плыли янтарные облака. Горизонт был того же цвета, что и камень, из которого возвели дом. В поле царили тишина и прохлада. Ди внимательно смотрела на коттедж, легко касаясь руками стены. Через некоторое время он захотел спросить, о чем она думает, но решил, что ее чувства могли быть слишком тонкими и неуловимыми. Она бы ему все сказала, если бы могла.

Они занимались любовью на стеганом одеяле, под низкими темными балками. Потом он лежал на ней, глядя на темнеющее поле. Дерево окутала густая тьма; где-то сонно блеяла овца. Тони ощутил умиротворение, гармонию. Но тут под ним завозилась Ди.

– Ты меня раздавишь, – сказала она.

Когда Ди легла рядом, он почувствовал, как она замыкается в себе, занявшись поисками истории. Даже в такой момент она не решалась поддаться соблазну покоя.

Он проснулся; комната погрузилась в угрюмые сумерки. Ди спала, лежа на спине, приоткрыв рот. Снаружи, под низким серым небом, шелестел дождь; по стенам струились тени от воды.

Накатило жуткое уныние. Он надеялся сегодня порисовать. Теперь воображал, как они с Ди, запертые дождем, сражаются каждый со своим препятствием под низкими балками, бродят, раздраженные, по комнатушкам, заставленным мягкой мебелью с обивкой из искусственной кожи, а за окнами то и дело вспыхивают молнии. Ди надеялась, что эта книга сделает ее чем-то большим, чем просто еще одной детской писательницей, но ничего подобного не случится, пока он ей мешает.

Внезапно Тони обратил внимание на пейзаж. Поле полыхало зеленым пламенем. Он понял, что темное небо и даже обрамляющая картину темная комната были необходимы, чтобы подчеркнуть этот зловещий огонь. Возможно, ему удастся запечатлеть образ. Через некоторое время он поцеловал Ди, чтобы ее разбудить. Она бы хотела проснуться пораньше.

После завтрака она перечитала «Песнь деревьев». Перевернув последнюю страницу предпоследней главы, уставилась на чистый стол, на котором лежала книга. В конце концов встала и начала быстро мерить комнату шагами. Тони старался не попадаться жене на глаза. Когда у него не ладилась работа, Ди лишь раздражала; он не сомневался, что она испытывает к нему те же чувства.

– Я пойду прогуляюсь, – сообщила она, открывая входную дверь. Он не стал навязывать свою компанию. Знал, что она ищет финал своей истории.

Когда дождь прекратился, он вынес свои рисовальные принадлежности наружу. На мгновение пожелал, чтобы играла музыка. Но перевезти стереосистему они не смогли, а радиоприемник был дряхлый. Покидая коттедж, он бросил взгляд на цветы, которые Ди аккуратно расставила в вазах.

Серое небо казалось низким, свет плутал в рваных завитках белых облаков. Далекие деревья превратились в клочья тумана; зелень полей слилась в темное сияние. На тропе с ближней стороны забора распустились бесчисленные листочки, пугающие своей темной замысловатостью, отяжелевшие от влаги. Даже капли дождя были безжалостно зелеными. Его окружали металлический звон и щебет птиц, густой и сочный запах земли.

Только стена сада сдерживала зелень. Тяжелые неровные камни вторили пейзажу. Тони мог бы это нарисовать – грубую текстуру, янтарный цвет с более темными и жесткими вкраплениями, на контрасте с неодолимой сочной зеленью. Но это было не то, что он надеялся изобразить, и вряд ли оно принесло бы ему денег.

Ди нравились его картины. На первой выставке она разыскала его, чтобы об этом сказать; так они и познакомились. Ее первая книга только начала приносить доход, она как раз трудилась над второй. Еще до свадьбы он начал иллюстрировать ее истории.

Участие в выставках приносило мало денег, иллюстрирование книг – и того меньше. Он знал, что Ди не по себе в роли кормильца семьи; иногда досадовал из-за того, что не может зарабатывать больше – ох уж этот страх кастрации ^[23]. Это была еще одна причина, по которой она хотела, чтобы «Песнь о деревьях» хорошо продавалась: продвинуть его работы. Она хотела, чтобы его иллюстрации были так же важны, как и текст.

Ему нравилось та часть книги, которую она уже написала. Тони чувствовал, что его картина могла бы дополнить повествование; они обсудили варианты оформления страниц. Это была история о последних дриадах, оказавшихся в ловушке деревьев, уцелевших в пожаре, возникшем из-за чьей-то сигареты. Наблюдая за участниками пикника, которые сидели на почерневших пнях среди золы, обламывали ветви уцелевших деревьев, оставляли среди них мусор и спички, дриады поняли, что им надо спасаться бегством, пока не случился очередной пожар. Неслыханное дело, им удалось покинуть прохладный зеленый покой деревьев и пройти сквозь липкий мертвый пепел к простиравшейся за ним зелени. Сквозь эту зелень они и пробирались в поисках гостеприимных деревьев. Но в книге было полно их перипетий: огромный и мрачный дух дубовой рощи прогнал беглянок от молодых деревьев, которые защищал; ивовые дриады разрешили им пройти вглубь своего леса, но лишь ради того, чтобы отвлечь на себя внимание темного повелителя болот с его хрипловатым голосом; блистающие березовые дриады оказались слишком холодными и надменными, чтобы внять мольбам о помощи; был еще угрюмый боярышник, чьи цветы пытались отпугнуть дриад тухлой вонью, словно животных, пришедших жевать его листья.

Он видел, что Ди нравилось писать книгу – возможно, даже слишком нравилось, потому что она думала, что история придет к финалу сама по себе. Но сложности тянулись уже несколько недель. Она хотела написать концовку, которая бы ее полностью удовлетворила; была полна решимости не идти на компромиссы. Еще Тони знал, что она надеялась на успех книги не только среди детей, но и среди взрослых.

– Возможно, рукописи нужен покой, – сказала Ди в конце концов, и это привело их в коттедж. Не исключено, что она была права. Это всего лишь третий день на новом месте, у нее оставалось достаточно времени.

Пока он размышлял, тяжелое пасмурное небо расступилось. Солнечный свет хлынул из-за края тучи. Тотчас же единый зеленый цвет вновь разделился на множество фрагментов: десять оттенков, двадцать. Цветы сияющими точками вспыхнули на поле, капли дождя заискрились ослепительными радужными переливами. Тони сразу увидел узоры, почти мандалу. Облака теперь были белее, разделенные голубизной; небо очистилось до самого горизонта. Он начал смешивать краски. Дриады, несомненно, побывали в краю, похожем на этот.

Узоры уже проступали на холсте, когда за полем кто-то закричал.

Это была не Ди. Он не сомневался, что голос не женский. Это был тот же голос, который он слышал вчера, но в нем слышалась буря эмоций; как будто некто пытался произнести слова, чересчур ужасные по меркам любого языка. Холмы поглотили эхо задолго до того, как его сердце перестало громко колотиться.

Пытаясь перевести дух, Тони понял, что такого странного в этом крике. Он звучал почти так же, как и его повторение в горах: громче, но почему-то без источника. Это напомнило ему... да, то самое опережающее эхо, которое иногда сопровождает громкие звуки на записи.

Просто акустический курьез. Но это не объясняло, откуда взялся крик. Может, какой-то розыгрыш? Кто-то пытался напугать чужаков, поселившихся в коттедже? Местный сумасшедший? Возможно, зверь в капкане, поскольку крик, каким Тони его запомнил, мало походил на человеческий. Кто-то наблюдал за ним.

Он резко обернулся. За близлежащей тропинкой, на дальней стороне дороги, виднелась рощица. Наблюдатель притаился в ней; Тони ощутил его присутствие – почти видел, как тот поспешно спрятался за стволами. Он инстинктивно почувствовал, что это мужчина.

Выходит, этот человек и кричал? Нет, у него не было времени обогнуть поле. Возможно, крик его привлек. Или он пришел, чтобы шпионить за чужаками. Тони устремил пристальный взгляд на деревья, ожидая, что мужчина себя выдаст, но долго смотреть не смог; стволы неустанно, беспокойно вибрировали – конечно, все дело в колыхании теплого воздуха, хотя почему-то увиденное казалось странным. Ох, ну и пусть подглядывает, если ему так хочется. Может, он отважится подойти и посмотреть на картину Тони, как иной раз случалось. Но когда художник в следующий раз отвлекся от самозабвенного труда, он понял, что наблюдатель скрылся.

Вскоре он увидел, как по дороге спешит взволнованная Ди. Конечно, она же слышала крик.

– Я в порядке, дорогая, – сообщил он.

– Тот же самый, да? Ты видел, что это было?

– Нет. Может, дети. Разыгрывают нас.

Ее не так легко было переубедить.

– Судя по звуку, кричал мужчина, – сказала она. Посмотрела на его картину, заметила: – Это хорошо, – и побрела в коттедж, ничего не сказав про свою книгу. Он понял, что писать она не собирается.

Крик встревожил ее больше, чем она позволила ему заметить. Тревога не покидала ее даже теперь, когда она знала, что он цел и невредим. Что-то еще мешало ее книге, раздраженно подумал Тони. Рисовать он уже не мог, но, по крайней мере, знал, что осталось изобразить.

Он сидел за кухонным столом, пока она отправляла в духовку пастуший пирог. Ими обоими завладела гнетущая вялость.

– Не хочешь позже сходить в паб? – спросил он.

– Возможно. Я подумаю.

Он смотрел на поле за окном, на остывающее дерево; ветви слегка покачивались за стеклом. На кухне что-то дребезжало – над электрической плитой клубился пар. Одной рукой Ди потянулась к заварочному чайнику, другой – взяла с плиты чайник с кипятком; дымящийся носик склонился над ее обнаженной ногой.

Тони вскочил, открыв рот, но она уже поставила чайник с кипятком обратно.

– Все в порядке, – проговорил он в ответ на ее хмурый взгляд, собирая со стола рассыпанный сахар.

Она продолжала стоять у плиты.

– Может, паб поможет нам расслабиться, – предположил он.

– Я не хочу расслабляться! Это бесполезно! – Она повернулась слишком быстро и, потеряв равновесие, склонилась к плите. Обнаженная рука почти коснулась металла, над которым трепетал горячий воздух. Ди едва успела оттолкнуться от стены и резко спросила: – Понимаешь, о чем я?

– Да что с тобой? Такая неуклюжая, сама на себя не похожа.

– Перестань за мной наблюдать. Ты меня нервируешь.

– Эй, не делай меня крайним! – Что бы она почувствовала, если бы это за ней шпионили из засады? Тони не сомневался, что есть какая-то другая проблема, помимо книги и необъяснимого беспокойства о нем. – Неужели коттедж тебе так сильно не нравится?

– Нет, он мне нравится.

– Значит, дело в местности? В поле?

Ди подошла к столу, чтобы разрезать хлеб разделочным ножом; в коттедже не было ножа для хлеба.

– Мне здесь нравится. Наверное, дело только во мне, – сказала она, о чем-то размышляя.

Остатки воды в чайнике зашипели.

– Черт бы побрал эту простую жизнь, – буркнула Ди, которой не нравились электрические плиты. Переставив чайник на холодную конфорку, она начала поворачиваться. Кончик разделочного ножа торчал над краем стола. Завершив поворот, Ди напоролась бы на него бедром.

Тони быстро схватил нож. На миг показалось, что лезвие и столешница завибрировали. Наверное, стол содрогнулся от его резкого движения. Ди рассеянно уставилась на нож.

– Это три, – сказал Тони. – Теперь с тобой все будет в порядке.

За ужином она была рассеяна. Лишь разок проронила, что коттедж ей нравится, в самом деле нравится. Он не пытался ее разговорить. После ужина попросил прощения за то, что все время ей мешает, но она покачала головой, почти не слушая. Казалось, они не слишком-то хорошо понимали друг друга.

Тони мыл посуду, когда Ди произнесла:

– Господи.

Он с тревогой взглянул на нее. Она смотрела на потолочные балки.

– Конечно. Ну конечно же, – сказала она и потянулась за своим блокнотом, но тотчас же его оттолкнула и поспешила наверх. Он почти разу услышал, как она начала печатать.

Тони пытался писать на холсте, пока сумерки не начали просачиваться в краски. Он стоял и смотрел, как тьма захватывает поле. Пишущая машинка тарахтела. Он чувствовал себя абсолютно ненужным, неуместным. Завтра надо будет купить в Кэмсайде несколько книг. Им овладело беспокойство, к которому примешивалась легкая обида.

– Я в паб, побуду там недолго, – крикнул он.

Пишущая машинка звякнула – раз, потом еще раз.

Паб был окружен джипами, спортивными машинами, пестрыми фургонами. Толпы молодых людей теснились за столами, расселись на табуретах и на полу; они перекрикивали друг друга, смеялись, сворачивали сигареты. Один показывал товарищам альбом с набросками, но Тони не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сказать, что он тоже художник. Несколько посетителей постарше упрямо играли в дартс, остальные собрались вокруг Тони у барной стойки. Он болтал с ними о погоде и сельской местности, слушал разговоры о ценах на зерно. Надеялся, что появится возможность спросить о крике.

Тони уже допивал вторую пинту, когда бармен спросил:

– Вы из новеньких, да?

– Верно. – Повинуясь внезапному порыву, он сказал достаточно громко, чтобы услышали все вокруг: – Поселились в коттедже через поле от Тропы пахаря.

Мужчина не спешил обслуживать кого-то еще. Никто не ахнул, не отшатнулся от Тони. Что ж, это обнадеживало.

– И вам нравится? – спросил бармен.

– Очень. Но есть одна странность. – Итак, он дождался своего шанса. – Мы все время слышим, как кто-то кричит на другом конце поля.

И даже тогда в зале не стало тихо. Однако он как будто нарушил некое табу; люди понемногу отстранились, и кое-кто возмущенно нахмурился. Три женщины неожиданно отделились от разных групп в баре и куда-то ушли, словно Тони угрожал затеять драку.

– Видать, зверь в капкан попал, – сказал бармен.

– Наверное. – Тони видел, что собеседник и сам в эту версию не верит.

Бармен взглянул ему прямо в глаза.

– А это же вы вчера пришли сюда с девушкой?

– Она осталась в коттедже.

Все, кто находился поблизости, уставились на Тони. Любой, кому он отвечал таким же прямым взглядом, отворачивался.

– Вы бы проверили, все ли у нее в порядке, – пробормотал бармен и поспешил наполнить кружки, над которыми взвилась пышная пена. Тони залпом допил пиво и, проклиная свое воображение, чуть ли не бегом отправился к машине.

Над освещенным участком скользящего впереди асфальта вспыхивали мотыльки; кролик застыл, потом прыгнул. Деревья вырывались из темноты, чтобы тотчас же вновь оказаться в лапах ночи. Свет выбелил листву, несущиеся мимо туннели стволов казались бледными, словно выросли под землей. Бескрайняя ночь была тиха. Он не слышал ничего, кроме шума мотора. Над холмами повисли огромные тусклые облака, серые, словно камни.

Он увидел Ди, когда спешил по дорожке. На занавеске виднелся ее силуэт: голова, прислоненная к спинке дивана. Тони пошарил на крыльце в поисках спрятанного ключа. Ее веки были сомкнуты, рот приоткрыт. Машинописный текст лежал у ног.

Она моргнула, улыбнулась ему. Тони понял, что оба действия потребовали усилий: ее глаза покраснели, она выглядела подавленной – как обычно, когда заканчивала книгу.

– Взгляни и скажи, что ты думаешь, – сказала она, протягивая ему пачку страниц.

Тони показалось, что под маской профессионального безразличия главу ему протягивает застенчивая юная девушка.

Выбравшись из леса, дриады увидели расположенный на другой стороне поля коттедж. Он стоял, окруженный мягкими вечерними сумерками, умиротворяющий, как закат. Они почувствовали, что безмятежность наполняет его деревянные части: не зеленая безмятежность, но тепло, тишина, постоянство. Приблизившись, они увидели живущую в коттедже пожилую пару. Эта пара много трудилась, чтобы обрести покой; и вот наконец-то они его достигли. Тони понял, что это он сам и Ди. Одна за другой дриады с удовольствием вошли в темную древесину потолочных балок и дверей.

Он ощутил странное смущение. Когда сумел взглянуть на нее, смог проговорить лишь одно:

– Да, хорошо. У тебя получилось.

– Славно, – ответила Ди. – Я рада.

Теперь ее улыбка была умиротворенной.

Когда они поднимались по лестнице, она заметила:

– Если у нас будут дети, они тоже смогут мне помогать. Будут критиками.

Ди надеялась, что книга позволит им завести детей.

– Да, точно, – сказал Тони.

Его разбудил крик. На мгновение Тони подумал, что ему пригрезилось или он сам кричал во сне. Но последние отголоски эха все еще метались в холмах. Какими бы слабыми ни были эти звуки, он чувствовал, что они выражали невыносимый ужас и отчаяние.

Он лежал, щурясь от яркого солнечного света. Стены, выкрашенные белой краской, сияли. Ди не проснулась, и Тони был этому рад. Крик пульсировал в мозгу. Сегодня надо выяснить, в чем дело.

После завтрака он сказал Ди, что собирается в Кэмсайд. Завершив книгу, она все еще выглядела угрюмой и совершенно опустошенной. Жена не предложила составить ему компанию. Она стояла у садовой стены и глядела ему вслед, ослепленная ярким солнцем.

– Осторожнее за рулем, – крикнула вслед.

Заросли деревьев в конце тропинки задрожали. Кто-то прятался за стволами? Тони хмуро посмотрел на Ди.

– Ты не заметила... – Ему не хотелось пугать ее без веских оснований. – ...ничего странного? Необычного?

– В смысле? – И пока он раздумывал, стоит ли ей рассказать, Ди прибавила: – Мне нравится это место. Не надо его портить.

Он вернулся к ней.

– Что ты будешь делать, пока меня нет дома?

– Просто посижу в коттедже. Хочу перечитать книгу. А почему ты говоришь шепотом?

Он улыбнулся ей в ответ и покачал головой. Ощущение, что за ними кто-то наблюдает, исчезло, хотя деревья в роще все еще дрожали.

По голубому небу плыли пушистые, серебристо-белые облака. Дорога до Кэмсайда занимала пятнадцать минут и напоминала медленные американские горки среди холмов, укрытых лоскутными одеялами из разных оттенков зелени. На свежевспаханном поле у дороги был отчетливо виден каждый молодой росток; деревья над шоссе то соприкасались кронами, то вновь расступались.

Кэмсайд был полностью выдержан в цветах ржавчины и песка; такой же камень обрамлял широкие окна библиотеки, разделенные средниками на части, в которых множились отражения. Сады утопали в цветах. Под мостом текла речушка; блики солнечного света неутомимо плясали среди гальки, на струящейся воде. Тони припарковался возле паба под названием «Пшеничный сноп» и вернулся пешком. Рядом с библиотекой стояло странное приземистое здание из янтарного камня, прямоугольное, с множеством узких окошек, придававших ему сходство с жаровней-гридлем, чью вентиляционную решетку застеклили; над дверью висела новая пластиковая табличка с надписью «Кэмсайд Обсервер». Архивы газет могут быть полезными. Он вошел.

За низким белым скандинавским столом сидела девушка; малиновый абажур ее настольной лампы напоминал колокол, безмолвно звеневший среди белых стен и янтарных подоконников.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Надеюсь, что да. Я, э-э, изучаю одну достопримечательность, расположенную неподалеку – Тропу пахаря. Вы про нее слышали?

– О, не знаю. – Она оглянулась и обратилась за помощью к мужчине средних лет, который остановился в дверях позади ее стола. – Мистер Пул?

– Мы опубликовали несколько историй об этом месте, – сказал мужчина, обращаясь к Тони. – Вы найдете их в наших архивах, на микрофильмах. По соседству, в библиотеке.

– О, хорошо. Спасибо. – Но на поиски могло уйти много часов. – А здесь нет никого, кто в курсе всех деталей?

Мужчина нахмурился, и Тони понял: кое-кто есть.

– Человек, который занимался последней статьей, все еще работает в нашем штате. Но сейчас его здесь нет.

– Будет позже?

– Да, вероятно. Нет, я понятия не имею, когда.

Уходя, Тони подумал, что этот человек всего лишь пытается оградить коллегу от назойливого чужака.

Библиотека представляла собой длинное помещение, залитое солнечным светом. Свет рождал ослепительные блики на лакированных столах, книжные шкафы отбрасывали резкие тени; тележка была доверху забита триллерами и романами. Тропа пахаря? О, да... И библиотекарша показала ему картотеку, в которой были указаны здешние личности, события, места. Она вытащила нужную карточку, как будто гадая на Таро.

Тропа пахаря: см. Виктор Хилл, «Легенды и обычаи долины реки Северн».

– И еще есть кое-что на микрофильмах, – прибавила она, но Тони не терпелось отыскать книгу на полке.

Он ее нашел. Она была в синем переплете в стиле оп-арт. Он положил ее на стол; оттенки синевы переливались на солнце. Согласно указателю, отрывок о Тропе пахаря занимал шесть страниц. Он торопливо пролистал фотографии стоячих камней, крошки в углублении между страницами, раздавленную муху с растопыренными лапками. Тропа пахаря...

Почему местность, граничащая с Тропой пахаря, так славится несчастными случаями и трагедиями, нам неизвестно. Люди, живущие в коттедже неподалеку, иногда сообщали о криках, которые издавал некто невидимый. Хотя это напоминает легенды о банши, таковых, судя по всему, в окрестностях не возникло. Но на Тропе пахаря и в районе, примыкающем к ней в самой дальней от коттеджа части (см. карту), так часто происходили всевозможные драмы и беды, что местные жители не любят даже упоминать это название, опасаясь тем самым навлечь на себя беду.

«В самой дальней от коттеджа части». Тони расслабился. Раз в книге так написано, все в порядке. А последняя фраза объясняла, почему все так напряглись в «Приюте фермера». Он продолжил читать, и теперь к его любопытству уже не примешивались опасения.

До чего же темное прошлое оказалось у этих мест. Слухи о римских жертвоприношениях были лишь самыми ранними из ужасов. По мере того, как исторические хроники становились достовернее, трагедии делались все более жуткими. Неподалеку от коттеджа стояла виселица, так что жившая там супружеская пара была вынуждена смотреть, как их семилетнюю дочь вешают за воровство; она умирала несколько часов. На тропе сожгли заживо старуху, которую молва назвала ведьмой. Немой ребенок упал в старый колодец, камни ограды посыпались следом, переломали ему конечности и скрыли от тех, кто искал... его скелет нашли лишь годы спустя. Младенец угодил в капкан.

Господи, подумал Тони. Неудивительно, что он слышал крики.

Читальный аппарат для просмотра микрофильмов занял какой-то студент. Тони вернулся в здание «Обсервера». Краснолицый мужчина с фигурой, похожей на грушу, болтал с девушкой за столом, прислонившись к стене; на нем была старомодная шляпа «порк-пай», синяя рубашка, жилет и твидовые брюки.

– Кажется, у нас проблемы, – сказал он, когда Тони вошел.

– Уже пришел? – спросил Тони у девушки. – Человек, который знает о Тропе пахаря?

– Что вас интересует? – спросил краснолицый.

– Я живу в коттедже неподалеку оттуда. Я слышу странные вещи. Крики.

– Крики, значит. – Мужчина задумался, хмуря брови. – Что ж, перед вами знаток этого дела, – наконец решился он и ударил себя в грудь. – Рой Берли, то бишь Крепыш Рой – это я. Вы меня не знаете? Газету нашу не читаете? Ну пора бы и начать. – Он схватил со стойки экземпляр «Обсервера» и сунул Тони.

– Итак, вы хотите узнать про тропу? Все хранится вот тут. – Он постучал кончиком пальца по своей шляпе. – Но я вам скажу, сегодня слишком жаркий день для разговоров. Выпить не желаете? – Он повернулся к девушке. – Передай старине Паддлу, что я скоро вернусь.

Он постучал в дверь «Пшеничного снопа».

– Сейчас откроют. Меня здесь знают. – В конце концов какой-то мужчина неохотно открыл дверь и бросил на Тони грозный взгляд. – Все в порядке, Билл, не надо строить такие мрачные рожи, – сказал Рой Берли. – Это мой приятель.

Девушка раскладывала бирдекели, по радио пели, что на свете все прекрасно на свой собственный лад. Рой Берли купил две пинты и попытался уговорить Билла присоединиться к ним, но не преуспел.

– Надо выпить, – сказал он Тони. – Единственный способ заняться делом. Взглянешь на этих гадов через дорогу – на то, как некоторые из них себя ведут, – и покажется, что они могли бы обойтись без меня. Однако если я опаздываю со сдачей текста, все сразу начинают орать, как резаные. Кое-кому хотелось бы меня вытурить. К несчастью для кое-кого, у меня друзья. Поэтому вот он я, – сказал он и ткнул толстым пальцем в газету: «Еженедельные сельские новости», автор статьи – Земляк. – Это тоже я, и еще вот это. – «Светские заметки» П. О. Стороннего и «Развлечения» Д. Обывателя. – А вы чем зарабатываете на жизнь?

– Я художник, живописец.

– А-а, сюда вечно приезжают живописцы. И рекламщики. Знаете, на той неделе заявился один фотограф...

К тому времени, когда подошла его очередь заказывать пиво, Тони заподозрил, что был просто предлогом для того, чтобы выпить.

– Вы собирались рассказать мне про крики, – напомнил он, вернувшись к столу.

Рой Берли настороженно прищурился.

– Вы их слышали. Как, по-вашему, что они такое?

– Я кое-что прочитал об этой местности, – сказал Тони, стремясь завоевать доверие собеседника. – Уверен, такое количество трагедий оставило некий отпечаток. Что-то вроде записи. Если призраки существуют, думаю, это они и есть.

– Верно. – Взгляд Роя Берли смягчился. – Я всегда так считал. В этом есть кое-что научное, из области здравого смысла. Совсем не похоже на чушь, которую втюхивают сторонники спиритизма.

Тони уже открыл рот, чтобы не дать ему рассказать очередную байку, но опоздал.

– Как-то раз сюда приехал один такой и начал нам рассказывать свою историю про Тропу пахаря. Спиритуалист, медиум – называйте, как хотите.

Явился просвещать деревенщин, ага. Полицейские не захотели его слушать, и он пришел к нам. Мне доводилось слышать, что на убийство эти самые медиумы слетаются, как мухи.

– Какое убийство? – растерянно спросил Тони.

– Я думал, вы читали. – Рой Берли опять прищурился. – А-а, вы читали книгу. Ну да, об этом в книге не написано, все случилось недавно. – Он глотнул пива; радио опять пело о том, что все прекрасно. – Пожалуй, худшее из всего, что когда-либо случалось на Тропе пахаря. Я видел фотографии того, что делал Джек Потрошитель, но это еще хуже. Рассказывают о жертвах, с которых заживо содрали кожу, но... Господи. Билл, налей еще.

Журналист наполовину осушил вновь наполненный стакан.

– Убийцу так и не поймали. Я бы остановил его, уверяю вас. – В его голосе звучала бессильная ярость. – Полиция решила, что он не из наших мест, так как преступление не повторилось. Он не оставил ни единой улики, никто его не видел. По крайней мере, никто не смог описать. За день до убийства одна семья устроила пикник в поле – по их словам, им все время мерещилось, будто за ними наблюдают. Наверное, он дожидался одинокой жертвы. Знаете, тот медиум высказал одну здравую мысль. Люди, которые устроили пикник, слышали тот самый крик, который вы назвали записью. Он предположил, что крики-то и привлекли маньяка.

Крики привлекли маньяка. Тони кое-что вспомнил, но его мысли начали путаться из-за пива.

– Что еще говорил медиум?

– О, всякую чушь. Ну, знаете – мистическую ерунду. Он видел всюду закономерности, говорил, что мир – это узор.

– Ага.

– Ну да, конечно, – раздраженно проворчал Рой Берли. – Но со мной этот фокус не прошел. Если мир – это узор, то он включает и всевозможные ужасы, верно? Такие, как это убийство? Мой довод вынудил его на некоторое время заткнуться. Потом он заявил, дескать, подобные вещи могут быть необходимы, чтобы узор стал полноценным. Что за люди... – он взмахнул рукой, скривился. – С такими просто не о чем разговаривать.

Тони купил ему еще пинту, сам ограничился половиной.

– У него были какие-нибудь идеи по поводу криков?

– Господи, я не помню. Вам правда интересна эта чушь? Уж поверьте, вам бы его слова не понравились. Он в вашу идею с записью не верил. – Журналист небрежно вытер пену с губ. – Этот тип сюда приехал через пару лет после предыдущего убийства, – продолжил он неохотно, в ответ на вопросительный взгляд Тони. – Он прочитал о наших трагедиях. Три дня или около того просидел на Тропе пахаря. Нормально, да – столько времени потратить впустую? Он слышал крики, но... потому-то я и предупредил, что вам услышанное не понравится... сказал, что никаких следов не почувствовал.

– Я не понимаю.

– Ну, вы же знаете – такие люди... ик!.. вроде как чуйствительны... ик!.. к подобным вещам. – Посмеявшись над собой, он продолжил: – О, у этого медиума было объяснение, он объяснениями прям фонтанировал. Попытался внушить полиции и мне, что настоящая трагедия еще не случилась. Хотел, чтобы мы поверили, будто он способен узреть ее в будущем. Конечно, не смог сказать, что именно случится и когда. Знаете, что он насочинял? Что мы имеем дело с чем-то вроде призрака наоборот – стремящимся в прошлое отголоском ужасного события, которое случится в будущем. Дескать, все здешние драмы – это просто эхо. Он даже утверждал, что здешняя земля сама по себе жаждет итогового события, чтобы наконец-то поставить в этой истории точку. Она хочет сделать так, чтобы худший из всех возможных вариантов воплотился в жизнь, потому что это позволит ей очиститься. Вот почему следы былых драм исчезли – он имел в виду паранормальные следы. Эта местность воспользовалась паранормальной энергией, чтобы ускорить развитие событий. Короче, медиум был тот еще фрукт.

– А как же крики?

– Опять же, эхо. Вы знаете про копирэффект, когда отголосок звука на записи предшествует собственно звуку? Он пытался сказать, что крики представляют собой нечто похожее и доносятся из будущего. Надо отдать ему должное, он был забавным. Показывал всякие схемы, вычислил некую математическую закономерность, частоту трагедий или что-то в этом духе. Меня не впечатлило. Такие расчеты, они все равно что статистика – могут значить что угодно.

Он прищурился и как будто ушел в себя.

– В итоге я над ним посмеялся. Он ушел очень расстроенный. Ну, мне пришлось от него избавиться, у меня были дела поважнее, чем слушать его. Я не виноват, что его убили, – сердито сказал журналист, – что бы там ни говорили некоторые.

– Погодите... как его убили?

– Понимаете, он отправился обратно на Тропу пахаря. Если он был так расстроен, ему не надо было садиться за руль. Рядом с тропой играли какие-то дети. Возможно, он хотел их напугать, но потерял управление, и машина во что-то врезалась в конце тропы. Ему зажало ноги, и он сгорел. Конечно, он бы вписал это в свой узор, – задумчиво прибавил Рой Берли. – Полагаю, сказал бы, что именно это и означал третий крик.

Тони вздрогнул, прогоняя пивной хмель.

– В каком смысле, третий крик?

– Это все его расчеты. Он за время своего дежурства на тропе слышал три крика и понял, что они означают приближение очередного несчастья. Он пытался объяснить мне закономерность, но я не слушал. В чем дело? Не уходите, сейчас моя очередь. Э-э, а сколько криков слышали вы?

– Не знаю, – буркнул Тони. – Возможно, один мне приснился.

Спеша прочь из паба, он успел заметить, как Рой Берли берет его брошенные полпинты, бормоча: «Не пропадать же добру...»

Все в порядке, говорил себе Тони. Беспокоиться не надо, просто лучше вернуться в коттедж. Он неуклюже потыкал ключом в замок зажигания. Ржаво-желтая палитра Кэмсайда осталась позади, ей на смену пришла зелень. Тони казалось, он парит в стоящей на месте машине, пока пейзаж за окном стремительно меняется, или сидит в первом ряду в кинотеатре, где на экране бежит дорога; тут перед ним выскочил знак, уведомляющий о повороте – осторожно! Еле успел. Он сбавил скорость. Не стоило так рисковать. Но в голове крутились мысли о том, что кто-то наблюдал за ним из-за деревьев, возможно, привлеченный криками.

Над холмами лениво плыли пушистые облака. Когда «Приют фермера» промчался мимо, Тони мельком увидел поле и миниатюрный коттедж; деревья на Тропе пахаря выглядели плотной зеленой лентой. На съезде с шоссе его занесло, он с трудом удержал руль; дорога показалась до нелепости узкой. Его обдало густым цветочным запахом. Несколько птиц выводили замысловатые трели, а в остальном изнывающая от жары сельская местность была тихой и безлюдной.

Стволы деревьев в конце Тропы пахаря неустанно подергивались. Он зажмурился. Это всего лишь дрожащее марево. Надо сбавить скорость. Он почти дома.

Тони хлопнул дверцей машины, которая тот же распахнулась. Неважно. Он побежал по тропинке и, дернув калитку, сломал задвижку. Дверь коттеджа была приоткрыта. Он остановился в передней.

Казалось, весь коттедж наполнился его хриплым дыханием.

Листы с машинописным текстом были разбросаны по всему ковру. Темные кресла кто-то сдвинул, одно лежало на боку, обвивка из искусственной кожи порвалась. Рядом обнаружилось нечто маленькое, блестящее, красное. Тони поднял находку, и она испачкала ему пальцы. Это было обручальное кольцо Ди, густо вымазанное в крови.

Обыскав весь коттедж, Тони выскочил наружу и сразу увидел след. Когда он, сотрясаясь от беззвучных рыданий, перелезал через забор, колючая проволока впивалась в тело. Он бежал через поле, спотыкаясь и падая, к Тропе пахаря. Выцветшая трава вдоль оставленного кем-то следа вымазала красным отвороты на его брюках и руки. Деревья на Тропе пахаря яростно затряслись, то ли от ужаса, то ли от нетерпения. След коснулся их стволов, ведя его под сенью крон к тому, что лежало на тропе.

Оно было огромным. Больше всего походило на изодранный в клочья силуэт женского тела. Он переливался краснотой под деревьями; торс был около трех футов в ширину. В соответствующих местах «лица» кто-то аккуратно расположил два глаза.

Крик разорвал тишину на тропе, яростный вопль невыразимого ужаса. Тони содрогнулся и, спотыкаясь, двинулся вперед. Он как будто оцепенел и отупел. Разум отказывался воспринимать зримое; он ничего подобного никогда раньше не видел. Большая часть головы была спрятана в разветвлении древесного ствола. С веток свисало прочее.

Его губы как будто склеились. Добравшись до тропы, Тони не издал ни звука. Он не кричал, но слышал свой крик. Наконец осознал, что все крики издавало его собственное горло.

Он завертелся, помутневшим взглядом выискивая направление, где его не поджидал очередной кошмар. Такого направления не было. Он бесцельно замер, уставившись на пропитанный красным кляп у своих ног.

Когда все деревья задрожали, как водяные столбы, он услышал позади себя какое-то движение.

Хотя у него не было желания жить, понадобилось много времени, чтобы обернуться. Тони знал, что узор достиг завершения, и ему было страшно. Пришлось зажмуриться, прежде чем обернуться, потому что он все еще слышал крик, который должен был вот-вот издать.

Дымоход

Возможно, в основном это были мои страхи. Но не то, чем все закончилось, нет-нет. Списывать и это на мой страх было бы хуже всего.

Мне было двенадцать, и я начал преодолевать то, чего боялся. Даже поднимался наверх, чтобы сделать домашнее задание, и мне удавалось не обращать внимания на дымоход. Пришлось вести себя храбро из-за родителей – из-за моей матери.

Она всегда боялась за меня. В самый первый день, когда я пошел в школу, я заметил, что она за мной наблюдала. Выражение ее лица напомнило мне лицо девушки, которую я видел по телевизору: она смотрела, как ее мужа сажают за решетку. В тот первый день я был напуган. А когда дети начали устраивать истерики или издеваться надо мной, когда учительница вышла из себя, это лишь подтвердило мои страхи – и мамины, когда я рассказал ей о том, что происходило постоянно.

Теперь я учился в средней школе. Перешел туда почти год назад. Чувствовал себя неловко в новой форме и старых ботинках; здание казалось огромным, в нем собралось чересчур много незнакомых детей и учителей. Я был чужаком; попытки подружиться меня нервировали и заставляли хмуриться, а когда люди смеялись по неизвестной причине, я не сомневался, что смеются надо мной. Через некоторое время прочие мальчики удостоили меня того отношения, на которое я как будто напрашивался: уроженцы бедных районов насмехались над моим пригородным акцентом, а обитатели пригородов – над старыми ботинками.

Часто я сидел и молился, чтобы учитель не задал вопрос, на который я не смогу ответить; сидел, парализованный ужасом перед необходимостью встать, когда в классе наступит напряженная тишина. Если учитель на кого-то кричал, мое сердце болезненно екало; однажды я почувствовал, как от потрясения по бедру расползается предательское пятно. И все же экзамены в конце семестра я сдал неплохо, потому что боялся провала; несколько ночей не мог спать, хотя все уже было позади.

Мама обо всем узнавала по выражению моего лица. Стоило рассказать ей, что случилось, и мне снова и снова приходилось ее убеждать, что я не скрываю какую-нибудь историю похуже. Иногда по утрам, пока я лежал в постели и пытался силой мысли сдержать стрелки часов, приближавшиеся к половине восьмого, меня начинало тошнить; я с бледным лицом на ощупь спускался по лестнице, и мама решала, что мне лучше остаться дома. Пару раз, когда страх оказывался недостаточно сильным, я доводил себя до рвоты. «Только взгляни на него. Ты же не думаешь, что он пойдет в школу в таком виде...» – но отец лишь качал головой и ворчал, стремясь избавиться от нас обоих.

Я знал, что отец считает меня обузой. В этом году он уделял мне меньше времени, чем обычно; его магазин «Всевозможные товары», расположенный неподалеку, в пригороде, не выдерживал конкуренции с новым супермаркетом. Но еще до этих неприятностей я часто замечал, как он смотрит на нас с мамой снизу вверх: оба выше меня ростом, говорили его глаза, и все же оба боятся собственной тени. В такие моменты я замечал его отчаяние.

Так что родители не были моей опорой. И все же по вечерам я оставался с ними как можно дольше, потому что худшие страхи обитали наверху, в моей собственной спальне.

Это была большая комната – точнее, две комнаты, объединенные предыдущим владельцем в одну. Из окон открывался вид на небольшой сад за домом. Меньший из каминов был замурован; в большем зимой горел огонь, и мама всегда боялась, что от этого может случиться пожар – и все же ей пришлось его оставить, так как я кричал, когда думал, что она хочет отнять у меня свет. Впрочем, отблески каминного пламени лишь умножали жуть, обитавшую в спальне.

Тени двигали вещи. Сетчатая тень каминного экрана в увеличенном виде порхала на стене; иногда, на грани сна, она превращалась в колышущуюся паутину, а тот, кто ее соткал, украдкой выбирался из уголка под потолком. Все было зыбким: стены шевелились, моя одежда сползала со спинки стула. Однажды, когда я бросил туда пиджак, безликий провал ворота начал потихоньку тянуться вперед, дыры на концах рукавов превратились в голодные рты, и я не осмеливался встать, чтобы повесить его как следует. Во мраке комната становилась больше: звуки снаружи, шаги и смех, псы, подбадривающие друг друга лаем – все это лишь подчеркивало размеры моей темной ловушки, весь прочий мир был от нее ужасно далеко. А в зеркале гардероба за изголовьем кровати притаилась еще одна, нечеткая комната. В той комнате стояла кровать, рядом с нею – тусклый ночник с пластиковым абажуром. Однажды, проснувшись, я увидел расплывчатое лицо, смотревшее на меня из зеркала; некто сел одновременно со мной, и я едва не вскрикнул. Часто я глядел на это туманное лицо, а оно – на меня, пока мне не приходилось прятаться под одеялом.

Конечно, так не могло продолжаться всю оставшуюся жизнь. В свой двенадцатый день рождения я приступил к завоеванию собственной комнаты.

Я был счастлив, разбирая подарки. У меня были пазл, коробка цветных карандашей, сборник космической фантастики. Все из отцовского магазина, но теперь принадлежало мне. Из-за того, что я расслабился – несомненно, маме хотелось, чтобы так было всегда, – она спросила:

– Ты был бы рад ходить в другую школу?

Была суббота; я хотел забыть про понедельник. Кроме того, мне казалось, что все школы одинаково пугающие.

– Нет, меня все устраивает.

– Тебе сейчас нравится в школе? – недоверчиво спросила она.

– Да, все в порядке.

– Уверен?

– Да, правда, все хорошо. Честное слово, я доволен.

Что-то упало в прорезь для писем, спасая меня от дальнейшего вранья. Три поздравительные открытки: две от соседей, которые беседовали со мной, когда я их обслуживал в магазине, – пожилой дамы, которая всюду носила своего пуделя, и живущего рядом доктора Флинна, – и еще одна от родителей. Я видел все три открытки в магазине, что некоторым образом испортило сюрприз.

Стоя в холле, я услышал голос отца.

– Держи себя в руках, – говорил он. – Ты только расстраиваешь ребенка. Если бы так его не донимала, он бы не был и вполовину таким рохлей.

Меня бесило, когда меня называли ребенком.

– Но я волнуюсь, – сокрушенно сказала моя мать. – Он не может сам за себя постоять.

– Ты не даешь ему попробовать. Из-за тебя он начнет бояться ложиться спать.

Но я уже боялся. Была ли в этом вина моей матери? Я вспомнил, как она поставила у моей кровати ночник, когда я был совсем маленьким, и каждый вечер проверяла шнур и лампу – я потом лежал без сна, опасаясь, что то или другое сломается. Стоя в холле, я смутно осознал, что мы с мамой поощряем страхи друг друга. Кто-то из нас должен был остановиться. Я должен был остановиться. Даже когда мне будет страшно, я не должен ей этого показывать. Не в первый раз мне придется скрывать от нее свои чувства.

В гостиной я сказал:

– Иду наверх поиграть.

Иной раз летом я играл там охотно, однако сейчас был март, и день выдался пасмурный. И все же я мог включить свет. К тому же лишь в моей комнате был стол, на котором я мог собирать пазл в свое удовольствие.

Я высыпал детали головоломки на столешницу. Темную пасть камина заслоняла спинка стула; я поспешно передвинул его к изножью кровати, лицом к двери. Распределил фрагменты, заметил уголок картинки, потом еще один. К обеду собрал краешек.

– До чего ты доволен собой, – заметил папа.

Незаметно пришел вечер. Я собирал по частям собственное голубое небо над кусочками коттеджей. После ужина ринулся обратно, чтобы разложить по нужным местам фрагменты, которые крутил в уме за едой. Возле своей комнаты замешкался. Пришлось шарить во тьме в поисках выключателя. Когда он нашелся, на обоях появились яркие разноцветные самолетики и поезда. Как жаль, что родители не могли сделать ремонт – обои теперь казались чересчур детскими.

Пасть камина зияла. Я достал каминный экран из чулана под лестницей, куда его спрятал отец, потому что ночи стали немного теплее. Экран прикрыл испачканные сажей челюсти. Теперь в комнате стало уютно. Я раньше и не замечал, как много в ней места для игр.

Я даже в постели почувствовал себя в безопасности. Выключил ночник... но сразу же включил, это был уже перебор. Мне нравился его свет, без зловещей дерганой пляски теней. И каминный экран давал ощущение надежности. Я убедил себя, что через дымоход ничто не пролезет.

В понедельник я отнес в школу сборник космической фантастики. У меня попросили его почитать, кое-кто предложил собственные книги взамен. На протяжении последующих недель некоторые из моих страхов начали рассеиваться. Стрелы вопросов, способные нацелиться в сидящего за какой угодно партой, по-прежнему вызывали беспокойство, но, если мне случалось стоять и молчать, я хотя бы знал, что другие мальчики насмехаются не надо мной – по крайней мере, не все. У меня появились первые друзья. Я начал сочувствовать им, когда они сами молчали, пребывая во власти невежества. На экзаменах в июле я был спокойнее, и мои оценки оказались лучше. Мне даже было жаль расставаться с друзьями на время летних каникул, и я некоторых пригласил в гости.

Я ликовал. Я успокоил маму и приструнил комнату сам, просто осознав, как надо себя вести. Полагаю, ощущение триумфа мне помогло. Придало толику сил, которые пригодились, чтобы справиться с подлинным ужасом.

Все случилось в начале августа, на той неделе, когда у нас был запланирован отпуск. Мама переживала из-за багажа, отец возился с бухгалтерскими книгами; они начали раздражать друг друга. Я отправился в свою комнату, чтобы не попадаться под горячую руку.

Я уже наполовину собрал пазл, который получил от друга в обмен на свой. Наши соседи проводили время в палисадниках, наслаждаясь вечером; небо над домами приобрело бледно-желтый оттенок. Я легко вставлял фрагменты головоломки куда следует, мечтая о приближающейся поездке. Прислушивался к затихающему городу, к доносящимся с улицы звукам радио и к тому, как что-то копошилось за каминной ширмой, в дымоходе.

Нет. Это мама в соседней комнате перетаскивала чемоданы. Или снаружи кто-то что-то тащил – неважно, кто и что. Однако я не мог врать самому себе. В дымоходе шевелилось нечто большое.

Это могла быть птица, оглушенная или умирающая, едва способная трепыхаться – только вот она шебаршилась бы куда громче. Это могла быть мышь или даже крыса, если такие существа забредают в дымоходы. Но звук был такой, будто что-то большое ползло на ощупь во тьме, при этом не желая, чтобы я его услышал. Очень похоже на самый страшный кошмар моих юных лет.

Я про него почти забыл. Когда мне было три года, мама разрешила мне посмотреть телевизор – это вредно для глаз, но разок можно, Рождество все-таки... И я увидел, как двое детей спали в кроватках, и вот из камина выбрался громадный мужчина в алом наряде, начал подкрадываться к ним. Они ничего не слышали! «Вор! Вор!» – закричал я и заплакал. «Нет, милый, это Санта-Клаус, – сказала мама и поспешила выключить телевизор. – Он всегда вылезает из дымохода».

Возможно, если бы она сказала «проникает через дымоход», а не «вылезает»... Несколько месяцев после этого и неделями в преддверии не одного грядущего Рождества я лежал без сна, со страхом прислушиваясь к каждому шороху в камине, не сомневаясь, что стоит заснуть, как ко мне подкрадется толстый ухмыляющийся тип. Мама всегда говорила, что подарки, которые появлялись в изножье моей кровати, оставлял Санта-Клаус, но теперь у таинственного посетителя было лицо и огромное тело, которое он втискивал во тьму дымохода, полного сажи. Когда я слышал, как там внутри свистит ветер, мне едва удавалось сдержать крик.

Разумеется, в конце концов я заподозрил, что никакого Санта-Клауса не существует: как же ему удавалось пробираться в отцовский магазин за моими подарками? Я уверился, что это все выдумки для детей, хотя был слишком смущен, чтобы расспрашивать родителей или друзей. Так или иначе, я не хотел верить в существование этого молчаливого деда, притаившегося в дымоходе; и к тому моменту действительно считал, что его нет. Только вот нечто крупное тихо копошилось за каминным экраном.

А потом оно замерло. Я уставился на проволочную сетку, чуть ли не ожидая увидеть, как из очага высовывается плоская бледная физиономия. Не увидел ничего, кроме тьмы за преградой. В саду орали коты, по дороге проехал яркий фургон с мороженым. Через некоторое время я собрался с силами и отодвинул каминный экран.

Теперь я был выше камина. Но пришлось наклониться и заглянуть в темную, покрытую сажей глотку – она нависла надо мной, эта грозная тьма, в которой притаилось нечто громадное, готовое броситься в атаку, разинув алую пасть, полную сверкающих зубов. Когда я, чуть дрожа, пригляделся и попытался убедить себя, что существо, которое я услышал, улетело или убежало в свою нору, из тьмы посыпалась сажа, и раздался звук, свидетельствующий о том, что туша, втиснутая в закопченный туннель, аккуратно устраивается в новом обиталище со всем возможным комфортом.

Я резко придвинул экран и убежал. Дыхание перехватило. Я выскочил на лестничную площадку, судорожно втянул воздух, собираясь позвать на помощь. Внизу мама нервно спрашивала, надо ли взять отцу еще одну рубашку.

– Да, если хочешь, – раздраженно ответил он.

Нет, кричать нельзя. Я поклялся ее не расстраивать. Но как же я мог вернуться в свою комнату? Внезапно на ум пришла годная мысль. В школе нам рассказывали, как трубочисты когда-то отправляли в дымоходы мальчишек; и даже для них там едва хватало места. Как же внутри поместился взрослый, крупный мужчина?

Он и не мог. Постепенно мне удалось себя в этом убедить. Наконец я открыл дверь своей комнаты.

В камине было тихо, ветер стих. Я постарался не думать о том, что некто затаился, ждет возможности протиснуться тайком, ждет темноты. Позже, лежа в ровном свете пластикового ночника, я вслушивался в тишину и внушал себе, что ее ничто не нарушит, потому что рядом ничего нет. Ничто и не нарушило, за исключением сна.

Возможно, позвав на помощь с лестничной площадки, я бы уберегся от своего страха. Но я был доволен своей способностью мыслить рационально. Только вот, уже почти заснув, пожалел, что в камине не горит огонь, ведь тогда сгорело бы все, что могло спрятаться в дымоходе. До того подобная мысль не пришла мне в голову. Но это не имело значения, ведь на следующий день мы отправлялись отдыхать.

Родителям понравилось спать на солнышке, пряча лица под газетами; по вечерам они с удовольствием прогуливались по широким улицам, усыпанным песком. Я вместо этого подружился с Найджелом, чья семья жила в том же пансионе. Мама дружбу поощряла: такой милый мальчик, на два года старше; он за мной присмотрит. У него были деньги и призрак усиков на прыщавой губе. Как-то вечером он повел меня в парк развлечений, где мы повстречали двух девочек. С той, которая была постарше, они отправились за мороженым, а я и ее юная подружка робко уставились друг на друга. Я поверить не мог, что этой девочке не нравятся пазлы. Позже, пока я с ней спорил, Найджел и его спутница скрылись за «Поездом-призраком», но почти сразу Найджел вернулся – лицо у него было красное, причем левая щека оказалась краснее.

– Где Роуз? – озадаченно спросил я.

– Ей пришлось уйти. – Кажется, мой вопрос его сильно разозлил.

– Она не вернется?

– Нет. – Он раздраженно огляделся по сторонам, пытаясь сменить тему. – Какой замечательный велосипед, – сказал он, указывая на тот, скользнувший между киосками. – У тебя есть велосипед?

– Нет, – сказал я. – Все время прошу о нем Санта-Клауса, но...

Я пожалел, что ляпнул такое, потому что Найджел вперил в меня взгляд, а потом подмигнул девочке и презрительно спросил:

– Все еще веришь в него?

– Нет, конечно. Просто пошутил. – Поверил ли он мне? Он уже подбирался к девочке – обнял ее за плечи; скоро она извинилась и ушла, чтобы не возвращаться, а я даже не узнал, как ее зовут. Я был раздосадован тем, что он заставил ее убежать. – Куда делась Роуз? – опять спросил я.

Найджел не сказал. Но, возможно, его обидела моя настойчивость, потому что, когда семья покидала пансион, я услышал, как он громко заявил своей матери: «Он все еще верит в Санта-Клауса». Моя мать тоже это услышала и с тревогой посмотрела на меня.

Ничего подобного. В камине никого не было, и никто не ждал моего возвращения домой. Мне было все равно, что отпуск заканчивался на следующий день. В ту ночь я отодвинул каминный экран и увидел толстое бледное лицо, свисающее из трубы, как подбрюшье, перевернутое и улыбающееся. Но удалось проснуться, и в конце концов море снова убаюкало меня.

Как только мы добрались до дома, я побежал наверх. Открыл камин и стоял, уставившись в него, пытаясь разобраться в своих чувствах. Постепенно я проникся презрением, которое испытал бы Найджел, узнай он о моем страхе. Как я мог вести себя настолько по-детски? Дымоход был всего лишь проходом для дыма, отверстием, в которое иногда задувал ветер. В ту ночь, измученный дорогой домой, я спал крепко.

Надвигался октябрь, ночи становились темнее, а темнота за проволочной сеткой – гуще. Раньше, с наступлением лета, мне казалось, что дымоход накачивает комнату мраком. Теперь это зрелище напоминало мне только о том, что скоро будет огонь. Огонь станет моим стражем.

В октябре отец получил партию рождественских открыток; была суббота, я работал в магазине. Отца раздражала необходимость готовиться к Рождеству так заранее, конкурируя с супермаркетом. Я почти не замечал открыток: в голове клубился туман, я замерз – возможно, из-за того, что погода внезапно напомнила о приближающейся зиме.

В тот день в магазин пришла мама. Я видел, как она делала вид, что не замечает открыток. Когда я отвел взгляд, она начала робко их перебирать, как будто это были любовные письма, и с тревогой поглядывала на меня. Я не знал, что у нее на уме. У меня раскалывалась голова. Я не собирался идти домой и болеть, я зарабатывал в магазине деньги на карманные расходы. Кроме того, я не хотел, чтобы отец по-прежнему считал меня рохлей.

Я также не хотел, чтобы мама волновалась. Тем вечером я устроился в кресле, откинувшись на спинку, и делал вид, что читаю. Слова плясали на странице; я чувствовал себя грязной одеждой, которую кто-то швырнул на сиденье. Отец в магазине занимался инвентаризацией. Мама сидела и пристально смотрела на меня. Я стал притворяться еще усерднее; слова танцевали медленный вальс.

Наконец она спросила:

– Ты меня слушаешь?

Теперь я слушал, хотя и не поднимал глаз.

– Да, – сказал я и хрипло закашлялся.

– Помнишь, когда ты был маленьким? Ты видел фильм, в котором Санта-Клаус вылезал из дымохода. – Голос звучал храбро-беззаботно, с фальшивой легкостью, как будто она была полна решимости поведать о чем-то ужасном. Я не мог на нее взглянуть.

– Помню.

Ее молчание заставило меня поднять глаза. Она выглядела такой же, как когда впервые отправляла меня в школу: потерянной и отчаявшейся. Возможно, понимала, что мне пора повзрослеть, но моя голова раскалывалась, и потому я видел на ее лице лишь ужас – как будто мама собиралась принести меня в жертву.

– Тогда я не могла сказать тебе правду, – проговорила она. – Ты был слишком мал.

Правда была ужасна, ее лицо это гарантировало.

– Санта-Клаус на самом деле не такой, – прибавила она.

К тому времени, наверное, стало очевидно, что я заболел. Мама пристально посмотрела на меня, ее губы задрожали.

– Не могу, – сказала она, отворачиваясь. – Пусть папа с тобой поговорит.

Но это подогнало меня на самый край ужасной бездны. Я занервничал, напрягся до боли. Мне очень захотелось прилечь.

– Пойду к себе, – сказал я и, спотыкаясь, поплелся наверх, едва соображая. Больше всего на свете я хотел убежать от ее беспокойства. Лестница слегка покачивалась, казалась неестественно мягкой. Я упрямо спешил в свою комнату. Хлопнул по выключателю и промахнулся. Потеряв равновесие, шагнул в слепящую темноту. Навстречу двинулось нечто мягкое, огромное.

Я заорал. Мне удалось, шатаясь, вернуться на лестничную площадку, на ходу схватившись за выключатель. Освещенная комната была пуста: моя мать, едва не падая, взбежала по лестнице.

– Что такое, что такое?! – закричала она.

Я не должен был признаваться.

– Заболел. Тошнит, – проговорил я, и через минуту меня вырвало. Она похлопала меня по спине, когда я опустился на колени у унитаза. Уложив в постель, собралась к соседу-доктору. – Не оставляй меня, – взмолился я. Стены комнаты качались, словно отблески пламени их шатали; камин был огромным и очень темным. Как только отец открыл входную дверь, мама сбежала вниз с криком:

– Он болен, он болен! Сходи за доктором!

Пришел доктор и прописал лекарство от лихорадки. Мама дежурила рядом со мной. В конце концов появился отец и сказал, что ей пора спать. Они собирались оставить меня в комнате одного.

– Разведи огонь, – взмолился я.

Мама дотронулась до моего лба.

– Но ты весь горишь.

– Нет, мне холодно! Я хочу огонь! Пожалуйста!

И она подчинилась, несмотря на усталость. Я видел отвращение отца, который наблюдал, как я использую мамино беспокойство против нее, чтобы добиться желаемого, я понимал его отвращение к ней за то, что она позволила себя использовать.

Мне было все равно. Неуверенные слова матери завладели моим разумом. О чем же она не смогла мне рассказать? Было ли это связано со звуками, доносившимися из дымохода? Комната покачивалась вокруг меня, и все стало зыбким. Но огонь меня защитит. Ничто в камине не уцелеет.

Я попросил маму задержаться, пока огонь не разгорелся как следует. Вдруг из камина вырвется нечто огромное, пылающее? В конце концов я ее отпустил и остался лежать в теплой комнате, омываемый отблесками пламени и сетчатыми тенями, которые теперь меня словно баюкали.

Лихорадка не прошла, но ощущения были скорее приятные. Я с удовольствием плыл куда-то в своей покачивающейся кровати; потолок надо мной также колыхался. Пока я спал, огонь в камине погас. Меня согревал внутренний жар. Я выскользнул из постели и, отодвинув каминный экран, полез в дымоход. До предела вытянув руки, коснулся чего-то тяжелого, свисавшего во тьме; оно поддалось, а потом мягкие толстые пальцы нащупали мое запястье и сомкнулись на нем. Мама держала меня за руку, водя по ней влажной тряпицей.

– Ты не должен вставать с постели, – сказала она, когда поняла, что я проснулся.

Я непонимающе уставился на нее.

– Ты вставал. Ходил во сне, – объяснила она. – Сунул руки в дымоход.

Теперь я увидел, что она стирает с моих рук прилипшую сажу; след из хлопьев пепла вел к кровати.

Это был всего-навсего сон. Толстая рука сжимала мое запястье, а потом в один миг она превратилась в прохладные тонкие пальцы моей матери. В тот день и на следующий мама играла со мной в словесные игры и медленные шахматы, пока я оставался в постели.

На третью ночь мне стало лучше. Огонь в камине мягко трепетал, меня охватило уютное тепло. Завтра встану. Скоро придется вернуться в школу, но я не слишком переживал по этому поводу. Я лежал и слушал дыхание ветра в дымоходе.

Когда я проснулся, огонь в камине погас. В комнате было темно. Ветер по-прежнему вздыхал, но звук почему-то стал ближе. Он как будто раздавался надо мной. Кто-то стоял у кровати. Это не мог быть один из родителей, только не в такой непроглядной тьме.

Я застыл. Больше всего я жалел, что позволил воображаемому презрению Найджела вынудить меня спать без ночника. Чужое дыхание было медленным и неровным, звучало оно прерывисто и слабо. Когда я попытался тихонько отодвинуться к дальнему краю кровати, источник дыхания приблизился ко мне. Я почувствовал на лице дуновение и что-то вроде моросящего дождя.

По ощущениям я пролежал в ступоре несколько часов, но в конце концов дыхание отдалилось. Оно опять звучало в дымоходе, тревожило сажу; наверное, все-таки ветер. Но я понял: существо выбралось наружу, демонстрируя, что не погибло от огня. Оно выбралось, желая намекнуть, что придет за мной в канун Рождества. Я закричал.

Я не сказал маме, что случилось. Она вымыла мое лицо, покрытое крапинками сажи.

– Ты опять ходил во сне, – она пыталась меня успокоить, но я не отпускал ее до рассвета. Когда она ушла, я увидел след из пепла, ведущий от камина к кровати.

Возможно, я ходил во сне и мне все это померещилось. Я тщетно искал свой ночник. Мне было стыдно просить новый, и это ощущение помогло смириться с тем, что придется обойтись без света. За ужином я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заявить, что я сам не знаю, почему кричал.

– Но ты должен хоть что-то помнить. Ты был так испуган. Ты меня расстроил.

Отец свернул вечернюю газету в толстую пачку размером с бумажник, чтобы читать ее, положив рядом с тарелкой.

– Оставь мальчика в покое, – сказал он. – Когда лихорадит, может привидеться что угодно. Со мной так бывало в его возрасте.

Он впервые в жизни признал за мной право на хоть какую-то слабость. Если ему удалось пережить свои кошмары, почему мои должны беспокоить меня больше? Растеряв все силы из-за лихорадки, в ту ночь я спал крепко. В камине ничто не шевелилось, кроме языков пламени.

Но отец мне больше не помогал. Как-то в ноябре я стоял за прилавком, безуспешно ожидая покупателей. Отец занимался какой-то ерундой, мрачно пересчитывал упаковки с нейлоновыми чулками, банки с кормом для домашних питомцев, «Игрушки Динки», погремушки, открытки; искал следы кражи. Внезапно он схватил рождественскую открытку и направился к прилавку.

– Сядь, – мрачно велел он.

Он размахивал передо мной открыткой, как уликой. Я присел на полку, но тут в магазин вошла женщина; раздался звонок. Я встала, чтобы продать ей нейлоновые чулки. Когда она ушла, я посмотрел на отца, ожидая услышать худшее.

– Просто сядь, – сказал он.

Он терпеть не мог, что я выше ростом. Собственный рост его смущал, но он не показывал мне этого; делал вид, что я должен сесть из уважения к нему.

– Твоя мама говорит, что пыталась рассказать тебе про Санта-Клауса.

Наверное, она сказала ему об этом несколько недель назад. Он откладывал разговор со мной, потому что мы никогда не были близки, а теперь все сильнее отдалялись друг от друга.

– Не понимаю, почему она не смогла тебе все объяснить, – проговорил он.

Но и сам ничего не рассказывал. Смотрел на меня, как на чужака, с которым вынужден поддерживать светскую беседу. Мне стало неловко, я не понимал, хочу ли услышать то, что он намерен произнести. К магазину приблизился мужчина. Я встал, надеясь, что он нас прервет.

Так и вышло, и я его обслужил. Потом, чтобы оттянуть отцовские откровения, выровнял штабели консервных банок. Отец смотрел на меня с отвращением.

– Если не будешь держать себя в руках, станешь такой же бестолочью, как мать.

Мысль о том, чтобы стать похожим на мать, показалась мне странной, вызывающей смутное беспокойство. Но он же не позволит мне быть похожим на него, не подпустит достаточно близко. Ну ладно, я стану храбрым – я выслушаю, что он скажет. Однако отец заявил:

– Ох, это бессмысленный разговор. Сам все поймешь.

Он хотел сказать, что я должен сам понять, что Санта-Клаус – детская фантазия. Он не хотел намекнуть, будто хочет, чтобы тварь из дымохода меня сцапала, отвращение в его взгляде означало вовсе не это, совершенно не это. Он имел в виду, что я должен вести себя как мужчина.

И я мог. Я бы ему показал. В камине воцарилась тишина. До кануна Рождества беспокоиться не о чем. Да и потом тоже. Оттуда нечему было вылезать.

Как-то вечером, возвращаясь домой, я увидел доктора Флинна в окне его гостиной. Он стоял перед зеркалом, одетый в красный кафтан с меховой оторочкой и капюшоном, разглядывал свое отражение; потом наклонился за фальшивой бородой. Мама сказала, что он будет изображать Санта-Клауса в детской больнице. В целом она как будто обрадовалась, что я это увидел. Я тоже обрадовался: спектакль был предназначен только для малышей.

Только вот увиденное напомнило мне, что до Рождества осталось всего ничего. Ночи становились все длиннее, дни проносились со свистом – праздник в честь окончания семестра, индейка, украшения для дома, – и я все больше напрягался, пытаясь приготовиться. К чему? Да ни к чему, совершенно ни к чему. Что ж, я понимал, что скоро все узнаю... ведь наступил канун Рождества.

Весь день я был занят. Мыл посуду, пока мама готовила праздничный ужин. Принес ей продукты и поспешил купить то, чего не хватало. Прикрепил открытки к лентам над каминной полкой. Принес домой елку из мишуры, которую никто не купил. Но все эти занятия лишь ускорили течение времени. Не успел я моргнуть глазом, как за окнами воцарилась ночная тьма.

Канун Рождества. Что ж, я не боялся. Я был уже слишком взрослым для такого. Елка из мишуры шелестела, когда кто-то проходил мимо, светилась гирлянда, и от сквознячка из открытых дверей колыхался серпантин. Над каминной полкой неустанно подрагивал десяток прицепленных к лентам краснощеких, улыбающихся, бородатых физиономий.

Ночь за окнами сгущалась. Я поболтал с мамой о ее крикливом отце, старших сестрах, которые однажды заперли ее в подвале. Мой отец время от времени хмыкал – даже когда темы для разговора с мамой у меня закончились, и я попытался поговорить с ним про магазин. По крайней мере, он не замечал, что уже поздно, и мне пора спать. Впрочем, в конце концов заметил.

– Всем давно пора в кровать, – проговорил он со сдержанной яростью.

– Можно мне еще угля? – Мама не разрешала мне держать ведерко с углем в спальне – она не хотела, чтобы я приближался к пламени. – Добавлю прямо сейчас, – продолжил я. Конечно, она должна была согласиться. – К утру остынет.

– Да, возьми. А то замерзнешь, пока будешь разглядывать то, что принесет Сан... разглядывать свои подарки.

Я поспешил наверх с ведерком. Сквозь его дребезжание расслышал отца:

– Опять ты за свое? Дай же ему в конце концов повзрослеть!

Я чуть не уронил ведерко в огонь, который взметнулся с ревом и треском. Сквозь пол просачивалось сердитое бормотание отца. Когда я понес ведерко вниз, мамины глаза покраснели, а отец сделался разъяренным, решительным. Их ссоры меня всегда пугали, и я с радостью удрал в свою комнату.

Она показалась уютной. За каминным экраном ярко горел огонь. Мама поднялась по лестнице. Это тоже успокаивало: теперь она была ближе. Отец отправился к соседу – наверное, чтобы пожелать доктору счастливого Рождества. Я не возражал. В моей комнате не было ничего, напоминающего о кануне Рождества, кроме наволочки, которая лежала на полу в изножье кровати и ждала, когда ее наполнят подарками. Я пнул ее и постарался о ней забыть.

Скользнул в постель. Отец вернулся и поднялся наверх; из спальни за стеной до меня снова донесся невнятный разговор на повышенных тонах. Наконец все прекратилось, и я попытался расслабиться. Лежал, радуясь тишине.

Снаружи дул ветер. Он проникал в дымоход, дым сочился сквозь каминный экран. Дыхание ветра было прерывистым. Но ветер есть ветер. Он меня не тревожил.

Возможно, я подбросил в огонь слишком много угля. В комнате было жарко; я вспотел. Я чувствовал себя почти как в лихорадке. Огромная тень от каминного экрана нервно трепетала на стене, словно рыболовная сеть в воде. В зеркале плясал тусклый двойник комнаты.

Внезапно я немного испугался. Не из-за того, что что-то могло вылезти из дымохода, это было глупо: я боялся, что у меня поднялась температура и опять начнется бред. Казалось, прошли годы с тех пор, как я в последний раз тревожился из-за комнаты в зеркале, но сейчас случилось именно это. Что-то было не так с этим полутемным дергающимся помещением.

Ветер вздыхал. Это был всего лишь ветер, в нем ничего не менялось. Сквозь каминный экран сочился густой дым. Комната им пропахла, атмосфера сделалась гнетущей. Запах не слишком-то походил на запах угольного дыма, но я не мог сказать, что еще горит. И встать, чтобы это выяснить, не хотел.

Я должен был лежать неподвижно. В ином случае я начал бы крутиться, пытаясь заснуть, как было на вторую ночь болезни и иногда случалось летом. Я должен был поспать, пока в комнате не стало слишком жарко. Я должен был держать глаза закрытыми. И не отвлекаться ни на тихий шорох осыпающейся сажи, ни на вздохи ветра, ни на блики оранжевого света, которые примешивались к теням и проникали под мои сомкнутые веки.

Я проснулся в темноте. Огонь в камине погас. Нет, он еще тлел, когда я открыл глаза: ползал по углям, тускло-оранжевый, время от времени взметаясь слабыми язычками. Теперь комната двигалась медленнее. Ее тусклый двойник в зеркале и лицо, уставившееся на меня, слегка подрагивали, как будто перед смертью.

Я не мог на это смотреть. Я откатился к дальней стороне кровати, придвинул подушку, устроился, как в гнезде. Мне было очень жарко, но, по крайней мере, под одеялом я чувствовал себя в безопасности. Я начал расслабляться. А потом до меня дошло, что я увидел. Свет был тусклый, но каминный экран совершенно точно стоял в стороне от очага.

Наверное, я ошибся в полумраке. У меня не было лихорадки, я не мог опять ходить во сне. Не было никакой нужды проверять, мне было так уютно. Однако внутренне я уже понимал, что должен заглянуть в дымоход – и в это самое время что-то скользнуло внутри него.

Спускалось нечто большое. Упала сажа: я услышал, как ее кусочки посыпались в камин, сбиваемые резким порывом ветра. Но этот ветер вырвался из очага в комнату. Он стоял надо мной и тяжело дышал, словно у него что-то застряло в глотке.

Я замер, укрывшись с головой. От попыток не шевелиться все мое тело подрагивало. Я затаил дыхание, и в грудной клетке потяжелело, как будто там ворочались камни. Мне надо было лежать, дожидаясь, пока стоящее надо мной нечто уйдет. Оно не могло меня тронуть.

Прерывистое дыхание приблизилось, превратилось в сухой хрип. Затем нечто начало шарить по одеялу над моим лицом. Оно слабо дергало ткань, пытаясь ухватиться, как будто хватать ему было нечем. Я вцепился в одеяло изнутри, но полностью удержать его не мог. Оно медленно поползло. Скоро я должен был оказаться лицом к лицу со своим гостем.

Я лежал, крепко зажмурившись, когда нечто перестало тащить одеяло и исчезло. Измученные легкие вынудили меня потихоньку задышать через открытый рот, пусть от этого все внутри покрылось налетом. Звон в ушах стих, и я понял, что существо не вернулось в камин. Оно осталось в комнате.

Я не слышал его дыхания, значит, оно не стояло надо мной. Лишь эта мысль позволила мне взглянуть – и еще отчаянная надежда, что я сумею спастись, раз уж оно движется так медленно. Я украдкой стянул одеяло с лица, обнажив глаза. Мое сердце билось с такой силой, что все тело вздрагивало ему в такт. В ленивом переменчивом свете я увидел фигуру в изножье кровати.

Красный костюм был вымазан в саже. Оно стояло ко мне спиной; из-под капюшона доносилось приглушенное дыхание. Больше всего поражали размеры существа. Сквозь охвативший меня ужас прорвалась мысль о том, что в огне все усыхает. Оно отражалось в зеркале, в тусклой, подергивающейся копии моей спальни. В отражении под капюшоном маячило лицо, похожее на обугленную репу с вырезанным застывшим оскалом.

Усохшее нечто по-прежнему двигалось с болезненной медлительностью. Оно обошло изножье кровати и наклонилось к наволочке. Я увидел, как оно потянуло наволочку на себя и присело. В тот же миг капюшон упал, обнажив обугленную репу, которая болталась туда-сюда, словно держась на честном слове.

Чтобы добраться до двери, мне пришлось бы пройти мимо наволочки. Я не мог пошевелиться. Комната казалась громадной, в ней становилось все темнее, родители были далеко. В конце концов я сумел натянуть одеяло на лицо и прижать подушку к ушам.

Я пролежал без сна несколько часов, прежде чем услышал какое-то движение в изножье кровати. Существо выбралось из наволочки и приближалось ко мне. Оно дергало одеяло, теперь гораздо сильнее. Прежде чем схватиться за свою защиту, я успел разглядеть красный рукав, отороченный мехом, и заорал.

– Отпусти, пожалуйста, – раздраженно сказал отец. – Господи, это всего лишь я.

На нем был костюм доктора Флинна, оказавшийся слишком большим – по крайней мере, куртка; из-под рукавов выглядывали манжеты пижамы. Я перестал кричать и начал истерически хихикать. Думаю, он хотел дать мне пощечину, но вбежала мама.

– Все в порядке. В порядке, – успокоила она меня и объяснила ему: – Он просто испугался.

Отец сердито направился к двери, а она сказала:

– О, не уходи пока, Альберт. Останься, пока он не откроет свои подарки, – и, подняв с пола раздувшуюся наволочку, плюхнула ее рядом со мной.

Я не мог оттолкнуть эту штуку, я не мог позволить маме увидеть мой ужас. Я заставил себя вытащить подарки – книги, сладости, шариковые ручки; зарываясь все глубже, я гадал, рассыплется ли обугленное лицо, когда я до него дотронусь. Мои ладони покрылись потом; они дрожали от ужаса – ведь мама их не видела.

В наволочке не было ничего, кроме подарков и щепотки сажи. Когда я убедился, что она пуста, то прислонился к изголовью кровати, тяжело дыша.

– Он устал, – сказала мама в оправдание моей неблагодарности. – Он вчера очень поздно лег спать.

Позже я подстроил несчастный случай, уронив наволочку в камин на первом этаже. В тот вечер мне удалось съесть рождественский ужин и лечь спать. Я лежал без сна, хотя был уверен, что теперь из дымохода ничего не выползет. Позже я понял, почему мой отец пришел ко мне в комнату утром в таком наряде: он хотел, чтобы я застукал его и избавился от выдумок. Но прошло много лет, прежде чем я смог по-настоящему насладиться Рождеством.

После окончания школы я пошел работать в библиотеку. Десять лет спустя женился. Мы с женой еженедельно ездили в город навестить моих родителей. Моя мать была говорлива, отец – наоборот. Кажется, он так и не простил меня по-настоящему за то, что я смеялся над ним.

Однажды зимним вечером у нас зазвонил телефон. Я снял трубку, надеясь, что это не полиция. В то время библиотеку часто грабили. Все, чего я хотел, – это посидеть у камина, размышляя о том, какой снаружи сверкающий мороз. Но это был доктор Флинн.

– Дом твоих родителей горит, – сказал он мне. – Твой отец в ловушке. Ты нужен своей матери.

У них гостил друг. Моя мать разожгла камин в комнате для гостей, моей бывшей спальне. Искра каким-то образом миновала каминный экран, и ковер загорелся. Не дождавшись пожарной машины, отец побежал тушить огонь, но ему отрезало путь наружу. Обо всем этом я узнал позже. Сперва проехал через весь город навстречу зареву в небе.

Когда я добрался до дома, пожар уже погасили. Над крышей клубился дым. Но моя мать нашла мешок из-под угля и все еще рвалась внутрь, тушить огонь; друг и доктор Флинн удерживали ее. Она бросила мешок и подбежала ко мне.

– О, твой папа там, внутри. Альберт там, внутри... – повторяла она сквозь слезы.

Пожарные сматывали шланг. Машина скорой помощи стояла, подмигивая. Я увидел, как открылась входная дверь и вынесли носилки. Тропинка была мокрой, обледеневшей. Один из санитаров поскользнулся, и содержимое носилок рассыпалось по тропинке.

Я увидел, как доктор Флинн взглянул на мою мать. Только страх, что она может обернуться, заставил его действовать. Он схватил мешок и, подбежав к тропинке, подобрал то, что упало. Обугленная голова прокатилась по краю мешка, прежде чем упасть внутрь. Я уже видел это много лет назад.

Мама переехала жить к нам, но мы видели, что она тосковала; наверное, мои родители по-своему любили друг друга. Год спустя она умерла. Возможно, я убил их обоих. Я знаю – то, что появилось из дымохода, было в некотором смысле моим отцом. Но, конечно, это было предчувствие. Разумеется, мой страх никак не мог стать причиной того, что он умер именно так.

Преображение

Едва добравшись до квартиры, Дон взялся за перо. Он как следует обдумал главу, пока шел домой. «Какие же преображения претерпевает вервольф?» – написал он. Новый уличный фонарь возле автобусной остановки вспыхнул, когда октябрьский вечер сделался достаточно темным. «Превращается ли он в другое существо в буквальном смысле или происходит всего лишь регресс?»

– Как продвигается? – спросила Маргарет, войдя.

– Неплохо. – Так оно и было, хотя она его отвлекла. Дон уставился на голубоватый свет фонаря, подыскивая окончание фразы.

После ужина, во время которого Дон мысленно конструировал абзацы, он поспешил обратно к письменному столу. Голубоватый свет размыл чернильные строчки; остаток страницы выглядел бесстрастным, словно Арктика, простором, слишком необъятным, чтобы его можно было заполнить. Заготовленные абзацы показались слабыми. Когда Дон задернул шторы и немного поработал, фразы вышли скучными. Завтра суббота. Начнет пораньше.

Дон позабыл об очередях на автобусной остановке. Он подошел к рабочему столу, даже не побрившись, но собравшаяся снаружи публика уже вовсю обсуждала, как избегнуть столпотворения там, куда они ехали за покупками. Люди находились от него менее чем в трех ярдах, а стекло казалось очень тонким. Он был уверен, что с каждой неделей шум на улице усиливается. И все же Дон мог не обращать на него внимания, пользуясь периодами тишины.

«Разве мы все еще не примитивны? – написал он. – Разве цивилизация...» Дети хныкали, тянули матерей за юбки. «Разве цивилизация...» А теперь матери трясли детей, давали им затрещины, кричали. «Разве, мать ее, цивилизация...» Автобус унес часть собравшихся, но те, кому места не хватило, начали громко и нудно ворчать.

– Да, все в порядке, – сказал он Маргарет и притворился, что изучает матчасть. Он не соврал. Просто испытывал временные затруднения.

«Разве цивилизация просто не поймала в ловушку и не вытеснила наши примитивные инстинкты в подсознание?» – наконец, с трудом, удалось ему сформулировать. «Но чем сильнее...» Снаружи скапливалась толпа в шарфах, скандирующая футбольные лозунги. Вот и образчик дикарского поведения. «Но чем сильнее...» Молодежь заглядывала в его окно, кричала что-то бессмысленное. Если бы только в спальне было место для письменного стола, если бы только остановку соорудили хотя бы через пару домов отсюда... Он вынудил себя опустить взгляд. «Но чем сильнее вытесняются примитивные инстинкты, тем более жестокими будут их случайные вспышки, выражающиеся в массовых убийствах или подлинной ликантропии». Господи, достаточно. В воскресенье будет лучше.

В воскресенье на улице собралось полным-полно детей, игравших в подвижные игры. Он бросил писать и листал библиотечные книги, пока Маргарет строчила свои отчеты. Дон порадовался, что нашел время для чтения книг. У него появились новые идеи, благодаря которым глава получится сильнее.

В понедельник на работе начался хаос. Теперь, когда всю информацию собрали, настала пора самых сложных налоговых расчетов. Налогоплательщики звонили и ругались из-за того, что их заставляли ждать; офисные телефоны не умолкали. «Налоговая инспекция слушает, – все время повторяли Дон и его коллеги. – Налоговая инспекция слушает». Так или иначе, с тремя крайне запутанными случаями ему все-таки удалось разобраться.

По дороге домой Дон почувствовал себя увереннее. Он уже работал над третьей главой, и издатель сказал, что эта книга должна быть более коммерческой, чем первая. Возможно, на гонорар получится купить дом, тогда Маргарет сможет бросить работу в соцслужбе и родить ребенка; возможно, он даже сумеет превратить писательство в основную работу. Дон зашагал домой, полный решимости улучшить книгу. В темно-синем небе над многоэтажками растворялось золото.

Дон удивился, насколько хорошо читались первые главы. Он редактировал фразы то тут, то там. Слова бледнели по мере того, как голубоватый свет вытеснял тот, который излучала настольная лампа. Когда заканчивался уже написанный текст, разум Дона продолжал трудиться. Перо тихо шуршалошуршала. Дойдя до конца второго абзаца, он, нахмурившись, уставился в окно.

Неестественно тихая улица казалась заснеженной. Дома тянулись в обе стороны, посверкивая голубым. Такое же освещение было на переулке справа, и угловой дом не отбрасывал тени. Поскольку палисадник отсутствовал, тротуар казался угнетающе близким. Пейзаж выглядел нереальным, как в те моменты, когда все вокруг озаряет блеск молний.

Теперь Дон так остро ощущал тишину, что она его отвлекала. Надо было ухватиться за какую-нибудь идею, пока тишина не прервалась, пока не появился какой-нибудь любопытный прохожий. Пиши, ради бога, пиши. Вытеснение, регрессия, ликантропия. В его голове эти слова почти сложились в песенку.

Звериные черты первобытного человека. Недоверие ко всему новому влечет за собой яростный отпор. Дон что-то писал, но без особой связности; перо не успевало за потоком мыслей. Кто-то переходил дорогу на перекрестке, двигаясь странной походкой. Он пристально посмотрел на угол, не отбрасывавший тени, но там было пусто. Фигура на краю поля зрения выглядела такой же причудливой, как и освещение. Он что-то строчил, зачеркивая и бормоча, сражаясь с тишиной. Когда дописывал абзац, в нескольких дюймах от собственного лица увидел чье-то чужое. Это Маргарет подкралась на цыпочках, с улыбкой. Он захлопнул книгу и помял страницу, но сумел улыбнуться в ответ.

Позже померещилась идея, он начал сочинять новый абзац. Маргарет принялась рассказывать об очередном подопечном.

– Да-да, понимаю, – бормотал Дон, сидя у окна, спиной к жене. Вместо мыслей в голове развернулся чистый лист. Голубоватый свет уличного фонаря каким-то образом преображал страницу и письменный стол, вынуждая искать в них какой-то скрытый изъян.

Свет беспокоил Дона. Он изменил представление о тихой улице, которой он привык наслаждаться во время работы. Эта новая, преображенная улица неприятно привлекала внимание. Прохожие выглядели бесцветными, почти ненастоящими. Когда он задергивал шторы, звуки шагов вызывали в воображении карикатурные образы людей, идущих мимо. Сидя за обеденным столом, Дон все равно слышал чьи-то шаги, хотя был ближе к Маргарет, которая шелестела своими отчетами или смеялась, читая книгу.

В голове у него как будто начиналась гроза; он сам не знал, как давно появилось это чувство. Первый проблеск насилия в каком-то смысле принес облегчение. Был вечер четверга, и он мучился с абзацем, который никак не получался. Когда кто-то подошел к остановке, Дон заставил себя не смотреть. Вперил взгляд в кляксу, которая выросла в конце последнего слова – там, где перо все еще упиралось в бумагу. Клякса смахивала на препятствие, которое он никогда не сможет преодолеть. В голубоватом свете она увеличилась, и на краю поля зрения появилось еще одно пятнышко... еще один человек на остановке. Дон понял, что писать уже не может. Наконец-то поднял взгляд, чтобы узнать, что происходит, и вытаращил глаза. Что-то было не так.

Эти двое выглядели почти как два случайных человека на остановке, стоящие спиной друг к другу. Один вяло повел плечами, как будто озяб; другой потянулся, продемонстрировав огромные мозолистые ладони. Лица у них были бесстрастные, словно маски. Дон мгновенно понял, что это лишь притворство. Каждый из них ждал, как поступит другой. Они были насторожены, словно звери в клетке.

Он заметил, что всякий раз, когда один шевелился, другой слегка поворачивался к нему. Свет преобразил их лица, превратил в голубоватые пластиковые маски, готовые в любой момент соскользнуть. Внезапно у Дона во рту появился кислый привкус, он понял, что мужчины повернулись спиной к проезжей части; прежде чем столкнутся лицом к лицу, они увидят его. Он был защищен окном, и в любом случае мог отступить к Маргарет. Но шелест ее страниц казался очень далеким. Теперь маски почти повернулись к Дону, и слышался нарастающий рокот – приближался автобус. Ему удалось подавить вздох облегчения, прежде чем Маргарет успела заметить, что что-то не так. Как он мог объяснить ей, если сам ничего не понимал?

Когда мужчины сели в автобус, неохотно пропустив друг друга, Дон поспешно задернул шторы. У него дрожали пальцы, и пришлось пойти на кухню, чтобы плеснуть холодной водой в лицо. Проходя мимо Маргарет, он старался казаться невозмутимым, но чувствовал себя таким же лицемером, как эти посторонние в масках.

К окну приблизилось ухмыляющееся лицо. Оно было бесцветным, блестящим, пластиковым; глаза сияли неестественной синевой. Достигнув окна, оно треснуло, как яйцо, ото лба до подбородка, и содержимое бросилось на Дона, разбило стекло и прогнало сон. Рядом крепко спала Маргарет. Он лежал, одинокий во тьме, и размышлял, была ли в этом сне доля правды.

На следующий вечер Дон притворился, что пишет, а сам занялся наблюдениями. Его подозрения были абсурдными, но завораживающими. Пока он, не мигая, разглядывал людей на остановке, они делались все уродливее: непропорциональные головы, перекошенные лица, распухшие, неуклюже болтающиеся руки. Господи, никто не совершенен; больничный свет просто подчеркивал недостатки, или у него устали глаза. И все же люди выглядели так, словно все осознавали свой истинный облик, но притворялись нормальными. В лучах такого фонаря любой почувствовал бы себя неловко. Он пожелал, чтобы скорее наступила суббота, и чтобы пришел дневной свет.

Дон снова забыл о том, как многолюдно становится снаружи по выходным. Когда-то скопление посторонних заставило бы его записывать подсмотренные детали в блокнот; теперь их жесты казались заученными и безобразными, а поведение в целом – нецивилизованным. Женщины походили на аляповатые манекены: на голове кокон искусственно состаренных волос, глаза увеличены синей краской. Мужчины были шумнее и брутальнее, они почти не утруждали себя притворством.

Маргарет вернулась, нагруженная покупками.

– Видела твою книгу в супермаркете. Подправила выкладку.

– Замечательно, – проворчал он и попытался восстановить фразу, которую жена испортила. Он так сильно сжимал ручку, что она чуть не треснула.

В воскресенье днем Дон сумел дописать страницу к тому времени, когда лучи заходящего солнца окрасили улицу в янтарный цвет. «В одном случае, – писал он, – человек, интересовавшийся необычными метаморфозами, под воздействием препаратов „превратился“ в тигра, вплоть до того, что увидел такового в зеркале. Разве это не показывает, насколько хрупка человеческая личность?» В этой книге слишком много риторических вопросов, черт бы их побрал. «Чтобы стереть налет цивилизации, всего того, что мы считаем свойственным человечеству, требуется всего ничего...» Например, еще пять минут послушать дурацкое радио этажом выше. Тишину днем с огнем не сыщешь, если не считать зловещий напряженный покой, что охватывает улицу по ночам.

На следующей неделе Маргарет постоянно отвечала на звонки. Проведя весь день в офисе в окружении телефонов, Дон раздражался все сильнее каждый раз, когда аппарат пронзительно верещал. Но облегчение, накатившее после того, когда ее куда-то вызвали, было удивительным. Соседи этажом выше тоже куда-то ушли, и в квартире стало тихо. Хотя Дон изнемог, убеждая разгневанных людей на том конце провода в том, что у них имеется налоговая задолженность, он нашел в себе силы, чтобы снять колпачок с авторучки и сесть у окна.

«Почему полнолуние так важно для ликантропии? Связан ли лунный свет с генетической памятью, первобытным страхом? Скрытые смыслы могут всколыхнуть примитивные элементы личности, и особенно ярко это проявляется в тех случаях, когда они в наибольшей степени вытеснены в глубины подсознания, или, возможно, там, где они ближе всего к поверхности». Если подумать, это в чем-то похоже на свет за окном Дона.

У него опять возникли подозрения, но доказательств по-прежнему не было. Он видел, как свет делает людей гротескными, и, возможно, им из-за этого становилось не по себе. Но каким образом уличный фонарь может сделать более свирепым кого бы то ни было— например, компанию молодых людей, чье громкое приближение он слышал? Абсурд.

Тем не менее, ладони Дона от дурных предчувствий вспотели, и он с трудом удерживал авторучку.

Поравнявшись с окном, они остановились и начали высмеивать его, сидящего за письменным столом. На обесцвеченных лицах металлически поблескивали зубы, глаза сверкали, будто стеклянные. На мгновение Дон запаниковал и ощутил себя беспомощным, но затем понял, что пребывает под защитой стекла. Он ухватился за эту мысль, хотя в голове стучало. Пусть попробуют ворваться, он им вспорет глотки битым стеклом, будет возить мордами по осколкам. Он сидел, ухмыляясь пластиковым куклам, а они глумились и дергались, жестикулируя. Наконец они потащились прочь, выкрикивая угрозы.

Дон сидел, залитый светом, ощущая явную тошноту. Он как будто не мог избавиться от мешанины образов в голове: стекло, плоть, кровь, крики. Он встал, чтобы найти книгу и хоть как-то отвлечься, как вдруг увидел свою голубоватую тень. Ее длинные руки болтались, деформированная голова была вытянута вперед. Когда он наклонился, чтобы присмотреться, тень как будто потянула его вниз, вынуждая их руки соединиться. Дон метнулся к выключателю. Задернул шторы, оставил свет в комнате включенным, а потом спрятался в спальне и долго сидел на кровати. Он прижимал ладони к лицу, словно оно было сползающей маской.

В четверг автобус, на котором он ехал домой, задержался из-за аварии. Пока другие пассажиры таращились на кровь и деформированный металл, Дон с беспокойством наблюдал, как темнеет вечернее небо. Когда он добрался до дома, тот выглядел куда хуже, чем он опасался: кирпичные стены в свете фонаря почернели, казались тонкими, словно картон – совсем не то убежище, какого ему бы хотелось.

Он слишком вымотался на работе, потому и разнервничался. Надо найти время на отдых. С ним все будет в порядке, как только он окажется в комнате с задернутыми шторами, подальше от мертвого света, который словно просачивался всюду, пропитав даже его пальцы, пока он неуклюже возился с ключом. Дон поднял глаза, заметив, что кто-то наблюдает из квартиры на втором этаже, и тотчас же отвернулся. Может, там и впрямь обитает кто-то настолько уродливый; он ни разу не встречался с жильцами, у них был отдельный вход. Скорее всего, этот человек выглядел так странно из-за дефекта в оконном стекле.

В квартире Дон прислушивался к шагам наверху, пытаясь понять, звучат ли они как-то неправильно. В конце концов он разогрел ужин, который приготовила Маргарет, прежде чем ее вызвали на работу. Попытался писать, но зыбкая тишина вызывала чрезвычайную нервозность. Затаив дыхание, он прислушивался к доносящимся сквозь шторы звукам городских джунглей: рычанию автомобилей, низкому гулу самолетов, крикам, падающим предметам, скрежету металла, плачу. Залитая голубоватым светом квартира застыла позади него, зияя пустотой.

Из пабов выбирались последние любители песен. Маргарет, конечно, скоро вернется домой. Не она ли это? Нет, торопливые шаги звучали слишком неровно и принадлежали не одному человеку, а двоим, мужчине и женщине. Дон услышал, как мужчина что-то невнятно, почти без слов, кричит. Вот женщина побежала, мужчина ринулся следом, топая и спотыкаясь. Когда он поймал ее за окном, раздался пронзительный вопль.

Дон поерзал на сиденье стула. Она выкрикивала оскорбления, но страха в ее голосе не было. Он это выдержит, конечно, оно не продлится долго, пусть даже ее визгливый голос как будто звучал рядом в комнате, действуя ему на нервы. Внезапно в окно ударилось чье-то тело; рама задрожала. Они дрались, рыча друг на друга. Господи! Он с трудом поднялся на ноги и заставил себя дотянуться до штор.

Затем он увидел тени и сам едва удержался от крика. Хотя за шторами не было видно подробностей, силуэты оказались вполне четкими. Когда эти двое хватали друг друга, их руки точно удлинялись. Несомненно, их головы раздувались, как воздушные шары, и меняли форму; возможно, именно поэтому голоса звучали так, словно глотки изначально не были приспособлены для членораздельной речи. Оконное стекло задрожало, и он отпрянул, испугавшись, что они могут ощутить его присутствие. На мгновение он увидел, как они рвут друг другу лица, впиваясь зубами.

Внезапно наступила тишина. Кто-то удалялся неровным шагом, и Дон не мог понять, кто. Ему понадобилось много времени, чтобы раздвинуть шторы, и еще больше, чтобы открыть входную дверь. Но улица оказалась безлюдной, и он бы усомнился во всем, что видел, если бы не пятно крови на оконном стекле. Он побежал за салфетками и с содроганием его вытер. Фонарь стоял позади, яркий и безжалостный; его мертвый глаз отражался в окне. Дон был окружен. Он мог спрятаться лишь в собственной постели, постаравшись не открывать глаза.

На следующий день он позвонил из конторы в инженерный департамент («Механика и освещение») и назвал свой адрес.

– Что именно вы добавили в эти фонари?

Девушка, вероятно, была простым клерком.

– Нет, они не ртутные, – продолжил он. – Вы можете так думать, но лишь потому, что не живете в непосредственной близости от них. Не могли бы вы связать меня с кем-то сведущим?

Возможно, она почувствовала себя оскорбленной, или, возможно, его тон встревожил ее.

– Неважно, почему я хочу это знать. Вы что, не хотите, чтобы я узнал? Так вот что я вам скажу: мне известно, что в них есть что-то еще, и я обязательно разыщу того, кто сумеет по этому поводу что-нибудь сделать.

Бросив трубку на рычаг, Дон увидел пристальные взгляды коллег. Ну чего они вылупились? Совсем сбрендили от необходимости быть на работе безупречно вежливыми? Испугались толики искреннего гнева?

По дороге домой он бродил в поисках какого-нибудь заброшенного участка, пусть даже приближение зимы вынуждало нервничать сильнее обычного. Небо почернело на час раньше, чем вчера, и он с ужасом обнаружил, что боится возвращаться домой. Возле его крыльца дожидался фонарь, и улица выглядела такой чужой, будто располагалась на луне. Вокруг не было ни души. Он отпер входную дверь, затем вытащил кирпич, который подобрал в развалинах, и швырнул в фонарь. Когда лампа разбилась вдребезги, Дон быстро закрыл дверь. Весь вечер он притворялся, что пишет, хотя на самом деле смотрел в темноту за окном.

В субботу опять стало многолюдно. Лица прохожих походили на розовую замазку и казались чересчур мягкими. Дон проклинал себя за то, что потратил впустую темную ночь. Если бы он отправился ради тишины в библиотеку, то прошел бы две мили впустую – там тоже были толпы. Какая жалость, что он не может позволить себе переезд! Но лишь здешняя дешевая арендная плата позволяла им с Маргарет откладывать деньги на будущее.

Она выбралась из толпы людей с лицами из замазки и выложила покупки на стол.

– Как успехи?

– Какие еще успехи? По-твоему, если часто упоминать успех, можно его призвать? Ну да, ну да, все у меня в порядке! – Не было смысла говорить ей правду, у него и без ее тревоги хватало забот. Вечером он написал несколько абзацев, но они получились тяжеловесными и нескладными.

В воскресенье он попытался расслабиться, но всякий раз, когда Маргарет открывала рот, оказывалось, что на краю сознания зреет идея, которая требует, чтобы ее заметили и записали.

– Давай попозже, – бормотал он, тщетно пытаясь уловить эту идею. Той ночью она несколько часов беспокойно ворочалась в постели. Он лежал рядом с ней и с тревогой думал, что же с темнотой не так.

В понедельник Дона мучил недосып. Как будто череп стал тесным и хрупким. Всякий раз, когда он пытался сложить числа в столбик, звонил телефон, его коллеги бессмысленно смеялись, доносились отвлекающие обрывки какого-нибудь разговора. Люди бродили между столами. Вокруг него постоянно царила назойливая суета.

Позвонил один из его налогоплательщиков и отказался поверить, что задолжал четыреста фунтов. Дон почувствовал, как сжались кулаки этого человека, который искал жертву, тянулся к нему. Не было причин для паники, учитывая длину разделявшего их телефонного кабеля. Он даже не потрудился скрыть свои чувства.

– Вы должны. Я ничего не могу поделать.

– Ублюдки! – кричал мужчина. – Пи...

Дон положил трубку. Некоторые коллеги пристально смотрели на него. Они, наверное, справились бы с такой беседой лучше, но даже не осознали, что им угрожают. Они действительно верили, что слова и печатные бланки – это достойный ответ на насилие? Неужели они не понимали, насколько все вокруг фальшиво? Только победа над уличным фонарем помогла Дону пережить этот день.

Большую часть пути домой он прошел пешком, наслаждаясь темнотой в тех местах, где фонари были разбиты. Когда он приблизился к своей улице, голубоватый свет сгустился. Неважно, ведь теперь свет не мог добраться до его дома. Когда Дон бросился бежать, стремясь побыстрее попасть в свое убежище, его шаги звучали так же ровно и фальшиво, как свет. Он свернул за угол на свою улицу. Фонарь перед домом горел.

Он вытянул свою костлявую бетонную шею, высокий худой призрак с пылающим ликом. Он победил Дона. Сколько бы раз тот ни уничтожил его, он вернется. Дон заперся в своей квартире и вслепую потянулся к выключателю.

После ужина он сел за стол и перечитал главы на случай, если Маргарет заподозрит, что с книгой дела плохи. Слова на голубоватых страницах казались бессмысленными, собственный почерк выглядел незнакомым. Полыхающие глазные яблоки ощущались инородными телами.

И еще звуки, которые издавала Маргарет. Они звучали натянуто, до жути искусственно, как спецэффекты. Когда он нахмурился, она приглушила их, от чего Дон лишь еще сильнее разъярился. Ее глаза покраснели, но он ничего не мог поделать с расстроенными чувствами этой женщины, поскольку накрепко замкнулся в себе.

– Я иду спать, – наконец заявила она, как будто с упреком. Когда Дон понял, что больше не может сидеть в одиночестве, она еще не заснула. Он лег к ней спиной, чтобы не заводить разговор, который мог бы его отвлечь. С темнотой определенно было что-то не так.

Утром, когда она ушла на работу, Дон понял, как надо поступить. Поскольку у него не осталось возможности писать по выходным или вечерам, придется отказаться от основной работы, которая в любом случае была бестолковым занятием. Его книга важнее, в ней будет сказано то, что необходимо сказать – и он сам поймет, что именно, когда придет время. Ухмылка в зеркале для бритья не отражала его истинных чувств.

Она сделалась шире, когда он позвонил в контору и сообщил, что заболел. Ложь доставляла удовольствие. Он сидел за своим столом, ухмыляясь, и ждал нужных слов. Однако вернуться к той части себя, которая написала эти главы, Дон не мог: как бы глубоко он ни погружался в свой разум, там не было ничего, кроме диалога. Как успехи? Нет никаких успехов. Ни грана успеха, ничегошеньки, голяк. Вытеснение, регресс, ликантропия. За окном мелькали лица, вылепленные из замазки. Вернулся голубоватый свет, превращая их в карикатуры или кое-что похуже. Вытеснение, регресс, ликантропия.

– Ты рано вернулся домой, – сказала Маргарет.

Он устремил на нее пристальный взгляд, выискивая подвох, и в конце концов она отвернулась.

После ужина она смотрела телевизор в спальне, убавив звук до шепота. Дон решил к ней присоединиться, чтобы увеличить расстояние между собой и шторами, сквозь которые сочилась голубизна. Как только он выключил свет, гостиная превратилась в мертвую голубоватую коробку. Он поспешно потянулся к выключателю, но оказалось, что голубизна проникла и в люстру.

– Ты оставил свет включенным.

– Не трогай!

Дон не мог объяснить ей, почему. Он замкнулся в себе, но его скорлупа казалась хрупкой. Он испытал некую разновидность облегчения, оттолкнув ее; по крайней мере, можно было не тратить силы на попытки обо всем рассказать. Она некоторое время таращилась в телевизор, потом выпила аспирин, взглянула на Дона и вздрогнула, наткнувшись на его равнодушный взгляд. Съежившиеся фигуры дергались, как будто пытаясь выбраться из телевизионной коробки, и казались столь же реальными, как и он сам. Через некоторое время Маргарет скользнула в постель и спрятала лицо. Наверное, она плакала.

Дон лег рядом. В голове звучал хор криков. Вытеснение, регресс, ликантропия. Рука Маргарет обвилась вокруг его талии, но он не мог вынести прикосновения и стряхнул ее. Возможно, она спала. Комната слабо светилась. Он подозрительно разглядывал помещение, пока глаза не начали слипаться.

Проснувшись, почувствовал себя так, словно вообще не спал. Возможно, его разбудило озарение: он наконец-то понял, что не так с темнотой. Она приобрела слабый голубоватый оттенок. Как мог свет проникать через закрытую дверь? Неужели пробирался через щель снизу? Или впитался в его глазные яблоки, словно краска?

Свет еще не одолел его целиком. Дон тихонько оделся. Маргарет, укутанная в одеяло, выглядела смутным голубоватым бугром на кровати. Дон на цыпочках прошел к входной двери, вышел на улицу и бросился бежать.

У многоэтажек замедлил шаг. Над ним высились громадные бетонные ульи, испещренные занавешенными прямоугольниками. Вдоль дорожек сверкали оранжевые натриевые грибы, окрашивая траву в черный. Фонарь за окном его квартиры был гораздо хуже; он был хуже лунного света, потому что заражал всех подряд, а не только избранных. Вот почему Дон так странно чувствовал себя в последнее время. Свет преображал его.

Он должен вернуться за Маргарет. Им надо уйти, нельзя медлить ни минуты. Завтра они найдут другое жилье, сняв деньги со счета; за вещами вернутся днем. Он должен вернуться, он оставил ее наедине со светом. Зажмурившись, чтобы не видеть его, Дон побежал со всех ног.

Оказавшись на своей улице, он услышал, как кто-то приближается – подкрадывается, словно зверь. Дон метнулся в переулок почти напротив дома, и звук шагов растаял. Он улыбнулся во тьме; теперь, зная секрет этого света, он мог его перехитрить. Но стоило выйти обратно на улицу, как он почувствовал, что за ним наблюдают.

Дон увидел лицо почти сразу. Оно смотрело на него из-за штор, рядом с отражением фонаря. Лицо было блистающей мертвой маской, полной света. Он видел, как сквозь прорези глядит зверь. Монстр под личиной находился в его квартире и смотрел наружу, прямо на него.

Дон заставил себя идти вперед, или, возможно, свет вынуждал его идти. Несомненно, свет победил.

В голове было холодно и пусто, она как будто существовала отдельно от плетущихся ног. Глазные прорези маски расширились; существо приготовилось броситься на него. Маска корчилась, менялась.

Внезапно Дон заметил свою тень. Свет подталкивал ее к окну. Ее когтистые лапы свисали, голова нетерпеливо выдвинулась вперед, и на этот раз не было ничего знакомого, что могло бы удержать его, не было света, который он мог бы включить, чтобы изменить мертвую улицу и тень. Существовал лишь враг в его доме. Дон был тенью, чья лапа болталась возле водосточного желоба. Он схватил кирпич и, разбив окно, протиснулся внутрь сквозь осколки в раме.

Существо попятилось в угол. На мгновение показалось, что оно побеждено. Но когда Дон прыгнул, всколыхнув шторы, оно дало отпор, вцепившись когтями. Дон боролся с ним, ломал, кусал, раздирал. Наконец оно затихло. Он вслепую поплелся в спальню, вытирая кровь с глаз разодранным рукавом.

Дон включил свет, но не смог определить, какого он цвета. Он чувствовал себя опустошенным. Когда, наконец, заметил, что кровать пуста, то далеко не сразу вошел в гостиную. Чем дольше он смотрел на то, что там было, тем меньше был уверен в увиденном. И еще не имел ни малейшего представления о том, кто же на все это глядел.

Выводок

У Блэкбенда выдался почти невыносимый день. Когда он шел домой, от неослабевающего самоконтроля казалось, что тело стискивают ржавые доспехи. Поднимаясь по лестнице, он перебрал почту: глянцевая брошюра от фирмы, производящей бинокли, и конверт поскромнее от «Общества охраны дикой природы». Он раздраженно бросил все на кровать и сел у окна, чтобы расслабиться.

Стояла осень. Ночи все сильнее теснили дни. Под золотистыми деревьями по Принсес-авеню двигалась процессия автомобилей, словно на похороны; люди спешили домой. Нескончаемое безликое шествие, казавшееся крошечным с высоты третьего этажа, угнетало его. Индивиды, подобные этим расплывчатым лилипутам в сумерках, – эгоистичные, замкнутые, убежденные, что они ни в чем не виноваты, – приводили своих питомцев к нему в кабинет.

Но куда подевались местные персонажи? Ему нравилось наблюдать за ними, они завораживали его. Где тот мужчина, который бегал по проспекту, гоняясь за мусором, словно за бабочками, и запихивая его в свою сумку? Или тот, который яростно шагал, опустив голову, будто навстречу сильному ветру, и кричал в пустоту? Или Человек-Радуга, в самые жаркие дни напяливавший на себя множество свитеров несообразно ярких цветов? Блэкбенд не видел никого из них уже несколько недель.

Толпы редели, машин становилось все меньше. Зажглись группы уличных фонарей, окрашивая листья в натриевый, неестественно золотой цвет. Часто это освещение означало... о, вот и она, явилась из переулка, словно по команде: Повелительница фонарей.

У нее была старческая походка. Лицо сморщенное, как старое усохшее яблоко; остальная часть головы пряталась под изодранным серым шарфом. Ее длинное, до щиколоток, пальто, залатанное все еще яркими лоскутами, колыхалось при ходьбе. Она дошла до центральной части улицы и остановилась под фонарем.

Хотя рядом с ней был пешеходный переход, люди намеренно переходили в другом месте. Еще бы, кисло подумал Блэкбенд: точно так же они не обращали внимания на стаи бродячих собак, за которых всегда нес ответственность кто-то другой, – не обращали внимания или надеялись, что кто-нибудь их усыпит. Возможно, они посчитали, что и бездомных людей следует усыплять – потому и пропали Человек-Радуга и остальные!

Женщина беспокойно расхаживала туда-сюда. Она обошла фонарь, как будто размытый диск света у подножия был сценой. Ее тень напоминала замысловатую стрелку часов.

Конечно, она была слишком стара для проститутки. А может, работала на улице когда-то и теперь мыслями вернулась в прошлое? Его бинокль приблизил ее лицо: сосредоточенное, как у лунатика, и замкнутое, как у зародыша. Объектив искажал перспективу, от чего казалось, что ее голова подпрыгивает на гравийном фоне. Она вышла за пределы кадра.

Три месяца назад, когда он переехал в эту квартиру, пожилых женщин было две. Однажды ночью он увидел их, когда они обходили соседние фонари. Вторая казалась более медлительной и сонной. Наконец Повелительница Фонарей увела ее домой; они двигались медленно, как измученные сомнамбулы. Несколько дней он думал о двух женщинах в длинных выцветших пальто, которые брели по пустынной улице, огибая светильники, словно боясь возвращаться домой в сгущающейся темноте.

Вид одинокой женщины все еще немного нервировал его. В квартире сгущалась тьма. Он задернул шторы, которые в свете фонарей казались оранжевыми. От наблюдения Блэкбенд слегка расслабился. Пришло время приготовить салат.

Из кухни открывался вид на дом пожилых женщин. «Взгляните на мир с чердака на Принсес-авеню. Вся жизнь людская откроется вам». Задние дворы, заваленные мусором, с разваливающимися уличными туалетами; дома с дальней стороны закоулков напоминали дымящиеся коробки без крышек. Жилище напротив, ниже его окна, было, как всегда, погружено во тьму. Как могли две женщины – если обе были еще живы – там выживать? Но, по крайней мере, они могли позаботиться о себе или позвать на помощь; в конце концов, они были людьми. Его беспокоили их домашние питомцы.

Он больше никогда не видел ту апатичную женщину. С тех пор как она исчезла, ее компаньонка начала приводить домой животных; он замечал, как она заманивала их в дом. Без сомнения, они составляли компанию ее подруге, но какая жизнь ждала животных в темном и, вероятно, обреченном на снос доме? И почему они понадобились ей в таких количествах? Потому что разбегались по старым местам обитания или снова становились бродячими? Он покачал головой: одиночество женщин не оправдывало. Они так же плохо заботились о своих питомцах, как и те владельцы, которые приходили к нему в кабинет, скуля не хуже собственных псов.

Возможно, женщина ждала под фонарями, когда кошки начнут падать с деревьев, как плоды. Он подумал об этом в шутку. Но когда закончил готовить ужин, эта мысль настолько его обеспокоила, что он выключил свет в гостиной и выглянул из-за занавесок.

На блестящем гравии не было ни души. Раздвинув занавески, он увидел женщину, нетвердой походкой спешащую к своей улице. Она несла котенка: голова ее склонилась над пушистым зверьком, которого она баюкала; казалось, Повелительница Фонарей обнимает малыша всем телом. Когда он снова вышел из кухни с тарелками в руках, то услышал, как со скрипом открылась и закрылась ее дверь. «Еще один питомец», – с тревогой подумал он.

К концу недели она приютила бездомную собаку, и Блэкбенд задумался о том, как быть.

Рано или поздно женщинам придется переехать. Дома, примыкавшие к их дому, пустовали, стекла служили мишенями для любителей стрельбы по окнам. Но как эти две дамы могли забрать с собой такой зверинец? Они отпустят животных бродить по окрестностям или, рыдая, повезут усыплять.

Следовало что-то предпринять, но не ему. Блэк-бенд приходил домой, чтобы отдыхать. Он привык вынимать куриные косточки из чьего-нибудь горла, а вот звучащие фоном оправдания его выматывали. «Мы всегда давали Фидо курочку, такого раньше не случалось», – недоумевали хозяин или хозяйка. Он отрывисто кивал с легкой страдальческой улыбкой и невыразительным голосом повторял: «Понимаю... понимаю...»

С Повелительницей Фонарей так не выйдет. Но, с другой стороны, он и не собирался с ней пререкаться – господи, да что он мог бы ей сказать? Что заберет у нее всех животных? Едва ли. Кроме того, сама мысль о том, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, вызывала у него неприятные ощущения.

Она вела себя все эксцентричнее. С каждым днем появлялась чуть раньше. Часто уходила в темноту, а потом спешила обратно в плоскую яркую лужу. Как будто свет был ее наркотиком.

Люди таращились на нее и убегали. Она им не нравилась, потому что была странной. Блэкбанд подумал: все, что ей надо сделать, чтобы угодить окружающим, – это вести себя нормально; раскормить питомца, чтобы волочил брюхо по полу; запереть в машине в жаркий день, чтобы задохнулся; оставить одного с утра до вечера, а потом колотить за изгрызенные вещи. По сравнению с большинством владельцев, с которыми приходилось иметь дело, эта женщина была прямо как вылитый святой Франциск.

Он смотрел телевизор. Насекомые ухаживали друг за другом и спаривались. Их ритуальные танцы захватывали и трогали: игра красок, сложные племенные закономерности, рожденные живой природой, которые эти существа инстинктивно расшифровывали и реализовывали. Он все увидел благодаря микросъемке. Если бы только люди были такими же красивыми и очаровательными!

Даже его восхищение Повелительницей Фонарей больше не было беспримесным; его это возмущало. Может, она заболела? Она ходила мучительно медленно, сутулилась и выглядела какой-то усохшей. Тем не менее, каждую ночь бодрствовала, сонно блуждая в лучах света, как сомнамбула.

Как она теперь справляется со своими животными? Хорошо ли с ними обращается? Наверняка в какой-нибудь из машин, едущих по автостраде домой, сидели социальные работники, и кто-нибудь должен был заметить, как сильно она нуждается в помощи. Один раз он уже дошел до двери, ведущей на лестницу, и там почувствовал, что в горле пересохло от нехватки слов. При мысли о том, чтобы поговорить с ней, все внутри свело судорогой. Это не его работа, у него и так достаточно проблем. Пружина внутри сжималась все туже, пока он не отступил.

Однажды рано утром появился полицейский. Обычно полиция приходила около полуночи, избавляла людей от ножей и битого стекла и загоняла в фургоны. Блэкбенд с нетерпением наблюдал за происходящим. Конечно, вновь прибывший должен был проводить ее домой, посмотреть, что там спрятано. Блэкбенд бросил взгляд на освещенный участок под фонарем. Он опустел.

Куда она могла подеваться так быстро? Он вытаращил глаза, сбитый с толку. Краем глаза заметил смутный силуэт. Нервно оглядевшись по сторонам, увидел женщину, стоявшую в ярком круге света под другим фонарем, значительно дальше от полицейского, чем показалось сперва. Как же он мог так ошибиться?

Прежде чем Блэкбенд успел все осмыслить, его отвлек какой-то звук: громкое трепыхание, как будто по кухне металась угодившая в ловушку птица. Но там было пусто. Наверное, и впрямь птица, которая уже вылетела в открытое окно. Что-то шевельнулось напротив, в темном доме? Возможно, птица залетела туда.

Полицейский двинулся дальше. Женщина обходила свой островок света, подол ее пальто волочился по гравию. Некоторое время Блэкбенд наблюдал, тревожно размышляя, пытаясь сообразить, походило ли трепыхание на хлопанье птичьих крыльев или куда сильнее напоминало что-то еще.

Возможно, именно поэтому перед самым рассветом он увидел сон о человеке, который, спотыкаясь, пробирался по выселенным закоулкам. Путь преграждали неровные завалы из строительного мусора; мужчина взбирался на них, тяжело дыша, глотая воздух пополам с пылью. Он казался всего лишь измученным и перепуганным, но Блэкбенд заметил, что его преследует нечто странное: огромное, распростертое пятно, будто смутная тень, ползущая по крышам. Пятно было живым, потому что у него имелись морда и пасть, хотя сперва, по цвету и текстуре, Блэкбенд принял его голову за луну. Голодные глаза существа сверкали. Когда трепыхание заставило человека обернуться и закричать, овеянная тьмой морда поплыла в его сторону.

Следующий день выдался необычайно трудным: собака со сломанной лапой и страдающий хозяин, «ему же больно, нельзя ли помягче, иди сюда, малыш, плохой дядя тебя больше не тронет»; престарелый кот и его опекун, «а где тот ветеринар, который здесь всегда работает, котик так раньше никогда себя не вел, вы точно знаете, что делаете». Но позже, когда он наблюдал за тем, как бродит под фонарем одержимая старуха, к нему вернулся сон о пятне. Внезапно он понял, что никогда не видел ее при дневном свете.

Так вот в чем дело! Он хихикнул. Она же самый настоящий вампир! Да уж, непростая задачка, когда у тебя во рту ни единого зуба. Он покрутил фокусировочным винтом, приближая ее лицо. Точно, беззубая. Возможно, пользовалась вставными клыками или сосала деснами. Но шутка быстро приелась. Ее лицо выглядывало из-под серого шарфа, словно из скопления паутины. Кружась, она что-то непрерывно бормотала. Ее язык двигался так, будто во рту ему было тесно. Глаза смотрели прямо и походили на серые шляпки гвоздей, вонзенных в череп.

Блэкбенд отложил бинокль в сторону и порадовался, что старуха отдалилась. Но даже ее миниатюрная плетущаяся фигура внушала беспокойство. Судя по глазам, ей не нравилось то, чем она вынуждена была заниматься.

Старуха перешла проезжую часть, направляясь к его калитке. На миг он с беспричинным и неприятным испугом решил, что она собирается войти. Но Повелительница Фонарей смотрела на изгородь. Ее руки взметнулись в предостерегающем жесте; глаза и рот широко раскрылись от испуга. Она постояла, дрожа, а потом побрела, спотыкаясь, – почти побежала – на свою сторону улицы.

Он вынудил себя спуститься. Каждый лист на живой изгороди отсвечивал оранжевым натриевым светом, как только что покрашенный. Но среди листьев ничего особенного не нашлось, и ничто не вырвалось бы наружу из глубин изгороди, потому что все до единой веточки оплетала паутина, блестевшая, как золотая проволока.

На следующий день было воскресенье. Он проехал на поезде вдоль Мерси и прогулялся по природной тропе Уиррал-Уэй. Краснолицые мужчины и женщины с каменным начесом сверлили его взглядом, словно он вторгся в чей-то закрытый сад.

Несколько бабочек уселись на цветы, сложив изящные крылышки; затем они упорхнули над заброшенной железнодорожной насыпью. Они летели слишком быстро, чтобы Блэкбенд успел полюбоваться ими даже в бинокль; он все время вспоминал, как коротка жизнь этих существ. Из-за хандры шел все медленнее, чувствуя себя изолированным от окружающего мира из-за неспособности противостоять старухе. Он не мог заговорить с ней, не мог подобрать нужных слов, но тем временем ее питомцы, возможно, страдали. Он боялся возвращаться домой, где его ждала еще одна ночь в роли беспомощного наблюдателя.

Не заглянуть ли в дом, пока старуха где-то бродит? Она вполне могла оставить дверь незапертой. В какой-то момент он интуитивно уверился, что ее компаньонка мертва. Сумерки настигли его и заставили вернуться в Ливерпуль.

Блэкбенд нервно глазел на фонари из окна. Что угодно лучше, чем бессилие. Но эмоции заставили его взять на себя обязательства раньше, чем он был готов. Сумеет ли он и впрямь войти в дом, когда хозяйка уйдет? А вдруг другая женщина еще жива, и она закричит? Господи, он же не обязан туда идти, если ему не хочется. Светящиеся круги от фонарей на гравии походили на тарелки, расставленные на полке в ряд. Он с потаенным волнением подумал, что старуха могла уже нагуляться.

Готовя ужин, Блэкбенд то и дело раздраженно подбегал к окну, выходящему на улицу. Телевизор не смог увлечь его, вместо этого ветеринар смотрел на улицу. Пронзенные фонарями круги света убегали вдаль, становясь все меньше. За кухонным окном простирался монолит из ночной тьмы и тишины. В конце концов, он лег спать, но услышал, как что-то порхает – несомненно, это мусор летал на запущенных улицах. Его сны наделили этот мусор человеческим ликом.

Весь понедельник он был взвинченный, жаждал поскорее вернуться домой и покончить с делами; забывал о важном. «О, бедный Чабблз, этот человек сделал тебе больно?» Ему удалось уйти пораньше. Когда он добрался до своей авеню, вечер только начался. Он быстро сварил кофе и, потягивая его, занял наблюдательный пост.

Караван машин постепенно рассеивался, в нем появились прорехи. Последние возвращающиеся домой спешили покинуть сцену. Но старуха не показывалась. То и дело прерывая готовку, он торопился к окну. Ну и где эта проклятая баба – у нее что, забастовка? Только на следующий вечер, когда она так и не появилась, Блэкбенд заподозрил, что видел ее в последний раз.

Сильное облегчение продлилось недолго. Если ее силы окончательно иссякли по неведомой причине, что случилось с питомцами? Должен ли Блэкбенд выяснить, в чем дело? Но не было причин полагать, что старуха умерла. Вероятно, она – а до нее подруга – уехала погостить к родне. Несомненно, питомцы сбежали еще раньше, ведь он никого из них не видел после того, как они попали в ее дом. За окном кухни притаилась плотная тьма.

В течение нескольких дней на задворках было тихо, если не считать шороха мусора или птиц. Стало легче разглядывать темный дом. Скоро его снесут, дети уже разбили все окна. Теперь, когда Блэкбенд лежал в ожидании сна, мысли о смутно виднеющемся в темноте здании успокаивали, мягко отягощая разум.

В ту ночь Блэкбенд просыпался дважды. Он оставил кухонное окно приоткрытым, надеясь на толику прохлады, потому что погода установилась не по сезону жаркая. Снаружи тихо стонал какой-то мужчина. Пытался что-то сказать? Его голос звучал приглушенно, невнятно, как радиоприемник с севшими батарейками. Похоже, он был пьян; возможно, упал, потому что послышался слабый каменный скрежет. Блэкбенд сомкнул веки, отгораживаясь от мира, пытаясь уснуть. Наконец бессвязные стоны стихли. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим скрежетом. Блэкбенд лежал и ворчал, пока сон не явил ему лик, скользивший по кучам щебня.

Несколько часов спустя он проснулся снова. В четыре часа утра окружающий мир казался безжизненным, тусклым, и даже воздух был каким-то вялым и тяжелым. Не приснился ли ему очередной звук? Тот как раз вернулся и заставил Блэкбенда вздрогнуть: хор тоненьких жалобных завываний с трудом просачивался откуда-то снизу, со стороны кухни. На мгновение, на грани сна, показалось, что это дети. Как могли дети плакать в заброшенном доме? Голоса казались слишком писклявыми. Это были котята.

Блэкбенд лежал под гнетом тьмы, окруженный силуэтами, которые искажала ночь. Он хотел, чтобы звуки прекратились, и в конце концов так и произошло. Когда он снова проснулся, час был довольно поздний, и времени едва хватило, чтобы успеть на работу.

Вечером в доме было тихо, как в задрапированной клетке. Вероятно, кто-то спас котят. Но рано утром плач разбудил его; капризный, растерянный, голодный. Он теперь не мог спуститься, потому что не было света. Писк звучал приглушенно, как будто из-под каменной плиты. Вновь Блэкбенд не мог заснуть, и вновь опоздал к началу рабочего дня.

От бессонницы он был сам не свой. Вместо того, чтобы улыбаться, нетерпеливо корчил рожи, и не кивал, а презрительно дергал подбородком. «Да, – согласился он с женщиной, которая сокрушалась по поводу того, что неосторожно прищемила лапу своей собаки дверью, а когда она надменно вскинула брови, прибавил: – Да, я и сам все понимаю». Он прочитал по глазам, что она решила поискать другого ветеринара. Ну и пусть кто-то другой ее терпит. У него и так достаточно проблем.

Чтобы унять свое беспокойство, он прихватил из клиники фонарик. Конечно, ему не придется заходить в заброшенный дом, ведь кто-нибудь другой обязательно его опередит... Он шел домой пешком, навстречу темнеющему небу. Ночь сгущалась, словно покрывая здания слоем сажи.

Он быстро приготовил ужин. Не было нужды возиться на кухне и таращиться из окна. Он торопился;

уронил ложку, и пронзительный звон как будто пробудил эхо внутри его головы, от чего каждый нерв в теле затрепетал, как натянутая струна. Эй, потише, не надо так спешить. Снаружи, где-то среди мусорных куч, неустанно завывал ветерок. Нет, не ветерок. Вынудив себя поднять оконную раму, он услышал тихий плач, похожий на свист ветра в какой-нибудь щели.

Теперь он звучал слабее, в нем было больше тоски и отчаяния; до чего же невыносимо. Неужели никто, кроме него, не слышал этот звук, неужели никому нет дела? Блэкбенд вцепился в подоконник; легкий ветерок обдувал пальцы. Внезапно, движимый смутным гневом, он схватил фонарик и неохотно поплелся вниз.

По улице дерганой походкой ковылял голубь с одной лапой и подрагивающими, чем-то измазанными крыльями; мимо проносились машины. Переулок был завален мусором до такой степени, что казалось, по нему прошло какое-то стадо и удобрило брусчатку отбросами. Луч его фонарика шарил по кучам хлама на тротуаре в поисках дома, откуда доносились беспокоящие звуки.

Лишь встав спиной к собственному окну, он смог определить направление, но не был уверен в своей правоте. Как же старуха перелезала через неровную груду, загораживающую дверной проем? Разбитая дверь валялась в прихожей, на обломках рухнувшей с потолка штукатурки, среди отслоившихся обоев. Наверное, он ошибся. Но пока луч фонарика блуждал по прихожей, выхватывая мусор из тьмы и вновь погружая во мрак, плач вернулся, слабый и приглушенный. Он раздавался откуда-то из глубины дома.

Блэкбенд двинулся вперед, осторожно ступая. Ему пришлось вытащить дверь на улицу, прежде чем удалось продвинуться. За тем местом, где она лежала, половицы были усыпаны щебнем. Над ним висели на честном слове куски лепнины, блестя от сырости. Луч фонарика заплясал впереди, а потом повел его к зияющему проему справа. Проникнув в комнату, свет потускнел.

Еще одна дверь, сорванная с петель. Под обвалившейся с потолка штукатуркой обнажилась дранка, похожая на ребра; на стенах повисли клочья бумаги. Не было никакой коробки с изголодавшимися котятами; на самом деле, комната пустовала. Всюду расползались пятна сырости.

Он ощупью пробрался по коридору на кухню. Плиту покрывал толстый слой жирной грязи. Обои совсем отвалились, образовав непостижимые очертания во тьме, которые шевелились, когда на них падал луч фонарика. Сквозь изгвазданное окно он разглядел свет в собственной кухне, размытый, с оранжевым оттенком. Как же две женщины выживали в таком доме?

Он тут же пожалел об этой мысли. Лицо старухи как будто надвинулось откуда-то сзади: мертвые, словно металлические глаза, кожа цвета блеклой кости. Он нервно обернулся, луч фонаря вильнул. Конечно, у него за спиной была лишь трепещущая пасть коридора. Но лицо осталось поблизости – выглядывало из-за бесформенных, свисающих со стен обоев.

Он был готов сдаться – уже предвкушал вздох облегчения, который издаст, когда снова окажется на улице, – когда услышал плач. Тот звучал еле слышно, как будто на последнем издыхании; скорее, череда слабых вздохов с присвистом. Блэкбенд не мог этого вынести. Он поспешил в прихожую.

Возможно, что-то живое есть наверху? Фонарь высветил дыры, зияющие почти в каждой ступеньке, и просматривающееся через них пятно на стене, огромное и симметричное. Несомненно, старуха ни за что не сумела бы подняться по этой лестнице, а значит, оставался только подвал.

Ведущая туда дверь была рядом. Его рука и луч фонарика скользнули к дверной ручке. Лицо все еще маячило поблизости, среди теней, поблескивая металлическим взглядом. Он боялся увидеть ее лежащей на ступеньках лестницы, ведущей вниз. Но плач умолял. Блэкбенд потянул дверь на себя, и она открылась, скрежеща по щебню. Он ткнул фонариком в сырое отверстие. Оцепенел от замешательства, разинув рот.

Внизу была комната с низким потолком. Темные каменные стены поблескивали. Мусора было полным-полно: кирпичи, доски, какие-то деревянные обломки. Множество старых тряпок валялись поверх хлама или торчали откуда-то изнутри. Все опутывали нити из некоего белого вещества, которые слабо всколыхнулись, когда открылась дверь.

В углу маячило что-то большое, бледное. Луч фонарика метнулся туда. Штуковина отказалась мешком из какого-то материала, не из ткани. Мешок был разорван, но пуст, если не считать горку щебня и кучку чего-то вроде обрывков тускло раскрашенного картона.

Плач доносился из-под досок. Несколько раз проведя фонариком из стороны в сторону, Блэкбенд убедился, что в подвале никого нет. Хотя призрак старушечьего лица, шевеля губами, по-прежнему витал за спиной, он рискнул спуститься. Господи боже, в этой истории надо было поставить точку; он же понимал, что не посмеет вернуться. На ступеньках обнаружилась полоса, очищенная от пыли: как будто нечто выползло из подвала или, возможно, кого-то туда втащили.

Его движения потревожили паутину нитей; они поднялись, как щупальца, еле заметно трепеща. Белый мешок всколыхнулся, рваная дыра раскрылась, как рот. Сам не зная, почему, Блэкбанд старался держаться как можно дальше от него.

Плач звучал из дальнего угла подвала. Торопливо пробираясь сквозь мусор, он заметил кучу одежды. Это были свитера кричащих цветов – те самые, что носил Человек-Радуга. Они лежали на досках, вложенные друг в друга; как будто носивший их мужчина усох или его высосали.

Беспокойно оглядевшись по сторонам, Блэкбенд увидел, что вся одежда в пятнах. Все тряпки были в крови, хотя и не обильной. Потолок давил ему на голову, тяжелый и расплывчатый. Темнота скрыла лестницу и дверь. Он осветил их фонарем и, спотыкаясь, двинулся обратно.

Плач поколебал его решимость. Голосков было меньше, и они как будто всхлипывали. Он был ближе к ним, чем к лестнице. Если разыщет зверьков побыстрее, схватит и убежит... Он перебрался через предательские кучи мусора, отыскал дыру среди завалов. Мешок разевал прореху-пасть; нити почти неосязаемо трогали незваного гостя. Когда он ткнул фонариком в дыру, темнота мгновенно окружила его со всех сторон.

Под мусором была вырыта яма. Стенки частично обвалились, но он отчетливо видел кости, торчащие из почвы. Они были великоваты для животного. В центре лежала кошка, присыпанная землей. От нее мало что осталось, кожа да кости; тело покрывали глубокие язвы. Но глаза как будто слегка шевелились.

Потрясенный Блэкбенд наклонился. Он понятия не имел, что делать. Так и не сообразил, даже когда стенки ямы дрогнули. Земля осыпалась, и из нее появилось первое личико размером с его кулак. Их было несколько; лишенные конечностей тела, извиваясь, выползали из почвы по всему периметру ямы. Из беззубых пастей в сторону кошки высунулись острые язычки. Когда он убежал, твари начали жутко завывать.

Луч света скользил по ступенькам впереди Блэк-бенда. Он упал, ободрав колени. Думал, что лицо с горящими глазами встретит его в прихожей. Выбежал из подвала, размахивая фонариком. Ковыляя по улице, он все еще видел лица, выползавшие из земли: рудиментарные, с прозрачной кожей, но уже похожие на людей.

Он прислонился к своей калитке в свете фонаря, и его вырвало. Образы и воспоминания беспорядочно метались в голове. Лицо, ползущее над крышами. Видимое только ночью. Вампир. Трепыхание за окном. Ее ужас перед живой изгородью, полной пауков. Calyptra... как там дальше?.. Calyptra eustrigata. Мотылек-вампир.

Туманные очертания будущего привели его в ужас. Блэкбенд вбежал в свой дом, но в страхе остановился на лестнице. Тварей надо уничтожить: медлить было бы безумием. Предположим, сегодня ночью голод заставит их выползти из подвала и направиться к его жилищу... они же, как бы абсурдно это ни звучало, знают его в лицо.

Блэкбенд стоял, потрясенно хихикая. Кого звать на помощь в таких обстоятельствах? Полицию, дезинсекторов? Ничто не сможет унять его ужас, пока он не увидит, что выводок уничтожен, и единственный способ убедиться наверняка – все сделать самому. Сжечь. Полить бензином. Он задержался на лестнице, размышляя, у кого из окрестных жильцов можно было бы одолжить горючее.

Он побежал в ближайший гараж.

– У вас есть бензин?

Мужчина уставился на него, подозревая розыгрыш.

– Вы не поверите. Сколько вам надо?

Действительно, сколько? Блэкбенд сдержал смешок. Возможно, следует спросить совета у этого человека! Простите, сколько бензина потребуется, чтобы...

– Галлон, – промямлил он.

Едва добравшись до переулка, включил фонарик. Тротуар покрывали груды мусора. Высоко над темным домом он увидел оранжевый свет своего окна. Перешагнул через хлам и оказался в прихожей старухиного дома. В колеблющемся свете лицо ринулось навстречу. Конечно, на самом деле в прихожей никого не было.

Он заставил себя двинуться вперед. Дверь подвала бесшумно приоткрылась в свете фонарика. Может, просто поджечь весь дом? Но тогда выводок мог уцелеть. Не думай, спускайся быстрее. Над лестницей маячило пятно.

В подвале ничего не изменилось. Мешок зиял, пустые тряпки лежали. Пытаясь отвинтить крышку канистры с бензином, он чуть не уронил фонарик. Швырнул в яму доски и начал заливать бензин. И тут же услышал внизу вой.

– Заткнитесь! – закричал он, чтобы заглушить звук. – Заткнитесь! Заткнитесь!

Канистра опустошалась медленно; бензин казался густым, словно масло. Он отшвырнул ее с грохотом и побежал к лестнице. Нащупал спички, зажав фонарик коленями. Когда он их бросал, они гасли. Лишь когда отважился вернуться к яме, сжимая в руке скомканную бумажку из кармана, ему удалось разжечь огонь, который достиг цели. С гулом взметнулись языки пламени, завопили писклявые голоса.

Выбираясь из подвала на первый этаж, превозмогая тошноту, он услышал над собой шелест. Обои колыхались на сквозняке, издавая влажное хлопанье. Но... сквозняка не было, ведь Блэкбенд почувствовал бы его на своей покрывшейся испариной коже. Он скользнул по мусору в прихожую, водя по сторонам лучом фонарика. В верхней части лестницы громоздилось что-то белое.

Еще один рваный мешок. Он его раньше не видел. Тот обмяк, пустой. Рядом с ним на стене расплывалось пятно. Оно было чересчур симметричным, очертаниями напоминало перевернутое пальто. На миг он подумал, что обои сползают со стены, как будто робкий свет фонарика тянет их вниз, но потом оказалось, что пятно движется в его сторону. С болтающегося лица на него смотрели глаза. Хотя лицо было перевернутым, Блэкбенд его сразу узнал. Изо рта горгульи к нему потянулся язык.

Он резко повернулся, намереваясь сбежать. Но тьма, заполнившая входной проем, была не просто ночью, ибо она с шумом приближалась. Он в панике споткнулся и поскользнулся на щебне. Упал со ступенек ведущей в подвал лестницы на груду камней. Почти не почувствовал боли, но услышал, как хрустнул позвоночник.

Его разум беспомощно заметался. Тело отказывалось подчиняться; он лежал на камнях, угодив в западню. Слышал шум машин на улице, радио и звон столовых приборов в квартирах, далекий и безразличный. Вопли постепенно стихали. Он попытался закричать, но шевелить мог лишь глазными яблоками. Пока они вращались в глазницах, он увидел сквозь щель в стене подвала оранжевый свет на своей кухне.

Его фонарик лежал на ступеньках, от падения померкнув. Вскоре шуршащая темнота медленно спустилась по лестнице, заслонив свет. Он услышал звуки в темноте, и что-то, что не было плотью, прижалось к нему. Из его горла вырвался сдавленный крик, который был почти неслышен даже ему самому. В конце концов лицо поползло в сторону коридора, и свет вернулся. Краем глаза Блэкбенд увидел, что его окружало. Они были круглыми, неподвижными, практически лишенными характерных черт: пока еще не совсем живыми.

Макинтош Вилли

Начнем с того, что звали его не Макинтош Вилли. Я так и не узнал, кто дал ему такую кличку. Может, это было одно из тех прозвищ, которые как будто исходят из группового подсознания, и все члены группы их знают, даром что они, по-видимому, никем не придуманы? Страхи нужно как-то называть – хотя бы ради иллюзии контроля. И все-таки иногда я спрашиваю себя, в какой степени мы сами превратили его в чудовище. Размышления помогают мне не думать о том, какова моя доля ответственности за то, чем все закончилось.

Когда мне было десять, я думал, что его имя написано внутри паркового павильона. Я видел его лишь издалека; я был не из тех, кто способен играючи войти в подобное место. В десять я не боялся быть робким – изменился позже, в подростковом возрасте.

И все-таки любой посторонний, оказавшийся в Ньюшем-парке, мог бы задаться вопросом, чего же тут можно бояться; с какой стати дети приближаются со смесью дерзости и опаски к домику из красного кирпича, что стоит у сумеречного пруда? Ведь в этом сарайчике вряд ли пряталось что-то опасное – там поместилось бы десятка два велосипедов, только и всего. К условленному времени рыбаки и любители судомоделизма уже покидали пруд, его воды пустели и успокаивались; парковые фонари полоскали в них светящиеся хвосты. Все звуки стихали, кроме шепота детей, шелеста деревьев вокруг пруда и, возможно, неразборчивого сердитого бормотания, чей источник прохожий не сумел бы определить. Он бы успокоил сам себя, решив, что это просто игра.

И действительно, это была игра, нацеленная на то, чтобы победить страх. Прождав достаточно долго, прохожий услышал бы в павильоне непонятные звуки, свидетельствующие о каком-то движении, и короткий рык. В сгущающихся сумерках он бы мог заметить, как нечто, спотыкаясь, выбирается из павильона, словно раненый паук из логова. И насколько бы этот прохожий поверил своим глазам? Что бы подумал про неуклюжий, толстый, пугающе проворный силуэт? Про голову, которая словно принадлежала другому, гораздо меньшему телу, и была почти невидима под серой балаклавой, не считая маленьких глаз в дыре с неровными краями?

Все это вынуждало нас его ненавидеть. Мы были слишком юными, чтобы проявлять терпимость, и, кроме того, он сам был к нам нетерпим. Сколько мы себя помнили, он всегда сидел там, охраняя свою территорию и бутылку бормотухи. Если кто-нибудь подходил слишком близко, он начинал ворчать. Иногда можно было разобрать слова: «Чертов ублюдок, куда прешь, куда нос суешь... ворюга, бездельник ублюдочный... думаешь, ты умный, да?.. вот я тебя сейчас научу уму-разуму...»

Мы не видели его до наступления сумерек, потому он и превратился в монстра. Возможно, дни проводил с дружками где-то в другом месте – на ступеньках какой-нибудь разрушенной церкви в центре Ливерпуля, на траве в Сент-Джонс-гарденс, в тесноте на скамье напротив Публичной библиотеки Эдж-Хилл, чьи остановившиеся часы, несомненно, помогали убивать время. Но если какие-то мысли на эту тему и приходили на ум, мы гнали их прочь как несущественные. Он был порождением тьмы.

Разве это не должно было означать, что стоит мне увидеть его в ярком свете, и все закончится? На самом деле, все лишь началось.

Был ужасно жаркий день в самом разгаре лета, которое стало для меня десятым. Когда наступает такое пекло, не хочется думать даже об играх, позволяющих скоротать каникулы. Я мог лишь брести по очередному адресу, названному родителями, немного ворча.

Они владели газетным киоском на Уэст-Дерби-роуд. В тот день ждали заказанные экземпляры «Горна Тьюбрука». Мой отец, даже когда бывал не согласен с независимыми газетами вроде «Горна» или «Свободной прессы Ливерпуля», продолжал их поддерживать; по крайней мере, их не поглотили и не уничтожили монополисты. Запаздывание свежего номера «Горна» его встревожило; неужели у газеты проблемы? Он послал меня выяснить, в чем дело.

Я перебежал Уэст-Дерби-роуд как раз в тот момент, когда светофор на вершине холма выпустил поток машин. Насколько я знал, только девочки пользовались подземным переходом, к тому же его снова затопило. Я прошел мимо бетонной коробки полицейского участка в парк, чтобы сделать крюк. Было слишком жарко, чтобы идти куда-то быстро или прямым путем.

В парке было полно людей, они играли в футбол, загорали на лужайках, катали детские коляски. Пациенты расположились у здания больницы на Орфан-драйв рядом с парком. Вокруг озера рыбаки сидели у транзисторных приемников и секли воздух лесками с крючком. За озером по мелкому круглому пруду сновали модели лодок. Я остановился, чтобы понаблюдать за тем, какую фигурную рябь они оставляют на воде, и заметил какой-то предмет в павильоне.

Сперва я подумал, что это старый серый мешок, который кто-то бросил на скамейку. Возможно, в нем был мусор, ворох щепок, наверное, из-за них ткань местами выпирала. Затем я понял, что «мешок» – это одежда неопределенного цвета, какой-то макинтош или дождевик. То, что я смутно принял за древнюю хозяйственную сумку, лежавшую рядом с мешком, явило фрагмент грязной кожи и тускло блестящий глаз.

При свете дня он выглядел еще более пугающе: такой огромный и неподвижный, не одурманенный, а спящий. Присутствие моделистов с их пультами дистанционного управления меня успокоило. Я спокойным шагом добрался мимо огородов до Прингл-стрит, где в террасном доме располагалась редакция «Горна».

Наши экземпляры были в пути, как сообщила Крисси Махер, редактор, и настояла на том, чтобы налить мне чашечку чая. Она казалась немного расстроенной, когда, выпив чай, я поспешил выйти под дождь. Возможно, с моей стороны было невежливо не дождаться его окончания, но в знойный день хотелось порадоваться ему им по полной программе, подставить лицо и обнаженные руки под натиск капель, вдыхать его с почти истерическим восторгом.

К тому времени, как остались позади огороды, где каждый капустный кочан стрекотал, как игрушечный пулемет, ливень стал чересчур сильным даже по моим меркам. В парке укрыться было негде; каждое дерево превратилось в миниатюрную запоздавшую тучку, попав под которую, можно было промокнуть до нитки. Ближайшая крыша была у пруда, чья опустевшая поверхность покрылась паутинной рябью. Я бежал вниз по скользкой асфальтированной тропе, шлепая по лужам, смаргивая дождевую воду и надеясь, что в павильоне найдется местечко.

Места было маловато – и потому, что дождь легко проникал в глубину кирпичного строения, и потому, что оно оказалось не совсем пустым. Он лежал в той же позе, в какой я его недавно увидел, лицом кверху, в промокшей балаклаве. Неужели лодочники старались не смотреть на него пристально? Капли дождя попадали в его немигающие глаза и стекали по видимой коже.

Я никогда раньше не видел смерти. Стоял и дрожал под дождем, как зачарованный. Теперь я мог его не бояться. Он натягивал на себя серое пальто до тех пор, пока оно не порвалось в нескольких местах; сквозь прорехи я разглядел то ли темную ткань, то ли волосатую кожу неопределенного цвета. Над ним, на крыше павильона, виднелось граффити – и я наконец-то разглядел, что это не его имя, а три мальчишеских имени: МАК ТОШ ВИЛЛИ. Они были полустертыми, и неудивительно, что воображение стремилось заполнить пробелы.

Мой взгляд то и дело устремлялся к нему. Игнорировать его становилось все сложнее; присутствие тела усиливалось. Его бесформенность, прорехи на пальто наводили на мысль о старом мешке с бельем, истлевшем и заплесневелом. Рука была спрятана в рукаве; рядом, среди разбросанных крышек от кока-колы, валялись осколки бутылки, содержимое которой, возможно, и убило его. Дождь грохотал по тускло-зеленой крыше павильона; вытаращенные глаза мертвеца блестели, по ним текла вода. Внезапно я испугался. Побежал домой, ничего вокруг не видя.

– В парке умер человек! – выпалил я. – Тот, который за всеми гоняется.

– Посмотри на себя! – воскликнула мама. – Ты что, хочешь получить воспаление легких? Немедленно снимай мокрые вещи!

В конце концов, у меня появилась возможность повторить новость. К этому времени дождь прекратился.

– Ну, нам-то не надо об этом говорить, – сказал мой отец. – Сообщи в полицию. Прямо через дорогу.

Он что, подумал, что я перепутал мертвецки пьяного с трупом? Он удивился, когда я поспешил в полицейский участок. Но я не мог упустить шанс побывать там – я был уверен, что старшие братья некоторых моих одноклассников попали в участок и не выходили оттуда годами.

Рядом с окошком, которое могло бы принадлежать билетной кассе, был звонок; если на него нажимали, перегородка отодвигалась и выглядывал полицейский. Он хмуро уставился на меня. Кто такой? Что делал в парке? С кем был? Когда рядом с ним появилась вторая голова, он неохотно проговорил:

– Мальчик думает, что в парке кто-то дал дуба.

К полицейскому участку подъехал бело-голубой «мини», похожий на такси; на крыше торчала красная табличка с надписью «ПОЛИЦИЯ». Люди таращили глаза, словно меня везли в тюрьму. Возможно, так оно и было: предположим, Макинтош Вилли проснулся и ушел? Какой срок дают за ложь? Фальшивые бриллианты сверкали на траве и в листве. Я пожалел, что не уговорил отца самому пойти в полицию.

Когда машина остановилась, я увидел серую громадину в павильоне. Водитель с чопорным видом подошел поближе, чтобы рассмотреть его.

– Господи, – донеслось до меня; это было сказано с отвращением.

Он знал Макинтоша Вилли? Возможно, но дело было в другом.

– Посмотри-ка, – полицейский подозвал коллегу. – Ты когда-нибудь видел труп с монетками на глазах? Тогда просто взгляни на это. И нашелся же какой-то шутник...

Он выглядел потрясенным, уязвленным. Он загородил мне обзор и спросил:

– Твоя работа?

Его бледное от гнева лицо и мое непонимание лишили меня дара речи.

Но его коллега сказал:

– Да ну, с какой стати. Он бы после такого не пришел к нам, чтобы рассказать, верно?

Когда я попытался высунуться сбоку и посмотреть, он прибавил:

– А теперь ступай домой. Ну же.

В его мягком тоне таилась угроза. Внезапно испугавшись, я побежал домой через парк.

Какое-то время я избегал павильона. У меня не было причин ходить туда, разве что по дороге из школы домой. В прошлом я иногда видел, как одноклассники издевались над Макинтошем Вилли; случалось, присоединялся к ним издалека. Теперь павильон зиял пустотой, обнажая смутно видимую скамью. Темный пруд колыхался, тревожа зеленые бороды каменного бордюра. Главной причиной, по которой я обходил парк стороной, было то, что туда не с кем было пойти.

Проблема была в том, что я жил на главной улице, а не на задворках, где гоняли мяч среди припаркованных машин или бегали друг за другом в глухих переулках. Меня никогда не приглашали в компании, обретавшиеся на улице. Я чувствовал себя чужаком, особенно проходя мимо подростков, которые сидели на ограждении подземного перехода и лениво болтали ногами, готовые в любой момент спрыгнуть. Если обстоятельства позволяли, я сидел дома, в квартире над магазинчиком прессы, и читал все, что там продавалось. Но мне было ужасно скучно: школьного чтения хватало за глаза. Вот почему я так обрадовался Марку. Он мог спасти меня от одиночества.

Не то чтобы мы сразу стали друзьями. Он был последним разносчиком газет, который работал на моих родителей. В течение нескольких дней мы с опаской изучали друг друга. Он был выше меня, что пугало, но, казалось, не знал, куда девать свое тощее тело. В конце концов он спросил:

– Что ты читаешь?

Тон был такой, словно он считал чтение пустой тратой времени.

– Книгу, – огрызнулся я.

После того, как я в конце концов показал обложку – это был томик Микки Спиллейна, – он спросил:

– Потом дашь почитать?

– Это не мое. Это из магазина.

– Ладно, я куплю.

Он так и сделал – тотчас же заплатил моему отцу. Он, безусловно, был богаче меня. Когда мое негодование по поводу его поступка слегка утихло, я осознал, что теперь книга принадлежит ему, и он разрешает мне ее дочитать. Я тянул как мог, чтобы заставить его пожаловаться, но не добился своего. Возможно, с ним стоило познакомиться поближе.

Интуиция меня не обманула: он оказался щедрым не только в денежном смысле – его отец занимался ремонтом и много зарабатывал, – но и в том, что ввел меня в свой круг общения. Довольно скоро я занял свое место в «племени», обитавшем на ограждении подземного перехода, но втайне радовался, что мы обменивались с другими бандами лишь ритуальными оскорблениями. Возможно, полицейский участок, маячивший на заднем плане, сдерживал враждебность.

Марк также щедро делился идеями. Хотя номинальным лидером банды был крепкий малый по имени Бен, именно Марк придумывал большинство наших занятий. Не стал ли он разносчиком газет, чтобы спастись от скуки... или, как я потом гадал, чтобы отвлечься от своих мыслей? Именно Марк принес роликовые коньки, чтобы мы могли кататься по пандусу пешеходного перехода, разрешал ездить по задворкам на своем велосипеде, находил способы проникнуть в заброшенные дома, а еще принес свой транзисторный радиоприемник, чтобы мы послушали первые записи «Битлз», пока по Уэст-Дерби-роуд куда-то ехали по своим делам автомобили. Но не было ли все это способом отвлечь нас от парка?

Несомненно, Бен в конце концов возмутился, что Марк задвинул его на второй план. Возможно, он додумался своим неторопливым и флегматичным умом, что Марку не нравился парк. Конечно, он наткнулся на идеальный способ бросить вызов конкуренту.

Был жаркий летний вечер. К тому времени мне уже исполнилось тринадцать. Автомобили оставляли за собой след из пыли и дыма, по железнодорожному мосту с ритмичным грохотом ездили составы. Мы слонялись по тротуарам, пиная крышечки от кока-колы. Внезапно Бен заявил:

– У меня идея.

Мы ринулись за ним, увернувшись от компании агрессивно настроенных таксистов, к полицейскому участку. Мы подумали, что Бен замыслил какой-то розыгрыш; когда он прошествовал мимо, уверен, все испытали облегчение – все, кроме Марка, потому что Бен вел нас к Орфан-драйв.

Над асфальтом трепетало марево. В парке рядом с нами под деревьями, которые едва шевелились, сгущались сумерки. На острове посреди озера крякали утки, пузатенькие птенчики лениво дрейфовали или пытались вскарабкаться на берег. Я чувствовал, что Марк нервничает. Он включил транзистор погромче; искаженный голос Элвиса Пресли прорвался сквозь помехи, а потом опять в них растворился, когда его заглушила местная радиоволна. С чего вдруг Марк стал таким дерганым? Я видел вокруг лишь тускнеющее небо, растворяющиеся в дымке деревья на дальнем берегу озера, мерцающие на плавучем мусоре бутылочные крышечки, похожие на чьи-то глаза, блеск битого стекла на лужайках.

Мы прошли мимо запертого киоска с мороженым. Бен направлялся к круглому пруду, чей край был очерчен импровизированным забором – флуоресцентной оранжевой лентой, привязанной к железным прутьям. Я чувствовал нерешительность Марка, как будто он превратился в испуганную собаку, которую тащили на поводке. Поводком была гордость: он не мог показать свой страх, особенно когда никто из нас не знал плана Бена.

Вокруг пруда проложили новую бетонную дорожку.

– Мы напишем здесь наши имена, – сказал Бен.

Темный пруд покачивался, словно пытаясь погасить отраженный свет. Черные тучи заволокли небо и заполнили водоем; приближалась гроза. Кирпичный павильон был очень темным и напоминал пещеру. Я подошел к оранжевой ограде, не желая оставаться последним, и потыкал бетон носком ботинка.

– Не получится, – я почему-то почувствовал облегчение. – Все застыло.

И кто-то побывал там до нас, еще до того, как бетон схватился. Следы вели от темного павильона в нашу сторону. По мере приближения они исчезали, без сомнения, из-за затвердевания бетона. Они выглядели так, будто человек хромал.

Когда я указал на них. Марк вздрогнул, потому что мы услышали, как помехи внезапно заглушили радиоволну.

– Что с тобой такое? – раздраженно спросил Бен.

– Ничего.

– Темнеет, – заметил я, но не в качестве ответа, а чтобы уговорить всех вернуться к главной улице. Но мое замечание вдохновило Бена; в его глазах появилось презрение.

– Я знаю, в чем дело, – заявил он, указывая на Марка. – Это то место, где он когда-то струсил.

– Кто струсил? Я ничего не боюсь, мать твою.

– Но раньше-то боялся. И по тебе это было видно, – усмехнулся Бен и рассказал нам: – Старикан Вилли гонял его вокруг пруда. Он его ненавидел, этот старый хрыч. Марк все время от него удирал. А я нет. Я не боялся.

– Ты бы лучше не бросался словом «трус» направо и налево. Если бы ты видел, что я сделал с этим старым ублюдком...

Возможно, движение вокруг нас заставило его замолчать. Вокруг царила сумрачная суета: небо заволокло тьмой, по поверхности пруда в нашу сторону неслись какие-то бесформенные силуэты, в углу павильона беспокойно копошилась тень. Но на Бена хвастовство не произвело впечатления.

– Продолжай, – усмехнулся он. – Теперь ты напуган. Спорим, не осмелишься войти в павильон.

– Это кто же не осмелится, я? Эй, я тебе сейчас покажу!

– Валяй, показывай. А мы посмотрим.

Вероятно, страх Марка почувствовали все. Его тело от напряжения сделалось деревянным, как у марионетки. Я уже был готов вмешаться – солгать, что полиция где-то рядом, – когда он в отчаянии пожал плечами и шагнул вперед. Осторожно перебравшись через ленту, словно она была под напряжением, ступил на бетон.

И направился к павильону. Он включил радио на полную мощность; я больше ничего не слышал, только наблюдал за перемещением неясных очертаний в глубине отраженного неба, смотрел, как Марк ради бравады ступает по отпечаткам. Они поглотили его ступни. Он был уже почти у павильона, когда я заметил, что он взглянул на радиоприемник.

Песня снова испортилась; в нее просочился другой звук, какое-то неразборчивое бормотание. Я подумал: наверное, из-за заразительной нервозности Марка сам слышу, как помехи складываются в слова. «Кто к нам приперся? Покажись-ка, сынок». Но почему эти слова не могли быть настоящим фрагментом радиопостановки?

Марк все еще шел, не отрывая взгляда от радиоприемника. Он казался почти загипнотизированным; в противном случае наверняка отпрянул бы от сгорбленной тени, которая метнулась вперед из угла у скамьи, хотя это, наверное, была тень от облака.

Когда его нога коснулась стены павильона, я нервно позвал:

– Ладно, Марк. Пойдем кататься на роликах.

Мне казалось, я спас его. Но когда он поспешно вернулся, на меня или на кого-либо еще даже не взглянул.

В течение следующих нескольких дней он почти не разговаривал со мной. Возможно, решил избегать магазинчика моих родителей. Разумеется, он держался подальше от банды – что оказалось только к лучшему, потому что Бен, лишенный идей Марка, мог думать только о магазинных кражах. Вскоре их поймали, потому что они были не очень умелыми. После этого у моего отца возникли сомнения насчет Марка, но Марк всегда был скрупулезно честен, разнося покупки; после некоторых раздумий отец не стал его увольнять. В конце концов Марк снова заговорил со мной, хотя и не о парке.

Это было досадно: мне хотелось рассказать ему, как выглядит павильон сейчас. Я все равно ходил мимо по дороге домой, хотя и из другой школы. Кто-то исписал павильон. В этом не было ничего необычного – граффити заполняли пешеходные переходы и даже украшали перекрестки, – но слова оказались, мягко говоря, странными: как каракули на стенах камеры буйнопомешанного или абракадабра, призывающая демона. УДЕЛАЙ УБЛЮДКА. ВЫКОЛИ ЕМУ ГЛАЗА БУТЫЛКОЙ. ВЫДАВИ ИЗ ОРБИТ. ПРОЛОМИ ЕМУ ЧЕРЕП. Среди этой ахинеи, как обглоданные кости, просматривались полустертые останки прежней надписи: МАК ТОШ ВИЛЛИ.

Я не так сильно расстраивался из-за табу на разговоры об этом месте, как мог бы, потому что у меня появилась первая подружка. Ее звали Ким; она жила в квартире в моем квартале, и из-за профессии ее родителей, казалось, от нее всегда пахло рыбой с жареной картошкой. Я ей явно нравился – прежде всего, я снова начал читать ради удовольствия, чем мало кто из ее друзей мог похвастать. Она делилась со мной секретами, что стало для меня новым опытом, странным и довольно волнующим – как и то, что меня видели на Уэст-Дерби-роуд с девушкой под руку, неважно, с какой именно. Я был счастлив не обращать внимания на насмешки Бена и его приятелей.

Она любила парк. Мы часто прогуливались по нему, бросая уткам крошки по доброте душевной. Больше всего Ким любила наблюдать за яхтами-моделями, которые оставались скользить по поверхности пруда, когда ревущие моторки-модели уносились прочь. Я тоже с удовольствием наблюдал, держа ее теплую, хотя и немного влажную руку. Легкий ветерок уносил ее кухонный запах. Но я не мог не заметить, что на стенах павильона теперь были нарисованы кричащие лица с красными фонтанами вместо глаз. Я никогда раньше не видел на стенах рисунков, изображающих насилие.

Мои отношения с Ким оказались недолгими. Как и большинство подобных подростковых переживаний, наше расставание было не романтичным и трогательным, если такие расставания вообще бывают, а жестоким и истеричным. Все случилось однажды вечером, когда мы направлялись на ярмарку, которая каждое лето проходила в Ньюшем-парке.

С другого берега озера доносились крики, в которых смешивались паника и восторг, когда девушки взлетали, сидя в машинках на металлических шестах, а фоном звучали смутные басы древнего хита, как будто играл мощный радиоприемник. На колесе обозрения сияли разноцветные огни, озаряя лица в вышине. Это походило на рождественскую иллюминацию; отражения сверкали в пруду. Вот почему Ким предложила сперва где-нибудь присесть и полюбоваться.

Единственная скамейка была в павильоне. Путаница букв истекала потеками засохшей краски, похожей на кровь; беззвучно кричали изуродованные лица. Я подумал, что могу немного потерпеть. Сидя рядом с Ким, я мог пощупать ее груди, уж какие были, через обманчиво большие чашечки бюстгальтера. Сегодня от нее пахло газетами, словно ее в них завернули, а я должен был прийти и забрать; наверное, работала за стойкой. Так или иначе, я ее поцеловал, не обращая внимания на то, что в одном углу павильона было темно, как в облюбованной пауком щели.

Но она заметила; я почувствовал, как она отпрянула от угла. Неужели Ким видела больше, чем я? Или это из-за ее заразительной настороженности темнота рядом с нами показалась более плотной, готовой вот-вот двинуться к нам вдоль скамьи? Мне было не по себе, но шум и огни ярмарки успокаивали. Я решил на полную катушку воспользоваться потребностью Ким в защите, но она оттолкнула мою руку.

– Не надо, – раздраженно сказала она и попыталась встать.

В этот момент я услышал неясный голос.

– Вырви-глаз, – пробормотал кто-то себе под нос; интонация была радостная. – Вырви-глаз. – С ярмарки донеслось, что ли? Возможно, это был голос продавца в каком-то киоске, искаженный шумом, потому что он прибавил: – А что я тебе сейчас покажу.

Ким по-прежнему пыталась выдернуть руку, и это меня взволновало.

– Отпусти! – ныла она.

Поскольку мне удалось не испугаться, я был скорее обрадован, чем встревожен ее страхом, и мне не терпелось дать волю своему воображению, потому что это было лучше, чем читать истории о привидениях. Я заглянул в темный угол, чтобы проверить, какие ужасы смогу вообразить.

Тогда Ким вырвалась и побежала по дорожке около пруда. Разочарованный и злой, я погнался за ней.

– Уходи! – закричала она. – Ты ужасен. Я больше не хочу с тобой разговаривать.

Какое-то время я преследовал ее по темным тропинкам, но как только начал умолять, разозлился на себя. Она не стоила такого позора. Я отпустил ее и вернулся на ярмарку, где некоторое время бродил без всякой цели. Пробыв там достаточно долго, чтобы родители не удивились, почему я вернулся так рано, я пошел домой.

Я хотел немного посидеть в павильоне, посмотреть, не случилось ли чего, но там уже кто-то был. Я толком не сумел его разглядеть, и мне не хотелось приближаться. Должно быть, он был в очках, потому что его глаза казались идеально круглыми и блестели, как металл, словно это были вовсе не глаза.

Я быстро забыл об этом мимолетном видении, потому что обнаружил, что Ким не преувеличивала: она отказалась со мной разговаривать. Я стал покупать рыбу с жареной картошкой в другом месте, и решил, что она мне никогда не нравилась. Но осталась одна нерешенная проблема, над которой я мрачно размышлял: мне не с кем было пойти на ярмарку. В итоге, когда ярмарка и школьные каникулы подходили к концу, я спросил Марка:

– Может, вечером сходим?

Он колебался, но не казался особенно настороженным.

– Хорошо, – сказал он с безразличием, которое мы начинали проявлять ко всему.

На закате горизонт казался раскаленной печью, и в парке царило настоящее пекло. По дорожкам лениво прогуливались парочки; запыхавшиеся собаки плескались в озере. Между деревьями мерцали огни ярмарки, дешевые разноцветные звезды. Когда мы проходили мимо пруда, я заметил, что воздух над отпечатками ног на бетоне дрожит и кажется потемневшим, возможно, от пыли. Я импульсивно спросил:

– Что ты сделал со стариной Вилли?

– Заткнись. – Я никогда не видел Марка таким свирепым или замкнутым. – Лучше бы я этого не делал.

Я мог бы ответить на грубость той же монетой, но вместо этого увлекся ярмаркой, озером огней посреди облысевшего, изрытого колеями луга. Бродили парочки и компании, зазывалы манили их без особого энтузиазма. Маленькие дети прятали лица в розовой сахарной вате. Прозвучал гудок, пронзительный, как рождественская дуделка, и заработал аттракцион с машинками. Колесо обозрения подняло нас с Марком над приглушенным рокотом музыки, ослепительными вспышками и толкотней. На самом деле меня чуть затошнило, но аттракцион, похоже, помог Марку вновь обрести уверенность в себе. Вскоре, когда мы играли в пинбол на автомате с маразматически вялыми флипперами, он сказал:

– Смотри, это же Лорна и... как ее зовут?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, куда он указывает: на высокую пышногрудую девушку, которая, вероятно, выглядела на несколько лет старше, чем была на самом деле, и на ее подружку примерно моего роста и возраста с ярко накрашенным сияющим личиком. Я нетерпеливо последовал за Марком.

Высокую девушку звали Лорна, ее подружку – Кэрол. Некоторое время мы прогуливались, перешагивая через силовые кабели, и мы с Кэрол понравились друг другу; ее духи были сладкими, хотя и довольно сильными. Когда ярмарка начала закрываться, Марк с легкостью выиграл пару безделушек в тире и подарил их девушкам, что помогло нам уговорить их на свидание в субботу вечером. К этому времени Марк уже не смотрел в сторону павильона – думаю, не из осторожности, а потому, что это место перестало его волновать, по крайней мере на тот момент. Я же взглянул и увидел, как кто-то ковыляет вокруг пруда, словно с нетерпением ожидая отложенной встречи.

Если бы Марк заметил, имело бы это какое-то значение? Я внушаю себе, что, в общем и целом, нет. Но как бы ни рассуждал, я знаю, что часть вины лежит на мне.

Мы должны были встретиться с Лорной и Кэрол на нашей стороне парка, чтобы отвести их в кинотеатр «Карлтон», расположенный неподалеку. Мы прибыли поздно, так как слишком долго принаряжались; не хотели, чтобы все выглядело так, словно нам не терпится встретиться с девушками. Рядом с полицейским участком, у входа в парк, в шоссе вклинивался треугольный островок тротуара, достаточно большой, чтобы на нем разместилась рощица. Предполагалось, что девушки будут ждать у ближайшей вершины треугольника. Но там не было ни души, если не считать притаившуюся под деревьями тьму.

Мы ждали. Витрины магазинов на Уэст-Дерби-роуд светились неоновой зеленью. Позади нас деревья перешептывались и поскрипывали. Мы то и дело поглядывали в сторону парка, но на темных дорожках виднелся только какой-то одиночка. В конце концов, чтобы чем-то заняться, мы стали бесцельно бродить вокруг «острова».

Я первым увидел сообщение, нацарапанное крупными буквами на ближайшем к парку углу. Это был почерк Лорны или Кэрол? Меня это несколько шокировало, потому что надпись выглядела полуграмотной. Но, должно быть, девушке пришлось использовать камень в качестве карандаша, что вряд ли упрощало задачу; некоторые буквы она процарапала сквозь растущий на тротуаре мох.

МАРК УВИДИМСЯ В ПАВИЛЬОНЕ, – вот что там было написано.

Я почувствовал, как он чуть отпрянул.

– В каком павильоне? – пробормотал мой друг.

– Наверное, в том, который возле киоска, – сказал я, чтобы успокоить его.

Мы поспешили по Орфан-драйв. Листва над фонарями ослепительно сияла. Прежде чем дойти до пруда, мы перешли мост, с которого при дневном свете на уток дождем сыпалась манна, и вошли в парк.

Ярмарка погрузилась в спячку; в лабиринтах дорожек и древесных стволов царили тишина и непроглядная тьма. Случайные неясные движения навели меня на мысль, что девушки где-то рядом, но силуэт, бредущий по ближайшей тропинке, выглядел слишком громоздким.

Павильон находился на краю главной лужайки, рядом с футбольным полем. За лужайкой, окутанные ярким ореолом, высились многоэтажки. С каждой из четырех сторон павильона была ниша, в которой стояла скамейка. Мы их по очереди проверили, и на нас всякий раз обрушивались насмешливые возгласы или ругательства.

– Я знаю, где они, – сказал Марк. – В том павильоне, что рядом с лужайкой для игры в боулз. Это недалеко от того места, где они живут.

Но мы были ближе к павильону у воды. Тем не менее я последовал за ним на главную аллею. Когда мы повернули к лужайке для игры в боулз, я взглянул в сторону пруда, но меня ослепил свет фонарей. Я последовал за ним по узкой тропинке между живыми изгородями к нашей цели и чуть не врезался, когда он резко остановился. Павильон был пуст, как и обветшалые георгианские дома на дальней стороне лужайки.

К моему удивлению и досаде, он опять не направился к пруду. Вместо этого мы поспешили к заброшенной эстраде, спрятанной в зарослях. Теперь единственной мелодией, которая там звучала, был хруст разбитых кирпичей. Я был уверен, что девочки не назвали бы это место павильоном, и, конечно, там не было ни души. Нас окружали пышные, темные кусты.

– Пошли, – сказал я, – а то упустим. Они, должно быть, у пруда.

– Их там не будет, – ответил он, и я счел это глупостью.

Заметил ли я, как он вдруг занервничал? Возможно, но меня это только разозлило. В конце концов, как еще я мог снова встретиться с Кэрол? Я не знал ее адреса.

– Ну ладно, – фыркнул я, – если ты хочешь, чтобы мы с ними разминулись...

Я увидел, как он напрягся. Возможно, мое презрение задело его больше, чем вышло с Беном; перво-наперво, он был старше. Не успел я понять, что Марк задумал, а он уже направлялся к пруду, да так быстро, что мне пришлось бы бежать, чтобы не отстать от него – чего, учитывая вспыхнувшую между нами враждебность, я делать не стал. Я зашагал за ним, всем своим видом выражая презрение. Вот так я и заметил движение на одном из островков темноты между фонарями на главной аллее. Я взглянул в ту сторону и увидел в нескольких сотнях ярдов от себя девушек.

После паузы они ответили на мое приветствие – как мне показалось, несколько робко.

– А вот и они! – крикнул я Марку. Он, вероятно, уже был у пруда, но мне было трудно разглядеть его из-за яркого света фонарей. Я подзывал девочек, прося поторопиться, как вдруг включился его радиоприемник.

– Гх... хла... ссс... – прохрипел он, поначалу напомнив пиратского попугая.

Искаженный голос звучал надтреснуто, неровно, словно чьи-то голосовые связки были слишком старыми, чтобы издавать звуки.

– Понимаешь, к чему я клоню, сынок? – торжествующе проскрежетал он. – Гхлас-с.

Мне стало не по себе, потому что интуиция подсказывала: странное слово следует интерпретировать как «глаз». А потом я с ужасом осознал, что Марк не взял с собой приемник.

Наверное, в павильоне кто-то слушал радио. Но я пришел в ужас, сам не зная почему. Я побежал к пруду, крича:

– Ну же, Марк, они здесь!

Свет фонарей меня ослеплял; все качалось, пока я бежал – потому я и не был уверен в том, что вижу. Я точно видел Марка в павильоне. Он стоял внутри, лицом к лицу с тьмой. Не успел я разобрать, есть ли внутри кто-то еще, как Марк выскочил наружу вслепую, шатаясь, закрывая лицо руками, и рухнул в пруд.

За ним что-то волочилось? К тому времени, когда я достиг границы освещенного пространства, все выглядело так, словно он в чем-то запутался и едва ли способен сопротивляться. Он дрейфовал – или что-то его тащило – к центру пруда на куче плавающего мусора. На краю кучи, близко от лица Марка, виднелось бледное неровное пятно с двумя поблескивающими круглыми предметами – крышечками от бутылок? Я все это видел, потому что стоял беспомощный и кричал девушкам:

– Быстрее, ради Бога! Он тонет!

Он тонул, а я не умел плавать.

– Не тупи, – раздался голос Лорны.

Услышанное меня так взбесило, что я отвернулся от пруда.

– Ты что несешь? – закричал я. – Ты о чем, тупая сучка?

– Ой, ну как хочешь, – высокомерно ответила она и больше не сказала ни слова.

Но Кэрол сжалилась при виде моей истерики и объяснила:

– Глубина около трех футов. Он ни за что не утонет.

Я сомневался, что она знает, о чем говорит, но в любом случае это не стало бы оправданием для меня, если бы я не попытался его спасти. Повернувшись к пруду, я смятенно ахнул: он исчез, утонул! Мне оставалось лишь войти в мутную воду, которая поглотила мои ноги и сомкнулась на талии, словно лед, мешая двигаться.

Дно пруда было покрыто толстым слоем склизкого мусора. Я поскальзывался, боясь потерять равновесие. Чутье подсказывало, что надо идти к центру. И там я на него наткнулся, моя вялая ступня ударила его по ребрам.

Я попытался его поднять, но обнаружил, что он чем-то придавлен. Мне пришлось вслепую ощупывать его в холодной воде, осязая, насколько он неподвижен. У него на лице лежало нечто вроде надутого матерчатого мешка, очень большое. Я не сумел прикоснуться к этой штуке во второй раз, потому что ее содержимое показалось мне слишком мягким, жирным. Вместо этого я схватил Марка за лодыжки и наконец-то сумел сдвинуть с места. Затем я с трудом подтащил его к берегу за плечи, держа голову на поверхности. Он был ужасно тяжелым. В конце концов девушки вошли в воду, чтобы помочь.

Но мы опоздали. Когда мы опустили его на бетон, оказалось, что его лицо застыло в гримасе ужаса, во рту плескалась вода. С его глазами, насколько я мог видеть, все было в порядке. У Кэрол началась истерика, а Лорна убежала в больницу, возможно, чтобы поскорее избавиться от жуткого зрелища. Я лишь усугубил состояние Кэрол, спросив, почему они не дождались нас в павильоне; я хотел убедиться, что в случившемся виноваты они. Но Кэрол отрицала, что они написали послание, и ее истерика усилилась, когда я спросил, почему они не подождали нас у «острова». Мой вопрос – или собственное воспоминание – как будто напугали ее.

Больше я с Кэрол не виделся. Те немногие газеты, которые удосужились сообщить о смерти Марка, вынесли вердикт «в результате несчастного случая». Полиция невзлюбила меня после того, как я заявил, что в пруду мог быть кто-то еще: из него слили воду и никого не обнаружили. По крайней мере, подумал я, что бы там ни было, оно исчезло. Возможно, хоть это случилось благодаря мне.

Но нельзя исключать, что я переусердствовал, стремясь угомонить муки совести. В последний раз я приближался к павильону много лет назад, зимним вечером, по пути домой из школы. В глубине строения что-то блеснуло. Приблизившись, нервно наблюдая за павильоном и прудом сразу, я увидел два кружочка, глядевших на меня из темноты рядом со скамейкой. Это были крышечки от кока-колы, а вовсе не глаза, и, должно быть, из-за ветра вода в пруду всколыхнулась, а крышечки кувыркнулись в мою сторону. Что меня больше всего испугало, когда я удирал во тьме, так это то, что я бы не увидел, куда бегу, если бы сделал то, что мне отчаянно хотелось сделать – поднял руки, защищая глаза.

Над миром

Когда Нокс спустился, за стойкой регистрации никого не было. Гонг, которым постояльцев созывали ужинать, беззвучно висел на стойке; на обеденных столах высились сложенные пирамидками салфетки, будто часовые на посту; в холле пустовали стулья. Ничто не шевелилось, за исключением рыбок в аквариуме – флуоресцентных проблесков в воде, пузырившейся, как лимонад. На стойке лежала открытая книга регистрации посетителей. Он лениво перелистал страницы, разыскивая запись о своем предыдущем визите. Его внимание привлек манчестерский адрес, но фамилия была не его... уже не его. Это была фамилия его жены, а рядом значилась еще одна – другого мужчины.

Он не сразу это осознал. К тому времени, вероятно, они уже поженились. Выходит, фамилия другого мужчины – Тули? Нокс не озаботился тем, чтобы это узнать. Он с радостью обнаружил, что не испытывает никаких эмоций, кроме любопытства. Почему она сюда вернулась – решила устроить что-то вроде второго медового месяца, чтобы избавиться от воспоминаний о первом?

Когда он вышел наружу, оказалось, что идет дождь. Такая погода должна была очистить холмы от всех, кроме наиболее самоотверженных пешеходов; он мог оказаться там в одиночестве – никаких бродячих радио, никаких плетущихся куда-то родителей с детьми на хвосте. Над отелем туман блуждал среди сосен, которые то бледнели и расплывались, образуя колючий серый фриз, то уплотнялись, вновь обретая зеленый цвет. Высоко на осыпи белел Епископ Барфский, словно одинокий кривой зуб.

Увиденное как будто остановило время, повернуло его вспять. Нокс не покидал отель «Лебедь». Миг спустя оттуда выбежит Венди, которой пришлось вернуться за фотоаппаратом, рюкзаком или чем-то еще. «Я не слишком задержалась? Автобус еще не уехал? Ох, боже мой, прости...» Конечно, эти ощущения были полной ерундой: он не остановился в развитии, изменился после брака, более четко определил свою идентичность, но тот факт, что воспоминания были холодными и отстраненными, его воодушевил. Жизнь неумолимо шла своим путем, и перемены ее питали. Епископ поражал белизной лишь потому, что кто-нибудь каждый год взбирался на крутую осыпь с ведром известки из «Лебедя» и красил его.

Подъехал автобус. Он был набит промокшими туристами, которые двигались медленно, как черепахи, только вместо панцирей волокли на спинах огромные рюкзаки и тубусы с принадлежностями для кемпинга. Лишь один раз ему пришлось вынести такую поездку. Неужели ничего не изменилось? Ни «Лебедь», ни местная еда, ни ненавязчивое обслуживание, ни длинное белое здание семнадцатого века, которое так очаровало Венди. У него был отдельный столик; если хочется побыть в одиночестве, никто не побеспокоит. Вечером подадут оленину, которую он не пробовал со времен медового месяца. Нокс вернулся с твердым намерением насладиться «Лебедем» и прогулками, твердо решил не позволять воспоминаниям лишать его этих удовольствий – и обнаружил, что сомнения были беспочвенны.

Он зашагал по Кесвик-роуд. Дождь хлестал по озеру Бассентуэйт и барабанил по капюшону дождевика. Почему каменная стена впереди показалась такой значимой? Не здесь ли Венди остановилась когда-то, потому что стена пела? «О, посмотри, какие они красивые». Когда он склонился над расщелиной, из темноты высунулась группка голодных, разинутых клювов. Увиденное привело его в смятение: жизнь неумолима, она прорастает всюду, даже среди камней. Теперь безмолвная расщелина заросла мхом.

Почему-то этот образ заставил его задуматься о том, как погибли Венди и тот мужчина. Туман застал их врасплох где-то на возвышенности; они умерли от переохлаждения. Все это он услышал от подруги Венди, которая отдалилась от него и, казалось, винила за то, что он доверил Венди неопытному туристу – как будто Нокс был обязан заботиться о ней даже после того, как она снова вышла замуж! Он не попросил рассказать в деталях. Испытал облегчение, когда Венди объявила, что встретила кое-кого. Они слишком привыкли друг к другу, слишком хорошо друг друга знали и были чересчур замкнутыми людьми, вследствие чего стали чужими задолго до расставания.

Нокс миновал лагерь, разбитый посреди поля. Он не спал в палатке со времени непосредственно после женитьбы, да и в тот раз так вышло вопреки протестам. Дождь струился по яркому брезенту. Приглушенные голоса мужчины и женщины метались от палатки к палатке. Он невольно вытянул шею, пытаясь разглядеть пару, но, вероятно, это была радиопередача. Они что-то увлеченно обсуждали, но он не мог разобрать ни слова. Лагерь выглядел опустевшим. Наверное, все спрятались от непогоды или куда-то ушли.

К тому времени, когда Нокс добрался до деревни Брейтуэйт, дождь прекратился. Облака затянули небо; сквозь редкие просветы проникал свет июньского солнца, скользя по окрестным вершинам. Он направился в кафе у подножия перевала Уинлаттер – не потому, что Венди любила этот домик с домашней выпечкой и книжными полками, нет, просто решил что-нибудь почитать: он намеревался довериться судьбе, чтобы та выбрала книгу. Но заведение оказалось закрытым. Рядом с ним речушка Коулдейл-Бек, как и прежде, болтала сама с собой.

Стоит ли подняться на Гриздейл-Пайк? Он вспомнил вид, открывавшийся с вершины: Брейтуэйт и Кесвик, раскрашенные в оттенки голубиного крыла, бело-серые на фоне палитры полей. Туристы упорно плелись наверх, навстречу переменчивому солнцу. Иногда зрелище тяжело бредущих людей, скрипящих горными ботинками, упирающихся палками в землю, краснолицых и пыхтящих, как перегруженные локомотивы, превращало путь вверх по склону в механическое усилие, абсурдное и бессмысленное. А вдруг там, на вершине, группа школьников устремилась к обрыву, уподобившись леммингам?

Нокс решил вернуться к Барфу: там он сам по себе – туристам без путеводителя мистера Уэйнрайта казалось, что покорить эту возвышенность невозможно. Вновь идя через Брейтуэйт, он миновал почтовое отделение. Оно когда-то восхитило Венди: белый домик, стоящий в одном ряду с другими такими же, отличающийся от них лишь стойкой со штемпелем для погашения марок в прихожей, рядом с лестницей. На садовой дорожке кувыркалась на ветру открытка. Что это было у нее на уголке, марка или поросль мха? На мгновение Ноксу показалось, что он узнал почерк... но на чей он был похож? Ветер перевернул открытку, как страницу книги. Там, где могла быть картинка, оказался мох, своими очертаниями смутно напоминающий двух людей, прижавшихся друг к другу. Трепещущая открытка скользнула мимо Нокса в канаву и застряла, размахивая своим посланием. Он импульсивно потянулся к ней, но опоздал – картонка провалилась между прутьями решетки.

Он вернулся на дорогу, ведущую в Торнтуэйт. Солнечные лучи падали на осыпи; с живых изгородей капало ослепительное серебро. Голоса все еще доносились из пустующего лагеря, хотя теперь звучали отдаленно, как эхо. Слов было не разобрать, но казалось, из палатки кто-то зовет кого-то по имени.

В Торнтуэйте только отель сиял ярче Епископа. Когда Нокс взглянул в сторону постоялого двора, в окне его спальни появилась Венди. Конечно, это была горничная, но он испытал потрясение, так как внезапно осознал, что поселился в том же номере, который делил с бывшей женой. Конечно, хозяйка «Лебедя» не могла так поступить намеренно; простое совпадение. Нахлынули воспоминания, сбивая с толку своей яркостью: вот они рухнули на кровать, счастливые, после целого дня прогулок, вот занялись любовью, и ни ему, ни ей не пришлось просыпаться на заре в одиночестве. Только что, бредя по дороге, Нокс подумывал о том, чтобы подняться в номер и отдохнуть. Внезапно он передумал и решил провести вторую половину дня на ногах.

Ни тяжелая дорога, ни заболоченный берег озера Бассентуэйт его не прельщали. Он бы забрался на Барф, как и намеревался. Ему не нужна была книга мистера Уэйнрайта, он знал маршрут наизусть. Венди нравились эти рукописные путеводители; ей нравилось рыться в них в поисках автопортрета мистера Уэйнрайта, который всегда был спрятан среди нарисованных от руки пейзажей... ну да, вот и он – в харрисовском твиде, любуется Лантуэйтским лесом. Нет, сегодня Нокс обойдется без книг.

Начало пути через лиственничную плантацию Бекстоунз оказалось нетрудным. Вскоре он уже карабкался вдоль Бекстоунз-Джилл, слушая замысловатый шум воды, с которым заточенный в каменный желоб ручей стремился вниз по склону. Тропа становилась все круче. Где-то в другом месте Венди бежала впереди, насмехаясь над его медлительностью, а он пыхтел и ругался. К настоящему времени большинство воспоминаний напоминали анекдоты, которые он случайно услышал или подслушал, – размытые, лишенные важных деталей, иногда противоречивые.

Нокс устроил короткий привал. Лиственницы вокруг покачивали многочисленными ветвями, сосредоточенно танцуя на одном и том же месте. Его дыхание выровнялось, он перестал тревожно щупать собственный пульс. Заковылял вверх по тропинке, на которой то и дело попадались куски сланца. По обе стороны из перегноя росли папоротники. Кончики их верхних листьев были туго свернуты и выглядели приросшими к стеблям зелеными гусеницами.

Тропинку преградил небольшой выступ скалы. Пришлось с трудом обогнуть его, чтобы продолжить путь. Из-за лишайника корни деревьев оказались неотличимы от скал. Нога Нокса соскользнула; он начал сползать, ударился локтем, хватаясь за что попало. Боже милостивый, склон был короткий, в худшем случае подвернул бы лодыжку, а еще мог ухватиться за какой-нибудь другой камень, в любом случае кто-то пришел бы на помощь – он слышал голоса, неясные, как заглушивший их шум ручья. Наконец Нокс убедился, что ему больше ничто не грозит, хотя бедро он все-таки ушиб. Сел, проклял свое бешено колотящееся сердце. Ему было все равно, кто его услышит – но, возможно, никто и не услышал, потому что обладатели голосов так и не появились.

Он с трудом продолжил подъем. Лиственницы уступили место елям и пихтам. Поваленные стволы, расщепленные, как кости, мешали продвигаться вперед. Как далеко предстояло забраться? Он, должно быть, одолел с полмили, пусть и казалось, что больше. Атмосфера в лесу стала угнетающей. Причудливые лишайники в изобилии росли на хрупких ветвях; куда ни кинь взгляд, всюду процветали паразиты, поглощая почву и лес – жизнь постоянно и безжалостно обновлялась. Он вспотел, и липкая прохлада этого места не могла его остудить.

Тишина овладела им. Он слышал только беспокойный скрип деревьев. Долгое время не мог разглядеть «Лебедь»; небо тоже было невидимым, за исключением фрагментов, обрамленных ветвями. Внезапно, карабкаясь среди мшистой земли и камней, он отчаянно захотел выбраться на открытое место. Ему не хватало воздуха, словно над вездесущим лишайником стоял густой туман. Он заставил себя двигаться вперед, тяжело дыша.

Боль вынудила его оцепенеть – внезапная боль, пронзившая сердце и парализовавшая конечности. Голова распухла, пылала, кровь оглушительно пульсировала в ушах. Неужели сквозь этот рокот раздавались голоса? Может, позвать на помощь? Но Нокс понял, что сил может не хватить даже на очередной вздох.

Боль прошла так же внезапно, как и появилась, хотя чувство было такое, словно она прожгла дыру на месте сердца. Нокс прислонился к скале. В ушах звенело, как будто над головой ударили в колокол. Господи, доктор был прав; надо себя беречь. Но если придется отказаться от бесцельных прогулок, чем же тогда себя радовать? Наконец он ощупью выбрался из сырой лощины, хотя голова все еще кружилась, а ноги ступали нетвердо. Путь казался далеким и смутным.

До опушки Нокс дошел без новых происшествий. За нею Бекстоунз-Джилл мчал по острым камням. Небо затянули тучи в несколько слоев. За ручьем, на уходящем ввысь склоне, среди вереска выделялись заросли папоротника-орляка.

Он пересек ручей и поднялся по тропе. Поросший вереском склон спускался к небольшой долине. По озеру Бассентуэйт плавали лодочки. По вереску постоянно пробегали волны; ветер трепал дождевик, и ткань оглушительно хлопала. Нокс почувствовал себя ужасно уязвимым, отданным на милость сил природы. Лицо окоченело. Овцы шарахались от чужака. Из-за их стремительности его неспособность выдержать натиск ветра казалась нелепой и раздражающей. Он потерял всякое представление о времени, прежде чем достиг вершины, где остановился, зачарованный. Наконец-то мучения обрели смысл.

Он как будто увидел перед собой весь мир. Свет и тень величественно проплывали над высокими холмами, которые тянулись к таким же колоссальным облакам. За Бассентуэйтом возвышенности, превосходящие ту, на вершине которой он стоял, превращались в ступени на подъеме к горе Скиддо, чьи обманчиво мягкие очертания посверкивали там, где лежал снег. По гребню горы ползли несколько точек, но они были слишком далеко, чтобы он сумел разглядеть, есть ли у них конечности. Холмы демонстрировали богатую палитру из оттенков листвы, травы, вереска, папоротника-орляка, за исключением тех мест, где сквозь заросли проглядывали обширные скалистые выступы. Бегущие тени наполовину приглушали краски; редкие солнечные лучи придавали им яркость.

Пейзаж расплывался, пришлось моргнуть. Нокс плакал или глаза слезились из-за ветра? Он не мог сказать наверняка; бескрайность лишила его ощущения себя как личности. Он отдался спокойствию и полностью растворился в окружающем мире. Он наблюдал, как свет проникает сквозь плантацию Бекстоунз, захватывая ряды лиственниц один за другим. Когда он вновь взглянул в сторону озера, увиденное преобразило ландшафт.

Что за водоем виднелся там, на горизонте? Нокс никогда раньше его не замечал. Он напоминал кусок сланца, обрамленный двумя холмами, темными, как грозовые тучи, но над ним был просвет в облаках. Голубое небо проглядывало сквозь серый спутанный покров; из прорехи с неровными краями струились лучи света. Озеро вспыхнуло изнутри, изливая необычайный покой. Поля и деревья позади него стали отчетливыми, видимыми во всех деталях, сияющими. Да, Нокс все-таки плакал.

Через некоторое время он сел на камень, не ощущая стужи, поскольку тело стало холодным как лед. Скоро придется спуститься. Он в последний раз обвел окрестности взглядом. Холмы выглядели гладкими, манящими и нежными; долины представляли собой каменные россыпи. Он подставил палец красному автобусу, чтобы тот проехал по нему. Где-то поближе сновали красные точки; божьи коровки, обреченные исследовать лабиринт травинок и менять курс на каждом перекрестке. Их неразумная настойчивость приводила его в смятение.

Потом Нокс обратил внимание на заросли вереска. Вгляделся в самую гущу, в захватывающее разнообразие цветов и хитросплетения растительности. Сколько всего скрывалось в каждой поросшей вереском кочке: бездны, лишенные смысла и не предназначенные для посторонних глаз. Растения вокруг него бесконечно воспроизводили формы – стремились ли они к совершенству или были вынуждены снова и снова воспроизводить себя? Если бы он смотрел через микроскоп, мог бы узреть повторения атомных частиц, бездумно цепляющихся друг за друга и что-то строящих, одержимых стремлением материи формировать закономерности.

Внезапно это испугало его – он не мог сказать почему. Казалось, ему угрожает опасность. Возможно, такое чувство появилось из-за массы облаков, которые сомкнулись над головой подобно крышке саркофага. Цвета на вершине холма стали зловещими, грозными. Нокс направился обратно к лесу. Овечьи морды блестели, как кость, – он никогда раньше не замечал, что они напоминают жующие черепа. Группа голов, механически двигающих челюстями, сверкала белизной на фоне неба и не сводила с него глаз.

Он был рад перейти ручей, хотя и не чувствовал воды. Надо спешить вниз, пока не замерз. Лесная тишина окутала его. Не последовала ли за ним овца? Нет, просто скрипнул гниющий ствол. Он заскользил по тропинке, ступая легко и быстро, как будто не касался ее ногами.

Со всех сторон на него надвигались трепещущие серебристо-зеленые сети. Всюду покачивались ветви и тени, сплетаясь друг с другом. Верхушки некоторых елей блистали юностью. Ветра колыхали лесные глубины – казалось, там бродят смутно различимые, огромные существа на ходулях. Его сопровождали запахи растительности и гниения. Когда он ухватился за ветку, чтобы не упасть, она сломалась, осыпав его хлопьями лишайника.

Лес снова стал чересчур ярким; деревья казались жертвами процессов роста, высосанными досуха лишайником, который в то же время покрывал их изысканной патиной жизни. Куда бы ни посмотрел Нокс, лес казался невыносимо замысловатым. Как же среди всего этого он смог разглядеть инициалы? Каким-то образом они привлекли его внимание еще до того, как он понял, что видит. Они были вырезаны на растрескавшемся и сморщенном дереве: инициалы Венди и другого мужчины.

А может, и нет. Возможно, это были всего лишь трещины в коре. Конечно, они с мужчиной вполне могли забраться сюда, но чем больше Нокс щурился, тем менее отчетливыми казались буквы. Он не мог восстановить угол зрения, под которым они узнавались безошибочно.

Он все еще расхаживал взад-вперед перед стволом, словно захваченный каким-то ритуалом, когда какое-то шевеление заставило его обернуться. Было ли это движение серых деревьев под низко нависшим, почти неосязаемым небом? Нет... это было облако или туман, быстро спускавшийся с вершины через лес.

Нокс посмотрел вперед в поисках тропинки – и с сокрушающим ужасом понял, что ее там нет. Ее не было видно и позади, в пространстве между ним и стеной тумана. Невольно увлекшись лесом, Нокс сбился с пути. Он зашагал обратно к туману, гоня прочь сомнения. Конечно, тропинка не могла быть далеко. Но туман оказался густым, как ледяная вода, и к тому же ослепляющим. Путник обнаружил, что скользит по гниющей лесной подстилке к краю обрыва, который до сих пор был невидимым, но почти наверняка крутым. Нокса спасло то, что он ухватился за ветхий ствол, но, выбравшись на более безопасную почву, смог только отступить к дереву, на котором померещилась надпись.

Надо идти дальше, опережая туман и пытаясь найти тропу, ведущую вниз. Разве поблизости не было лесной дороги? Но всякий раз, когда Нокс находил легкий спуск, тот внезапно становился опасным, часто его преграждали коварные упавшие деревья. Он был близок к панике. Больше всего пугала пустота в груди. Она возникла в браке и после, она радовала Нокса, потому что давала ощущение безопасности, словно он был неуязвим. Теперь казалось, что у него не хватит внутренних ресурсов, чтобы продолжать жить.

Туман был всего в нескольких ярдах. Он поглотил тихие лесные звуки. Если бы Нокс только смог услышать журчание ручья или, еще лучше, человеческий голос, звук проезжающего по лесной дороге автомобиля, если бы только он вернулся в гостиницу за свистком и компасом... Тут раздался какой-то звук. Что-то топало к нему. Почему же он скорее огорчился, чем обрадовался?

Возможно потому, что туман скрывал того, кто торопливо приближался по склону; незнакомец казался слишком маленьким для взрослого человека, слишком быстрым, слишком кривобоким. Нокс подумал о ребенке, который спускался наугад по гниющей лесной подстилке. Но разве бывают дети, которые все время молчат? Пока некто, прихрамывая, двигался сквозь туман, Нокс подавил желание удрать. Он увидел, как нечто стукнулось в тумане о корень и упало. Не успев осмелеть и двинуться навстречу, он понял, что это всего лишь чей-то рюкзак.

И все же не испытал облегчения. Рюкзак был старым, выцветшим, в пятнах гнили; туман лишил его цвета. Откуда он взялся? Кто его бросил и почему? Он все еще слабо подрагивал, словно внутри притаилось что-то живое. Конечно, дул ветер: туман клубился. Тем не менее Нокс предпочел не подходить. Смутное, робкое колыхание мешка-переростка почему-то вызывало неприятные чувства.

И все же, возможно, инцидент случился своевременно. Он заставил Нокса взглянуть вверх в поисках причин произошедшего. Он ничего не обнаружил, но заметил вершину холма на фоне облаков. Это был не Барф, потому что среди деревьев маячили две пирамиды из камней, расположенные рядом. Если он доберется до них, будет больше шансов разглядеть дорогу. Не доносились ли с вершины приглушенные голоса? Нокс надеялся, что да, но у него не было времени прислушиваться.

Он все еще не был в безопасности. Туман замедлился, но по-прежнему преследовал его. Склон над ним был слишком крут, чтобы карабкаться. Нокс отступил в заросли, избегая скользких корней, которые тускло блестели серебром, и постоянно поглядывая вверх в поисках тропинки. На какое-то время он потерял из виду неизвестную вершину. Лишь мельком увидев пирамиды на фоне темнеющего неба, перестал паниковать. И все-таки, это пирамиды или силуэты сидящей пары? Нет, увиденные им объекты были не того цвета, чтобы оказаться людьми.

Склон становился все круче. Что еще хуже, сумерки, подобно туману, опускались на лес. Он посмотрел вниз, но обрыв оставался темным и отвесным; никаких признаков дороги, только серая паутина бесчисленных ветвей. Нокс двинулся вперед ощупью, не глядя под ноги, отчаянно пытаясь найти тропу. Несомненно, какая-то тропинка должна вести к пирамидам. Но доберется ли он до нее до наступления темноты? А если подняться по склону, держась за деревья? Стоп: не тропа ли впереди, ведущая вниз между елями? Он ринулся вперед, боясь побежать, чтобы не поскользнуться. Протянул руку, чтобы ухватиться за дерево и обойти ловушку из корней. Но отпрянул – мерцающие борозды на коре пугающе напоминали лицо.

Нокс не хотел, чтобы ему о ком-то напоминали. Он цеплялся за пустоту внутри себя и гнал прочь воспоминания. И все же, проходя мимо следующего дерева, уловил намек на лицо, сотканное из трещин на коре и сумерек. Полумрак заставил его воображение разыграться, вот и все... но почему, когда он хватался за очередной ствол, чтобы продвинуться вперед, ему все время казалось, что каждый клочок лишайника напоминает чей-то лик? Чем пристальнее он вглядывался, разгневанный своими страхами, тем мельче и многочисленнее казались роящиеся повсюду образы. Это много непохожих лиц или много версий одной и той же пары? Их выражения можно было разобрать с трудом, но они все равно казались многообразными, тревожащими.

На миг Нокс уверился, что не отступит – что должен смотреть по сторонам, пока свет не погаснет совсем, и видеть лица, которые будут становиться все мельче, отчетливей и многочисленней. Паника погнала его прочь от лишайника и вынудила карабкаться вверх. Пальцы впивались в гниль; папоротники корчились и рвались, когда он хватался за них; окружающий полумрак кишел образами. Он пытался найти опору для ног, взрывая землю пятками. Хватался за корни, с которых отслаивалась оболочка, а внутренность оказывалась влажной и холодной.

Не раз соскальзывал обратно в сгущающуюся тьму. Но паника не унималась. Наконец, когда сумерки превратили лес в сплошную мглу, Нокс добрался по склону, который постепенно делался пологим, до прогалины.

Как только это случилось, триумф уступил место разочарованию. Даже сумей Нокс увидеть тропу с вершины, ночь поглотит ее быстрее, чем он сумеет спуститься. Небо продолжало чернеть. На темном фоне вырисовывались две сутулые фигуры, повернувшие к нему головы. Внезапно Нокса охватила радость. Он услышал голоса – несомненно, это был не просто шум ветра. Два силуэта были людьми. Они наверняка знали дорогу вниз, и он мог присоединиться к ним.

Он продолжил карабкаться вверх. За деревьями склон снова стал крутым, но за вереск было легко было хвататься, хотя Ноксу и казалось, что он взбирается по почти вертикальной поверхности. Голоса стихли; возможно, они услышали его. Но когда он поднял глаза, фигуры не шелохнулись. Поднявшись на фут выше, он увидел, что обращенные к нему лица – это заросли мха; фигуры все-таки оказались сложенными из камней пирамидами. Это не имело значения: на вершине его ждали товарищи; он слышал голоса, он был уверен, что слышал их, господи, пусть он в этот раз не ошибется. И действительно, когда Нокс с трудом преодолел последние ярды, две серые фигуры поднялись со скрежетом и грохотом сланца и тяжело двинулись к вновь прибывшему.

Сеанс продолжается

Гвозди не просто проржавели, они сломались. Под несколькими слоями краски сгнили и дверь, и рама. Когда Ли потянул, все рухнуло на него со звуком, похожим на тот, с которым старая пробка вылетает из бутылки.

Он не пользовался кладовой с тех пор, как отец заколотил дверь, преграждая крысам путь в магазин. И полки, и те немногие предметы, которые там еще оставались, – открытая банка с краской, сломанная кисть – выглядели единой массой грязи и пыли.

Ли уже отворачивался, машинально отметив темное пятно, занимавшее большую часть смутно различимой дальней стены кладовки, как вдруг до него дошло, что это не сырость. Внутри пятна маячили очертания ровных рядов, похожих на зубы в разинутой пасти: сиденья в старом кинотеатре.

Он уже много лет не вспоминал про это заведение. Воскрешенные старые фильмы, втиснутые в маленький экран телевизора, казались усохшими, утратившими всякую прелесть, и память не бередили. Дело не только в том, что Кэгни, Богарт и прочие были гигантами, чьи колоссальные лица парили над зрителями, словно древние идолы; кинотеатр сам по себе обладал индивидуальностью. Экран, обрамленный парными театральными ложами, оставшимися с мюзик-холльной поры, слабый запах и шипение газовых ламп на стенах, жена и дочь директора, прислуживающие зрителям в зале и подпевающие мюзиклам... В послевоенные годы на сеансы пускали за сетку с бутылками из-под лимонада, а владельцев близлежащих огородов – за пакет овощей, для чего в билетной кассе имелись древние весы, позаимствованные из лавки зеленщика. А теперь кино смотрели в бетонных бункерах, если вообще могли себе это позволить.

Увы, не было смысла тосковать по ушедшим временам, ибо старый кинотеатр превратился в черный ход для воров. Вот, значит, как они грабили других лавочников в квартале. Время от времени он слышал по соседству звуки, слишком громкие для крыс. А теперь, судя по тому, что случилось со стеной, злоумышленники проделали потайной лаз в его магазин.

Миссис Энтвистл ждала у прилавка. В последнее время она приходила за покупками не столько по нужде, сколько из преданности, вспоминая те времена, когда его мать пекла хлеб дома, чтобы продавать в магазине.

– Один нарезанный батон, – извиняющимся тоном сказала она.

– Вы пройдете мимо мастерской Фрэнка? – Батон под скользким целлофаном был податливым, совсем не похожим на хлеб его матери. – Вы не могли бы передать ему, что мне нужно срочно починить стену? Я не могу надолго оставить магазин.

Автобусы везли припозднившихся людей на работу или в школу. Прошло девяносто минут – он определял время по пассажирам, не нуждаясь в починке часов, – и настал черед покупателей, направлявшихся в центр Ливерпуля, но Фрэнк так и не появился. Ворча себе под нос, Ли закрыл магазин на десять минут.

Пронизывающий февральский ветер с Мерси дул вверх по склону, волоча за собой клубы дыма, похожие на призраков фабричных труб. Там, где улица пошла под уклон, желтая машина рушила остатки очередного дома. Громада Лайвер-билдинг казалась монументом посреди кладбища из бетона и камня.

Расположенная за магазинами детской одежды и натуральной еды мастерская Фрэнка походила на лабиринт, выстроенный из свежей древесины. Хозяин лабиринта был занят тем, что прижимал дверь к визжащей круглой пиле. Он уставился на Ли с таким видом, словно ему никто ничего не сказал.

Когда Ли сдержал вспышку гнева и объяснил, в чем проблема, Фрэнк пообещал:

– Нет проблем. Просто свистни, когда будешь готов.

– Так я готов.

– Что ж. Как только закончу с этим делом, заскочу к тебе. – Ли уже направился к выходу, когда Фрэнк крикнул вслед: – Хотел рассказать один анекдот...

Через четверть часа запыхавшийся Ли вернулся в свой магазин. Там все было в порядке. Он быстро обошел кинотеатр снаружи, но все двери казались закрытыми, и он не увидел потайного входа. Тем не менее он был уверен, что воры – вероятно, малолетки – каким-то образом пробрались внутрь.

Автобусы были забиты пенсионерами, сидевшими неподвижно, как фарфоровые куклы. В магазин просачивались обычные для обеденного времени клиенты: мужчины, не нашедшие любимую марку сигарет в пабе через дорогу, дети, отправленные с поручениями, пока их обеды остывали на столе или подсыхали в духовке. Пустой автобус промчался по безлюдной улице, и в магазин вошел худощавый юноша в кожаной куртке, в то время как его спутник остался топтаться в дверях. Будет ли у Ли шанс защитить себя или хотя бы позвать на помощь? Но они не планировали кражу, а просто хотели убедиться, что не пропустят свой маршрут. Ли ощущал себя одновременно готовым дать отпор и уязвимым. С тех пор, как начались ограбления, он слишком часто испытывал такие смешанные чувства.

Магазин все еще стоил того. «Не держись за него, если не хочешь», – сказал его отец, но сменить род занятий означало бы признать поражение. Кроме того, здесь он и его родители сблизились еще сильнее, чем дома. После их смерти ему пришлось свести ассортимент к товарам, которые люди хотели приобрести в спешке или после закрытия других магазинчиков: фонарики, консервы, электрические лампочки, сигареты. «Домашний хлеб Ли» ушел в прошлое, но это по-прежнему был семейный бизнес.

Настал час пик, и вереницы автобусов поднимались на холм, развозя по домам толпы пассажиров. Когда фургон с газетами вывалил на крыльцо пачку вечерних выпусков «Эха Ливерпуля», Ли понял, что Фрэнк не придет. Он бросился к мастерской, но там было заперто и пусто.

Что ж, тогда он останется в магазине на ночь, все равно дома никто не ждет. Чего уж там, он собственными руками облегчил ворам труд, выломав дверь кладовки. Его присутствие в освещенном магазине должно их отпугнуть, ради их же блага.

Ли купил в пабе два пирога со свининой и несколько бутылок пива. Пустые автобусы отъезжали от остановки, как машинки в парке развлечений. Он пил из маминой кружки, выпущенной в честь коронации, которая всегда стояла рядом с электрическим чайником.

С таким же успехом Ли мог в восемь часов закрыть магазин; кроме пожилой дамы, которой не понравился ассортимент кошачьего корма, никто не пришел. В конце концов он запер дверь и сел читать газету, которая казалась написанной на каком-то новоязе: «ХРЯСЬ И ВСЁ! ДИРЕКТОР ОСУЖДАЕТ» – гласил заголовок статьи о внезапном закрытии какой-то школы.

Не подпереть ли дверь кладовой на случай, если он уснет? Нет, его должно быть видно со стороны кинотеатра, ведь тогда сохраняется надежда спугнуть воров. Когда Ли был маленьким, они вряд ли осмелились бы забраться в сам кинотеатр, не говоря уже о том, чтобы что-то украсть – но в последние дни его существования, когда старик бродил по проходам, все изменилось.

Все, возможно, даже директор, боялись старика. Никто из знакомых Ли никогда не видел его лица. Обычно он возился с тусклыми газовыми лампами, чтобы еще больше убавить пламя, а потом в темноте начинал издавать такие звуки, словно одновременно бормотал себе под нос и жевал что-то мягкое. Он подкрадывался к болтливым детям и светил им фонариком в глаза. Когда же шикал на них, из его рта вытекала какая-то белесая жидкость.

Но сейчас настали времена, когда никто никого не боялся, и уж подавно никто не испугался бы Ли, сидящего ночью в магазине, как болван. Он уже был раздражен и расстроен. Насколько хуже ему станет в итоге, после стольких часов безделья, на протяжении которых он еще и потратит электричество на освещение и обогрев?

Размышления завели в тупик. Он сказал себе, что все-таки не беспомощен. Допил пиво, выключил свет и попытался как можно удобнее устроиться на стуле. Не исключено, придется долго сидеть, не шевелясь.

Он надеялся лишь, что грабители подойдут достаточно близко, чтобы удалось разглядеть их лица. Рядом лежал наготове фонарик. Несомненно, они струсят и убегут, как только поймут, что хозяин магазина их не боится. Возможно, он сумеет, погнавшись за ними, отыскать потайной вход.

Долгое время Ли ничего не слышал. Автобусы проезжали под уклон все реже, пассажиров становилось все меньше. Сквозь шум двигателей он слышал слабые голоса, которые удалялись от закрывающегося паба. Улицы опустели, звуки слились в усталый городской гул. Оконное стекло дребезжало от ветра. Отблеск фар последних автобусов лениво проплыл по проему кладовки, от чего очертания кресел в зрительном зале кинотеатра как будто всколыхнулись. Когда наступала тишина, Ли напрягал слух. Вскоре ушел последний автобус.

Он с трудом различал сидения. Если долго смотрел на них, казалось, они колышутся, как и проем кладовой. Всякий раз, когда Ли закрывал глаза, чтобы дать им отдохнуть, он слышал тихие робкие звуки: скрип, дребезжание. Возможно, магазин всегда звучал так, когда все вокруг затихало.

Ли вскинул голову. Он был уверен, что не дремал: до него донесся звук, похожий на быстро оборвавшийся шепот. Он подался вперед, в ушах звенело от напряжения. Спинки кресел в кинотеатре – расплывчатые силуэты походили на наброски углем на черном фоне – казалось, кивали ему.

Был ли он виден в свете электрического камина? Ли тихонько выключил обогреватель и сидел, прислушиваясь, крепко зажмурившись. Быстро нагрянувший холод не давал ему задремать.

Да, в большом закрытом помещении что-то украдкой шевелилось. Ворюги подкрадывались ближе? Ли резко открыл глаза, чтобы застать их врасплох, и ему показалось, что он заметил какое-то движение – нечто метнулось в сторону от дыры в стене.

Ли сидел совершенно неподвижно, хотя от холода правую ногу уже начало сводить судорогой. Он не мог определить, сколько времени прошло, прежде чем снова заметил движение. Хотя оно оказалось таким смутным, что он не мог оценить его скорость, возникло тягостное ощущение, что кто-то наблюдает за ним из тьмы зрительного зала. Кажется, раздался скрип половиц.

Воры, наверное, издевались над ним? Забавлялись, дурача его, наблюдая, как он тупо таращится в дыру в стене, которую они же и проделали. Ярость заставила Ли вскочить на ноги. Схватив фонарик, он шагнул в кладовую. Там пришлось умерить пыл, потому что он не хотел прикасаться к полкам, покрытым толстым слоем грязи. Дойдя до стены, разделяющей кладовую и кинотеатр, он включил фонарик и направил луч в зрительный зал.

Свет едва коснулся стен. Вокруг не было ни души. По обе стороны экрана, который выглядел прямоугольником из тумана, виднелись театральные ложи, погруженные во тьму. Было трудно отличить тени от окутанных мраком предметов, и, возможно, именно поэтому стоящие рядами кресла казались раздувшимися.

Воры, наверное, отступили в один из коридоров, к своему потайному входу; Ли слышал отдаленные приглушенные звуки. Без сомнения, они ждали, что он сдастся, но он хотел застать их врасплох.

Он перешагнул через груду щебня сразу за стеной. Скорее всего, у них не было времени убрать его, когда они проделывали брешь. Фонарь был тяжелым, что обнадеживало; пусть не вздумают приближаться. Добравшись до ближнего конца одного из рядов кресел и увидев, что они подняты и не препятствуют проходу, Ли выключил свет.

Пройдя половину ряда, он коснулся откидного сиденья, которое показалось влажным и пухлым – толще, чем можно было предположить на вид. Он не включил свет, чтобы не выдать свое присутствие больше, чем это было абсолютно необходимо. Кроме того, через магазин в зрительный зал проникал слабый отблеск уличных фонарей. По крайней мере, Ли легко найдет дорогу обратно – и будь он проклят, если кто-то воспользуется этим путем раньше него.

Дойдя до центрального прохода, он рискнул еще раз ненадолго включить фонарик, убеждаясь, что путь свободен. На всех ближайших местах восседали тени. Кое-где пружины сломались, и сиденья упали, вывалив внутренности. Ковер под ногами напоминал испорченную резину; даже хлюпал время от времени.

В конце прохода Ли остановился, стараясь не шуметь. Через некоторое время услышал, как что-то движется в коридоре слева. Тотчас же – господи, совсем забыл! – порадовался, что звуки раздались не справа, где когда-то находился и, по-видимому, оставался мужской туалет. Конечно, даже воры предпочли бы избегать двора за тем окном, особенно ночью.

Короткой вспышкой фонарика осветив пол, Ли двинулся влево. Над головой нависла тьма, казавшаяся беспредельной, заглушавшая тихий звук его шагов. У Ли возникло странное ощущение, что экран над ним стал видимой, чуть более светлой плоскостью во мраке. Он невольно вспомнил последние дни кинотеатра, особенно тот вечер, когда киномеханик, кажется, напился или заснул: кинопленка замедлилась, изображение медленно тускнело, мерцало; огромные, почти неразличимые актеры дергались и беззвучно разевали рты, не в силах остановиться совсем – казалось, что кинотеатр впал в маразм, но не хочет или не может умереть.

Еще раз ненадолго включив фонарик, Ли увидел выход: темную арку на голову выше его самого. В коридоре с низким потолком сквозь остатки линолеума просвечивал каменный пол. Ли помнил дорогу: через несколько ярдов коридор разветвлялся, один короткий рукав вел к двустворчатым уличным дверям, а другой, огибая экран, – к лабиринту старых гримерок.

Добравшись до уличных дверей, он проверил створки, на этот раз изнутри здания. В тусклом свете их контуры казались едва различимыми. Механизм, который должен был размыкаться, позволяя распахнуть двери, превратился в сплошной брус, покрытый жесткими чешуйками. Ли отряхнул руки; пальцы, испачканные в ржавчине, стали шершавыми. Ветер кидался на створки, но тоже не мог их распахнуть.

Ли вернулся к перекрестку, нащупывая путь мысками ботинок. В дальнем конце другого коридорного ответвления послышался тихий звук. Возможно, воры прятались у своего потайного входа, готовые удрать. Но, включив на секунду фонарик, он увидел, что на полу нет никаких следов.

В коридоре пахло сыростью и плесенью. Чем сильнее Ли приближался к стенам, тем более промозглым делался воздух. Казалось, темнота впитывает звуки, которые он не мог не издавать – хруст осыпавшейся лепнины под ногами, шуршание оторвавшегося куска линолеума, о который Ли споткнулся и едва не упал, от чего сердце учащенно забилось. По ощущениям прошло очень много времени, прежде чем он добрался до поворота, преодолел его на ощупь, идя вдоль стены, покрытой отсыревшей, крошащейся штукатуркой. Затем еще дольше брел в затхлой тьме, и в конце концов впереди замаячило нечто высокое.

Опять двустворчатые двери. Их запирающий механизм заржавел в приоткрытом положении, однако Ли не спешил входить. Нервная вспышка света озарила прислоненную к стене лопату – возможно, когда-то ею убирали обвалившуюся штукатурку. Раздвинув створки с помощью лопаты, он протиснулся в щель, стараясь не шуметь.

Он не смог заставить себя выключить фонарик. Казалось, в этом не было необходимости. В правой стене виднелось несколько дверей; Ли был уверен, что одна из них ведет к потайному входу. Если воры убегут, он услышит, какой они воспользовались.

Ли крался по коридору. Тени от болтающихся кусков лепнины шевелились вместе с ним. Первая комната была пустой, окрашенной в цвет пыли. Наверное, она когда-то служила гримеркой, и, возможно, валявшийся в углу бесформенный предмет, ставший еще более расплывчатым под толстым слоем пыли, был костюмом. Во второй пустой комнате еще один такой же обмяк, скрестив бескостные руки. У Ли возникло сюрреалистическое ощущение, что это спящие бомжи, которые ворочались во сне, когда на них падал луч его фонаря.

Лишь один звук заслуживал внимания: тихое, тревожное шуршание где-то впереди. Да, оно раздавалось за последней дверью, откуда – чтобы не сомневаться, он выключил фонарик – исходило слабое свечение. Вероятно, там и находился потайной вход.

Ли замер перед дверью. А вдруг они там в засаде? Когда звук повторился – шорох, как будто кто-то, обутый в ботинки, нервно переминался с ноги на ногу, – он понял, что тот доносится по меньшей мере из дальнего конца комнаты. Ли осторожно подался вперед, рискнув заглянуть внутрь.

Комната выглядела так, словно ее заполнял густой туман, и все-таки Ли сумел разглядеть, что она пуста: ни пыльных старых тряпок, на полу ничего. Слабый свет исходил из зарешеченного окна, за которым слышался шорох, теперь затихающий. Воры ждали снаружи, чтобы открыть решетку, как только он уйдет? Держа фонарик наготове, Ли приблизился.

Выглянув наружу, сперва подумал, что смотреть не на что, кроме тесного пустого двора: серые стены, в полумраке казавшиеся покрытыми каким-то налетом, серые каменные плиты и небо, чуть менее тусклое. В противоположной стене зияло такое же зарешеченное окно.

Затем от нахлынувших воспоминаний у него все внутри сжалось. Он узнал этот двор.

Когда-то в детстве Ли должен был пробраться в мужской туалет и открыть окно, чтобы его друзья пролезли в кинотеатр, не заплатив. Чтобы дотянуться, ему пришлось встать на сиденье унитаза. Промежутки между прутьями решетки были не толще спички, и он едва разглядел тесное унылое пространство, окруженное стенами, словно вымазанными грязью. Даже если бы он мог сдвинуть решетку, то не осмелился бы этого сделать, поскольку что-то таращилось на него, сидя в углу дворика.

Конечно, на самом деле оно не могло смотреть. Возможно, это был наполовину сдувшийся футбольный мяч; по крайней мере, предмет выглядел кожаным. Скорее всего, он пролежал там долгое время, потому что две вмятины в верхней части, похожие на глазницы, затянуло паутиной. Ли сбежал, не заботясь о том, что с ним сделают друзья, но, как выяснилось, они и не сумели отыскать дорогу во дворик. Долгие годы ему не хотелось выглядывать в это окно, особенно после того, как приснилось – и сон слишком походил на воспоминание, – что под слоем паутины что-то шевелилось и поблескивало. Когда Ли достаточно вырос, чтобы выглядывать из окна, не забираясь наверх, выяснилось, что предмет лежал на прежнем месте и покрылся еще более толстым слоем пыли. Теперь в нижней части появилась щель, которая с годами делалась все шире. Она напоминала ухмыляющийся рот, забитый грязью.

Ли снова услышал какое-то шевеление за решеткой. Он не смог как следует разглядеть тот угол двора и отступил, стараясь не шуметь, не желая ничего видеть. Возвращаясь в коридор, заметил, что дверь в комнату распахнута настежь. Выйдя, захлопнул ее за собой – чтобы задержать воров, только и всего; если они засели во дворе, это послужит им уроком. Он бы точно струсил, будучи ребенком.

Затем Ли остановился, размышляя, что еще услышал.

Скрип двери по голому камню почти заглушил другой звук, донесшийся со стороны зрительного зала. Неужели воры перехитрили его? А вдруг они закрыли двустворчатые двери? Он выхватил фонарик и включил его, едва не уронив, но поначалу ничего не понял: возможно, двери оставались приоткрытыми, но не исключено, из-за нервозности он вообразил, что щель между створками сделалась шире.

Пока Ли бежал, уже совершенно не думая о том, слышит ли его кто-нибудь, тени от мертвых газовых ламп расползались по стенам, увеличиваясь в размерах. Их покрытые пылью трубки смутно напоминали те, которые вставляют в трахею. Обмякшие пыльные груды в пустых гримерках шевелились, когда он приближался.

Двери были по-прежнему приоткрыты – их, судя по всему, никто не трогал. Когда Ли протиснулся в щель, от пляски теней потолок качнулся; пока он не поднял взгляд, казалось, что тот опускается. Ли сделал все, что в его силах, пришла пора возвращаться в магазин... но, если ему захочется углубиться в недра кинотеатра, надо сперва поразмыслить. Если двери не двигались, то тихий звук, не ускользнувший от его ушей, должен был исходить откуда-то еще; вероятно, из неосвещенного зрительного зала.

Не успев ничего с собой поделать, Ли начал вспоминать. Последние недели работы кинотеатра не стоили того, чтобы о них помнить: казалось, половина зрителей приходила лишь потому, что больше некуда было идти; старики пытались согреться, прислонившись к бормочущим батареям; иногда с глухим стуком падала пустая бутылка или чья-то трость. Потертая кинопленка перескакивала от сцены к сцене, и фильм на экране превращался в бессвязный сон. В последний вечер, когда Ли там побывал, газовое освещение погасло в середине сеанса и не включилось в конце. Он услышал, как какой-то старик упал и вскрикнул, словно решив, что тьма пришла за ним, а маленькая девочка заверещала, будто ей приснился ночной кошмар. Возможно, она решила, что только свет помогает кинотеатру сохранить форму, не дает ему превратиться во что-то ужасное. Затем Ли услышал кое-что еще: ворчание, смешанное с тихим чавкающим звуком. В темноте это звучало очень естественно.

Но если кто-то и прятался сейчас в зрительном зале, то это могли быть только воры. Следовало поторопиться, пока они не добрались до его магазина. Ли поспешил к тому ответвлению коридора, которое вело к уличным дверям. Можно ли таким образом помешать ворам? Он быстрее выберется из здания, вот что главное – и неважно, по какой причине.

Двери не поддались. Он дергал их, пока не рассадил ладони о ржавую поверхность, но засов не сдвинулся ни на йоту. Ветер завывал снаружи, как собака, от чего сильнее ощущалось, какой в коридоре спертый, затхлый воздух.

Внезапно Ли осознал, сколько шума производит. Он сразу же отказался от задуманного, потому что оно лишь усложняло возвращение в зрительный зал. И он уже не мог притворяться, будто не понимает, в чем дело.

Однажды он уже пробирался к этому выходу, чтобы впустить друзей, не сумевших найти дорогу во двор. Кто-то рассказал билетерше, которая прошлась по центральному проходу, светя людям фонариком в лицо. Чем ближе подбирался свет, тем сильнее он цепенел; казалось, сиденье взяло его в заложники, рот и горло забились пылью. И все же паника, которую Ли испытал тогда, была ничтожной по сравнению с нынешней, потому что, если кинотеатр все еще охраняли от незваных гостей, этим явно занималась не дочь директора.

Он почувствовал, что дрожит, и впился в стену пальцами. Большой кусок штукатурки откололся, хрустнул у него в руке. Акт насилия, каким бы незначительным он ни был, в какой-то мере успокоил. Он уже не ребенок, он хозяин магазина, которому удалось выжить, несмотря ни на что; он не имел права паниковать, как девчонка, испугавшаяся темноты. Чувство, от которого его внутренности сжимались все сильнее – было ли оно возобновившейся паникой или отвращением к самому себе? Надеясь на второе, Ли заставил себя поспешить в зрительный зал.

Увидев то, что заметил раньше, но успешно игнорировал, Ли запнулся. В коридор из зрительного зала проникло слабое свечение. Может, его глаза привыкли к тьме? Нет, свечение было чем-то большим. Ухватившись за край арки с такой силой, что заболели пальцы, он заглянул внутрь.

Горели газовые лампы.

По крайней мере, на стенах над форсунками виднелись размытые овалы. Их свет и раньше не достигал центрального прохода; теперь свечение произвело на свет полосу полумрака, вдвое уже зрительного зала, который она рассекала. Если экран и был слабо освещен, если на нем в самом деле дергались огромные нечеткие плоские фигуры, а не просто трепетали пятна на холсте, от этого в зале не становилось светлей. У Ли не было времени разглядывать экран, потому что он увидел, что не все места пустуют.

Возможно, это были всего кучи мусора – того, который он не разглядел, когда впервые сюда попал. Ли уже начал убеждать себя, что так и есть и что в любом случае это не имеет значения, когда заметил, что полумрак не совсем неподвижен.

Часть его шевелилась.

Нет, это был не полумрак. Это было тусклое свечение, которое рывками ползло по рядам кресел, приближаясь к первому из предметов, занимавших некоторые места. Перемещалось ли свечение по центральному проходу? Слава богу, Ли не мог точно определить его источник. Возможно, оттуда же исходил тихий звук – влажное, в некотором роде ритмичное бормотание, звучавшее хуже старческого... или, не исключено, это был всего лишь ветер.

Ли начал красться вдоль стены кинотеатра, прямо под экраном. Ноги казались хрупкими, почти бескостными, но он надеялся, что они не подведут. Добравшись до бокового прохода, он будет в безопасности и сможет поспешить, а газовые лампы укажут ему путь к пролому в стене. Но разве они не сделают его более заметным? Неважно, поскольку – разум от такой мысли едва не отключился – если что-то и бродило по центральному проходу, оно никак не могло его опередить.

Ли как раз добрался до стены, когда в театральной ложе наверху что-то шевельнулось. Звук был сухой, словно его издавало насекомое, но весьма крупное. Не выглядывало ли оно из-за края балкона, не таращилось ли на незваного гостя? Ли не мог поднять глаз, только топал по голым доскам пола под газовыми рожками, на которых совсем не было видно пламени.

Оставалось несколько ярдов до дыры в стене, когда блуждающее свечение коснулось одной из бесформенных груд на сиденье.

Если бы Ли мог повернуться и побежать, сломя голову, его бы ничто не остановило; однако тошнота и паника сковали внутренности, и он оцепенел, не в силах отвести взгляда. Казалось бы, он увидел всего лишь старое пальто, то ли набитое пыльным войлоком, то ли надетое на мешок щебня, поднятый на сиденье; не было повода для того, чтобы фонарик в его руке задрожал и начал постукивать по стене. Однако в горловине между лацканами пальто утопало нечто вроде старой маски для Хэллоуина, покрытой толстым слоем пыли. Конечно, это пыль клубилась в пустых глазницах... но, когда фонарик особенно громко ударился о стену, маска медленно и неуверенно повернулась к Ли.

Паника ослепила его. Он забыл, кто такой и куда направляется. Знал только, что очень мал и беззащитен в полной темноте, сквозь которую некто направляет на него свет. За светом он почти разглядел лицо и нечто белесое, свисающее. Это была не борода – оно прорастало корнями в разинутый рот.

Он стукнул по стене фонариком, как бы напоминая себе, что то и другое существует. Да, существовала стена, и он пятился вдоль нее: куда пятился? К магазину, теперь его магазину, где не нужно пользоваться фонариком, он ни в коем случае не должен светить фонариком на того, кто идет по пятам, он не должен видеть, поскольку тогда оцепенеет навеки. Осталось пройти совсем чуть-чуть и недолго потерпеть тьму – должно быть, Ли уже почти у пролома в стене, ведь из-за его спины струился свет. Да, он на месте, и все, нужно было сделать – повернуться спиной к кинотеатру, повернуться как можно быстрее, просто повернуться...

Он успел повернуться наполовину, стараясь ничего не видеть вокруг, но не закрывая глаз, как вдруг свободная рука коснулась чего-то на ближайшем сиденье. И пальто, и его содержимое оказались комковатыми, испещренными пятнами сырости и заросшими пылью. Тем не менее рукав пальто шевельнулся; предмет на его конце, похожий на связку прутьев, обернутых рваной кожей, попытался сомкнуться на ладони Ли.

Охнув, он высвободился. Несколько прутьев выпали и осыпались на прогнивший ковер. Фонарик упал рядом, и Ли услышал, как разбилось стекло. Это не имело значения, он был у проема, он слышал движение в магазине, машины и автобусы на улице. Не тратя времени и не гадая, что это было, он наконец-то повернулся.

Первым делом Ли увидел, что свет исходит не от уличных фонарей; это был дневной свет. Он сразу понял, почему допустил ошибку: пролома больше не было. Тому, кто ремонтировал стену, осталось вложить последний кирпич.

Ли отчаянно кричал на человека за стеной и колотил кулаками по новой кладке – смутно удивляясь тому, что голос звучит так тихо, а удары такие слабые, – когда в дыре размером с кирпич показалось мужское лицо. Ли отшатнулся, словно теряя сознание. С поправкой на то, что он глядел на мужчину снизу вверх, это было все равно что смотреться в зеркало.

У него не было времени думать. Вскрикнув, он ринулся вперед и попытался выломать только что уложенную кладку. Возможно, его взрослое «я» за стеной каким-то образом это осознавало, потому что заглянуло в дыру, и на его лице отразилось торжествующее презрение, адресованное оставшемуся в темноте. Затем последний кирпич плотно лег на место, и свет погас.

Но полная тьма не наступила, и это было еще хуже. Когда Ли начал царапать голыми руками свежую стену, он видел их слишком отчетливо. Выходило так, что вскоре он узрит и того, кто держит в руке источник света – и это зрелище превзойдет все мыслимые и немыслимые кошмары.

Переправа

Когда Берри добрался до прогулочной набережной Паркгейта, он услышал шум волн. Кажется, этот звук не долетал до его ушей, пока Берри неторопливо шел по извилистой дороге из Нестона, между склонами, заросшими шелестящей травой, мимо россыпи огней в окнах. Под облаками, сквозь которые просвечивала луна, движение волн выглядело необъяснимо странным. Их шорох был тихим, не очень-то похожим на шум воды.

Ширины набережной едва хватало для двух машин. Фонари на тонких бетонных ножках стояли над морской дамбой, а по другую сторону дороги высились здания ранней викторианской эпохи: антикварные магазинчики, кафе, в которых по вечерам наверняка было множество посетительниц за чаем с пирожными, дом престарелых, частная школа, выглядевшая так, словно ее построили с какой-то другой целью. Зыбкий лунный свет всё сделал черно-белым. Некоторые дома были фахверковые, в староанглийском стиле.

Идя неспешным шагом, – июньская ночь была теплой, и он мог наслаждаться ею как мог, раз уж оказался здесь, – Берри миновал отель «Мария Селеста». Дяде название наверняка нравилось. Берри все еще продолжал криво усмехаться, когда добрался до его дома.

Как раз в этот момент луна вышла из-за облаков, и он увидел, что не так с волнами. За дамбой не было воды – там простиралась лишь колышущаяся трава, насколько хватало глаз. Вид этой травы, над которой высились дома вдоль набережной, как будто река Ди все еще протекала там же, где когда-то, вызвал у него смутное, но вместе с тем безошибочное ожидание: казалось, что-то должно было вот-вот появиться на белесых, иссушенных солнцем волнах.

Возможно, дядя чувствовал то же самое, потому что сидел у черного эркерного окна на втором этаже белого дома, устремив взгляд на простор за дамбой. Его глаза были бесцветными, как лунный свет. Пришлось позвонить трижды, чтобы он очнулся.

Берри понимал, что обижаться не стоит. У дяди он, вероятно, единственный оставшийся в живых родственник. Так или иначе, в лондонском издательстве его ждали дела: какие-то книги следовало купить, какие-то – отвергнуть; ради некоторых, по-видимому, организуют аукцион. Берри проделал долгий путь в спешке, сменив несколько поездов; голос дяди в телефонной трубке звучал не менее настойчиво, чем короткие гудки, которые его прервали. И теперь Берри очень хотелось узнать, зачем он сюда приехал.

Когда, наконец, дядя открыл дверь, он выглядел неожиданно старым. Возможно, жизнь на берегу состарила его. Он всегда был невысоким, но сейчас еще сильнее уменьшился в росте, хотя оставался по-прежнему загорелым и жилистым. В своем безупречно чистом черном блейзере с блестящими серебряными пуговицами и крошечных блестящих туфлях он походил на собственного двойника-куклу.

– Вот мы и снова встретились. – Хотя голос у него был грубоватый, рукопожатие оказалось крепким, выражающим благодарность за то, что племянник согласился приехать. Медленно поднявшись по лестнице, опираясь на перила как на трость, он проворчал: – Ну давай, садись.

В квартире не было ничего морского, даже картины на морскую тему не оживляли обои с непритязательным рисунком. Если не считать пары больших старых сундуков, жилище, казалось, не имело ничего общего с дядей. Скорее напоминало зал ожидания.

– Пропусти стаканчик, Джеймс. – Сердечность дяди несколько поблекла; даже ром был той марки, которую можно было купить в супермаркете, а не добычей, привезенной из какого-нибудь путешествия. Он сидел, глядя куда-то в простор за набережной, и потягивал спиртное так, словно то было ничуть не хуже любого другого.

– Как дела, дядя? Рад тебя видеть. – Они не встречались десять лет, и Берри чувствовал себя скованно; кроме того, дядя терпеть не мог бурные эмоции. Допив свой ром, он сказал: – По телефону мне показалось, что у тебя срочное дело.

– Ага. – С годами старик сделался еще более немногословным. И, похоже, напоминание о звонке его рассердило.

– Я и не думал, что ты живешь в такой глуши, – проговорил Берри, решив зайти с другой стороны.

– Оно ушло. – Очевидно, дядя имел в виду море, потому что продолжил: – Раньше здесь было тринадцать отелей и пирс. Сюда съезжались лучшие люди, чтобы искупаться. Говорят, улицы были такие же элегантные, как в Бате. Частная школа, мимо которой ты прошел, – это старый зал для приемов.

Хотя дядя смотрел на морскую дамбу, в его голосе не слышалось ностальгии. Он сидел абсолютно неподвижно, словно радовался отсутствию качки. В былые времена при разговоре он беспокойно расхаживал по комнате, ему не терпелось снова отправиться в плавание.

– Потом река Ди заилилась, – продолжил он. – Сейчас она не доходит сюда, разве что во время штормов и весенних паводков. Именно тогда крысы и полевки сбегаются на набережную – говорят, целыми полчищами. Я это не видел и не горю желанием увидеть.

– Хочешь переехать?

– Да, – пробормотал дядя, хмуро рассматривая свои сжатые кулаки. – Возьмешь меня с собой завтра и позволишь мне остаться, пока я не найду себе жилье? Я распоряжусь, чтобы вещи отправили без меня.

Он, похоже, не хотел ехать один – боялся заболеть в пути. И все же Берри не смог сдержать легкую досаду.

– Я, знаешь ли, живу не у моря.

– Знаю, – сказал дядя и неохотно прибавил: – Мне бы хотелось поселиться подальше от него.

Наверное, раз уж теперь дядя был вынужден расстаться с водой, своей первой любовью, он хотел про нее поскорее забыть. Берри понимал, что ему неловко просить о помощи – ему, капитану, обращаться к племяннику, которого однажды укачало на судне на воздушной подушке! Но теперь капитан превратился в ветхого старика, и его загар обернулся патиной; Берри с внезапной ясностью понял, насколько родственник сдал.

– Ладно, дядя, – мягко проговорил он. – Никаких проблем.

Старик кивал, не глядя на него, но Берри видел, как сильно тот тронут. Возможно, сейчас самое время поделиться идеей, которая пришла в голову Берри в поезде.

– По дороге сюда, – осторожно сказал он, – я вспоминал кое-какие истории, которые ты рассказывал.

– Ты их не забыл, надо же. – Голос старика прозвучал так, словно он желал обратного. Дядя осушил стакан и снова его наполнил. Может, витавший над травой запах соли слишком сильно бередил память?

Берри хотел издать книгу с дядиными байками, потому что многие из них не давали ему покоя: пигмеи, способные поднимать грузы в десять раз больше собственного веса, стаи птиц, хоронившие под толстенным слоем гуано любые суда, что осмелились зайти на их территорию, свет, рожденный не солнцем и не луной, озаряющий очертания острова на горизонте, удалявшегося от кораблей, когда те пытались к нему приблизиться. Будет ли это детская книга или исследование фольклорных истоков? Берри решил, что не стоит прямо сейчас затевать такой разговор, потому что проникавший в окно воздух приносил запах чего-то затхлого, очень старого.

– Была одна история, которую я тебе никогда не рассказывал.

Берри вскинул голову; он задремал. Даже его дядя никогда не начинал свои байки столь внезапно – и неохотно, – как сейчас.

– Кое-кто твердил, что не важно, увидишь ты его собственными глазами или нет, – все равно нужно защититься. – Старик разговаривал сам с собой, чтобы отвлечься от мыслей о пересохшей реке, от стоячего запаха? – Однажды ночью мы все его увидели. Только что море было пустынным, а в следующее мгновение появился он – достаточно близко, чтобы можно было доплыть. Кое-кто уже собирался так и поступить, чтобы проверить. – Он отхлебнул рома, не отводя пристального взгляда от белесых сухих волн. – Только вот они увидели, кто оттуда на нас смотрел. И запомнили навсегда, навеки. Как только сошли на берег, все обеспечили себе защиту. Даже я... – с горечью прибавил он, – хоть и твердил, что цивилизованные люди ограничиваются картинами на стенах.

Тщательно и нудно расстегнув блейзер, дядя с трудом обнажил левое предплечье. Сонно моргая, Берри разглядел татуировку – изящный парусник, окруженный вспышкой света. Его мачты напоминали какие-то символы.

– Молодежь думала, что больше ничего не нужно. Мы все хотели верить, что это нас спасет. Интересно, что они думают теперь, когда постарели. – Дядя быстро отвернулся к окну; он как будто рассердился, что его отвлекли от созерцания. Что-то кардинально изменило его отношение к татуировкам, ведь раньше он их ненавидел. Берри пришло на ум – но мысль чересчур запоздала, чтобы помешать заснуть, – что дядя позвал его, поскольку боялся оставаться в одиночестве.

Сон Берри был темным и глубоким. Мимо проплывали полузатонувшие образы, преображенные до неузнаваемости. Звуки казались шумом с поверхности, пытающимся проникнуть в морские глубины. Непонятно было, сколько раз дядя успел вскрикнуть, прежде чем крики разбудили племянника.

– Джеймс... – Голос удалялся, но сперва Берри этого не заметил; он был слишком поглощен запахом, наполнившим комнату. Рядом с ним устроилось нечто, утонувшее в стоячей воде, и находилось оно так близко, что он слышал поскрипывание. Он тотчас же проснулся и так испугался, что его едва не стошнило.

– Джеймс...

И скрип, и голос затихали. В конце концов Берри удалось внушить самому себе, что, несмотря на вонь, он в комнате один. С трудом открыв глаза, он, спотыкаясь, подошел к окну. Хотя было трудно сосредоточиться и разглядеть, что находится снаружи, его сердце бешено колотилось.

Набережная опустела; здания блестели, словно точеные костяные фигурки. Над морской дамбой тускло светились фонари. Трава, заполнившая широкое русло пересохшей реки, колыхалась в лунном свете, шелестя и поблескивая. Через заиленное пространство, оставляя за собой полосу побелевшей травы, удалялся корабль.

Он был цвета луны и казался сотворенным из той же материи. Пятна плесени покрывали паруса. В корпусе зияли дыры, и каждая обросла поблескивающей зеленью. Неужели это люди копошились на палубе? Если да, то он порадовался, что не видит их лиц, потому что движения наводили на мысли о чем-то, давно утонувшем и болтающемся под водой, влекомом течениями туда-сюда.

Пот заливал глаза. Когда он проморгался, лунный свет потускнел. Теперь корабль больше походил на холм, из которого росло несколько деревьев, а скопище на палубе, возможно, представляло собой всего лишь колышущиеся кусты. Луна спряталась за облаками, но Берри как будто продолжал видеть удаляющуюся бледную махину, увенчанную зловещими выростами, похожими на мачты. Слышал ли он голос дяди, в котором отчаяние уступило место безысходности? Когда несколько мгновений спустя лунный свет вновь залил пейзаж, там не осталось ничего, кроме волнующейся поверхности травяного моря, на котором таяла светлая полоса.

Берри пришел в себя, когда начал дрожать. Не по сезону холодный ветер гнал прочь вонь застоявшейся воды. Он растерянно уставился на блейзер дяди, аккуратно висящий на спинке пустого стула.

Полиции он мало что сумел рассказать. Приехал в гости к родственнику, которого не видел много лет. Оба изрядно выпили, и дядя, который выглядел преждевременно постаревшим, нес какую-то ахинею. Проснулся и увидел, что старик куда-то ушел, оставив блейзер, хотя ночь была холодная.

Поверили ли они ему? Полицейские действовали медленно и скрупулезно, свои мысли скрывали так хорошо, что он мог им лишь позавидовать. По его собственному лицу наверняка можно было прочитать угрызения совести, стыд за то, что он скрыл правду о дяде и фактически испортил ему репутацию. Однако это в некотором роде не имело значения: племянник не сомневался, что дядю живым не найдут. В конце концов, поскольку Берри доказал, что нужен в Лондоне, его отпустили.

Он брел по знойной набережной. Дети карабкались вверх и вниз по морской дамбе, старики с тростями прогуливались в сопровождении родни. В тусклом солнечном свете большинство зданий оставались черно-белыми. Повсюду маячили вывески «Свежие креветки». В магазине «Подарки и сувениры» застыли в бутылках корабли. Волны желтеющей травы надвигались на берег, но не достигали цели.

Стоило уехать и порадоваться, что он живет в глубине суши. Если то, что он видел прошлой ночью, было реальностью, то угроза ему не по зубам. Тут он бессилен.

Но что, если Берри действительно слышал голос дяди со стороны заиленной реки, а прочее ему померещилось? Он переутомился, его сбило с толку бессвязное бормотание родственника; как скоро он окончательно проснулся? Ему хотелось верить, что старик покинул набережную и рухнул среди травы, или даже что он жив и все еще бродит где-то там.

Был только один способ узнать, так ли это. Дядя должен находиться в пределах видимости многолюдной набережной. Держа портфель над головой, как будто собираясь нырнуть, Берри спустился с дамбы.

Трава оказалась жестче, чем он ожидал. Через большие участки приходилось продираться. Преодолев пятьсот ярдов, Берри вспотел, но не приблизился ни к противоположному берегу, ни к чему-либо еще. Впереди в дымке маячили очертания полей, обрамленных лесополосами и живыми изгородями. Фабричные трубы напоминали серые карандаши. Казалось, все они отдаляются.

Берри с трудом продвигался вперед. Трава цеплялась, птицы взлетали с пронзительными протестующими воплями. Он не видел никаких признаков кильватера, замеченного минувшей ночью; ничего, кроме нескончаемой травы, крикливых птиц и дымки. Позади густая жара размыла набережную, толпы людей превратились в бледные тени. Шелест травы заглушал издаваемые ими звуки.

Несколько раз у него возникало искушение повернуть назад, и он уже собирался так и поступить, как вдруг в густой траве впереди что-то блеснуло, недалеко от того места, где он в последний раз видел корабль, если, конечно, ему не померещилось. Блестящий предмет походил на ботинок маленького размера.

Берри вынудил себя продолжить путь. Он вспомнил покачивающиеся фигуры на палубе, чьи лица боялся увидеть. Так или иначе, он яростно ринулся вперед, прокладывая дорогу в траве своим портфелем. Почти добравшись до цели, он увидел, что это не ботинок. А бутылка.

По инерции стремясь вперед, Берри понял, что бутылка не пустая. На какой-то неприятный момент показалось, что в нее каким-то образом засунули скелет непонятного зверька. Вглядевшись сквозь слой грязи на стекле, он разглядел белесую модель корабля с оборванными парусами. В корпусе зияли крошечные заросшие отверстия. Хотя палуба пустовала, он уже видел этот корабль раньше.

Берри выпрямился слишком быстро и чуть не упал. Жара как будто затопила его череп. Земля под ногами стала неустойчивой; жужжание насекомых атаковало со всех сторон; пахнуло затхлостью. Он был готов бежать, несмотря на головокружение, лишь бы не думать.

Затем вспомнил отчаянный крик дяди: «Джеймс, Джеймс...» Он мог и не убежать, даже если бы оказался в состоянии это сделать, но головокружение одновременно и помешало, и дало время, чтобы устыдиться. Если существовал хоть крошечный шанс помочь дяде... Он схватил бутылку и сунул в портфель. Потом, стараясь забыть о своей находке, побрел назад, к толпе на набережной.

Дядя звал его. Берри проснулся от пронзительного вопля. Мимо проплывали лица, они были так близко, что он мог бы дотронуться до них, если бы знал, как проникнуть через стекло. Всего-навсего поезд на соседнем пути, мчащийся прочь из Лондона. Тем не менее, после этого он не мог уснуть. Дочитал рукопись, которую прихватил с собой, хотя уже знал, что не станет покупать права на эту книгу.

Состояние его письменного стола оказалось хуже, чем он опасался. Секретарша ответила на большинство писем, но скопилась стопка из нескольких книг, которые требовали прочтения. Запихивая две из них в портфель, чтобы почитать в автобусе и, если не слишком устанет, дома, он обнаружил, что держит в руках грязную бутылку. И сразу же запер ее в ящик стола. Он не был готов выбросить эту штуку, пока не поймет ее предназначение, но ему в равной степени не хотелось брать домой такую дрянь.

В ту ночь Берри не смог ни спать, ни читать. Попытался прогуляться по Холланд-парку, но не успокоился, а лишь еще больше утомился. Озаренные луной облака, стремительно несущиеся по небу, придавали всему, что находилось на земле, зыбкий вид. Хотя он знал, что освещенные дома за колышущимися деревьями абсолютно неподвижны, ему все время казалось, что они слегка покачиваются, как корабли на якоре.

Он лежал в своей постели, пытаясь расслабиться. За окнами квартиры громче обычного шумела Кенсингтон-Хай-стрит. Беспокойные мысли не давали уснуть. Берри чувствовал, что нашел бутылку не случайно, но с какой целью? Конечно, ему ничто не угрожало; в конце концов, он побывал в море один-единственный раз. Как он мог помочь дяде? Ему не давала покоя мысль о сборнике баек; возможно, он мог бы написать его сам, как своего рода памятник родственнику... вот только рассказы как будто уплывали в темноту, за пределы досягаемости, как и сам старик. Когда Берри наконец задремал, ему показалось, что он слышит, как дядя зовет его.

Утром рабочий стол сделался еще ужаснее; стопка книг увеличилась почти вдвое. Ему удалось отобрать несколько, по поводу которых можно было довериться читательским отзывам. А еще перед входом в издательство, по всей видимости, забилась канализация, и часть тротуара утром оказалась мокрой, хотя ночью не шел дождь. Чтобы отвлечься, Берри заглянул в свой ежедневник.

Совещание по продажам. 11 утра. Удалось выступить связно и даже предложить кое-какие идеи, но мыслями он витал где-то далеко. Пасмурное небо напоминало клубящийся дым, как если бы в этот гнетущий день случился пожар. Голова была набита серым войлоком. Шум уличного движения, доносящийся снаружи, казался неестественно ритмичным, что-то в нем заставляло думать о набегающих волнах.

Вернувшись к своему столу, Берри сел и попытался собраться с мыслями. Он не выспался и потому очутился на ничейной территории между сознанием и галлюцинациями, ближе к последним. Чувствовал себя отрезанным от всего, чем должен был заниматься. Он то и дело импульсивно тянулся к ящику стола, но тот оставался закрытым. Нет смысла размышлять о кораблике в бутылке, пока он не решил, как быть дальше.

За окном вскрикнул дядя. Нет, кто-то крикнул, указывая путь грузовику; и прозвучало слово, совершенно не похожее на его имя, «Джеймс». Но он по-прежнему не знал, как помочь дяде, если это вообще в его силах, если он не упустил свой шанс. Удастся ли чего-то добиться, вытащив кораблик из бутылки? Можно ли вообще его вытащить? Возможно, Берри мог бы проконсультироваться с экспертом в таких вопросах.

– Я точно знаю, кто вам нужен, – сказала его секретарша и назначила им встречу на завтра.

Дэйв Пиплз, обед в 12:30. В обычной ситуации он бы насладился игрой, тем более Пиплз любил обсуждать книги в пабах, где от выпивки постепенно делался сговорчивым. Сегодняшний приз выглядел привлекательно: цикл бестселлеров, который Пиплз хотел передать новому издателю. Но Берри понял, что Пиплз его раздражает – не только своими ужимками и манерами сатира, которые подчеркивало брюшко, но еще слабой самодовольной ухмылкой. И все же, если Берри сумеет приобрести книги, это утомительное действо окажется не напрасным.

Они обедали в пабе, расположенном за углом, недалеко от издательства. Вскоре Берри совсем отчаялся: он был слишком измотан от недосыпа, чтобы рисковать и много пить. Да и много есть не мог, так как еда оказалась неприятно соленой на вкус. Пиплз, казалось, ничего не заметил и съел большую часть порции Берри, прежде чем откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу.

– Что ж, – сказал он, когда Берри заговорил о книгах. – Как насчет еще чего-нибудь выпить?

Берри был рад встать, почувствовать под ногами устойчивый пол, потому что выпивохи на краю поля его зрения сильно раскачивались.

– Я недоволен тем, как моя банда продвигает эти книги, – признался Пиплз. – По большому счету, ребята вообще ничего не делают.

Реакция Берри могла бы быть более решительной, если бы его не отвлек стул, на котором кто-то раскачивался взад-вперед с ровным ритмичным скрипом.

Когда Берри закончил рассказывать о том, что предлагал, Пиплз сказал:

– Звучит неплохо. Тем не менее, должен сказать, что есть и другие заинтересованные стороны.

Берри сердито подумал, не объезжает ли этот человек издательства ради бесплатных обедов. В пабе было сыро, сумеречный воздух как будто поблескивал. Да уж, чересчур влажно.

Выйдя на улицу, невзирая на толпы, он приободрился.

– Буду на связи, – неохотно пообещал Пиплз, но Берри его не услышал.

– Джеймс! – крикнул на противоположной стороне тротуара какой-то старик. Это был продавец газет, рекламировавший свой товар, и нет, он не позвал Берри по имени, он выкрикивал совсем другое слово. А мокрое пятно на асфальте точно появилось из-за забитой канализации, потому что теперь оно еще и пованивало.

Встреча редакторов в 15:00. Он едва успел перед началом выпить чашку кофе, чуть не обжег себе гортань. Кто додумался провести два собрания в один день? Когда наступала тишина и люди ожидали, что Берри заговорит, ему удавалось произнести что-нибудь позитивное, убедительное. На самом деле он почти ничего не слышал, кроме набегавших и удалявшихся волн уличного движения и отчаянных криков снаружи. Что это проехало перекресток, длинное и белесое, с торчащими столбами? Оно исчезло быстрее, чем Берри сообразил приглядеться, а коллеги не сводили с него глаз.

Это не имело значения. Даже если эти видения не были галлюцинациями, они, конечно, не могли причинить ему вреда. Ведь в таком случае он должен был пострадать уже в Паркгейте, верно? Куда сложнее был вопрос, что он мог сделать с этими призраками.

– Да, все верно, – сказал он в наступившей тишине. – Конечно, это так.

Как только он выспится, ему будет легче со всем справиться. Завтра проконсультируется со специалистом. После совещания Берри прикорнул за письменным столом, пытаясь найти в себе силы собрать книги и отправиться домой.

Его разбудила секретарша.

– Хорошо, – пробормотал Берри, – ступайте домой.

Он последует за ней вскоре, когда немного придет в себя. Ему пришло в голову, что, если бы он не задремал в Паркгейте, его дядя, возможно, был бы в порядке. Еще одна причина попытаться что-то изменить. Через несколько мгновений он встанет. Еще не стемнело.

Когда он проснулся снова, было уже совсем темно.

Ценой немалых усилий Берри оторвал голову от стола. Локтями отодвинул стопки книг на край. Снаружи было тихо, только изредка слышался шум проезжающих машин. Натриевые фонари тянули шеи к его окну. За матовым стеклом кубикла лабиринт большого офисного пространства казался еще темнее, чем отгороженная часть вокруг его письменного стола. Когда Берри включил настольную лампу, на полированном столе возникло его размытое отражение, заточенное в яркой лужице. Он поспешно включил верхний свет.

Хотя Берри толком не проснулся, он не собирался ждать. Ему хотелось поскорее выбраться из здания, подальше от запертого ящика стола. От бессонницы он чувствовал себя уязвимым и взбудораженным. Сгреб в портфель несколько книг – боже, их количество все больше походило на дурную шутку... – и вышел из кубикла.

В одиночестве ему становилось не по себе. Длинная комната, полная прямых углов, казалась мертвой; ни один из столов не сохранил даже тени человека, который сидел за ним днем. Безлюдье, должно быть, поглощало звуки, которые издавал сам Берри, лишало их громкости и значимости, как будто его окружал обширный вакуум.

Вероятно, восприятие играло с ним злую шутку. Пол под ногами казался менее устойчивым, чем ему полагалось. Краем глаза Берри видел, что тени от столов и шкафов колеблются, и он не мог убедить себя, что лампы неподвижны. Нельзя, чтобы это его отвлекло. Когда придет домой, будет время как следует поразмыслить над увиденным.

Понадобилось чересчур много времени, чтобы пересечь офис, потому что Берри то и дело натыкался на столы. Возможно, все-таки стоило для начала полностью проснуться. Когда в конце концов он добрался до лифтов, то не решился воспользоваться одним из них; по крайней мере, лестница была открыта, хотя там царил мрак. Он, пошатываясь, поискал ощупью выключатель. Не нашел, отдернул руку. По стене как будто текла вода.

Из темноты потянуло застоявшимся зловонием. Когда Берри схватился за перила, чтобы не упасть, они тоже оказались мокрыми. Не нужно паниковать: где-то в здании просто открылась дверь или окно, они-то и издавали скрип, который он слышал; от сквозняка все вокруг остыло, а не намокло, из-за него и лампы покачивались. Да, Берри чувствовал периодические дуновения сквозняка, а в запахе, вероятно, виновна канализация.

Он собрался с силами и вышел на лестницу. Темнота была предпочтительнее поисков выключателя, ведь он теперь понятия не имел, на что может наткнуться. Тем не менее, когда Берри дошел до лестничной площадки на середине пути, ему отчаянно не хватало света. Голова кружилась все сильнее, его шатало из стороны в сторону. Скрип приближался? Нельзя останавливаться, у него будет возможность отдаться недомоганию, на улице или в такси; надо сдерживать панику, ведь корабль еще не вернулся...

Он остановился так резко, что чуть не упал. Внезапно вспомнился монолог дяди. Берри тогда был таким же одурманенным, как и сейчас, но одно понял с жуткой ясностью. Первый взгляд на корабль означал лишь то, что ты увидишь его снова. Во второй раз он придет за тобой.

Берри не видел его во второй раз. Несомненно, еще не все потеряно. Из здания было два выхода; скрип и усиливающееся зловоние подскажут, какого следует избегать. Он заковылял по лестнице, чтобы не свалиться по ней кубарем. В голове царила серая пустота, и он даже не замечал, что перила мокрые. У подножия лестницы показалось фойе с блестящим линолеумом; оставалось меньше лестничного пролета, меньше минуты на то, чтобы добраться...

Но это был не линолеум. Голые половицы там, где раньше вообще не было дощатого пола, только бетон. Плясали тени, отбрасываемые фигурами, которые Берри прямо сейчас не видел, но понимал, что у них раздутые конечности. Вода перекатывалась из стороны в сторону по доскам палубного настила.

В отчаянии Берри едва не рухнул. Затем начал неистово карабкаться вверх по лестнице, которая, судя по всему, все-таки качалась. Ему показалось, что городской пейзаж за окнами то поднимается, то опускается. Наверху, похоже, было не скрыться, поскольку всюду стояла затхлая вонь... но Берри и не пытался найти укрытие.

Он неверной походкой пересек офис, в котором выключил свет, уходя, и добрался до своего кубикла. Наверное, бумаги сыпались со столов лишь потому, что он на них натыкался. Он чуть не сломал ключ пополам, открывая выдвижной ящик.

Берри схватил бутылку, в которой что-то тарахтело, как большое насекомое, и ринулся к окну. Да, ему было предначертано найти бутылку, но кто или что так решило? Рванув створку, он швырнул бутылку в ночь.

Миг спустя Берри услышал, как она разбилась вдребезги. Что бы ни было внутри, оно тоже должно было сломаться. Внезапно реальность стала устойчивее, и перемена оказалась такой резкой, что его повело пуще прежнего. Как будто он ступил на твердую землю после путешествия по штормовому морю.

Стояла тишина, ее нарушал только городской шум, который звучал вполне нормально – или, возможно, слышался еще один звук, смутный и быстро удаляющийся. Вероятно, это был всего лишь ветер, но Берри показалось, что звук напоминает хор возгласов облегчения, настолько искренних, что от них пробежал мороз по коже. Принадлежал ли один из голосов его дяде?

Берри обессиленно прислонился к стеклу, чье прикосновение ко лбу казалось ледяным. Причин убегать больше не было, и он сомневался, что в ближайшее время сумеет пошевелиться. Возможно, его найдут здесь утром. Вряд ли это имело значение, если ему удастся немного поспать.

Внезапно он оцепенел и прислушался. Конечно, больше не было причин волноваться, и если узники корабля в бутылке покинули его, это же не значило... Но у Берри затряслись поджилки, и дрожь распространилась по всему телу, мешая слушать. Впрочем, к тому времени он кое-что расслышал намного отчетливее, чем ему хотелось.

Возможно, он уничтожил корабль и освободил его узников, но у любого судна есть капитан – так что же еще могло вырваться на свободу? Вонь была уже не просто затхлой, а гораздо хуже, и сперва на лестнице, а потом в темном офисе послышались неравномерные, но целеустремленные шаги, сопровождавшиеся плеском.

Ранним утром следующего дня несколько человек сообщили, что видели нечто светящееся, предположительно двигавшееся по Темзе в сторону открытого моря. Кое-кто заявлял, что этот странствующий свет сопровождался чем-то вроде пения. Один пожилой мужчина настаивал, что своими очертаниями видение напоминало парусник. Все эти свидетельства мало чем отличались от рассказов про неопознанные летающие объекты, и потому о них быстро забыли, ведь у лондонцев имелась более захватывающая загадка: каким образом вышло так, что причиной смерти редактора, чей труп нашли в офисе издательства на втором этаже, стало утопление.

Глубины

Когда Майлз вышел, мимо в сопровождении собаки с розовыми глазами как раз ковыляла женщина. Она посмотрела на дом, а затем, немелодично мурлыча себе под нос какой-то мотивчик, нацелила столь же презрительный взгляд на самого Майлза. Псина зарычала, словно ей передали команду через поводок. Обе считали, что Майлз и дом – единое целое.

Ему даже захотелось, чтобы это было правдой; по крайней мере, так сложился бы своего рода контакт. Он прогуливался по Уэст-Дерби и подыскивал какую-нибудь идею. Пастельная палитра вечернего неба постепенно бледнела. На обсаженной деревьями лужайке копошились лесные голуби. Какая-то мать кричала ребенку: «Не смей опять выходить из сада!» Какая-то женщина чистила дорожку у своего дома, напевая, как она рада быть Багзом Банни. За вереницей припаркованных машин, в гостиной, где виднелась барная стойка с помпой для разлива пива, супружеская пара слушала «Величайшие хиты Бетховена».

Майлз сидел и пил пиво за столиком позади «Короны», на краю площадки для игры в боулз. Если не считать стука шаров, летний вечер казался таким же пустым, как и его разум. И все же идея обещала стать именно тем, что было нужно ему и его издателю: больше не нужно целыми днями пить чай, пока не закружится голова, и смотреть на лист бумаги, заправленный в пишущую машинку и сияющий белизной, словно бросающий вызов, на который он не в силах ответить. До сих пор он не осознавал, насколько ненадежным бывает вдохновение.

Возможно, ему следовало предвидеть эту проблему. Владельцы сказали, что с домом все в порядке – если не считать отчужденность и молчаливое отвращение соседей. Если бы они знали, что там произошло, то никогда не купили бы этот дом; почему к ним относятся так, будто они, поселившись там, взяли вину на себя?

Тем не менее, такое поведение казалось не более неразумным, чем само преступление. Предыдущий хозяин был банкиром и вел жизнь настолько роскошную, насколько это возможно при таком роде деятельности; его жене принадлежал небольшой бутик. Казалось, они жили в полном согласии друг с другом. Никто из знакомых не мог поверить в то, что он с ней сделал. Все, к кому обращался Майлз, отказывались обсуждать случившееся, как будто, храня молчание, могли изменить прошлое.

Сумерки окутали пустынную лужайку.

– Мы уже закрываемся, – сообщила барменша, удивленная, что на террасе все еще кто-то сидит.

Майлз поднял едва видимую пивную кружку и, поморщившись, сделал большой глоток пива. Чем больше он обдумывал книгу, тем слабее она ему казалась.

Ко всему прочему он умудрился сообщить телевизионному интервьюеру, что работа близка к завершению. По крайней мере, программа не выйдет в эфир несколько месяцев, а к тому времени он, возможно, уже вплотную займется книгой о местах убийств – но это был не тот замысел, который он обещал своему издателю, и Майлз сомневался, что она покажется столь же привлекательной.

Длинные темные дома дремали за аркой между коттеджами, освещенные окна как будто парили в проеме. Табличка на шесте сообщала, что заросший сорняками участок отведен под библиотеку. Серое изваяние сидело между столбами Деревенского креста ^[24], словно в клетке. На крыше пристройки к пабу залаяли горгульи, оказавшиеся собаками. Некий коттедж провозглашал себя лесопилкой, но пахло, похоже, навозом. Майлз подмечал детали окружающей действительности, но его внутренний голос не переставал ворчать.

Он посмотрел через земли лорда Сефтона на башни Кантрил-Фарм. Их окна казались неровными рядами маленьких ярких отверстий в ночи. На миг, когда его разум был на грани изнеможения, переменчивые световые узоры показались кодом, который он должен взломать, чтобы решить все свои проблемы. Но какая между ними связь? Такое убийство в Кантрил-Фарм, в бетонных бараках, где обитали многие сообщества Ливерпуля, он мог бы понять; здесь, в Уэст-Дерби, оно казалось бессмысленным.

Выйдя на пустынную лужайку, он услышал под карнизом какой-то шум. Наверное, копошилась птица в гнезде, но ему показалось, что сонный дом о чем-то тайком размышлял. Майлз с ухмылкой толкнул калитку – и отдернул руку. Белая калитка оказалась красной и липкой.

Это была краска. Кто-то неуклюже намалевал САДЮГА, и слово сочилось красными струйками. Что ж, пусть соседи сами вытирают – он здесь не задержится. Майлз вошел в дом.

Немного помедлил, вслушиваясь во тьму. Когда включил свет, ничто не шелохнулось. Холл остался просто холлом, увенчанным гармошкой ступенек; металл и винил кухни блистали, словно на картинке с подписью «Идеальный дом»; пухлый вельветовый мебельный гарнитур самодовольно расположился на темно-зеленой шкуре в гостиной. Майлз как будто обитал в выставочном зале, пусть ему и не хватало полки со своими книгами.

Как ни крути, именно здесь, в пространстве от кухни до гостиной, все и случилось – банкир целеустремленно превратил свою жену в нечто, совершенно не похожее на человека. Майлз стоял в пустой комнате и пытался представить себе эту сцену.

Помутился ли ее рассудок, или она оказалась не в состоянии отрешиться от того, что с ней делали? Понимал ли ее муж, что творит, вплоть до момента, когда вонзил себе в горло разделочный нож и бросился очертя голову на стену?

Все впустую: пребывая на месте преступления, Майлз обнаружил, что случившееся буквально невообразимо. На какой-то тревожный момент он заподозрил, что убийца и жертва тоже ничегошеньки не понимали. Поднимаясь наверх, Майлз обдумывал, какой компромисс предложить своему издателю: «Дома убийц»? «Темные уголки мира»? Возможно, его идея для другой книги не так уж и плоха.

Когда он выключил свет, из холла на второй этаж поднялась темнота. Он лежал в постели и наблюдал, как тени от занавесок сворачиваются и разворачиваются на потолке. Он дотронулся до калитки, которая на ощупь была как плоть; она распахнулись, и его рука нырнула внутрь. Хотя образ был неприятным, он казался далеким, и Майлз глубже погрузился в сон.

В комнате как будто стало намного темнее, когда он проснулся в состоянии крайней паники.

Он не смел пошевелиться, пока не понял, в чем дело. Тени застыли над ним, занавески висели, как свинцовые листы. Во рту стоял металлический привкус, и он подумал о крови. Майлз был уверен, что не один в темноте. И что самое плохое, существовало нечто, чего он ни в коем случае не должен был делать, но он понятия не имел, что именно.

Майлз принялся отчаянно копаться в своих мыслях и внезапно осознал, что как раз этого делать не следовало. Мысль, которая пришла ему на ум, была настолько ужасной, что голова затряслась. Он пытался избавиться от нее, отрицая, что она принадлежала ему. Он схватил шнур от лампы, чтобы прогнать мысль обратно в темноту.

Проблемы с электричеством? Комната казалась погруженной в полумрак, в какую-то грязную жидкость, чей осадок залеплял глаза. Во всяком случае, от света ему стало только хуже, потому что еще одна мысль нахлынула, как желчь, и следом – еще одна. Они были еще хуже, чем зверства, которые совершили в доме. Ему надо было отсюда уйти.

Он захлопнул чемодан – слава богу, не переложил вещи в шкаф! – и вытащил на лестничную площадку. Он был уже на полпути вниз, и от стука чемодана по ступенькам у него шевелились волосы на затылке, как вдруг вспомнилось, что блокнот остался в гостиной.

Майлз застыл посреди коридора. Наверное, он еще не совсем проснулся: ковер под ногами казался влажным. Собственный череп ощущался мягким и пористым; никакой защиты для разума. Надо забрать свои записи. Толкнув плечом дверь, он вслепую вошел в комнату.

Люстра, пауком свисающая с гипсового цветка в центре потолка, высветила блокнот, лежащий на массивном кресле. Интересно, кресла впитали то, что здесь случилось? Если он прикоснется к ним, что может всплыть? Но в голове метались идеи похуже, она бурлила от идей. Майлз схватил блокнот и выбежал в коридор, хватая ртом воздух.

Его машина проехала мимо спящих домов, рассекая тишину, как пила. Аккуратные, чистенькие фасады как будто отторгли его. В конце концов ему удалось сосредоточиться на вождении и отрешиться от всего остального. Дорога через Ливерпуль была неестественно яркой, как будто он ехал по футбольному полю. Когда над автомобилем навис туннель Мерси, ему показалось, что на макушку давит какое-то нематериальное, но удушающее бремя. Выехав из туннеля, он погрузился во тьму.

Хотя кошмары ему не снились, они подстерегали всякий раз, когда он внезапно просыпался. Как будто Майлз снова и снова пытался выбраться из темной ямы, постоянно забывая, что находится наверху. Солнечный свет струился сквозь занавески, как будто они были из папиросной бумаги, но не мог проникнуть ему в голову. В конце концов, не в силах вынести еще одно подобное пробуждение, он побрел в ванную.

Умылся и побрился, но все равно чувствовал себя грязным. Наверное, потому что не выспался. Он сидел за столом и смотрел в пустоту. Облицованные галечной штукатуркой дома Нестона сверкали, как безоблачное небо; их силуэты были отточенными, как лезвие ножа. В соседнем доме шумела канализация, словно кто-то высасывал остатки напитка через соломинку. Все это казалось не таким отчетливым, как его мысли, но разве могло быть иначе?

Час спустя он так и не написал ни слова. Ночные кошмары вытеснили из головы все остальное. Даже для того, чтобы думать, требовалось усилие, от которого Майлз чувствовал себя так, словно по коже ползали паразиты.

Его спасло случайное озарение. Нельзя ли решить обе проблемы разом, если записать свои кошмары? Поскольку они снились в доме в Уэст-Дерби – и похоже, дом их каким-то образом спровоцировал, – не мог бы он рассказать о них в своей книге?

Он торопливо записывал все подряд, пока от изнеможения веки не начали слипаться. Когда перечитал написанное, нахлынул ужасный стыд. Как он мог такое вообразить? Подлинный образчик непристойности. Ничто не могло заставить его записать идею, оставленную напоследок. Так и подмывало порвать блокнот, и все же он запихнул его подальше в ящик стола, с глаз долой, да поспешил о нем забыть.

Он сидел на краю прогулочной набережной и смотрел на болота Ди. Из-за жары холмы Уэльса казались клубами дыма. Мимо неторопливо шли семьи, как будто в этих местах еще можно было купаться; дети осторожно играли под присмотром родителей. Дети как будто опасались Майлза; возможно, заметили, как он напряжен, как его пальцы впиваются в бедра. Он должен как можно скорее написать книгу и доказать, что это ему все еще по силам.

Он шел домой по улицам из домов, облицованных галечной штукатуркой, напоминавших то ли сиамских близнецов, то ли клетки огромного организма. Если он бросит писать, от голода не умрет – по крайней мере, не сразу, – но ему делалось не по себе всякий раз, когда приходилось тратить сбережения; их незаметный рост вселял уверенность, был символом успеха. Он пропустил свою улицу и был вынужден вернуться. На нужном перекрестке дважды вглядывался в табличку с названием, убеждаясь, что не перепутал.

Майлз сидел в гостиной, слишком уставший, чтобы приготовить себе ужин. Пейзажи Ван Гога, на волосок подобравшиеся к тому моменту, когда краски стали бы невыносимо яркими, пульсировали на стенах. Полки с романами Майлза напоминали, что он потерял форму. Последний ночной кошмар все еще требовал, чтобы его записали, но Майлз запихнул его в глубины разума. Чем такие идеи, лучше никаких.

Когда же проснулся, ночной кошмар куда-то исчез. Он почувствовал себя слабым, но чистым. Поднес запястье к лицу и обнаружил, что проспал несколько часов. Передача о книгах уже началась. Он включил телевизор и как раз зажигал свет, когда услышал собственный голос в дальнем конце комнаты, во тьме.

Его показывали по телевизору, но это ничуть не радовало: единственное интервью должно было выйти в эфир через несколько месяцев. Как будто он проспал все это время. Майлз сел, чертыхаясь, и увидел свое лицо, выплывшее из серости экрана. К тому времени, когда книгу опубликуют, об этом интервью никто даже не вспомнит.

Ведущий и редактор телепрограммы обратились к другому автору. Господи, и это все, что они использовали из отснятого материала? Он вспомнил, как камеры следили за ним в доме в Уэст-Дерби, как таращились и качали головами соседи. Выходит, на монтаже большую часть все-таки выкинули.

Нет, речь вновь зашла о нем. «Джонатан Майлз – автор детективов, который чувствует, что больше не может полагаться на воображение. Усиленный поиск новых идей вынудил его прожить несколько недель в доме, где в прошлом году было совершено убийство». Майлз уже начал выходить из себя, но худшее ждало впереди: они не использовали его откровения по поводу творческого процесса, за исключением эпизода, в котором оператор следовал за ним по дому, как за Хичкоком в трейлере «Психо». «Зрители, которым эта история кажется неприятной, – вкрадчиво сообщил ведущий, – могут быть спокойны: означенное убийство не так актуально или популярно, как, судя по всему, думает мистер Майлз».

Майлз сверлил экран взглядом, пока передача «Откуда вы берете идеи?» не подошла к концу, и диктор напоследок объяснил, что эту серию выпустили в эфир раньше запланированного срока из-за внутренних разногласий. Дальше были новости, и все оказались такими же отвратительными, как настроение Майлза. В сюжете об убийстве младенца шеф полиции сказал, что это дело – самое страшное за всю его карьеру. Майлз испытал смесь возмущения и угрызений совести: несомненно, подобное известие отвлечет зрителей от его книги.

Затем он подался вперед с разинутым ртом. Он, наверное, ослышался, или сказалась бессонница. Диктор выглядел нереальным, как говорящий бюст, но его голос звучал размеренно, озабоченно, неумолимо. «Младенец был найден в микроволновой печи. Соседи, услышав крики, вломились в дом, но не смогли вовремя обнаружить источник звука». Жуткая сцена, которую он описывал, сделалась еще хуже, когда Майлз узнал в ней свой последний ночной кошмар – тот самый, который отказался запечатлеть на бумаге.

Неужели совпадение? Совпадение, совпадение, грохотал поезд, и, похоже, собирался это повторять до самого Лондона. Если Майлз сумел каким-то образом предсказать случившееся, он не хотел вникать в детали – особенно ощущая, как близятся новые ночные кошмары.

Он гнал их прочь, не давая стать отчетливыми. Надо очистить разум перед встречей с издателем; он выглянул в окно, чтобы расслабиться. Деревья взмахивали ветвями, когда поезд ехал мимо, как будто открывая нечто, спрятанное в листве. На платформе пассажиры, словно танцоры кордебалета, один за другим склонялись к багажу. Поезд тянул солнце за собой сквозь облака, как воздушный шарик на веревочке.

Покинув вокзал Юстон с его хаотичными толпами, Майлз направился к издательству. Здания сверкали, как глыбы соли, которые будто высосали из воздуха всю влагу. Ему было жарко, он чувствовал себя грязным, хотел отсрочить худшее и одновременно столкнуться с ним лицом к лицу. Хьюго Берджесс был настроен зловеще небрежно: «Если ты скоро окажешься в Лондоне, мы могли бы кое о чем поболтать...»

Секретарша за стойкой, откуда ей открывался вид на вестибюль, заставила Майлза ждать, пока он не вспотел. Наконец лифт доставил Хьюго, тот виновато улыбался. Заранее извинялся за то, что хотел сказать?

– Полагаю, ты видел себя по телевизору, – проговорил он, когда они вошли в кабинет.

– Да, боюсь, что так.

– Я бы на твоем месте выкинул это из головы. Телевизионщики – завистливые гады. Из них каждую секунду, потраченную на обсуждение книг, надо клещами выдирать. Иногда мне кажется, что своим покровительственным тоном они выражают обиду на конкурентов и тем самым отыгрываются на них. – Роясь в груде книг и бумаг на своем столе, очевидно, в поисках телефона, он прибавил вполголоса: – Но я все же подумал, что неплохо было бы опубликовать книгу как можно скорее.

Майлз и не подозревал, что пот может прошибать в стольких местах одновременно.

– У меня возникли кое-какие проблемы.

Берджесс разглядывал предметы, обнаруженные в ходе раскопок.

– Да? – спросил он, не поднимая глаз.

Майлз неуклюже изложил свою новую идею. Может, зря он не написал Берджессу заранее?

– Я обнаружил, что в деле Уэст-Дерби просто недостаточно материалов, – заявил он.

– Ну, мы, конечно, не хотим переливать из пустого в порожнее. – Когда Берджесс, наконец, поднял взгляд, вид у него был ободряющий. – Чем больше конкретных фактов получится собрать, тем лучше. Я думаю, что сейчас, когда мы живем в век науки, общественность уже переросла вымысел. Люди хотят чувствовать себя информированными. Литература должна быть такой же точной, как и любая другая наука – согласен? – Он вытащил глянцевую брошюру из одной из стопок. – Да, вот оно. Я бы назвал это лебединой песней вымысла.

«Этим» оказалась иллюстрация, с любовно проработанными и фотографически реалистичными деталями изображавшая девушку, которую одновременно калечили и насиловали. Так выглядела обложка нового журнала под названием «Жуть». В брошюре редактор обещал «ежеквартальный выпуск, который превзойдет все старые ужастики, став тем, чем они не осмелились стать».

– Это ненадолго, – предсказал Берджесс. – Большинство людей сейчас стесняются признаться, что читают фантастику, и это только усугубляет их зависимость. Книга, которую ты планируешь, больше соответствует их ожиданиям – они знают, что она основана на реальных событиях. Им не придется осознавать, что они потакают своим прихотям. – Наконец он извлек телефон из-под завалов. – Давай я вызову машину, и мы поедем в Вест-Энд пообедать.

После этого они продолжили выпивать в клубе Хьюго. Майлз подумал, что Хьюго пытается выступить повитухой в процессе рождения книги. Позже он поужинал в одиночестве, а затем ненадолго задержался в баре отеля; в безукоризненно чистом номере было одиноко. Сквозь неустанную фоновую музыку он продолжал слышать Берджесса: «Интересно, как скоро ты сможешь предоставить мне несколько глав в качестве примера...»

На следующее утро он с изумлением почувствовал себя весьма отдохнувшим, особенно после душа. За ланчем излил душу агенту.

– Я просто не знаю, когда смогу дописать книгу. Я понятия не имею, какой объем исследований может потребоваться.

– Послушай, не переживай из-за Хьюго. Я поговорю с ним. Я знаю, он без возражений согласится подождать, если поймет, что это пойдет книге на пользу. – Сьюзи Баркер похлопала его по руке; ее браслеты зазвенели, как серебряные кастаньеты. – И у меня есть предложение. Почему бы тебе не написать пару ознакомительных глав о деле Уэст-Дерби? Мы порадуем Хьюго, а я сделаю все возможное, чтобы продать их в виде отдельной статьи.

Когда они поцеловались на прощание, Майлз отправился гулять по Чаринг-Кросс-роуд, мысленно сочиняя главу и выискивая свою фамилию в книжных магазинах. «Майлз, Майлз!» – зазывали книги в витрине, посвященной криминальным романам. «Ночь немыслимого зверства!» – кричали заголовки на соседнем газетном киоске.

Он нырнул в магазин «Фойлз». Так-то лучше: его книги занимали половину полки, хотя ранние издания выглядели выцветшими и пыльными. Выйдя оттуда, он был рад затеряться в толпе в час пик – пока его не остановил рекламный плакат продавца газет. «Британская ночь ужасов», – провозглашал этот самый плакат.

Совершенно неважно и с ним никак не связано. Что ж, он ведь в таком случае может узнать, что случилось? Для этого не нужно покупать газету, достаточно прочитать заметку, пока продавец снова и снова забирает верхний экземпляр, открывая лежащую ниже копию. «Прошлой ночью в Британии произошли самые жуткие убийства на памяти нынешнего поколения...»

Не успел Майлз добраться до середины текста, как шум толпы, казалось, стал нарастать, делаясь невнятным и угрожающим. Верхняя газета снова и снова исчезала, как в жутком карточном розыгрыше. Он отошел от газетного киоска бочком, словно с места преступления, но успел запомнить каждую деталь. Если бы он не подавил воспоминания по дороге в Лондон, то мог бы написать репортажи сам. Он даже знал, о чем умолчала газета: о том, что одну из жертв заставили съесть часть собственного тела.

Несколько недель спустя газеты все еще неистовствовали. Хотя трезвомыслящие люди подчеркивали, что убийства не связаны между собой и не имели мотивов, а совершили их субъекты, ранее не замеченные в применении насилия и не совершавшие каких-либо преступлений, с точки зрения большинства газет это только усугубляло ситуацию. Они использовали самые неприятные фотографии преступников, которые только смогли разыскать, и выставляли преступления свидетельством бессилия закона, полного краха стандартов. Опросы общественного мнения показали, что большинство выступает за немедленное возвращение смертной казни. «Такие люди, как они, не должны оставаться безнаказанными», – гласил заголовок, притворяясь, что это цитата. Майлза бросило в жар от досады и угрызений совести, поскольку он чувствовал, что мог бы предотвратить случившееся.

Не успел он вернуться из Лондона, ночные кошмары вернулись. Его разум уже был измучен тяжелыми размышлениями, и он не мог сопротивляться; знал только, что должен как-то избавиться от них. Они были хуже, чем предыдущие: назойливее, омерзительнее.

Он все записал, как будто в порыве вдохновения, а потом слепо уставился на испачканную чернилами страницу. Этого было недостаточно. Кишащая в черепе мерзость, ползающие по коже головы паразиты – все эти ощущения ни на йоту не ослабели. На этот раз ему надо было развить идеи, представить их как следует, иначе они врастут в сознание и загноятся.

Он провел за работой весь день и полночи, попивая чай, до той поры, пока не стало трудно соображать. Он придумывал персонажа за персонажем, создавал их, как Франкенштейн, из фрагментов реальных людей только для того, чтобы подвергнуть как жертв, так и исполнителей неимоверно длительным зверствам.

Когда же закончил, его голова походила на пустую ржавую консервную банку. Его бы вырвало, окажись он в состоянии встать. Взгляд упал на написанный абзац, и он смахнул страницы на пол, рыча от отвращения. «На следующее утро он не мог вспомнить, что сделал, но когда сунул руку в карман и коснулся чего-то мягкого, пальцы испачкала кровь...»

Он, спотыкаясь, побрел через лестничную площадку в свою спальню, отчаянно пытаясь забыть все, что написал в бреду. Проснувшись на следующее утро, с удивлением обнаружил, что отключился, едва лег в постель. Пока лежал, чувствуя себя очищенным, на него снизошло озарение такой силы, что невозможно было усомниться. Если бы он не записал все эти мерзости, они произошли бы на самом деле.

Но он это сделал и избавился от них: они больше не были его частью. На самом деле они никогда не были его частью, пусть даже казалось иначе. Это помогло ему почувствовать себя чище, сняло всю ответственность. Он выбросил газеты с кричащими заголовками в мусорную корзину и приготовил стол к работе.

Господи, нет ничего приятнее, чем чувствовать, что готов писать. Пока заваривался чай, он бродил по дому и наслаждался солнечным светом, избавлением от ночных кошмаров, приливом энергии. В окне по соседству мужчина с бородой из пены для бритья скрылся из виду, как робкий Санта-Клаус.

Майлз сочинил первый абзац еще до того, как сел за работу, – этот прием всегда помогал ему писать более непринужденно, – но неделю спустя продолжал мучиться с тем, чтобы привести главу в форму, пригодную для публикации. Все, что он считал ключевым в своих исследованиях, – мысль о том, что, оставаясь в доме в Уэст-Дерби, он прикоснулся к источнику абсолютного безумия, который, вероятно, и стал причиной первого убийства, – пришлось подавить. Если бы что-то подобное попало в печать, все бы решили, что он сам сошел с ума. Действительно, как только ему пришло в голову об этом написать, идея перестала казаться убедительной.

Когда сам вид статьи начал вызывать невыносимое отвращение, он напечатал чистый экземпляр и отправил его Сьюзи. Она позвонила на следующий день, что показалось ему обнадеживающе быстрым. Неужели он настолько зациклился на том, что у него не получается написать, что не заметил, чего достиг?

– Ну, Джонатан, я должна сказать вот что, – проговорила она, как только поздоровалась с ним. – Ты способен на большее. Честно говоря, я думаю, тебе следует все забыть и начать заново.

– О... – После затянувшейся паузы он выдавил из себя лишь одно слово: – Ладно.

– Судя по голосу, ты вымотался. Возможно, в этом-то и проблема. – Когда он не ответил, она добавила: – Послушай тетю Сьюзи. Забудь обо всем на две недели и поезжай в отпуск. Ты слишком изнуряешь себя – когда мы встречались в последний раз, у тебя был усталый вид. Я объясню Хьюго и посмотрим, что сумею выторговать по поводу статьи, которую ты напишешь, когда вернешься.

Какое-то время она успокаивающе болтала, а потом оставила его пялиться на телефон. Он осознал, как сильно рассчитывал на то, что статью удастся продать. Не считая роялти, которые вечно не соответствовали ожиданиям, когда Майлз в последний раз получал чек? Он не мог поехать в отпуск, так как чувствовал бы, что не заслужил его; если тратить время, беспокоясь о своей расточительности, от такого отпуска никакого толка не будет.

Но, может, он несправедлив к себе? Разве нет историй, которые он способен продать?

Майлз осторожно повертел идею в голове, как будто она была камнем, из-под которого что-то могло выползти, и не нашел ни единого довода против. Описание ночных кошмаров лишило их силы; теперь это были просто рассказы. Набирая номер Хьюго, чтобы узнать у него адрес журнала «Жуть», он уже придумывал себе псевдоним.

В течение двух недель Майлз бродил по острову Англси. Все казалось невероятно ярким: за трещинами в травянистой береговой линии море сверкало, словно кристаллизуясь и разбиваясь вдребезги; за морем валлийские холмы и туман, казалось, творили друг друга. Пляжи были сложены из камней, похожих на коричневые буханки с хрустящей корочкой, украшенные ракушками. В глубине зеркальных прудов распускались анемоны. Когда наступала ночь, он ложился на каменную плиту и наблюдал, как появляются первые звезды.

Прогуливаясь, он мысленно совершенствовал написанное; первый черновик прояснил, какие темы ему хотелось бы затронуть. Он написал статью за три дня и был уверен, что ее опубликуют. Она стала не только самым полным описанием убийства в Уэст-Дерби из всех существующих, но и попыткой объяснить поведение соседей: им нужно было придать должную степень драматизма своему неприятию всего, что случилось в доме, они использовали его как козла отпущения, чтобы выставить вон и заявить о собственной непричастности к преступлению.

Отправив рукопись Сьюзи, он почувствовал приятную усталость. По вечерам дома Нестона становились серебристыми, горизонт – пепельным. Когда в комнате так стемнело, что стало невозможно читать, он отправился спать. Уже засыпая, услышал, как в соседнем доме булькает канализация.

Но что заставляло пузырьки образовываться в сероватой субстанции, которая больше походила на плоть, чем на жидкость? Она была гуще дегтя и двигалась медленнее, пузырьки в ней образовывались дольше. Их источник стремился вверх, чтобы встретиться с Майлзом лицом к лицу. Он почти достиг поверхности, почти сумел прорваться сквозь нее, когда Майлз проснулся.

Ему было жарко и грязно, и почему-то стыдно. Сон казался искажением последнего, что он услышал, вот и все; конечно, такое не помешало бы ему заснуть. Мгновение спустя он уже отчаянно цеплялся за этот образ; его схожесть со сновидением успокаивала и была намного предпочтительнее тех мыслей, которые теснились в голове. Теперь Майлз понимал, откуда взялось ощущение грязи.

Он уже не смог заснуть; во сне поджидали кошмары, неимоверно детальные и омерзительные. Когда он включил свет, то как будто оказался в коконе. Ночь заложила окна кирпичами. Ему было невыносимо оставаться наедине с кошмарами, но существовал только один способ избавиться от них.

Следующей ночью Майлз проснулся за рабочим столом. Последняя написанная строчка попалась на глаза: «Несколько часов спустя он выпрямился, сидя корточках и продолжая целеустремленно жевать...» Когда Майлз глотнул чуть теплый чай, тот отдавал то ли ржавчиной, то ли кровью.

Реальность казалась далекой, и он мог восстановить ее, только очистив разум. Задача не была выполнена и наполовину. Глазные яблоки как будто превратились в пыльные каменные шарики. Ручка дернулась в руке, посадив кляксу на странице.

На следующее утро позвонила Сьюзи и разбудила его вновь за письменным столом.

– Статья просто потрясающая. Уверена, мы ее удачно пристроим. А теперь скажи-ка, ты можешь дать мне план остальной части книги, чтобы показать Хьюго?

Майлз окончательно проснулся и был потрясен тем, что произошло в его сознании, пока он спал.

– Нет, – пробормотал он.

– Есть какие-нибудь проблемы, о которых ты хотел бы мне рассказать?

Если бы только он мог! Но Майлз не мог признаться, что, пока спал, почти дописав задуманное, в его сознании собралась новая толпа кошмаров, которые требовали, чтобы их тоже записали. Возможно, это уже никогда не закончится.

– Можем повидаться, если это поможет, – предложила Сьюзи.

Разве он мог так поступить, когда разум требовал очищения? Однако Майлз понимал, что если не заставит себя встать из-за стола, то, возможно, вообще не встанет.

– Ладно, – уныло ответил он. – Я приду завтра.

Завтрашний день принес с собой единственную перемену: Майлз смог выключить настольную лампу, но к финалу даже не приблизился. Он с трудом втиснулся в поезд, забитый футбольными болельщиками. Они открывали жестянки с пивом, орошая брызгами все вокруг; пахло ржавчиной. Поезд с ревом вынырнул из туннеля, а Майлз остался в собственном, куда более темном и гнетущем. Вокруг него распевали футбольные песни, которые словно приносило радиоволной издалека, сквозь помехи. Майлз писал, прикрываясь открытым портфелем, чтобы никто не понял, чем он занимается.

Добравшись до Лондона, он все еще не закончил, но ему было уже наплевать. Стук колес, неустанное пение, гул крови в ушах и ночные кошмары под сводами черепа его оглушили. Он немного посидел в Юстоне. Белый кафель сверкал, словно лед, и гулкий голос звучал над головой.

Сьюзи, едва увидев его, спросила:

– Ты у врача был?

Ему и психиатр не поможет.

– Со мной все будет хорошо, – ответил он, заслоняясь широкой фальшивой улыбкой.

– Я тут подумала о кое-каких вариантах для твоей книги, – сообщила она за обедом. – Как насчет того дома в Эдинбурге, где дважды с разницей в пятьдесят лет случились почти одинаковые преступления? Человек, совершивший второе, все твердил, что не знал о первом...

Она явно надеялась взбодрить его своими идеями, но ночной комар, который повторялся снова и снова, как заевшая кинопленка, не позволял ничему другому проникнуть в разум Майлза. Жертва сумела высвободить одну руку и пыталась защититься.

– А как насчет той женщины из Саттона, которая собирала кирпичи с мест преступлений? Она хотела использовать их для создания миниатюрного Черного музея. Ее стоит разыскать, – сказала Сьюзи, когда убийца схватил дергающуюся руку за запястье. – И еще, если хочешь в книге охватить побольше историй, есть мать жертв убийства в Митхуке, которая до сих пор получает письма, якобы от своих детей.

Мужчина сжал запястье мертвой хваткой. Медленно и осмотрительно, со слабой улыбкой на бледном, точно глиняном лице, он... Майлз с трудом сглотнул; в голове у него стучало, и каждый звук в ресторане пробуждал эхо.

– Да, неплохие идеи, – пробормотал он, чтобы заставить Сьюзи заткнуться.

Когда они вернулись в ее кабинет, оказалось, что ему положен гонорар. Сьюзи сразу же выписала чек, как будто выдала лекарство. Пока он убирал его в портфель, она заметила блокноты, исписанные в поезде, и спросила:

– Можно посмотреть?

Охватившие Майлза угрызения совести больше смахивали на панику.

– Нет, это ерунда, пустяки, нет-нет, – забормотал он.

Несколько часов спустя он куда-то шел. Мужчины слонялись позади мальчиков, игравших в пинбол; автоматы вспыхивали, как фейерверки, и блики пятнами краски ложились на личины наблюдателей. Наркоманы собирались у круглосуточной аптеки на Пикадилли; в подземном мужском туалете тощий как скелет юноша смывал кровь со шприца. Рядом с Риджент-стрит сверкал Сохо, точно зал игровых автоматов. На Оксфорд-стрит манекены в дорогих платьях, с блестящими лысыми головами, жестикулировали в витринах сломанными запястьями.

Майлз понятия не имел, зачем и куда идет. Надеялся, что толпа отвлечет? Не потому ли вглядывался в лица прохожих все более и более отчаянно? Увиденное не обнадеживало. Женщины были совершенны, как трупы, мужчины излучали скрытую агрессию; некоторые были драконами и выдыхали дым.

Он прошел мимо девушки быстрее, чем успел среагировать. Задыхаясь, протиснулся сквозь толпу людей на углу Дин-стрит и бросился через улицу, вопреки светофору. За мгновение до того, как она поняла, что он обогнал ее и пристально смотрит, он увидел ее яркие, живые глаза, тонкую паутинку вен под ними, веснушки, усыпавшие переносицу, пульсирующую на шее жилку. Девушка была поразительно настоящей, и Майлз этому ужаснулся.

Затем она отступила в сторону, раздраженная, не понимающая, чего от нее хотят. Майлз потянулся, но не смог схватить ее за руку. Он должен был как-то ее остановить.

– Не надо! – крикнул он.

При этих словах она убежала. Он бросился за ней, но двое полицейских преградили ему путь. Возможно, они ничего не заметили, возможно, не стали бы его хватать, но было уже слишком поздно; она затерялась в толпе на Оксфорд-стрит. Он повернулся и побежал обратно в свой отель.

Едва добравшись до своего номера, Майлз начал писать. Голова была набита горячим пеплом. Он писал так быстро, что едва успевал осознать смысл слов. Сколько у него осталось времени? Дрожащую руку свело судорогой, непросохшие чернила размазывались.

Майлз добрался до середины предложения, когда, совершенно неожиданно, голова опустела. Он судорожно водил пером по странице, но спешка исчезла;

кошмар оставил его. Он лежал в темноте на безымянной кровати, надеясь, что ошибся.

Утром спустился в вестибюль так поздно, как только мог. С газетной страницы на него смотрело лицо девушки, которую он встретил на Оксфорд-стрит. На фотографии ее глаза были тусклыми и укоризненными, хотя, возможно, такими они казались только ему. Он сбежал наверх, не прочитав колонку. Он и так знал больше, чем могла бы рассказать газета.

В конце концов, Майлз вернулся домой, в Не-стон. Куда бы он ни пошел, ночные кошмары все равно настигали. Он сделался изгоем в окружающей реальности. Был сосредоточен на своей незаживающей душевной ране, постоянно ожидая, когда на него обрушится следующая волна ужасов.

На следующий день он сидел за письменным столом. Залитые солнцем дома напротив таращились, как пустые страницы. Мысль о том, чтобы что-то написать, вызывала мурашки по коже. Он пошел прогуляться, но ничего хорошего из этого не вышло: за болотами фабричные трубы измарали небо своим кашлем; стебли травы рассекали воздух, как бритвенные лезвия; птицы пикировали вопящими крылатыми ножами. Солнечный свет казался яростным и безжалостным, светило высасывало жизнь из пейзажа.

Казалось, не было никакой причины, по которой кошмары могли бы когда-нибудь прекратиться.

Либо ему придется описывать их, все глубже и глубже погружаясь, либо они станут реальностью. В любом случае, он находился в их власти; он ничего не мог поделать.

Но разве он не избегал правды? Шанс, упущенный на Оксфорд-стрит, не был совпадением. Возможно, он с самого начала мог вмешаться, если бы только знал. Какой бы ужасающей ни казалась ответственность, она, безусловно, была предпочтительнее беспомощности. Встреча на Оксфорд-стрит сделала всех жертв невыносимо похожими на людей.

Он сидел и ждал. По поверхности травы змеились бледные волны; в мареве они казались водой, просачивающейся из болота. Голова у Майлза словно съежилась, но это было всего лишь из-за нервозности и грозы, которая сгущалась в вышине. Когда, наконец, тучи разошлись, не пролившись, они оставили после себя сумеречный осадок, который потащился за Майлзом, когда он побрел домой.

Нет, дело не только в этом. Его кожа казалась грязной, оскверненной. Кошмары приближались. Он поспешил вывести машину из гаража, а затем, словно частный детектив, уселся на водительское сиденье. Стиснул руль. В голове кишели черви, роились мухи.

Нельзя зацикливаться на отвращении к самому себе. Надо помнить, что ночные кошмары исходят не от него, надо заставить разум осознать их, руководствоваться ими. От стыда он почувствовал себя покрытым горячим жиром. Когда, наконец, машина сорвалась с места, было ли это проявлением его желания сбежать? Куда ему свернуть на следующем перекрестке?

Как только знаки стали бессмысленными из-за того, что Майлз слишком долго смотрел на них, он понял, в какую сторону ехать. Интуиция ждала своего часа, чтобы взять верх, и теперь была настойчива. Он проехал по улицам без фонарей, где освещенные занавески вырезали прямоугольники из ночи, и погрузился в густую тьму.

Как выяснилось, он направлялся в Честер. Деревья у дороги напоминали гигантские пугала, размахивающие листвой, как лохмотьями. По небу ползли серые облака, похожие на личинок; он с трудом мог отличить их от тех, что ползали у него в голове, и отчаянно пытался очистить свой разум.

Римские стены Честера вырисовывались между деревянными зданиями, черно-белыми, как луна. Несколько пар рассматривали витрины, бродя по расположенным на уровне второго этажа галереям с перилами. На мосту, пересекавшем главную улицу, примостились часы, похожие на луноликую птицу. Майлз вспомнил день, когда гулял по берегу реки, лодки проплывали медленно, как облака, а духовой оркестр на маленькой эстраде играл «Подуй, южный ветер». Как новый кошмар мог случиться здесь?

Ошибки быть не могло, потому что чутье требовало поскорее ехать дальше. Он так мчался по безукоризненно чистым улицам, что чуть не пропустил полицейский участок. Синяя вывеска привлекла внимание. Именно туда он и должен направиться.

Каким-то образом он должен убедить их, что знает, где происходит преступление.

Он был в нескольких ярдах от полицейского участка, когда нога соскочила с педали газа. Машина содрогнулась и попыталась рвануться вперед, но бесполезно. Чем ближе он подъезжал к полицейскому участку, тем слабее становился инстинкт. Неужели это вызвано его нервозностью? Какой бы ни была причина, он не мог направить никого, кроме самого себя.

Как только Майлз свернул прочь от участка, им овладело нетерпение. Теперь оно стало мучительным. Интуиция требовала покинуть центр Честера и отправиться на улицы с домиками и магазинчиками, которые выглядели пыльными, как мебель, отправленная с глаз долой на чердак. Тротуары пустовали, если не считать мужчины в пальто до щиколоток, который проковылял мимо, прихрамывая, похожий на мешок с торчащей из него головой.

Майлз нажал на тормоз, когда машина проезжала мимо входа в переулок. Схватив ключи, захлопнул дверь и побежал в переулок, между двумя магазинами, чьи вывески выглядели древними и выцветшими, как фотографии викторианской эпохи. Стены переулка казались острыми осколками тьмы, из-за которых выглядывали узкие окна, но ему не нужно было видеть дорогу, чтобы знать, куда идти.

Майлз понял, что совершенно выдохся, и потому бежать ему удавалось лишь очень медленно – неприятный сюрприз. Его легкие как будто заполнились хлопьями ржавчины, а горло саднило. Он даже не бежал, а ковылял. В смятении чувств не сразу понял, что опоздал.

Он затормозил, насколько мог. Поскользнулся на неровных каменных плитах, вцепился в стену растопыренными пальцами. Едва прислушавшись, сразу об этом пожалел. Во тьме впереди раздавался непрерывный тихий крик, который как будто издавали несколько глоток. Но Майлз знал, что жертва только одна.

Вскоре он различил дальше в переулке нечто темное. На самом деле, очертания принадлежали двум людям: один лежал на каменных плитах, другой как раз встал, и что-то тускло поблескивало в его руке. Миг спустя второй незнакомец бросился бежать со всех ног, унося блестящий предмет, и эхо его шагов заметалось в узком проходе, как попавшая в западню птица.

Пронзительный вопль стих. Нечто темное застыло. Майлз вынудил себя шагнуть вперед и увидеть, что ему не удалось предотвратить. Едва это случилось, он попятился, подавив крик.

Он ничего не добился, лишь отложил перенос прочих ужасов на бумагу. Они стремительно размножались в его черепе, который по ощущениям должен был треснуть с минуты на минуту. Майлз ехал домой вслепую. Живые изгороди и ночь слились в темную массу, которая надвигалась на дорогу, смазывая ее края. Он мог разбиться, но ему не был дарован столь легкий выход из затруднительного положения, ибо кошмары гнали его обратно, за письменный стол.

Компанию ему составляли поскрипывающая по бумаге ручка и тихие нечленораздельные стоны, которые, как иногда осознавал Майлз, издавал он сам. На следующий день от щелчка почтового ящика он выронил ручку. Возможно, он бы иначе не смог заставить себя встать из-за стола.

В посылке был первый номер «Жути». «Надеюсь, вам понравится, – восторженно писал редактор. – Его уже запретили кое-где, и это подстегнуло продажи. Вы увидите, что мы подаем ваши истории как грядущие сенсации и с нетерпением ждем возможности их опубликовать». На обложке была уже знакомая Майлзу девушка, жертва истязаний, но содержание оказалось гораздо хуже. Он прочитал всего один абзац и разорвал глянцевые страницы в клочья.

Как мог кто-то получать удовольствие от такого чтения? Дома Нестона, облицованные галечной штукатуркой, невинно поблескивали за окном. Кто знает, что читают соседи за закрытыми дверями? Возможно, однажды кто-то из них будет упиваться его порнографическими ужасами, убеждая себя, что это всего лишь хоррор, а никакая не порнография; точно так же, как он сам себя убеждал, что теперь это все просто вымысел, не связанный с реальностью, и уж подавно не имеющий к нему никакого отношения – на то и псевдоним...

Дома Нестона глядели на него самодовольно и равнодушно; они были настолько уверены в своей невиновности, насколько он пытался казаться таковым. И внезапно Майлз понял, откуда берутся ночные кошмары.

Он не понимал, как это ему поможет. До мучительного творческого кризиса случалось, что история выплывала из подсознания и требовала, чтобы ее написали. Такие сюжеты были плодом его собственного воображения, и все же он не мог избавиться от них иначе, как перенеся на бумагу, – однако теперь его мучили кошмары, рожденные всем миром.

Неудивительно, что они были такими ужасными и становились все хуже. Если нечто, вытесненное в подсознание, неизбежно должно прорваться наружу в какой-то менее управляемой форме, насколько все усугублялось в случае коллективного бессознательного? Именно потому, что люди не могли смириться с преступлениями, отвергали их как совершенно бесчеловечные или попросту невообразимые, ужасы появлялись вновь в худшей форме и овладевали всеми, кем заблагорассудится. Он вспомнил свои размышления о том, что образ жизни в многоквартирных домах был как-то связан с убийством в Уэст-Дерби. Ну да, конечно. Все взаимосвязано.

И теперь вытесненное в глубины коллективного бессознательного сосредоточилось на нем. Не было никаких причин, по которым кошмары могли бы однажды оставить его в покое; напротив, они делались все более многочисленными и настойчивыми. Освобождался ли он от них, излагая в письменной форме, или это было еще одной формой отрицания?

Один все еще оставался в мозгу. Как будто в черепе образовался нарыв. Внезапно он понял, что ни при каких обстоятельствах не сумеет это записать. Неужели его воображение наконец-то иссякло? Он был бы рад, если бы больше ни единого слова не перешло от него на бумагу. Ему пришло в голову, что книга, которую он обсуждал с Хьюго, была просто еще одной формой отчуждения: зная, что речь идет о реальных людях, читатель убеждался, что они не такие, как он сам.

Майлз рухнул на стол. Он был тяжелым мешком из плоти, которая, казалось, покрылась коркой грязи. Ничто не шевелилось, кроме гноящегося кошмара в его сознании. Он знал, что если каким-то образом не избавится от этой дряни, она никуда не уйдет. Он дважды потерпел неудачу, пытаясь изменить реальность, но значит ли это, что у него вновь ничего не получится? Если он добьется успеха, сумеет ли изменить мир к лучшему?

Майлз был у входной двери, когда зазвонил телефон. Неужели Сьюзи? Если бы она знала, что творится у него в голове, она бы не захотела иметь с ним ничего общего. Он оставил телефон звонить в темном доме и бросился к своей машине.

Боль в черепе гнала его через темнеющие поля и деревни в Биркенхед, где ему как будто полегчало. Не то чтобы боль прошла совсем – сознание напоминало нарывающий зуб, – но больше она не могла его направлять. Что-то мешало ему достичь цели?

Голые улицы со складами, фабриками и террасными домами тянулись на многие мили, в кирпично-красных плоскостях слишком редко попадались окна. В час пик центр города почернел от толп, по туннелю Мерси лениво ползла бесконечная сегментированная змея из автомобилей. Майлз ехал рывками, вглядываясь в лица.

В конце концов он оставил машину на Гамильтон-сквер, над которой возвышались страховые конторы с коваными балконами, и побрел к докам. Лишь звук его шагов тревожил покой безлюдных улиц. Возможно, мучения пройдут до того, как он доберется туда, куда направлялся. Ему было все равно, что это значит.

Уже стемнело. Там, где оканчивались ряды домов, двери которых выходили на потрескавшиеся тротуары, он увидел пришвартованные корабли, сверкающие металлические дворцы. Под чугунной сеткой подвесных мостов на маслянистой воде плавали грязные отблески неонового света. Он спотыкался на старых рельсах. В пабах на углах улиц обретались докеры, и их угрюмый, бессловесный рев звучал угрожающе. Единственным голосом, который он услышал, оказался стон корабля где-то в Ирландском море.

В конце концов Майлз остановился, не имея ни малейшего представления, куда его занесло. Тротуар, по которому он шел, превратился в землю, на которой местами раскинулся щебень; пахло руинами. Дом без крыши стоял, как гнилой зуб, освещенный единственным уличным фонарем, ярким, словно молния. Улицы по-прежнему уводили куда-то с противоположной стороны тротуара, и, несмотря на боль, мешавшую думать, Майлз понял, что должен свернуть на ту, что была напротив.

Воцарилась тишина. Еще ничего не случилось. Затишье, казалось, дало ему короткую возможность сосредоточиться. Предположим, ему удастся предотвратить грядущие события? Подавление преступлений в форме идей только усугубляло их проявления – насколько хуже все может обернуться, если помешать самому преступнику?

Так или иначе, Майлз шагнул вперед. Что-то должно избавить его от страданий. На примыкающей улице он продолжил идти по ненадежному тротуару, потому что проезжая часть была вся изломана и представляла собой скопище кирпичей и грязи. Дома подступали, почти выталкивая его на дорогу. Там, где должны были зиять двери и окна, виднелись стены из нового кирпича. В дальнем конце улицы простиралась чернейшая тьма.

Добравшись туда, он понял, в чем дело. Стена высотой не менее десяти футов была возведена вплотную к последним домам. Взглянув вверх, он различил блеск битого стекла. Он был в тупике из стены и заколоченных домов, посреди запустения.

Внезапно – и как будто совершенно не к месту – он вспомнил, как много лет назад, готовясь к написанию романа, читал про Моисеев ритуал Дня искупления. О том, как козла отпущения, обремененного всеми грехами народа, изгоняли в пустыню. Очередного козла принесли в жертву. Образы смешались в его голове; он не мог уловить их смысла, а потом понял, почему в его сознании для них было так много места. Мучительный кошмар рассеивался.

И тотчас же он оцепенел, вперив взгляд в стену, потому что ужасно испугался при мысли о том, чтобы повернуться. Он понял, почему этот кошмар не мог воплотиться без него. На замурованной улице звучали приближающиеся шаги.

Когда он рискнул бросить взгляд через плечо, то увидел двоих. Их лица были скрыты в темноте, но в руках блестело что-то острое. Он пытался карабкаться вверх по стене, хотя легкие уже работали с трудом. Все было позади – бессонные ночи, яд в мозгу, кошмарная ответственность, – но он знал, что, хотя скоро не сможет кричать, потребуется гораздо больше времени, чтобы умереть.

Внизу

– Ну-ка, поторопитесь! – крикнул Стив, когда девушки гурьбой направились к лифту. – Последний на сегодня. Осторожно, двери закрываются.

Коллеги улыбались Элейн, проходя мимо ее стола, но улыбки означали разное: «Как это на тебя похоже, взять и усложнить всем нам жизнь»; «Видимо, тебя оставили после уроков»; «Такое чувство, что тебе нечем заняться»; «Вот это поворот, ты будешь с ним наедине». Ей было наплевать, что о ней подумают. Они-то, конечно, зарабатывали достаточно и без сверхурочного труда, поскольку безудержно транжирили деньги на косметику и новые тряпки.

Ей лишь хотелось, чтобы Стив не шутил про все подряд, включая лифты, один из которых полностью сломался – кабина ушла на дно шахты и простояла там весь день. Элейн радовалась, что не ехала там, хотя подвал, судя по всему, уже не был таким уж отвратительным местом. Как бы то ни было, уцелевший лифт избавил ее от всех, включая мистера Уильямса, представителя профсоюза, который упрямо пытался убедить Элейн не оставаться после окончания рабочего дня. Мистер Уильямс все еще не простил начальству временный переезд в это здание; возможно, он отыгрывался на ней. Что ж, теперь он ушел в ноябрьскую ночь и дождь.

С неба лило весь день. Склады за окном походили на тающий шоколад; река и каналы покрылись мутной рябью. Коттеджи и террасные дома – некоторые из них заброшенные – теснились на крутых холмах, уходящих в сторону закрытых шахт. Сквозь спутанные струйки воды на стекле редкие огоньки казались дрожащим пламенем свечей.

Она нашла приют вдали от всего этого, в длинном офисе, под которым было пять незанятых наземных этажей и два подвальных. Ряды картотечных шкафов, заполненных синими папками Государственной налоговой службы, делили помещение пополам; пахло пылью и старой бумагой. В дрожащем свете люминесцентной лампы торчащие из шкафов папки дремали, иной раз вздрагивая и просыпаясь. Сквозь запотевшее окно над неустанно ворчащим радиатором проглядывали смутные очертания того, что осталось от пожарной лестницы.

– Тебе не кажется, что тебя эксплуатируют? – спросил Стив.

Он слышал, как мистер Уильямс напоследок назвал Элейн оружием, которое работодатели используют для подрыва солидарности.

– Нет, разумеется. – Вот бы он позволил ей некоторое время посидеть в тишине... – Как-то жарковато.

– Да, перебор. – Стив встал и театральным жестом вытер лоб. – Пойду-ка я поговорю с мистером Таттлом.

Элейн сомневалась, что он найдет смотрителя – тот, без сомнения, где-то прятался с бутылкой дешевого рома. По крайней мере, мистер Таттл старался скрывать свое пьянство, в отличие от толстых надкушенных бутербродов, которые мог оставить где-нибудь на подоконнике, в комнате для перерывов на чаепитие и даже как-то раз на чьем-то столе.

Она рассеянно повернулась к окну за своим креслом и взглянула на обратный отсчет на табло в тамбуре возле лифтов. Стив уже в подвале. Буква П мигнула и засветилась ярче: он спустился на нижний подвальный этаж, чье существование не отражалось на табло и вообще должно было быть секретом для всех, кроме владельца ключа. Возможно, обнаружив запасы, которые там хранились, мистер Таттл и сделался таким небрежным с едой.

Она вдруг разозлилась. Если у человека, который построил это офисное здание, было так много денег, почему он не нашел им лучшего применения? Шестиэтажное строение казалось всего лишь маскировкой для нижнего подвального этажа, который должен был служить этому человеку бункером. Чего он боялся? Войны, революции, ядерной катастрофы? Все, что было известно, – это то, что на протяжении нескольких месяцев он тайком привозил сюда продовольствие, а потом его признали невменяемым. Он растратил прорву еды, просто оставил ее гнить внизу, и совершенно не подумал о людях, которым придется работать в офисах: в здании не построили нормальных лестниц, а пожарная развалилась, когда ее захотели покрасить... Элейн поняла, что рассуждает в точности как мистер Уильямс. От ее унылого мысленного ворчания не было никакого толка.

Отсчет на табло пошел в обратную сторону – цифры прирастали медленно, как будто их впервые в жизни складывал ребенок. В конце концов двери лифта открылись и из него вышел Стив, олицетворение итоговой суммы.

– Не нашел, – сообщил он. – Видимо, он где-то спрятался и совершает возлияния. Свет почти везде выключен, и это не упрощает поиски.

Да, похоже на одну из уловок мистера Таттла.

– Ты был на нижнем подвальном этаже? – спросила она. – Какой он?

– Огромный. Говорят, намного больше верхних. Там можно сыграть два футбольных матча одновременно. – Уж не преувеличивал ли Стив? Его лицо было бесстрастным, как у мима, не считая приподнятых бровей. – Когда навели порядок, большие двери оставили открытыми. Если бы там имелось хоть какое-то освещение, думаю, вид открывался бы на мили. Удивлен, что при строительстве не повредили канализационную систему.

– Вот уж не думала, что вонь могла быть и сильнее.

– Да, там действительно все еще попахивает. Хочешь взглянуть? Можем проехаться с тобой вниз... – Он подался вперед, словно собираясь подхватить ее на руки и унести. Элейн резко выпрямилась и уперлась подлокотниками кресла в стол.

– Нет уж, спасибо, – сказала она, хоть и ощутила, как внутри зарождается приятный трепет.

– А ты слышала, что случилось, пока убирали провизию? Если верить Таттлу, конечно.

Элейн не желала ничего слышать; на сегодня ей было достаточно упоминаний про мистера Таттла. Она принялась сосредоточенно листать документы в папке, и в конце концов Стив вернулся к своему столу в дальней части офиса.

Какое-то время Элейн удавалось сосредоточенно работать. Звуки офиса слились в непритязательную фоновую музыку: шелест бумаг, периодический свист ветра, жужжание дефектной лампы – как будто жук пытался выбраться из люминесцентной трубки. Она перекладывала папки на своем столе из одной стопки в другую. Вот человек, который обрадуется, потому что они должны ему денег. А вот этот – нет, поскольку сам им должен.

Мысли о еде одолевали не хуже жары в помещении. Не далее, как этим утром в комнате для чаепитий она обнаружила в мусорном ведре старый пакет с бутербродами мистера Таттла. Без сомнения, пакет никуда не делся, поскольку уборщики отказывались работать, пока в здании не будет безопасно. Она не могла перестать думать об этих бутербродах.

Впрочем, запах не мерещился. Когда она подняла глаза, сморщив нос, оказалось, что Стив сделал то же самое.

– Таттл, – проговорил он, скривившись.

Словно по сигналу этажом ниже послышалось какое-то движение. Кто-то возил мокрой тряпкой по линолеуму. Смотритель взялся за работу уборщицы? Скорее всего, пролил выпивку и пытался стереть улики.

– На этот раз я его достану, – пообещал Стив и побежал к лифту.

Наверное, он слишком шумел, потому что тихое влажное шарканье по полу прекратилось. Воздух казался густым от жары, пыли и запаха еды; когда Элейн закурила, сигаретный дым собрался над ней обличающей тучей. Она приоткрыла вентиляционное окошко, но легче не стало. Что ж, деваться некуда; Элейн открыла большое окно вблизи от того места, где должна была находиться пожарная лестница.

И почти пожалела об этом. В офис ворвался порыв дождя и залил лицо, пока она воевала со створкой. Казалось, окно вот-вот распахнется настежь, и ее вышвырнет наружу, прямиком в грозу. С трудом закрепив створку с помощью ветрового крючка, Элейн высунулась в ночь, чтобы дождь смыл запах.

В девяти футах под собой она увидела площадку пожарной лестницы на пятом этаже – скользкую железную решетку, по которой струился поток. Свисавшая с нее железная секция, готовая опуститься на следующую площадку, как будто болталась над глубокой ямой со стенами из воды, которые непрестанно рушились. Мысль о том, чтобы при необходимости спрыгнуть на платформу, заставила Элейн отшатнуться; она вообразила, как теряет равновесие и соскальзывает в пустоту.

Она уже собиралась закрыть окно, потому что стопка бумаг на ее столе зашелестела, как вдруг заметила какое-то движение на неосвещенном складе напротив, этажом ниже. Словно личинка копошилась в еде. Конечно, все дело в том, что Элейн смотрела в маленькие и темные складские окошки – в них отражалось что-то, находящееся в том же здании, что и она, вот почему оно выглядело таким огромным, раздутым и вместе с тем расплывчатым. Наверное, это был мистер Таттл, потому что в тот самый миг, когда отражение шевельнулось, она услышала шарканье внизу – кто-то двигался прочь от лифтов.

К тому времени, как Стив вернулся, она уже закрыла окно.

– Я так понимаю, не нашел? – Когда он нахмурился, Элейн прибавила: – Ну и ладно.

Может, Стиву показалось, что она за ним шпионит? Его лицо сразу стало непроницаемым. Вероятно, он обиделся из-за того, что Элейн сперва выведала о его поездке на лифте на нижний подвальный этаж, а теперь – о том, что его обвели вокруг пальца. Когда он сел за свой стол в дальнем конце офиса, между ними воцарилось укоризненное молчание.

– Чаю хочешь? – спросила Элейн, чтобы как-то смягчить ситуацию.

– Я приготовлю. По своему рецепту. – Он тут же вскочил и зашагал в переднюю часть офиса.

С чего вдруг Стив так взбодрился? Пять минут спустя, пролистывая чью-то личную жизнь, она спросила себя, не собирается ли он подкрасться к ней тайком и напугать; вдруг именно такую выходку он задумал, прикрываясь бесстрастной личиной. Когда она была маленькой, отец любил набрасываться из засады, чтобы дочь вскрикнула; он так делал до тех пор, пока у него получалось. Она резко обернулась, но Стив, распахнув двери неработающего лифта, смотрел в шахту и прислушивался. Наверное, хотел застать врасплох не ее, а мистера Таттла.

Чай был горячим, желтовато-коричневым; ничего особенного. Но почему в нем ощущалась слабая нотка застарелой вони? Ах да, Стив же не закрыл дверь комнаты рядом с тамбуром, той самой, где бутерброды мистера Таттла продолжали тихонько гнить в мусорке. Элейн поспешила к этой двери и захлопнула ее, другой рукой зажимая рот.

Повинуясь внезапному порыву, она подошла к дверям шахты лифта, у которой Стив стоял и прислушивался. Они открылись легко, словно занавески, и на миг Элейн покачнулась на краю пропасти. От шока у нее разыгралось воображение, но, конечно, здравый смысл подсказывал, что мистер Таттл вовсе не карабкается по тросу, словно толстая цирковая обезьяна-альбинос. Когда Элейн приоткрыла глаза и осторожно заглянула в сумеречный колодец, там вообще никого не было.

Стив наблюдал за ней, когда она вернулась к своему столу. Лицо у него было совершенно непроницаемое. Он что-то скрывал от нее – может, какой-то особый розыгрыш? Итак, момент настал: Стив собрался что-то сказать.

– Как поживает твой отец?

Элейн почувствовала себя участницей комедийного представления.

– О, веселее некуда! – выпалила она. – В библиотеку завезли новую партию книжек, напечатанных крупным шрифтом.

– За ним кто-нибудь присматривает?

– Иногда.

Гражданский дух местных жителей иссяк, когда владельцы горнодобывающих предприятий свернули деятельность, оставив район изрезанным шахтами, обремененным безработицей. Люди замкнулись в себе, страшась потерять то немногое, что еще оставалось.

– Просто удивительно, что ему удается самостоятельно заботиться о себе.

– Другого выхода нет. – Она начала злиться; Стив вел себя совсем как мистер Уильямс, напоминал о вещах, думать о которых не имело никакого смысла.

– Слушай, если хочешь свалить домой, я никому не скажу. Ты и так уже проделала больше работы, чем некоторые из наших коллег могли бы осилить за целый вечер.

Она сжала кулаки под столом, сдерживая ярость. Наверное, он сам задумал уйти пораньше, потому-то уговаривает ее. Несомненно, у Стива были свои проблемы – может, он как раз их и прятал под маской, – но он не должен подталкивать ее к нечестному поступку. А может, это проверка? Она так мало знала о нем.

– С отцом все в порядке, – проговорила она. – Если ему что-то понадобится, он всегда может постучать в стену.

Лицо Стива осталось бесстрастным, но глаза его выдали – в них отразилась досада. Пять минут спустя он уже высовывался из окна над пожарной лестницей, в то время как Элейн обеими руками прижимала к столу затрепетавшие бумаги. Он действительно ожидал, что его девушка, если проблема заключалась в ней, придет в такой вечер? Как это по-мужски – рассчитывать, что она подождет снаружи.

Хуже всего то, что Элейн чувствовала разочарование, что было абсурдно и приводило в ярость. Она прекрасно знала, что единственная причина, по которой он работал сегодня вечером, заключалась в том, что такова обязанность старших менеджеров. Боже милостивый, чего она ожидала от вечера наедине с этим мужчиной? Им обоим перевалило за сорок – они уже знали, чего хотят, и в его случае это должна быть девушка моложе Элейн. Она надеялась, что он и его подружка будут очень счастливы. Ее руки, лежавшие на папках, сжались в кулаки.

Когда Стив захлопнул окно, она увидела, что его лицо блестит. Конечно, это был не пот, а всего лишь дождь. Он поспешил прочь, не глядя на нее, и скрылся в лифте. Возможно, девушка ждала у входа, не в силах разбудить мистера Таттла, чтобы тот впустил ее. Элейн надеялась, что Стив не потащит подружку наверх. Она же будет отвлекать внимание. А Элейн осталась здесь, чтобы поработать.

И она больше не будет подыгрывать Стиву с его тупыми шутками. Она отказалась обернуться, когда услышала шорох у лифтов. Без сомнения, он вытаращился на нее через прозрачную перегородку тамбура, ожидая, что она обернется и вздрогнет. Или там стояла его подружка? Потянувшись за папкой, Элейн подумала, что лицо у нее бледное и очень толстое. Провалиться ей на месте, если она доставит этой бабе удовольствие, уделив ей внимание! Однако сосредоточиться на работе никак не получалось. Элейн бросила сердитый взгляд на тамбур. Там было пусто.

Еще минута, и она бы вышла из себя. Она догадывалась, где прячется Стив, один или вдвоем с подружкой: дверь, ведущая из тамбура в соседнюю комнату, была приоткрыта. Она снова повернулась к своему столу, решив продолжить работу, но пустынный офис ей этого не позволил: в каждом проходе между архивными шкафами кто-то притаился, жужжание неисправной лампы и орудийный грохот дождя скрывали тихий звук шагов. Это было уже совсем не смешно. Этот человек зашел слишком далеко.

Наконец Стив появился из тамбура, даже не пытаясь скрываться. Возможно, ему надоело валять дурака. Вероятно, он побывал на улице: лоб у него был мокрый, хоть и как будто не от дождя. Собирался ли он вернуться к работе, притворившись, что в комнате с офисным чайником никого? Нет, он, наверное, придумал новый розыгрыш, потому что начал ходить от шкафа к шкафу, заглядывая в архивные папки, запихивая их обратно на место. Неужели он пытался вызвать у нее такое же нетерпение, какое испытывал сам? Его быстрые резкие шаги, казалось, становились громче и действовали на нервы, как тиканье часов, когда она лежала без сна, боясь задремать – вдруг отцу понадобится помощь.

– Стив, ради всего святого, что случилось?

Он остановился, наполовину вытащив из шкафа какую-то папку. Он выглядел смущенным, словно не мог подобрать слова, как школьник, которого застукали за воровством. Она невольно пожалела его и упрекнула себя в предвзятости.

– Ты ведь только что спускался, чтобы найти мистера Таттла? – спросила она, чтобы разрядить обстановку.

Но смятение Стива лишь возросло.

– Вовсе нет. Я вообще не думаю, что он здесь. По-моему, он ушел несколько часов назад.

Зачем ему лгать? Они оба слышали смотрителя этажом ниже. Стив, однако, от своей идеи не отказался.

– На самом деле, – продолжил он, – я начинаю подозревать, что Таттл ускользает домой, как только здание пустеет.

Он говорил тихо, раздражая ее: неужели не хотел, чтобы услышала подружка?

– Но в здании есть кто-то еще, – прибавил Стив.

– О да, – ядовито согласилась Элейн. – Не сомневаюсь, что есть.

Почему он медлил, вместо того чтобы сказать правду? Он был еще хуже, чем ее отец в те моменты, когда копался в своих воспоминаниях.

Стив нахмурился, явно не понимая, многое ли ей известно.

– Кто бы это ни был, он замышляет что-то недоброе. Я расскажу тебе остальное, как только мы выйдем из здания. Мы не должны больше терять время.

Его попытки избежать правды забавляли и раздражали. Влага на его лбу вовсе не была дождем.

– Если кто-то замышляет что-то недоброе, – невинно сказала Элейн, – следует дождаться приезда полиции.

– Нет, мы вызовем полицию, как только выберемся отсюда. – Стив как будто говорил вслух первое, что пришло на ум. Интересно, как долго он сможет сохранять невозмутимое выражение лица? – Послушай, – продолжил Стив, сминая папку, – я объясню, почему Таттл не остается здесь на ночь. Уборщикам он, по-моему, тоже рассказал. Когда ребята вычищали нижний подвальный этаж, часть еды исчезла за ночь. Понимаешь, что это значит? Кто-то украл центнер порченого провианта. Ребятам было наплевать, они восприняли это как розыгрыш, и не было никаких признаков того, что в подвал проникли посторонние. Но, как говорит Таттл, это может означать, что кто бы это ни был, он оказался достаточно умен, чтобы замести следы. Конечно, я думал, что Таттл пьян или шутит, но теперь...

Его слова повисли в воздухе, как пыль. Элейн не решалась заговорить.

Как он смеет ожидать, что она проглотит такую чушь – неужели она похожа на дурочку, которая не понимает, в чем дело? Ее эмоции, должно быть, отразились на ее лице; она никогда раньше не слышала, чтобы он говорил таким ледяным тоном.

– Мы должны немедленно уйти.

– Это что, приказ? – спросила Элейн, чье лицо вспыхнуло.

– Да, приказ. Я гарантирую, что от его выполнения ты ничего не потеряешь. – В его голосе все отчетливей звучали повелительные нотки. – Вызову лифт, пока ты будешь надевать пальто.

Ослепленная гневом, Элейн направилась в гардеробную в противоположном от тамбура конце офиса. Когда она схватила свое пальто, вешалки шумно ударились друг о друга, издав визгливый, яростный звук, который в какой-то мере выразил ее чувства. Поскольку Стив был без пальто, ему предстояло промокнуть насквозь. Хотя это не доставило Элейн удовольствия, она не смогла сдержать улыбку.

В окна барабанил дождь. В пустынном офисе ее шаги звучали резко, нервно. Нет, она не была на взводе, просто рассердилась. Она шла между архивными шкафами, не глядя по сторонам, и уж подавно не посмотрела в закуток, откуда в ее сторону метнулось какое-то размытое пятно; это была всего лишь тень шкафа, рожденная светом несправной лампы.

Элейн ни разу не запнулась, пока не увидела тамбур, где Стива не оказалось.

Ушел без нее? Тайком увел свою подружку? Их не было в комнате рядом, открытой и пустой; перевернутый мусорный бак молчаливо свидетельствовал о чьем-то поспешном бегстве. Двери шахты сломанного лифта тоже оказались открыты. Должно быть, они распахнулись, когда Стив вызвал другой лифт. Все можно объяснить; у нее не было причин подозревать, что здесь какой-то подвох.

Но что-то было не так. Между двумя лифтовыми шахтами светилась кнопка. Это могло означать только одно: работающий лифт еще не ответил на вызов. Другого выхода из тамбура не было, но куда же тогда пропал Стив?

Элейн вынудила себя подойти к шахте сломанного лифта, просто чтобы убедиться в абсурдности своей догадки. Держась за края дверного проема, заглянула внутрь. Лифт стоял на нижнем подвальном этаже, где было очень темно. Сперва она смогла различить лишь то, что люк в крыше был открыт, хотя отверстие большей частью оказалось закрыто каким-то мешком. Могло ли что-нибудь, кроме мешка, так безвольно раскинуться? Да. Там лежал Стив: его остекленевшие глаза вылезли из орбит, рот был заткнут чем-то вроде оторванного куска теста – только вот у теста виднелись пальцы, включая большой.

Элейн почувствовала, что вот-вот упадет – возможно, в шахту. Нет-нет! Она попятилась в тамбур, уже не совсем уверенная, что за зрелище ей открылось. Стив погиб, надо выбраться из здания; она должна была выкинуть из головы все прочие мысли. Слава Богу, ей и не пришлось ни о чем думать, потому что прибыл работающий лифт. Не послышалось ли в заброшенной шахте шебаршение, хоровое чавканье, которое могло бы издать скопище младенцев? Ничто не заставило бы ее заглянуть туда вновь. Она сломя голову ринулась между открывающимися дверями в кромешную тьму.

На мгновение показалось, что она ступила в пустой колодец. Но под ногами был пол; наверное, в лифте перегорела лампочка. Как только двери за спиной захлопнулись, воцарился полнейший мрак.

Элейн принялась шарить по металлической стене в отчаянной попытке найти кнопки – открыть двери, впустить хоть немного света, – а потом взяла себя в руки. Что было хуже: быстро спуститься в темноте или оказаться запертой в одиночестве на шестом этаже? В любом случае, незачем страдать от темноты. Она торопливо полезла в сумочку за зажигалкой.

Безрезультатно щелкнула колесиком раз, другой, пока лифт полз к пятому этажу. Внезапный спазм в желудке вызвал не только шок; лифт вздрогнул и остановился. Она в отчаянии опять щелкнула колесиком. Огонек как раз вспыхнул, когда двери с грохотом открылись.

На пятом этаже света не было. За тамбуром она увидела окна необитаемого офиса, залитые дождем и испещренные пятнами света. Голый пол походил на ковер из тумана и теней, с узором из темных прямоугольных пятен с размытыми очертаниями. Никаких следов мистера Таттла или кого-то еще, кого Элейн слышала сверху. Двери закрывались, но это не успокоило: если лифт начинал барахлить, самое меньшее, что он мог сделать, – это останавливаться на каждом этаже.

Створки сомкнулись, и Элейн осталась наедине со своим крошечным огоньком. Смутные отблески пламени падали на стены, окрашивая сероватый металл в желтый цвет; крыша казалась парящей кляксой. Вот и вся польза от зажигалки – она лишь подчеркивала тесноту кабины. Элейн уставилась на дрожащие двери. Раздавались ли за ними еще какие-то звуки, кроме шума дождя?

Когда створки раздвинулись, она отступила на шаг. Четвертый этаж был точной копией пятого – голые полы, бесцветные в полумраке, окна, словно разбитые дождем, – но шарканье приближалось. Не блестел ли пол в тамбуре местами, как будто там остались чьи-то влажные следы? Двери заело, и Элейн принялась размахивать крошечным язычком пламени, как будто это могло ее защитить, а затем они с неохотой закрылись, и лифт кое-как двинулся вниз.

Элейн не успела вздохнуть с облегчением, – если она вообще собиралась это сделать, – как вдруг наверху раздался звук открывающихся дверей тамбура. Мгновение спустя лифт содрогнулся. Что-то тяжелое плюхнулось на его крышу.

И мгновенно, с потрясением, от которого внутренности едва не вывернулись наизнанку, Элейн осознала то, что, вероятно, подспудно понимала уже достаточно давно: Стив не пытался ее испугать – точнее, он пытался ее не испугать. Она не слышала ни мистера Таттла на пятом этаже, ни воображаемой подружки Стива. То, что она слышала, теперь находилось наверху и тихонько возилось с люком.

Оно не могло пробраться внутрь. Она слышала, что у него не получается – по крайней мере, не получилось раньше, чем лифт добрался до третьего этажа... боже, хоть бы он ускорился! Тогда Элейн смогла бы добежать до пожарной лестницы, которая была повреждена только на шестом. Она теперь соображала быстрее, почти впала в транс, который вознес над страхом, позволяя осознавать лишь четкий план, который, впрочем, оказался бесполезен.

На третьем этаже, едва двери начали открываться, лифт продолжил движение вниз без остановки. То ли тяжесть на крыше, то ли возня чего-то невидимого на кабине вынудили его спускаться дальше. Когда створки приоткрылись, показав кирпичную стену шахты, и опять захлопнулись, люк с лязгом распахнулся, и отросток, смутно напоминающий руку, потянулся к Элейн.

Он был здоровенным. Он бы поглотил ее лицо, если бы сумел схватить. Цвета старого теста, вздувшийся, словно от гниения; участки плоти выглядели разодранными, но сочились не кровью, а чем-то серым. Она зажала левой ладонью рот, который неудержимо подергивался, и ткнула зажигалкой в шарящие распухшие пальцы.

Те зашипели в пламени и отпрянули, извиваясь. На них выступили белесые капли. В каком-то смысле хуже всего было то, что тварь не закричала. Лапа исчезла в люке, оцарапавшись о край, и в кабину заглянула морда: огромная и расплывчатая, с глазами, похожими на комки теста. Элейн почувствовала прилив истерического веселья, когда конечность скрылась из вида, но подавила его, поскольку причин торжествовать не было. Стычка отвлекла ее от движения лифта, который достиг дна шахты.

Стоило ли воевать с дверями, пытаясь помешать им открыться? Было уже слишком поздно. Они медленно раздвинулись – открылись полностью – и Элейн увидела нижний подвальный этаж.

По крайней мере, узрела тьму, которую не мог рассеять огонек зажигалки. Элейн показалось, что впереди громадный дверной проем, тьма за которым, по всем прикидкам, могла простираться на сотни ярдов; разверзшаяся дыра напоминала вход то ли в канализацию, то ли в шахту. Вонь испорченного провианта была невыносимой, фрагменты тьмы копошились и выглядели раздувшимися. Когда Элейн услышала цокот и к ней метнулся смутный силуэт, это оказалась большая крыса.

Грызун сам по себе казался отвратительным, но он не должен был отвлечь ее от твари, сидевшей на крыше лифта. Оказалось, что у крысы на это нет ни единого шанса. Когда зверюшка, приблизившись к Элейн на несколько ярдов, сиганула прочь от света зажигалки, раздался вязкий шелест, а потом крысу захлестнула белесая волна, похожая на пену на поверхности сточных вод. Элейн попятилась, уперлась в стену лифта. Она по-прежнему видела слишком многое, но разве могла погасить зажигалку, собственными руками запереть ловушку тьмы?

Ибо волна состояла из тучных тел, которые карабкались друг на друга, пытаясь схватить загнанную крысу. Та рвала пухлые руки, выдирала куски плоти, похожей на тесто, но твари ничего не замечали. На одутловатых рожах открывались огромные беззубые пасти, впалые, как рты маразматиков, громко и жадно всасывали воздух. Три раздутые башки низринулись на крысу, и ее громкий визг перекрыл чавканье.

Затем другие твари, карабкавшиеся по телам своих товарищей из темноты, повернулись к ней. Большие влажные ноздри то расширялись, то исчезали на безносых мордах. Видели ли они ее свет своими крошечными глазами или обоняли ее ужас? Возможно, здесь, внизу, они ели только мягкое гнилье, но быстро учились. Ими двигал лишь безжалостный, всепоглощающий голод.

Они, толкаясь, поползли к лифту. Однажды в лихорадочном бреду Элейн показалось, что все звуки доходят до нее сквозь войлок, но этот надвигающийся шелест был гораздо хуже. Она попыталась одновременно отступить и нажать кнопку на панели, но без толку; двери отказывались закрываться. Монстры, чья плоть напоминала то ли тесто, то ли сырой говяжий рубец, вот-вот должны были навалиться и задушить ее, погасить огонек зажигалки, а потом сожрать свою жертву во тьме. Тот, что сидел на крыше лифта, протискивался между его стеной и шахтой, чтобы присоединиться к ним.

Возможно, его движение разгрузило лифт или переключило какое-то соединение, потому что двери без предупреждения начали закрываться. Опухшие руки заколотили по ним, мягкие пальцы, похожие на личинок, пытались протиснуться между ними, но лифт уже поднимался вверх. Господи, а если он пойдет на шестой этаж? Элейн отыскала кнопку первого, хотя та в свете огонька зажигалки прыгала туда-сюда, и кабина замедлила ход. Сквозь щель между дверями, за стеклянными панелями центрального входа, словно солнце светил уличный фонарь.

Двери лифта приоткрылись, и в щели показалась одутловатая рожа с выпученными белесыми слепыми глазами и алчущим ртом, огромным, как кулак. Элейн потребовалось мгновение, похожее на затяжной кошмарный сон, чтобы понять, что его зажало между лифтом и стеной шахты, потому что, когда створки с трудом продолжили раздвигаться, лицо начало рваться на части. Элейн с воплем толкнула двери в стороны до упора, разорвав тело пополам. Выбежав из кабины, она услышала, как что-то с шумом рухнуло на дно шахты, где тотчас же раздался торопливый шелест... Но Элейн уже мчалась вслепую под проливным дождем к уходящему вверх лабиринту неосвещенных улиц, к своему отцу у камина с его тихим, уязвленным требованием поведать обо всем, что с ней сегодня случилось.

Открытка

Дороти Харрис шагнула с тротуара в свою прихожую. Когда она, кряхтя, наклонилась, чтобы поднять конверты, входная дверь распахнулась настежь, словно рот человека, который не в силах подавить зевок. Дороти с трудом ее закрыла – надо попросить Саймона разобраться, но, конечно, не в преддверии Рождества, – а потом начала просматривать открытки.

Вот Рождественский дед, а вот еще один, но успевший посидеть на диете. Вот малиновка, похожая на розовое яблоко с клювом, а вот конверт, надписанный неровным почерком. Может, от детей Саймона и Марджери?

Внутри оказалась открытка с церковью на холме. Он был заснеженным и пустым, не считая чернильного пятна. Отправитель не подписался, но подправил напечатанный текст, и вместо «Счастливого Рождества и благополучного Нового года» получилось «Несчастливого Рождества и неблагополучного Нового года». Дороти дрожащими руками снова перевернула картонку лицевой стороной. Чернильное пятно оказалось смазанным нарисованным крестом – точнее, могилой.

Имя на конверте расплылось, но адрес точно был ее. Внезапно дом – кухня, гостиная, две спальни, на стенах которых были аккуратно развешены ее воспоминания, – показался слишком большим и сумеречным. Не отходя от входной двери, Дороти позвонила Марджери.

– Это ты, бабуля? – ответила та, прикрикнув на расшумевшихся детей. – Приходи, как только захочешь, мамочка.

Ларк-лейн была пустынна. В дверях магазина стояла непроданная рождественская елка, из полицейского участка выглядывала горгулья. Как только Марджери переехала, близость стражей порядка стала успокаивать – не то чтобы Дороти нервничала, как некоторые старики в последнее время, – но теперь полицейский участок стал всего-навсего общественным центром.

Атмосфера в автобусе уже напоминала паб. На пароме она нашла место на палубе, хотя скамейка на вид и на ощупь больше походила на черный лед. В Мерси плавали огни, словно рыбы, чайки снежинками падали с мутного неба. Какой-то белый предмет зацепился за поручень, но, конечно, это была всего лишь еще одна чайка. Тем не менее, Дороти обрадовалась, когда Саймон встретил ее в Вудсайде на машине.

Как только детей уложили спать, чтобы Рождественский дед смог приступить к работе, Дороти достала открытку. На ощупь та казалась влажной, почти склизкой, хотя раньше такой не была. Саймон подметил деталь, которую она упустила: штемпель на марке.

– В том году мы там даже не жили, – сказала Марджери. – Кто бы мог подумать, что открытку доставят шестьдесят лет спустя.

– Проделки Рождественского духа.

– Лучше бы он так не утруждался, – сказала Марджери.

Но ее мать успокоилась; настоящий адресат, похоже, умер много лет назад. Она перевела разговор на старые времена, на отца Марджери. Позже смотрела из окна своей спальни на дома Бебингтона, спящие парами. По коридору крался мужчина, но это был всего лишь Саймон, нагруженный подарками.

Утром дом наполнился радостными криками, сверкающими новыми игрушками, шарами из оберточной бумаги величиной с кочан капусты. После ужина взрослые, наевшись индейки и пудинга, развалились в креслах. Когда Саймон вез ее домой вечером, Дороти заметила, что непроданная рождественская елка стоит на прежнем месте – тощий блестящий силуэт в дверном проеме магазина. Как только Саймон уехал, Дороти поймала себя на том, что думает о неприятной открытке. Она разорвала ее на мелкие кусочки и решительно отправилась спать.

26 декабря, День подарков, был для нее самым напряженным временем: она готовила рождественский ужин дубль два, следила за тем, чтобы в доме все было безупречно, и прятала маленькие сюрпризы, чтобы дети могли их искать. Ей хотелось бы видеться с ними почаще, но у них и их родителей была своя жизнь.

Жучок полз по елочному шарику. Дороти потянулась раздавить насекомое, но не обнаружила его ни на игрушке, ни на полу. Может, увидела отражение какого-то худого человека за окном? Сейчас там не было ни души.

Ей больше всего нравился дом, когда он наполнялся смехом, и скоро это должно было повториться. «Мы наймем няню, – пообещала Марджери, – и в канун Нового года станем твоими первыми гостями». Это уже вошло в привычку, когда дочь еще жила в родном доме: она ждала снаружи до полуночи и окончания Старого года, чтобы в Новом стать первой, кто переступит мамин порог. От таких мыслей Дороти вспомнила, что нужно угостить детей сладостями в честь праздника. Все как будто шло хорошо, пока они не направились к выходу.

– Бабушка, кто-то оставил тебе подарок! – объявила маленькая Дениз.

Затем она вскрикнула и уронила пакет. Возможно, ветер вырвал его из рук. «Подарок», выглядевший мокрым и заплесневелым, ударился о бордюр и лопнул. Неужели его содержимое действительно бросилось врассыпную и скрылось во тьме? Несомненно, это все ветер, унесший картонку и обертку куда-то вдаль.

Кто-то просто использовал ее крыльцо в качестве мусорного бака, только и всего. Дороти лежала в постели, прислушиваясь к ветру, который шумел за стеной без окон, обращенной в сторону переулка. Ей все время казалось, что она на пароме и пятится от перил, забывая, что позади точно такие же перила. Собственная нервозность раздражала – не хотелось становиться старой каргой, – и потому на следующий день она отправилась погулять на набережную Оттерспул.

Чайки и самолеты проплывали над Мерси, где не было ничего, кроме буйков. На дальнем берегу, у подножия огромного фриза из облаков, виднелись крошечные городки и столбики фабричных труб. Солнечный свет проникал в Биркенхед и Уолласи, окрашивая в яркие цвета микроскопические улочки; поблескивали крапинки окон. Дороти все это не нравилось, плеск воды у набережной пробуждал паранойю: казалось, ее кто-то преследовал. Хуже того, она не смогла заставить себя подойти к перилам и убедиться, что там никого нет.

Ну в самом деле, что за безобразие. Одна дурацкая открытка – и собственный дом стал поводом для беспокойства. Ей казалось, что сквозь рождественские песенки по радио прорывается какой-то голос, подпевающий невнятно и фальшиво. На следующий день она понесла стирку на Ларк-лейн не потому что так было нужно, а чтобы хоть как-то отвлечься.

Прачечная самообслуживания «Вестингауз» была пуста. «000», – сообщали стиральные машины с незагруженными барабанами. Там были только Дороти, ее кружащаяся, как танцующий дервиш, одежда и черный пластиковый пакет почти в человеческий рост. Понятия не имея, что за содержимое заставляет его так бугриться, Дороти не удивилась, что пакет бросили: он подтекал и пованивал стоячей водой. Пластик чуть дрогнул – наверное, из-за сквозняка. Тем не менее, если бы у Дороти была возможность выключить машину раньше времени, она бы сбежала.

Она внушала себе, что не имеет права сделаться неврастеничкой. Ей же еще друзей надо навестить. На следующий день отправилась к подруге, чья квартира выходила окнами на парк Уэйвертри. Они хорошо провели время – чем сильнее лило снаружи, тем вкуснее казались пироги с мясом, и беседа текла весело, словно журчащий виски, – но Дороти то и дело поглядывала на худощавый силуэт в парке: кто-то стоял под деревьями, невзирая на грозу. Наверное, потоки дождевой воды на оконном стекле искажали увиденное, потому что кожа незнакомца казалась того же цвета, что тело улитки.

В конце концов 68-й автобус, петляющий, как монолог пьяницы, доставил ее домой в Эгберт. Ей померещилось, что мужчина в парке выглядел так, будто его одежда и тело слились в единую сероватую массу. Завтра Дороти собиралась повести внуков на прогулку, рассчитывая, что это прочистит ей мозги.

Она отвела их в аквариум. Там плавали пираньи с каменными мордами, их бока поблескивали, как усыпанные блестками рождественские открытки. Жабы напоминали пузырящиеся комки смолы. Сновали туда-сюда светящиеся рыбки и какие-то существа, похожие на полосатые леденцы с плавниками. Не треснул ли один из резервуаров? Попахивало стоячей водой.

В музее все пряталось под стеклом: сморщенные головы, похожие на сшитые вручную кожаные сумочки, мастерская часовщика; за окнами проезжали автобусы, словно это были не окна, а экраны, на которых показывали немое кино. Вот трущобная улица, увешанная фотографиями, запечатлевшими отчаяние, вымощенная настоящим плитняком, освещенная уличными фонарями на кронштейнах. Дороти замерла между решеткой и питьевым фонтанчиком; со всех сторон ее окружали какие-то сумеречные закоулки и тупики, она как будто очутилась в ловушке, из которой не было выхода. Почему ее преследовал запах стоячей воды? Серые, несчастные лица, будто сплюснутые между предметным и покровным стеклом образцы, глядели со стен.

– Давайте быстрее, – сказала Дороти, делая вид, что обстановка заставляет нервничать только ее внуков.

Она обрадовалась, что на Черч-стрит было полно народу, хотя дети то и дело выпускали руки бабушки. Но запах стоячей воды по-прежнему ощущался, и однажды, попытавшись схватить маленькую Дениз за руку, она сжала чью-то чужую ладонь, на ощупь мягкую и влажную. От волнения показалось, что пальцы проткнули плоть.

Ночью Дороти снилось, что она снова в аквариуме, причем взаперти. Если не считать свечения резервуаров, в узком помещении царила гнетущая тьма. В ближайшем стеклянном узилище из водорослей выплыла большая мертвая рыба. Потом Дороти сама оказалась в резервуаре, скребла ногтями по стеклу, а рыба превратилась в руку цвета улитки, которая прильнула к ее собственной руке, как губка. Дороти проснулась от собственного крика, который эхом отозвался в пустом доме.

По крайней мере, наступил канун Нового года. После сегодняшнего вечера она могла перестать беспокоиться. Почему она так решила? От подобных мыслей Дороти лишь еще сильнее разнервничалась. Даже когда Марджери позвонила и подтвердила, что они в первую очередь зайдут в гости к бабуле, это напомнило Дороти о том, сколько часов она будет предоставлена самой себе. По мере того, как ночь проникала в дом, росло ощущение опустошенности.

От стука в дверь Дороти вздрогнула, но это оказались всего лишь соседи, супруги Харви, приглашавшие ее на херес и сэндвичи. Пока Дороти пряталась от внезапно разразившейся грозы, мистер Харви воевал с входной дверью, просунув одну руку в щель почтового ящика; в конце концов щелкнул замок.

Выпив несколько порций хереса, Дороти вспомнила один старый разговор.

– У леди, которая жила в моем доме раньше, не было проблем с сыном?

– У него были проблемы с головой. Он стал таким агрессивным, что кидался на всех подряд, даже на незнакомцев. Она так его боялась, что однажды в канун Нового года не пустила домой. Говорят, он бросился в реку, но тело так и не нашли.

Дороти пожалела, что спросила об этом. Она подумала о теле, гниющем в глубине. Ей нужно вернуться к себе – вдруг Саймон и Марджери приедут. Если что, всегда можно позвать соседей.

От выпитого хереса ее клонило в сон. Только тиканье часов, отсекавших секунды от монолита времени, не давало уснуть. Двадцать минут двенадцатого. Плеск воды в водосточных желобах походил на чьи-то шаги по лужам за окном. Дороти никогда прежде не замечала, что в доме пахнет рекой. Она жалела, что не задержалась у Харви, ведь и там услышала бы шум от машины Саймона.

Без двадцати двенадцать. Они, конечно же, не стали бы ждать до полуночи. Она включила радио, чтобы не было так одиноко. Ведущий смешил людей; какой-то мужчина хохотал так, словно у него был полный рот воды. Может, пьяный прохожий? Звук шел не из эфира. Хватит мрачных мыслей; ох, она не достала бокалы для хереса; ну вот и повод чем-то заняться, отвлечься от невыносимо размеренного тиканья часов, от приглушенного радио, от пустоты, рождавшей собственные звуки...

Хотя стук показался невероятно громким, Дороти не вздрогнула. Наконец-то они приехали, хотя она не услышала машину. Наступил Новый год. Она побежала и уже была у входной двери, когда пронзительно зазвонил телефон. Неимоверно растерянная Дороти сперва распахнула дверь, а потом сняла трубку.

Снаружи никого не было – только отдаленные радостные крики, колокольчики и дуделки, – а в трубке послышался голос Марджери.

– Мы задерживаемся, мамуля. В туннеле авария. Приедем, как только сможем.

Но что это был за звук? Наверное, какой-то пьянчуга плелся мимо ее дома и с грохотом постучался в окно. Пусть убирается, иначе она позовет мистера Харви, чтобы разобрался. Продолжая стоять в дверях, Дороти увидела некий предмет, лежавший на ступеньке.

Боже милостивый, крыса? Нет, просто ботинок, такой старый, что, казалось, плесень заполнила его до краев. Нет, не плесень, а просто старый прогнивший носок. В носке что-то было – что-то, пахнущее стоячей водой и хуже, чем водой. Она наклонилась, чтобы присмотреться, а потом ринулась закрывать дверь, тщетно воюя с защелкой, и у нее перехватило дыхание, так что не было сил вскрикнуть. Первый гость в новом году стоял у порога – и вслед за стопой ^[25], целеустремленно ковыляя вдоль стены, скользя по ней полусгнившими руками, приближалось остальное тело.

Примерка

Наверное, я сотни раз проходил мимо этой тропы, прежде чем заметил ее. Направляясь в Кесвик, всегда смотрел на далекие возвышенности, казавшиеся замшелыми из-за полей, лесов и зарослей дрока. В пасмурные дни по холмам пробегали тени; силуэты, взбиравшиеся на горные хребты, выглядели так, словно могли упереться одной рукой в облака. В ясную погоду я восхищался изобилием оттенков зеленого и желтого, которые казались отдельным спектром, и не замечал ничего другого.

Но сегодня небо хмурилось. Пейзаж казался присыпанным пылью, словно из-под колес грузовиков, которые портили дорожное покрытие. Я мог бы остаться дома, но тетя Наоми устроила примерочный день; при виде людей, которые, словно неопытные манекенщицы, крутились перед зеркалом в полный рост, мне становилось не по себе. Я изучил Кесвик вдоль и поперек – мини-гольф, прогулки на лодках по озеру или пешком вокруг него, узкие улочки, забитые машинами и людьми с тяжелыми рюкзаками за спиной, – а тащиться в горы мне не хотелось, даже ради возможности поглядеть на воду с высоты.

Если бы я не смотрел себе под ноги, то пропустил бы тропу. Начинаясь за просветом в живой изгороди примерно в миле от Кесвика, она уводила в сторону от дороги, через поле, заросшее травой и дикими цветами. Уединенные места влекли меня, и я протиснулся в дыру, где с трудом поместилась бы овца.

Едва ступив на тропу, я почувствовал ветерок. Он меня воодушевил: от шума проезжающих грузовиков я наполовину оглох, из-за поблекшего света и стоявшей над дорогой пыли чувствовал себя грязным. Хотя трава была по пояс, я решительно зашагал вперед.

Трава размывала изгибы тропы, но мне удалось проследить ее траекторию до дальнего края поля, а потом я обнаружил, что там она полностью исчезла. Я огляделся, ослепленный полыхающей зеленью. Незримые кузнечики стрекотали с регулярностью звонящих телефонов. В конце концов я добрался до угла поля, где оно соприкасалось с двумя другими. Здесь тропинка, ставшая почти незаметной, ныряла сквозь живую изгородь. Может, ее намеренно сделали такой трудной?

За изгородью она проходила рядом с прудом, чья поверхность зеленела, словно поле; я поскользнулся на краю. Стрекоза с крыльями, похожими на облатки из витражного стекла, зависла над водой. Ветерок понукал меня идти дальше, пока я не добрался до места, которое счел краем поля, но это оказалась впадина глубиной около пятнадцати футов.

Это был не овраг, хотя на каменистом дне виднелась темная расщелина, окруженная зарослями травы. Склоны низины заросли дроком; он скрывал темно-зеленый холмик на дальней стороне. Если бы меня не подгонял ветерок, я бы не подошел достаточно близко и не понял, что на самом деле это небольшой сельский дом.

Он был едва ли больше комнаты. Мох размыл его очертания, он почти сливался со склоном впадины; невозможно было сказать, где заканчивается крыша и начинаются стены. Наконец я рассмотрел окно, и мне не терпелось заглянуть внутрь. Ветерок, ласковый и успокаивающий, вел меня вперед, и я нашел тропу, что вела к домику.

Я как раз спустился по склону низины, когда ветер стал холодным. Может, из-за сырости, бьющей вверх из расщелины в земле? Она была уже, чем я решил поначалу, и, должно быть, именно поэтому я внезапно оказался гораздо ближе к домику – достаточно близко, чтобы понять, что он, похоже, разлагается под воздействием мха; возможно, именно этот запах я и ощутил. В окне маячило что-то светлое, бледное, как болотный газ; это было чье-то лицо.

Домик оказался обитаемым, я вторгся на чужую территорию. Я ринулся прочь из низины, поскальзываясь на тропе, а ветер прижимался ко мне, как огромная мягкая подушка, мешая двигаться вперед. Цепляясь за дрок, я наконец-то выбрался на ровную землю. Меня никто не преследовал, и, пробегая мимо пруда, расщелину в земле я уже не видел.

Я не рассказал тете о случившемся. Хотя она настаивала, чтобы я называл ее Наоми, и разрешала ложиться спать гораздо позже, чем родители, я чувствовал, что она может этого не одобрить. Не хотел, чтобы она думала, будто я все еще ребенок. Если бы я не перестал копаться в себе, то, возможно, пришел бы к выводу, что инцидент не заслуживал таких угрызений совести; в конце концов, я же ничего плохого не сделал.

Вскоре она сама затронула эту тему. Однажды вечером мы сидели, продолжая потягивать вино, которое пили за ужином, – еще одна вещь, которую мои родители осудили бы, узнав о ней. Расслабившись во хмелю, я сказал:

– Ужин был вкусный.

К моему внезапному смятению, которое я замаскировал смехом, мой голос понизился на октаву.

– Ты взрослеешь. – Как будто вспомнив о чем-то, Наоми прибавила: – А давай проверим, что ты скажешь вот об этом.

Она достала из ящика два серых платьица, слишком элегантного покроя для школьной формы. Одна из клиенток принесла их для переделки; две ее маленькие дочери, прижавшись друг к другу, хихикали надо мной. Тетя Наоми протянула мне платья.

– Посмотри на них повнимательнее.

Держа вещицы в руках, я ощутил беспокойство. Они упали мне на колени, раздражая своей миниатюрностью. В ткань были вплетены нити другого оттенка серого. Почему-то мне не хотелось к ним прикасаться.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – сказала тетя. – Это из-за ткани.

– А что с ней не так?

– Светло-серые нити... я думаю, это волосы.

Я поспешно вернул платья, держа их за плечики двумя пальцами.

– Их сшила старая Фанни Кейв, – продолжила тетя, как будто это все объясняло.

– Кто такая Фанни Кейв?

– Возможно, просто старуха, у которой не все в порядке с головой. Я бы не стала доверять некоторым историям, которые о ней слышала. Учти, ей самой я бы доверяла и того меньше.

Должно быть, я выглядел заинтригованным, потому что она прибавила:

– Она просто неприятная старушенция, Питер. Послушай моего совета и держись от нее подальше.

– Я не смогу держаться подальше, если не узнаю, где она живет, – лукаво заметил я.

– В яме в земле возле пруда, так мне сказали. С дороги не разглядеть, так что и не пытайся.

Тетя приняла мою внезапную нервозность за согласие.

– Лучше бы миссис Гибсон не брала эти платья, – задумчиво прибавила она. – По ее словам, не смогла отказаться, раз уж Фанни Кейв так расстаралась. А еще она сказала, что девочки чувствовали себя в них неуютно. Я ей объясню, что материал вреден для их кожи.

Мне бы хотелось, чтобы у меня было больше времени решить, признаваться ли в том, что я был у жилища Фанни Кейв. И все же я чувствовал себя слишком виноватым, чтобы поднимать эту тему или даже проявлять излишний интерес к старухе. Два дня спустя представился шанс увидеть ее собственными глазами.

Я слонялся по дому, стараясь не попадаться на глаза тете. Внизу не было места, где я чувствовал бы себя комфортно; ее швейная машинка стрекотала в столовой, у стола, на котором были разложены выкройки; манекены замерли в гостиной, как будто ждали, принарядят их или снабдят конечностями. Из окна своей спальни я наблюдал, как дождь превращает поля в грязь, а холмы – в туманные очертания. Я обрадовался, когда в дверь позвонили; хоть какое-то развлечение.

Как только я открыл дверь, в прихожую ворвалась пожилая женщина. Я подумал, что незнакомке не терпится укрыться от дождя, ведь на ней было только серое платье. Отдельные его части блестели от влаги – или это были узоры, какие-то символы, исполненные в другом оттенке серого? Я поймал себя на том, что рассматриваю их, прищурившись, а затем поднял глаза на ее лицо.

Она была выше шести футов ростом. Ее седые волосы ниспадали до талии. Похоже, от них пахло землей; да и не только от них. У нее было слишком маленькое для такого тела личико, а кожа казалась дубленой. Когда она наклонилась, разглядывая меня сквозь седые космы, словно я был товаром на прилавке, мне представился выглядывающий из норы грызун.

Старуха направилась в столовую.

– Ты про меня болтаешь всякое. Говоришь людям, чтобы они не носили мои вещи.

– Уверена, вам никто ничего подобного не рассказывал, – заявила моя тетя.

– А никому и не надо. – Голос старухи звучал сухо и хрипло, как будто она не привыкла разговаривать с людьми. – Я сама чую, когда кто-то сует нос в мои дела.

Как же она поместилась в том крошечном доме? Я стоял в холле, размышляя, нужна ли тете помощь и хватит ли у меня смелости ее оказать. Но тон старухи теперь был скорее раздраженным, чем угрожающим.

– Я старею. Иногда мне нужно, чтобы кто-то за мной присматривал. У меня нет собственных детей.

– Но чужие дети не станут вашими, если дарить им одежду.

Через дверной проем я увидел, что взгляд старухи сделался испепеляющим, словно догадка тети была верна.

– Не суй нос в мои дела, и тогда я не стану совать нос в твои, – сказала Фанни Кейв и удалилась. Наверное, от ее резких движений возник сквознячок, которым выкройки сдуло со стола, и некоторые угодили в камин.

Остаток дня я чувствовал себя не в своей тарелке и почти обрадовался, что завтра возвращаюсь домой. С возвышенностей неторопливо спускались тучи; под пасмурным небом дом объяли колышущиеся завесы дождя. Серость просочилась в комнаты. Когда к этому прибавился стойкий запах земли, я почувствовал себя погребенным заживо.

Я бродил по дому, как зверь в клетке. Однажды, меня занесло в гостиную, и мне показалось, что в полумраке ждали двое, протянув руки, чтобы схватить. Это были манекены, и рукава надетых на них платьев безвольно свисали; я понятия не имел, с чего вдруг мне такое померещилось.

За ужином болтала в основном тетя. Я все время представлял себе Фанни Кейв в домике, поджавшую длинные конечности, как паук в засаде. Наверное, ее жилище было просторнее, чем казалось со стороны, но все равно выходило, что обитала она под землей – а если учесть погоду, в грязи.

После ужина мы решили поиграть в карты. Когда я начал сонно клевать носом, тетя продолжила игру, хотя и знала, что утром мне предстоит долгая поездка в автобусе; возможно, она нуждалась в компании. К тому времени, когда я лег спать, дождь прекратился; на небе сияла луна, похожая на головку сыра и окруженная гало. Раздеваясь, я услышал, как тетя развешивает стирку на веревке под моим окном.

Собрав чемодан, я раздвинул занавески, чтобы напоследок полюбоваться видом. Холмы походили на залитое лунным светом черно-белое лоскутное одеяло. Почему тетя так долго возится со стиркой? Я пригляделся как следует. Ее нигде не было. Одежда двигалась сама по себе, танцуя и покачиваясь в лунном свете, медленно приближаясь к дому по бельевой веревке.

Когда я поднял оконную раму, ночь показалась мне совершенно тихой, ни малейшего намека на ветерок. На лужайке ничего не двигалось, кроме теней от одежды, которые чуть-чуть надвигались и отступали, как будто совершая некий ритуал. Парящие платья колыхали отверстиями на концах рукавов и покачивали вырезами горловины.

Неужели они и впрямь продвигались к дому? Не успел я толком разобраться в происходящем, как веревка оборвалась, и стирка упала в грязь на лужайке. Услыхав раздосадованный возглас тети, я тихонько закрыл окно и забрался в постель; почему-то мне не хотелось признаваться в том, что я все видел, что бы это ни было. Сон пришел так быстро, что на следующий день я внушил себе, будто мне все померещилось.

Я ничего не рассказал родителям; научился скрывать детали, которые могли бы их встревожить. Их отношения с тетей не ладились – она чересчур пренебрегала правилами приличия, и в тот раз, когда взяла моих мать и отца погулять в холмах, высмеяла за то, что они нарядились как на ужин в ресторане. Кажется, мне разрешали жить у нее, только чтобы я на некоторое время избавился от загрязненного воздуха Бирмингема.

Ко времени следующей поездки я уже не думал ни о чем другом. Мой голос переломался, тело стало непривычным, я чувствовал себя неуклюжим, нескладным – еще не мужчина, уже не мальчик. Родители все усложняли. Они затосковали, как только у меня начал меняться голос; мать показывала гостям мои детские фотографии. Они с отцом постоянно советовали мне сосредоточиться на учебе и рассматривали учебники, как будто под обложками могла скрываться порнография. Их вроде бы радовал тот факт, что я посещал школу для мальчиков, но однажды отец начал нервно интересоваться, не сложилось ли у меня с кем-нибудь из них «особой дружбы». После девяти месяцев в таком духе я был весьма рад куда-нибудь удрать на Пасху.

Как только автобус тронулся, мне полегчало. Через полчаса позади остались похожие на рифы холмы Мидлендса, застроенные террасными домами из красного кирпича. Ланкашир показался таким плоским, что видневшиеся вдали возвышенности смахивали на мираж. Через пару часов я увидел горы: огромные, обманчиво спокойные чудища дремали вокруг озер, синих словно лед; мне открылись два вида неподвижности. По крайней мере, думал я, впереди целая неделя свободы.

Но вышло иначе, потому что я приехал с иными чувствами. Я это понял, когда увидел, как тетя поднимается по лестнице. Она всегда казалась намного моложе моей матери, хотя разница между ними составляла всего два года, и я смутно осознавал, что она часто носила узкие джинсы; теперь же разглядел, какая у нее круглая попка. От угрызений совести перехватило дыхание, ведь она могла догадаться, о чем я думал, но отвести взгляд было выше моих сил.

За ужином, когда она прикасалась ко мне, я испытывал прилив возбуждения, слишком странного и неконтролируемого, чтобы быть приятным. Юбка на ней была значительно короче, чем те, которые носила моя мать. Чувства овладели мною, как вино, которое, казалось, распаляло их. Каждая вторая моя реплика в разговоре была двусмысленной. Наконец я нашел, как мне показалось, нейтральную тему.

– Ты встречалась с Фанни Кейв?

– Только один раз. – Тетя не очень-то хотела говорить о ней. – Она раздала еще несколько платьев, и миссис Гибсон направила мать ко мне. Они были отвратительнее предыдущих – уверена, эта женщина бы их выбросила, даже если бы я ничего не сказала. Но всего пару недель назад старушенция Фанни примчалась сюда. Я ее не впустила, и она, стоя под проливным дождем, наобещала мне всяких гадостей.

– Каких гадостей?

– Ой, да так, ерунда. В прежние времена ее бы сожгли на костре, так уж было заведено. В любом случае... – прибавила тетя, нахмурившись, чтобы закрыть тему, – ее больше нет.

– Хочешь сказать, она умерла? – Я терпеть не мог эвфемизмов.

– Никто не знает наверняка. Большинство думает, что она утонула в пруду. По правде говоря, сомневаюсь, что кто-то горит желанием ее искать.

Что ж, я горел. Я лежал в постели и представлял себе, как исследую пруд, куда никто другой не смеет сунуться, и подобные грезы казались предпочтительнее тех мыслей, которые в последнее время мучили меня перед сном. На следующий день, идя к тропинке, я подобрал упавшую ветку.

Обойдя пруд, первым делом направился к домику. Из низины доносился звук, похожий на жужжание полчища мух. Неужели домик еще сильнее врос в землю с тех пор, как я увидел его в прошлый раз?

Не потому ли он выглядел таким усохшим и обветшалым, готовым рухнуть в любой момент? Единственное покрытое пылью и наполовину поглощенное мхом окошко походило на глаз с бельмом; фасад был мертвым, провалившимся вовнутрь лицом. Конечно, мух привлекали полевые цветы... но я понял, что спускаться в низину не хочу, и поспешил назад, к пруду.

Там тоже роились мухи, тяжело летая над тиной. Когда я приблизился, они ринулись ко мне. Из-за них сам воздух перед лицом потемнел, стал гнетущим и болезнетворным. Так или иначе, я потыкал палкой зеленую пленку, попытался исследовать пруд, держась как можно дальше от скользкого края.

Глубины были мутными, мягкими и липкими. Я тыкал и тыкал, пока воображение не начало подсказывать, чего я могу коснуться. Внезапно я испугался: вдруг что-то ухватится за ветку, собьет меня с ног, затащит в непрозрачные воды? Уж не от пота ли одежда вдруг потяжелела, мешая двигаться? Я попятился, и тут же подул сильный ветер, не давая мне отступить. Я сбежал, поскальзываясь в грязи, а ветка медленно утонула. Стоило ей исчезнуть, как на слизистой поверхности не осталось никаких следов.

В тот вечер я рассказал тете Наоми, где побывал. Я не думал, что она будет ругаться; в конце концов, Фанни Кейв уже не жила в том домике. Но тетя согнулась над шитьем усерднее обычного, явно не обрадованная услышанным.

– Пожалуйста, больше так не делай, – попросила она. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Почему? – В том возрасте я был напрочь лишен чувства такта.

– О господи. Потому что я думаю, что она, скорее всего, умерла по дороге домой после того, как побывала здесь. Это был последний раз, когда ее кто-то видел. Она, наверное, была в такой ярости, что поскользнулась и упала в пруд... как я тебе уже говорила, шел проливной дождь. Ну откуда мне было знать, что так случится?

Возможно, ее обиженный тон указывал на потребность в утешении, но из меня получился никудышный помощник: мысль о том, что тетя Наоми отчасти виновна в чьей-то смерти, шокировала. Неужели в моей жизни не было человека, достойного доверия? Я так погрузился в мрачные размышления, что толком не взглянул на тетю, когда она вскрикнула.

Вероятно, игла соскользнула с наперстка и вонзилась ей под ноготь. И все же, когда Наоми поспешила прочь из комнаты, яростно посасывая палец, я растерянно уставился на платье, которое она шила. В тот миг, когда она вскрикнула – конечно, увиденное мною краем глаза случилось одновременно с этим, а не раньше, – платье, словно действуя по собственной воле, дернулось в ее руках, и игла угодила не туда.

Лежа в постели, я не мог заснуть. В комнате слегка пахло землей; было ли это как-то связано с весной? Дверца гардероба то и дело открывалась, хотя раньше она никогда так себя не вела, и моя смутно видимая во тьме одежда напоминала скопище летучих мышей. Каждый раз, когда я вставал, чтобы закрыть шкаф, очертания казались все менее знакомыми, все более неприятными. В конце концов, мне удалось заснуть, но во сне я увидел, как безрукие манекены неуклюже ковыляют через дверной проем моей комнаты к кровати.

На следующий день, в воскресенье, тетя предложила прогуляться по горам. Я бы согласился на Скиддо, самую доступную из возвышенностей, но там уже кишели пешие туристы, словно блохи.

– Давай отправимся куда-нибудь, где мы будем одни, – предложила тетя Наоми, что привело меня в ту разновидность возбуждения, которая начинала мне нравиться, но я предпочитал не называть ее конкретным словом, чтобы не лишить себя приятных ощущений.

Мы поднялись на Гриздейл-Пайк. Большая часть маршрута была пологой, пока чуть ниже вершины мы не достигли почти вертикального подъема на узкий остроконечный гребень. Я вцепился в этот подъем всеми конечностями, застигнутый врасплох на высоте тысяч футов над сельской местностью, не в силах ни подняться, ни спуститься. Я был почти в истерике от отвращения к себе; позволил своим наполовину осознанным фантазиям заманить меня сюда, в то время как тетя хотела всего-навсего насладиться прогулкой без толпы туристов. В конце концов, когда мне удалось взобраться на вершину, мое лицо пылало.

Пока мы спускались, начался дождь. Добравшись до дома, мы промокли насквозь. Я задыхался от запаха мокрой земли, вода стекала по лицу, пряди мокрых волос назойливо липли к коже. Я поспешил наверх переодеться.

Я уже почти закончил – раздеваться было все равно что отклеивать обои, за исключением того, что я был стеной, – когда меня окликнула тетя. Хотя она находилась в соседней комнате, ее голос звучал приглушенно. Прежде чем я успел подойти, она снова позвала, и тон теперь был на грани паники. Я поспешил через лестничную площадку в ее комнату.

По стенам метались тени. Воздух был темным, как грязь, в которой она отчаянно барахталась. Что-то бесформенное поглотило ее голову и руки. Когда я включил свет, то увидел, что ничего страшного не произошло; она запуталась в джемпере, который пыталась снять, вот и все.

– Помоги мне, – закричала тетя.

У нее был такой голос, словно она задыхалась, но мне не хотелось прикасаться к ней; если не считать лифчика, ее торс был обнажен. Господи, да что это с ней случилось? Неужели она не могла сама снять свой джемпер? В конце концов, я помог ей, как мог, не притрагиваясь к телу. Джемпер как будто приклеился к коже, и я решил, что всему виной дождь. Наконец она освободилась, покраснев и тяжело дыша.

За ужином мы почти не разговаривали. Я подумал, что ее беспокойство связано со мной, с тем, что я не спешил помочь ей в битве с джемпером. Или же тетя начала осознавать мои новые чувства? Той ночью, когда я засыпал, мне показалось, что я слышу постукивание вешалок в шкафу. Возможно, так начинался сон.

Утро было пасмурным. Вершины холмов скрылись за тучами. Тетя разожгла камин на первом этаже. Я некоторое время слонялся по дому, надеясь подсмотреть, как раздеваются клиентки, пока полумрак не вызвал у меня приступ клаустрофобии. В свете камина тени портновских манекенов судорожно плясали на стенах; когда я стоял спиной, эти тени как будто поднимали руки.

От нечего делать я сел на автобус до Кесвика. Он уже миновал тропинку, ведущую к домику Фанни Кейв, прежде чем я додумался оглянуться. Я тотчас же так и поступил, но мне помешал поворот дороги. Не стояло ли у пруда пугало с развевающимися рукавами? Нечто, увиденное мною, как будто поднялось на дыбы: наверное, это была взлетающая птица.

В Кесвике я ходил за длинноногими девушками по узким улочкам, идущим то вверх, то вниз, нервно слонялся возле пабов и задавался вопросом, достаточно ли взросло выгляжу, чтобы рискнуть купить выпивку. Забрел в библиотеку, где наугад полистал потрепанные книги в мягкой обложке, а потом отправился домой. У пруда, насколько я мог разглядеть, ничего не было, хотя ближе к дому тети Наоми в траве трепыхалось что-то серое – я предположил, что это мусор.

Дом казался еще более гнетущим, чем когда-либо. Хотя тетя обычно использовала для шитья любую комнату, в которой находилась, в целом она оставалась аккуратной; теперь же дом был забит незаконченными вещами – они распростерлись в каждом кресле, разевая вырез горловины. Когда за ужином я попытался завести светскую беседу, мой голос звучал приглушенно – слишком уж много тряпок было в столовой.

Тетя пила больше обычного, а сколько пил я, ее как будто не заботило. Во хмелю свет показался мне желтоватым, удушливым. Скоро мне ужасно захотелось спать.

– Посиди еще немного, – пробормотала тетя, встрепенувшись, когда я засобирался в постель.

Я никак не мог взять в толк, почему она сама не идет спать. Механически болтал о всевозможной ерунде, не касаясь опасных тем. В свете камина недошитые платья склонялись, подслушивая.

Наконец Наоми пробормотала:

– Пора в кроватку.

Разумеется, она не имела в виду одну и ту же кровать, однако я занервничал. Поспешно раздеваясь, услышал, как внизу, на кухне, она приоткрывает окно, чтобы впустить свежий воздух. Мгновение спустя луч света из кухни погас. Я пожалел, что он не продержался еще хотя бы секунду, потому что успел заметить что-то, лежащее под пустой бельевой веревкой.

Была ли это ночная рубашка? Но я никогда не видел, чтобы тетя стирала ночную рубашку, да и пижаму тоже. Мне пришло в голову, что она, наверное, спит голой. Это так меня взбудоражило, что я забрался в постель и попытался заснуть сразу, ни о чем не думая.

Мне снилось, что я похоронен и не могу дышать, а когда проснулся, так оно и было. Одеяло, тяжелое, как обвалившаяся земля, легло мне на лицо. Я сбросил его с себя и лежал, пытаясь успокоиться, чтобы снова погрузиться в сон, но к тому времени, когда дыхание замедлилось, я понял, что прислушиваюсь.

Тишина окутала комнату слоем войлока. Полумрак задрапировал стул и комод, размывая их очертания; возможно, дверца гардероба была приоткрыта, так как мне показалось, что я вижу смутные очертания, застывшие в зловещей неподвижности. Я изо всех сил пытался заснуть, прежде чем окончательно осознаю, что мне мешает это сделать. Стал дышать медленно, чтобы успокоиться, но это было бесполезно. В паузах между вдохом и выдохом слышал, как что-то мокрое крадется по лестнице.

Я лежал, внушая себе, что мне мерещится. Возможно, это завывал ветер или скрипел сам дом, а не что-то влажное тайком преодолевало ступеньку за ступенькой. Если бы я не шевелился, не шумел, то услышал бы, что это на самом деле... но в любом случае я был не в силах пошелохнуться, так как что-то с чавканьем шлепнулось на лестничную площадку за моей дверью.

На какое-то время воцарилась полнейшая тишина, затем я услышал, как рядом открывается дверь в спальню тети. Я подумал, вот-вот раздастся ее крик. Если бы она закричала, я бы пришел к ней. У меня бы не было другого выхода. Но крика так и не последовало; только звук, с которым она подняла что-то мокрое с пола. Вскоре Наоми прошлепала босиком вниз по лестнице, и щелкнул замок.

Выходит, все в порядке. Что бы это ни было, она разобралась. Вероятно, на лестнице отвалились обои, и она вышла из дома, чтобы их выкинуть. Теперь я мог заснуть – так почему же сон никак не шел? Через несколько минут до меня дошло, что она не вернулась к себе.

Я нехотя встал. Бояться было нечего, за дверью никто не ждал, но я одевался медленно, оттягивая выход на лестничную площадку. Та пустовала, как и дом. За открытой входной дверью виднелись отпечатки босых ног тети Наоми, которые вели через влажную лужайку к дороге.

Облака застили луну. Выйдя на дорогу, я уже не мог разглядеть следов тети, но инстинктивно понял, в какую сторону она пошла, и со всех ног бросился к тропинке, ведущей к домику Фанни Кейв. Меня окружали живые изгороди, сгустки застывшей ночной тьмы. Единственным звуком, который я мог слышать, был стук моих быстрых шагов по асфальту.

Я как раз добрался до просвета в изгороди, когда луна выплыла из облачной темницы. По тропинке к пруду шла женщина, но была ли это моя тетя? Даже несмотря на поле, которое нас разделяло, я узнал надетое на ней серое платье, одно из творений Фанни Кейв.

Я страшился ступить на тропинку, пока силуэт впереди не повернул, и я не увидел профиль тети. Я бросился через поле, продираясь сквозь траву. Возможно, было бы быстрее идти по тропинке, потому что к тому времени, как я добрался до прохода во второе поле, Наоми была уже почти у самого пруда.

В лунном свете его поверхность казалась молочно-белой, заросшей грибком. Недалеко от того края, к которому направлялась тетя, сквозь тину прорывался камень, облепленный пучками травы. Я кинулся вперед, и трава секла мои ноги.

Когда я поравнялся с Наоми, то увидел ее глаза – пустые, если не считать двух уменьшенных отражений луны. Я знал, что нельзя будить лунатика, и поэтому осторожно взял ее за плечи, превозмогая дрожь в руках, и попытался отвернуть от пруда.

Она не поддавалась. Ее неудержимо влекло к мутной воде – наверное, туда стремилось платье Фанни Кейв, потому что намокший материал как будто извивался под моими ладонями. Эта тряпка тянулась к камню, чьи глаза сверкали прямо над тиной сквозь блестящие пряди, которые были не травой, а волосами.

Вариантов не осталось. Я схватился за ворот платья и рванул его. Гнилая ткань поддалась легко. Я стащил ее с тела тети Наоми и швырнул в пруд. Возможно, тряпки упали на край пруда, а потом сами уползли в воду... Наверняка я знаю лишь одно: когда осмелился туда взглянуть, поверхность тины выглядела нетронутой.

Тетя стояла голая и ничего вокруг не замечала, пока я не накинул на нее свою куртку. Это как будто привело ее в чувство. Она огляделась по сторонам, затем опустила взгляд на себя.

– Все в порядке, Наоми, – неловко проговорил я.

Она всхлипнула всего раз, прежде чем взяла себя в руки, но я видел, что ей пришлось нелегко.

– Пойдем, быстрее, – сказала она голосом более старым и резким, чем я когда-либо слышал, и зашагала домой, не глядя в мою сторону.

На следующий день мы не вспоминали о событиях прошедшей ночи; на самом деле, мы почти не разговаривали. Без сомнения, она, как и я, до утра лежала без сна, и мы оба ощущали одинаковую неловкость в присутствии друг друга. После завтрака она сказала, что хочет побыть одна, и попросила меня отправиться домой пораньше. Я никогда больше не навещал ее; она всегда находила причину, по которой я не мог у нее пожить. Подозреваю, что эти отговорки преследовали единственную цель: чтобы родители не задавали мне лишних вопросов.

Перед тем как уехать, я нашел длинную ветку и пошел к пруду. Мне не пришлось долго шарить по дну, чтобы обнаружить нечто плотное, но омерзительно податливое. Я снова и снова тыкал веткой, пока не почувствовал, как оно сломалось. Мое отвращение было неимоверно сильным, не описать словами. Возможно, в глубине души я уже понял, что ночь, когда я раздел свою тетю, фатальным образом скажется на моих отношениях с женщинами.

Рука провидения

Трент вскоре пожалел, что не остался в зале ожидания, пусть даже двухчасовое вынужденное пребывание в обществе трезвенников могло послужить той самой соломинкой, что ломает спину верблюду. Он рассчитывал попасть в Лондон как раз ко времени открытия пабов, но где-то сошел с рельсов поезд, и Трент очутился в городке, о котором раньше не слыхал и не смог бы отыскать его на карте, имея при себе лишь портфель, набитый книжными суперобложками. Неужели это холмы Кента вдалеке, окутанные дымкой приближающейся грозы? Трент мог бы спросить билетера, только вот успел с ним поскандалить, добиваясь возможности прогуляться по окрестностям вокзала.

Зря утруждался. Вокруг был сплошной бетон; грязно-белые туннели, похожие на метро, забитые магазинами, винтовые лестницы там, где проще было бы соорудить пандусы, высокие, гнетущие стены без окон, на которых даже граффити выглядели украшением. Он подумывал разыскать книжную лавку в надежде втюхать кому-нибудь подписку на одну-две книжные серии, которые представлял, но в этот день все закрывалось раньше обычного, и в бетонном лабиринте шевелились только клонированные карлики в пунктах проката телевизоров. К тому времени, когда Трент нашел вмурованный в бетонную стену паб, на который указывала лишь потухшая пластиковая вывеска, тот уже закрывался. Вскоре Трент заблудился, потому что его опять окружили клоны: розоволицый, оранжевый и даже черно-белый... или это другое заведение? Неужели все местные пункты проката не выключают свои телевизоры? Он поразмыслил, не вернуться ли к пабу, чтобы спросить дорогу, с раздражением понял, что теперь там уж точно никого не осталось, и вдруг увидел церковь.

По крайней мере, на доске объявлений было написано, что это именно церковь. Она стояла посреди вымощенного пространства, окруженного газоном. Возможно, бетонные контрфорсы должны были символизировать крылья, но здание отчетливо напоминало длинную и тонкую булочку с глазурью, подпертую двумя кусочками торта и поданную на треснувшей тарелке. Так или иначе, тут была первая открытая дверь, которая ему попалась во всем городке, и начинался дождь. Трент предпочел бы укрыться здесь, чем среди обезлюдевших магазинов.

Шагая по каменным плитам, на которых проступали темные пятнышки, он осознал, что не бывал в церкви с детства. В былые времена он не осмелился бы войти туда с такими суперобложками в портфеле: длинные ноги в чулках, уходящие во тьму, голова мужчины, лопающаяся, как арбуз, полицейский, пригвождающий чернокожую девушку к кресту. Он бы не осмелился подумать о церкви, как всего лишь о месте, где можно укрыться от дождя. Господи, а на что бы он осмелился? Хвала небесам, Трент перерос такие страхи. Он распахнул дверь своим портфелем.

Когда он вошел в притвор, изнутри появилась монахиня. В притворе было темно, повсюду трепетали объявления и брошюры, так что Трент на нее едва взглянул. Возможно, именно поэтому у него сложилось впечатление, что она что-то жует. «Христова жевательница», – подумал он и не смог сдержать смешок. Но тут же замолчал, потому что увидел нечто огромное и сияющее в дальнем конце церкви.

Это было витражное окно. Когда солнечный луч проник внутрь, показалось, что фигура в самом центре витража ловит свет пылающими распростертыми руками. Кончики пальцев блестели – возможно, из-за того, под каким углом падал свет. Трент ступил в проход между скамейками, желая все рассмотреть, и тут из полумрака нахлынули воспоминания: коленопреклоненные мальчики в длинных белых одеждах, священники вдалеке, что-то неразборчиво поющие. Однажды, когда он спросил, где находится Бог, отец сказал ему, что Бог живет «вон там», указав на алтарь. Трент представил, как раздвигает занавеси за алтарем, чтобы увидеть Бога, и испугался, что Бог узнает, о чем он думает.

Трент тихонько улыбался, размахивая портфелем и идя по проходу между тускло освещенными скамьями, когда фигура с пылающими руками погасла. Внезапно в церкви стало очень темно, хотя, конечно, на алтаре должны были гореть светильники. Он подумал, что церкви больше ничего для него не значат, но ни одна из них не должна казаться такой холодной и пустой, как эта. И он точно ни разу не бывал в церкви, где бы так сильно пахло пылью.

Трепыхание в притворе сделалось громче, словно в пещере, полной летучих мышей, – если вдуматься, разве некоторые объявления не были разорванными? – а затем хлопнула входная дверь. Он чуть не запаниковал, хотя и не мог бы сказать почему, когда увидел тонкую вертикальную линию в темноте слева от себя. Там была боковая дверь.

Когда Трент на ощупь пробирался к боковому проходу, его портфель ударился о скамью. Раздался такой грохот, что он с ужасом подумал, как бы дверь не закрыли на замок. Но она легко поддалась и вывела в узкий переулок, ведущий обратно в торговый центр городка. В конце переулка маячил указатель, подсказывающий дорогу к вокзалу.

Он промчался по переулку с такой скоростью, что не почувствовал дождя. Тем не менее, тот усиливался; в самом конце тротуар выглядел так, словно превращался в гудрон, с указателя капало, как из простуженного носа. Указатель направил Трента на широкую прямую улицу, из чего следовало, что спешить на вокзал нет нужды, и он не стал огибать даму с планшетом, когда она преградила путь.

Ему сразу стало ее жаль. Ее темный костюм был слишком велик, и у нее была какая-то проблема со ртом: при разговоре сомкнутые губы едва шевелились.

– Вы не могли бы... – начала дама, и Трент догадался, о чем речь: уделить несколько минут. – Это проверка вашего осознания. Много времени не займет.

Наверное, она открывала рот, когда никто ее не видел. Ее карандаш был изгрызен до самого грифеля – может, губы изнутри серые от свинца? Несомненно, он первый прохожий за несколько часов; если откажется, она не выполнит свою миссию. Трент рискнул предположить, что эта женщина связана с религиозным книжным магазином, чья витрина виднелась неподалеку от крыльца, возле которого она обреталась. Ну ладно, поделом ему – в следующий раз поостережется давать монахиням издевательские прозвища.

– Уговорили, – сказал Трент.

Она завела его в здание так быстро, что он бы и не успел передумать. Мог лишь следовать за ней по тускло-зеленому коридору, потом второму такому же, и третьему. Один раз наткнулся на книжный шкаф со стеклянными дверцами, в котором было всего несколько побуревших страниц, потом пришлось протискиваться мимо картотечного шкафа, с которого осыпались хлопья ржавчины; в остальном не было ничего, кроме закрытых дверей, выкрашенных в тот же тюремно-зеленый цвет, что и стены. Вокруг не было никаких признаков жизни, только где-то позади хлопнула дверь. Он уже начал жалеть, что оказался таким сговорчивым; если надоест проверка, он не сможет просто уйти – придется у кого-то спрашивать дорогу.

Женщина завернула за угол, и там оказалась открытая комната. Внутри на полу виднелось пятно солнечного света, похожее на коврик с приветственной надписью, хотя снаружи, как слышал Трент, по окну барабанил дождь. Он последовал за незнакомкой в ярко-зеленое помещение и остановился, удивленный, потому что, как выяснилось, был не один; несколько дам с планшетами наблюдали за людьми, сидевшими за слишком маленькими для них школьными партами. Возможно, их отловили в близлежащем пабе.

Его проводница остановилась у единственной пустой парты, на которой лежала брошюра. Ее пальцы были переплетены, как будто она молилась, но в то же время они как-то беспокойно дергались. В конце концов, Трент спросил:

– Начнем?

Возможно, ее неподвижное лицо все-таки было связано с каким-то физическим изъяном, потому что с самой их встречи на нем не дрогнул ни один мускул.

– Вы уже начали, – сказала она.

Трент ее пожалел, а она обвела его вокруг пальца. Так и подмывало потребовать, чтобы ему показали выход, но он боялся выглядеть по-дурацки. Втискиваясь на свободное место, он пылал негодованием. Даже пожалел, что одет не так небрежно, как все остальные, собравшиеся в комнате.

Наверное, это из-за тесноты он нервничал; из-за тесноты, а еще из-за того, что целый день не пил, и утро потратил впустую на книготорговца, который сдвинул назначенную встречу на целый час, заставил его ждать, чтобы в итоге заказать всего-навсего лишь две штуки из всех книг, которые предлагал Трент. И, конечно, именно из-за своей нервозности он чувствовал, что все ждут, пока он откроет брошюру на парте – потому что с чего бы ему отличаться от товарищей по несчастью, которые уже читали выданную им ерунду? Раздраженно раскрыв брошюру, он наткнулся на самую омерзительную сцену насилия, какую только мог себе представить.

Комната погрузилась в темноту так быстро, что Трент подумал, что потерял сознание от шока. Но это оказалась грозовая туча, закрывшая солнце – другого источника света не было. Возможно, он на самом деле и не увидел никакой иллюстрации. Трент предпочел бы поверить, что это была одна из тех вещей, которые иногда мерещились, если он выпивал слишком много или слишком мало. Почему так долго не включают лампы? Когда он поднял взгляд, дама с планшетом сказала:

– Поднесите брошюру к окну.

Трент слышал о религиозных группах, которые вечно нуждались в новичках, но, конечно, это уже перебор – хотя он понятия не имел, почему кажется, что происходящее имеет какое-то отношение к религии. Несмотря на свои сомнения, он направился к окну, потому что тогда мог бы заявить, что ничего не видит, и воспользоваться этим предлогом, чтобы сбежать.

За окном Трент с трудом различил мрачный двор, где по стенам струился дождь, и были эти стены до того близко, что он не сумел разглядеть небо. Водосточные трубы, черные, как слизняки, тянулись между грязными окнами и, по-видимому, задней дверью религиозного книжного магазина. Он смутно видел себя в оконном стекле – себя и остальных, сложивших руки, будто на молитвенном собрании. Люди вставали из-за парт, к Тренту приближались дамы с планшетами. Он уронил портфель и нервно оглянулся, но не понял, шевельнулся ли хоть кто-то из них на самом деле.

Так или иначе, картинка в брошюре была именно такой отвратительной, как ему показалось. Трент перевернул страницу; следующая иллюстрация оказалась еще хуже. По сравнению с ними суперобложки в его портфеле казались надуманными и легкомысленными, заурядными... кстати, с чего он взял, что в этих изображениях было что-то знакомое? Тут же до Трен-та дошло: да, мертвый младенец, которого впихивали обратно в утробу, из Библии; мужчина, насаженный на вертел, сошел с картины, изображающей ад, как и другой, со стрелой в анусе. Видимо, именно это он и должен был узреть, этого от него и ждали. Несомненно, он должен был подумать, что происходящее имеет какой-то религиозный смысл. Наверное, если высказать догадку вслух, ему позволят уйти – ведь он, ко всему прочему, загородил скудный свет из окна. Почему другие испытуемые не рвались занять его место? Неужели в этой комнате только ему не хватало света, чтобы все разглядеть как следует?

Дождь стучал в окно с таким звуком, будто на стекло сыпали гравий, и на этом фоне тишина за спиной делалась все выразительнее. Трент неуклюже повернулся, опять уронив портфель, и понял, в чем дело. Он был в комнате один.

Пришлось подавить приступ паники. Итак, вот что за испытание ему устроили? Да пошли они все к чертям вместе со своими проверками – он бы не пошел следом за бормочущей женщиной, если бы его не одолевали угрызения совести, но с какой стати они вообще появились? Направляясь к двери со скомканной брошюрой в руке, напоминающей о глупом поступке, он бросил взгляд на бумаги на одном из столов. Страницы были пусты.

Ему пришлось остановиться на пороге и закрыть глаза. В коридоре было темнее, чем в комнате, куда свет проникал лишь через окно. Здание оказалось еще более заброшенным, чем выглядело на первый взгляд. Возможно, торговый центр городка разросся вокруг него. Все это не имело значения; Трент открыл глаза и кое-как вспомнил, в какую сторону нужно идти.

Он повернул направо, затем сразу налево. Коридор вел во тьму, и где-то там ждал еще один поворот налево. Из-за зеленоватого оттенка гнетущего полумрака он чувствовал себя так, словно угодил в аквариум; иллюзию нарушали только приглушенный шум дождя и грохот его собственных каблуков по голым половицам. Наконец Трент завернул за угол, в очередной отрезок тьмы, где на неосвещенных стенах проглядывали контуры дверей, искажавших звук шагов, когда он проходил мимо, и было этих дверей так много, что не сосчитать. Еще один поворот, и почти сразу должен был быть другой – он не помнил, в какую сторону. Если не ошибся, то следующий участок пути вел к выходу. Теперь Трент шел уверенно, и потому вскрикнул, когда его портфель столкнулся с тьмой. Он напоролся на дверь.

Она не поддавалась. С тем же успехом можно было пытаться пробить плечом стену. Он не нащупал ни ручки, ни замочной скважины там, где им полагалось быть. Наверное, свернул не туда или пропустил нужный поворот. Возможно, стоило вернуться в комнату с партами.

Трент ощупью пробрался в коридор, где, как ему раньше показалось, было множество дверей. Теперь жалел, что не помнит их точного количества; по ощущениям коридор удлинился. Несомненно, это все из-за раздражения. Восемь дверей, девять; но почему гулкость, которую они придавали шагам, вдруг заставила его ощутить такую же гулкую пустоту внутри самого себя? Трент подумал, что почти добрался до нужного угла, и стоит повернуть налево, как комната с партами окажется прямо в конце другого коридора. Да, вот и поворот; звук его шагов менялся по мере приближения к стене. Однако дороги налево не было.

Трент побрел направо, потому что именно туда повела его тьма, и тут воспоминания вынудили его резко остановиться. Он был уверен, что свернул в этом месте, когда шел к выходу. Коридор не мог просто исчезнуть. Но его могли отгородить – и когда Трент подался туда, где, как он помнил, должна была быть пустота, сразу же наткнулся на дверь и ушиб плечо, безуспешно пытаясь ее распахнуть.

Значит, проверка еще не закончилась. Это был единственный способ объяснить происходящее: выходит, кто-то закрывал перед ним двери во тьме. Трент слишком сильно разозлился, чтобы поддаться панике. Он ринулся по коридору, ведущему направо, мимо все новых дверей, рождавших приглушенное, замогильное эхо. На зубах скрипела пыль, и от этого ярость усиливалась. Господь свидетель, он заставит кого-нибудь показать выход, и неважно, что для этого понадобится сделать.

Затем он сжал кулаки так, что ручка портфеля впилась в ладонь одной руки, а в другой громко зашуршала смятая брошюра: впереди кто-то отпирал дверь. Просочившийся из проема тусклый сероватый свет озарил белый воротничок, жесткий, словно ошейник. Неудивительно, что священник открывал дверь с таким трудом – он пытался одновременно натянуть перчатки.

– Прошу прощения, святой отец, – позвал Трент. – Вы не подскажете, как отсюда выбраться?

Священник его как будто не услышал. Перед тем, как закрылась дверь, Трент заметил, что перчаток на нем вообще-то не было. Вероятно, из-за полумрака его руки казались плоскими и вялыми. Миг спустя он скрылся из вида, и Трент услышал, как повернулся ключ в замке.

Трент постучался достаточно робко, а потом вспомнил, как в детстве боялся побеспокоить святого отца по какой бы то ни было причине. Он принялся стучать как можно громче, не обращая внимания на боль в костяшках пальцев. Если за дверью был коридор, возможно, священник оказался вне пределов слышимости. Из-за присутствия другого человека где-то рядом Трент почувствовал себя в безопасности и в то же время разозлился еще больше. В конце концов, он бросился прочь, колотя во все двери подряд.

Казалось, от гнева рухнул некий барьер в его сознании, потому что он вспомнил многое из того, о чем не думал годами. Всю юность Трент прожил в страхе, потому что именно тогда начал подозревать, что не все сказанное – правда, и одновременно старался выкинуть такие мысли из головы на случай, если Господь их слышит. Бог наблюдал за ним повсюду – даже в туалете, как вуайерист. Он чувствовал себя так, словно находился в клетке. В конце концов преисполнился обидой до такой степени, что бросил Господу вызов – пусть бы тот следил за ним, сидящим на унитазе и обдумывающим кое-какие идеи... да, теперь он их вспомнил... например, о том, что если брак очищает секс от греха, схожим образом религия воздействует на всевозможные виды пыток и жестокостей. Ну да, брошюра извлекла эти мысли из небытия. Трент запнулся, поскольку память приглушила окружающую действительность сильнее, чем полумрак. Где-то впереди раздавались поющие голоса.

Возможно, пели гимн. Он не мог сказать наверняка, потому что звук был такой, словно пели с набитым ртом. Наверное, стены все искажали. Продвигаясь сквозь зеленоватый полумрак, Трент пытался ступать бесшумно. В какой-то момент ему показалось, что он видит дверь – она поблескивала и выделялась на фоне стены, – но пришлось протянуть руку и потрогать, чтобы убедиться. И с чего вдруг он так засомневался? Трент постучался громче, чем хотел, и голоса тотчас же смолкли.

Он ждал, не подойдет ли кто-нибудь с той стороны, но не было слышно ни звука. Неужели там все замерли и вытаращили глаза, или кто-то осторожно подкрадывался к порогу? Возможно, они все именно так и поступили. Внезапно тьма показалась Тренту необъятной, и он признался самому себе, что понятия не имеет, где находится. Кто-то должен знать, что он один во мраке. Он почувствовал себя ребенком, за исключением того, что в подобной ситуации ребенок мог бы проснуться.

Господь свидетель, им его не испугать, все это в прошлом. Конечно, руки дрожали – Трент слышал, как шуршат суперобложки в портфеле, – но от ярости, а не от страха. Люди в комнате, должно быть, ждали, когда он уйдет, чтобы они смогли продолжить свой гимн, ждали, когда он, неверующий, побредет во тьму внешнюю, скрежеща зубами. Им не удастся так легко от него избавиться. Возможно, по их меркам, он растрачивал свою жизнь впустую, пропивал ее, но, ради всего святого, приносил меньше вреда, чем многие религиозные люди, о которых доводилось слышать. Он был доволен своей жизнью, вот что главное. Хотел стать писателем, но даже если не получится, он сумеет доказать самому себе, что не все в книгах правда. По крайней мере, работа приучила Трента относиться к разнообразным писаниям неуважительно – возможно, это было как раз то, в чем он нуждался.

Он смятенно посмеялся над собой, и смешок затерялся во тьме. Ну с чего вдруг такие мысли лезут в голову? Как в той старой байке, дескать, перед смертью вся жизнь проходит перед глазами – можно подумать, кто-то может о таком знать. Ему нужно было выпить, вот почему разум вышел из-под контроля. Надоело терпеть. Он схватился за ручку и подергал дверь, но впустую – она не поддавалась.

Ему следовало бы искать выход, а не тратить время. Вот почему Трент поспешил уйти, а не потому, что боялся, что кто-нибудь распахнет дверь. Он дергал за всякую ручку, которая попадалась, хотя едва мог разглядеть двери во мраке. Возможно, гроза усиливалась, хотя он не слышал шума дождя и с каждой минутой видел все меньше. Тьма была такой мягкой, теплой и похожей на сон, что он почти вообразил, будто снова стал ребенком, лежащим в постели в тот момент, когда темнота комнаты сливается с темнотой сна, – но воображать такое было опасно, хотя Трент и не понимал почему. В любом случае, все явно происходило не во сне, потому что следующая дверь, которую он попробовал открыть, распахнулась и с жутким грохотом ударилась о стену комнаты.

Он долго не мог заставить себя шагнуть через порог, потому что боялся, что разбудил нечто, забившееся в дальний угол. Когда глаза привыкли к скудному свету, сочившемуся сквозь грязное окно в потолке, Трент увидел, что очертания были слишком запутанными и плоскими для людей. Ну разумеется, это оказалась всего лишь груда старой одежды... тогда почему же она шевелилась? Когда Трент непроизвольно подался вперед, изнутри выскочила крыса, волоча за собой что-то длинное, похожее на коричневые нити. Прежде чем крыса скрылась под половицами, Трент выскочил за дверь и закрыл ее так быстро, как только смог.

Он стоял во тьме, тяжело дыша. Что бы он ни увидел, к нему это не имело никакого отношения. Возможно, фрагменты одежды были связаны воедино, однако что с того, если догадка верна? Выбравшись из комнаты, он кое-как начал соображать, но оказался во власти страха и нерешительности. Понимал, что если поддастся панике, то не рискнет открыть ни одну из множества дверей.

Надо продолжать попытки. За какой-то из них могло притаиться спасение. Если снаружи по-прежнему дождь, он услышит, какой коридор ведет в нужную сторону. Трент вынудил себя пойти дальше на цыпочках. Он мог отыскивать двери только ощупью и поворачивал ручки робко, хоть это и замедляло продвижение. Вопреки всем ожиданиям, одна из дверей поддалась. Рука Трента дрогнула, и он засомневался, что сможет по-настоящему открыть ее.

В конце концов ему удалось собраться и справиться с задачей, стараясь действовать как можно незаметнее. Однако он недостаточно старался, и когда выглянул из-за двери, люди за столом повернулись к нему. В комнате было темно, и, наверное, потому они ели стоя, да к тому же во тьме казалось, что большой кусок мяса на столе сопротивляется. Но как вообще вышло, что они собрались поесть при таком скудном освещении? Не успели глаза Трента привыкнуть, они разом отошли от стола и направились к нему.

Он захлопнул дверь и побежал по коридору, не разбирая дороги, хватаясь за все ручки подряд. Что конкретно он увидел? Собравшиеся ели голыми руками, но почему-то единственной мыслью, за которую он мог зацепиться, была болезненная благодарность за то, что он не смог разглядеть их лиц. Полумрак превратился в настоящую тьму, звук его торопливых шагов заглушал все прочее, расстояние между дверьми как будто увеличивалось, от одной до другой он ковылял во мраке минутами, и все они были заперты. Три запертые двери, четыре, а пятая открылась так легко, что он едва удержался от падения в подвал.

Если бы было темнее, Трент, возможно, успел бы отвернуться, прежде чем увидел, что там визжит. Когда же заглянул вниз, отчаянно желая закрыть дверь, но поневоле пытаясь определить источник высокого, рваного звука, Трент различил смутные очертания четырех людей, стоявших на большом расстоянии друг от друга на полу подвала. Они отдалялись еще сильнее, не выпуская из рук то, что сжимали, – вытянутое тело пятого человека, которого тянули в четырех направлениях за конечности. Должно быть, это надувная кукла, должно быть, в ней дырка, и писк издает выходящий воздух. Но «кукла» не только пищала, она еще и рыдала.

Трент сбежал, потому что это место вовсе не было подвалом. Это оказалась бескрайняя тьма, в которой он начал различать вещи и похуже. Ему хотелось верить, что это сон, как утешаются персонажи в книгах... но он не только знал, что это не сон, но и боялся даже подумать, что спит. В детстве ему снились подобные кошмары, когда он боялся, что упустил свой единственный шанс. Он отверг истину, и теперь его ждал только ад. Даже если он не уверовал, ад все равно мог его настичь – возможно, как раз за отказ от веры. Тренту понадобилось много времени, чтобы убедить себя, что у ада нет над ним власти, раз в нем нет веры в ад. Возможно, на самом деле фокус с убеждением не удался.

Тренту удалось подавить эти мысли, но они сбили его с толку; даже заставив себя остановиться и прислушаться, он не смог определить, где находится. Пришлось коснуться холодной скользкой стены, прежде чем он услышал звуки: шаги, шаги нескольких человек, крадущихся следом.

У него не было времени понять, что не так с шагами, потому что впереди послышался другой звук – стук дождя по стеклу. Он бросился бежать, на ходу нащупывая дверные ручки. Первая дверь была заперта, как и вторая. Дождь все еще шел впереди, где-то во тьме. Или позади, там же, где его преследователи? Трент ухватился за следующую ручку и чуть не влетел кубарем в комнату.

Пришлось продолжить путь, потому что в дальней стене этой комнаты была еще одна дверь, за которой раздавался шум дождя. Неважно, что в помещении воняло, как в лавке мясника. Ему не нужно было смотреть на лохмотья, разбросанные по полу, он мог лавировать между ними, хотя и рискуя поскользнуться на мокром. Задержал дыхание, пока не добрался до дальней двери, и уже чувствовал, как выдохнет с облегчением, когда сбежит. Но дверь оказалась заперта, а проем, ведущий обратно в коридор, заполнили его преследователи, неторопливо входившие в комнату.

Трент уже готов был замкнуться в себе – миг спустя ему предстояло осознать, что было разбросано по полу, – когда заметил, что рядом с дверью есть окно, такое грязное, что он принял его за бледное пятно на стене. Не видя, что находится за стеклом, он разбил стекло своим портфелем и, выбираясь наружу, швырнул осколки обратно в комнату.

Приземлился в тесном внутреннем дворе. Со всех четырех сторон его окружали высокие стены с водосточными трубами. В стене напротив была дверь со стеклянной панелью, за которой виднелись груды религиозных книг. Это оказалась задняя дверь книжного магазина, который он заметил по пути.

Трент услышал, как скрежещут осколки в оконной раме, и не осмелился оглянуться. Хотя двор был шириной всего в несколько футов, казалось, что он никогда не добежит до двери магазина. Капли дождя стекали с бровей в глаза. Он бессвязно молился: да, он уверовал, уверовал во все, что могло его спасти, во все, что могло услышать. Он поднял руку, чтобы открыть дверь, и обнаружил, что до сих пор комкает в кулаке брошюру. Да, пронеслась в голове отчаянная мысль, во все это он тоже уверовал, если такие вещи должны существовать во имя его грядущего спасения.

Трент заколотил в дверь своим портфелем, дергая ручку, которая внезапно поддалась без труда, впуская его. Он захлопнул за собой дверь и пожелал, чтобы та оказалась достаточной преградой. Ну почему она не закрывалась на ключ? Возможно, кое-что могло сослужить не худшую службу – картонные коробки с книгами, сложенные в коридоре, ведущем в сам магазин.

Протиснувшись мимо коробок, Трент сразу же начал их переворачивать. Он опрокинул три, создав баррикаду, казавшуюся на удивление непреодолимой, а потом замер, одновременно снедаемый угрызениями совести и изнемогающий от облегчения. В помещении магазина кто-то двигался.

Он вышел из коридора, чихая от пыли, поднятой коробками, и понял, что не имеет ни малейшего представления о том, как объяснить случившееся. Может, просто попросить убежища? Почему бы и нет, ведь хозяйка магазина была монахиней. Она проверяла дверь на улицу – слава богу, запертую. Из-за полумрака казалось, что витрины и их содержимое покрыты толстым слоем пыли. Возможно, для начала стоит попросить ее включить свет.

Направившись к монахине, Трент коснулся полки и осознал, что серый налет – действительно пыль. Он оцепенел, когда женщина повернулась к нему. Это была та самая монахиня, которую он видел в притворе, но теперь ее губы были вымазаны алой помадой – а когда она приблизилась, он увидел, что это вовсе не помада. Он услышал, как баррикада в коридоре рассыпалась, и в тот же миг монахиня сняла перчатки телесного цвета, потянув за ногти.

– Ты потерпел неудачу, – сказала она.

Прозрение

Ки ждал Эстер, когда впервые услышал в новой квартире звуки, напоминающие о доме. Пара, живущая этажом выше, куда-то ушла и не забыла выключить телевизор. Он прошел по своим комнатам в приятной тишине, которую нарушало только поскрипывание половиц, и когда за ним захлопнулась дверь кухни, стук показался знакомым. Впервые в квартире было по-настоящему тепло, и не благодаря центральному отоплению. А в тот момент, когда Ки варил кофе, ему вдруг стало интересно, на звучание какого дома походит это жилище.

Запел дверной звонок – тихонько, поскольку Ки убавил громкость. Он прошел через гостиную, мимо книжных шкафов и полок с пластинками, по коридорчику прихожей и впустил Эстер. Пухлые губы коснулись его щеки, длинные ресницы – века, словно обещая еще один поцелуй.

– Извини за опоздание. Записывала мэра, – прошептала она. – Ну что, приступим?

– Я как раз сварил кофе, – сообщил Ки, имея в виду «да».

– Принесу поднос.

– Я сам! – запротестовал он и тут же пожалел о своем сварливом тоне. Так вот как дает о себе знать приближение старости – ты становишься раздражительным. Он одновременно встревожился и удивился из-за того, что повысил голос на Эстер, которая взяла на себя труд ради записи прийти к нему домой. – Не обращай внимания на старого ворчуна, – пробормотал он и был вознагражден прикосновением ее длинных прохладных пальцев к своим губам.

Он сидел у окна, в лучах мартовского солнца, которое то сияло, то пряталось за облаками, чтобы вскоре опять засиять, и перебирал пластинки, которые слушал в этом месяце, сетовал по поводу акустики на записях Брамса, хвалил чистый звук на записях Таллиса. Вернувшись на радиостанцию, Эстер добавит к его обзорам соответствующие отрывки.

– Еще один безупречный монолог без сценария, – сказала она. – Мы на этой неделе пойдем в кинотеатр?

– Если пожелаешь. Да, конечно. Прости, что я такой домосед, – прибавил он, подыскивая оправдание. – Наверное, ко мне подкрадывается второе детство.

– Главное, чтобы ты оставался молодым.

Ки рассмеялся и похлопал ее по руке, но внезапно ему захотелось, чтобы Эстер поскорее ушла, и он смог погрузиться в раздумья. Неужели он невольно сказал правду? Это ведь хорошо, он рос счастливым, и не стоит думать о том, чем все закончилось в том старом доме. Как только Эстер уехала, он поспешил на кухню и несколько раз закрыл и открыл дверь, напряженно прислушиваясь. Чем больше слушал, тем сильнее слабела уверенность в том, что дверь звучит в точности так же, как в доме, где прошло его детство.

Он пересек кухню, которую вычистил и натер до блеска этим утром, и подошел к задней двери. Открыл ее, поскольку ему показалось, что снаружи скребется собака, но животного не было. Ветер пронесся по раскисшим полям и над скрипучими деревьями за маленьким садом, принес запахи ранней весны и бросил в лицо моросящий дождь. Из задней двери дома его детства открывался вид на кладбище, но в те времена это не беспокоило Ки: он выдумывал истории, чтобы пугать друзей. А эти широкие поля воодушевляли! Запах сырого дерева, просочившийся в кухню, наверняка был связан с погодой. Ки запер дверь и некоторое время читал рассказы о Шерлоке Холмсе, пока не начали дрожать руки. Он сказал себе, что просто устал.

Вскоре пара, жившая наверху, вернулась домой. Ки услышал, как они оставили покупки на кухне, а потом поспешили к телевизору. Через минуту уже болтали, перекрывая звуки перестрелки в Абилине, Додж-Сити или у какого-то корраля, как будто не знали, что случайным свидетелям положено скорее покинуть улицу или, по крайней мере, говорить тише. Ужинать они сели почти в то же самое время, что Ки, и двойное звучание столовых приборов заставило его почувствовать себя так, словно он находится одновременно на их кухне и на своей собственной. Наверное, у них из-под линолеума не попахивало влажным деревом.

После ужина он надел наушники и включил компакт-диск с симфонией Брукнера. Музыка выплывала из тьмы, подобно грандиозному горному хребту. В конце концов, он был готов лечь в постель, но, оказавшись там, не смог уснуть. Звук открывшейся двери внезапно показался куда более знакомым, чем на самом деле. Если ему вспомнилась дверь старой спальни, что в этом плохого? Возрождение воспоминаний – часть процесса старения. Но Ки неохотно открыл глаза и уставился в темноту, осознавая, что планировка новой квартиры совпадала с планировкой первого этажа в доме его детства.

Было бы куда более странно, окажись они разными. Неудивительно, что в молодости, испытав близость смерти, он долгие годы чувствовал себя таким уязвимым. Тем не менее, Ки обнаружил, что прислушивается к звукам, которые предпочел бы не слышать, и когда наконец заснул, ему приснился тот день, когда его настигла война.

Это случилось в самом начале авианалета, который почти миновал город. Ки изнывал от нетерпения всякий раз, когда вой сирены вынуждал прятаться под лестницей, и еще от того, что его никак не призывали в армию, где он мог бы присоединиться к тем, кто сражался с нацистами. В тот день он выбрался из укрытия сразу же, едва прозвучал отбой тревоги. Вышел на задний двор, взглянул на чистое голубое небо и обрадовался его непотревоженной безмятежностью, как вдруг над головой раздался гул бомбардировщика, отставшего от эскадрильи. Нацистский самолет сбросил бомбу, которая, скорее всего, предназначалась для верфи выше по течению реки.

Ки застыл как вкопанный до того момента, когда с опозданием взвыла сирена. В последний момент бросился ничком и испортил отцовскую клумбу, о чем пожалел даже в разгар паники. Бомба упала на кладбище. Ки увидел, как взрываются могилы, услышал, как позади разбилось кухонное окно. Ударная волна, состоящая из земли, надгробий, фрагментов гробов и прочего, обрушилась на него, затмив небо и обжигающий свет. Ему потребовалось много времени и усилий, чтобы проснуться в своей квартире, и еще больше – чтобы убедить себя, что он уже не похоронен заживо, как во сне.

Он провел день, оценивая записи и ожидая Эстер. Все время казалось, что в заднюю дверь кто-то скребется, но это, наверное, доносились помехи от телевизора этажом выше, который сегодня звучал тише обычного. Эстер сказала, что вблизи от дома не видела животных, но втянула носом воздух, когда Ки надел пальто.

– Надо бы поговорить с домовладельцем по поводу сырости.

В кинотеатре – переоборудованном складе рядом с верфью – показывали «Гражданина Кейна». Фильм сняли в тот год, когда упала бомба, и Ки когда-то с нетерпением ждал возможности его посмотреть. Теперь же впервые в жизни подумал, что в киноленте слишком много болтовни. Он все время думал о поднявшейся на кладбище волне, стремившейся его поглотить.

Потом были последствия. Пока родители везли его в больницу, сосед заколотил разбитое окно. Вернувшись домой, Ки услышал, как родители спорят из-за этого окна. Лежа в постели, почти беспомощный, он понял: они не знают, откуда взялись доски, прибитые гвоздями поперек рамы.

Сосед клялся, что они остались от ремонта, который он проводил в собственном доме. Дерево казалось достаточно свежим; слабый запах, возможно, доносился с кладбища. Тем не менее Ки при первой же возможности дал фортепианный концерт, чтобы заработать денег на новое стекло. Но даже после того, как его заменили, в кухне по-прежнему неприятно попахивало гнилой древесиной. Возможно, это было связано с хаосом на кладбище, хотя к тому времени там уже все прибрали, но не многовато ли предположений?..

Словоизвержение «Гражданина Кейна» наконец уступило место музыке. Ки пил с Эстер в баре до самого закрытия, а потом понял, что не хочет оставаться наедине со своими воспоминаниями. Пригласив Эстер к себе на чашечку кофе, он только отсрочил их, но не мог рассчитывать на большее, поскольку был уже не в том возрасте.

– Береги себя, – сказала она в дверях, держа его лицо в своих прохладных ладонях и пристально глядя в глаза. Он все еще чувствовал вкус ее губ, наблюдая за удаляющейся машиной. Не хотелось ложиться спать, пока не вернется душевное спокойствие. Он налил себе большую порцию скотча.

Прелюдии Дебюсси, возможно, утешили бы Ки, но наушники не могли заглушить доносившийся сверху шум. Гудели самолеты, стрекотали пулеметы, а затем кто-то сбросил бомбу. Взрыв заставил Ки вздрогнуть. Он снял наушники, отшвырнул их прочь вместе с тихими звуками пианино и уже собирался ринуться наверх, чтобы поскандалить, когда услышал другой звук. Кухонная дверь открылась.

Возможно, это от ударной волны после взрыва бомбы, рассеянно подумал Ки и быстро подошел к двери. Он уже потянулся к дверной ручке, когда на него дохнуло вонью гнилого дерева, и он мельком увидел кухню... родительскую кухню с замененным окном над старой каменной раковиной и треснувшую дверь, за которой, как ему казалось, кто-то скребся. Он захлопнул дверь собственной кухни – звук был до боли знакомым – и, спотыкаясь, добрался до кровати – единственного убежища, которое смог придумать.

Он лежал, пытаясь унять дрожь в собственном теле и окружающей реальности. Теперь, когда телевизор мог бы помочь Ки понять, где он находится, кто-то наверху его выключил. Он не мог видеть того, что как будто увидел, внушал Ки самому себе. Запах и царапанье, возможно, ему не померещились, ну и что? Неужели он снова впадет в то состояние, в котором пребывал после возвращения из больницы, боясь войти в комнату в собственном доме, страшась того, что может его там ждать? Ему не нужно было вставать, чтобы доказать обратное, пока он чувствовал, что способен на это. Пока он лежит в своей кровати, ничего не случится. От растущего убеждения Ки в конце концов заснул.

Его разбудило царапанье. Ки смутно осознал, что не закрыл дверь спальни, а кухонная дверь, похоже, снова приоткрылась, иначе он не услышал бы этот полный нетерпения звук. Он сердито принял сидячее положение, как будто мог силой гнева захлопнуть дверь раньше, чем вернутся тревожные мысли. Затем слипающиеся от сна веки разомкнулись, и Ки застыл, у него перехватило дыхание. Он был в своей спальне – той самой, которую не видел почти пятьдесят лет.

Он уставился на нее – на низкий скошенный потолок, цветочные занавески разной длины, угол, где из-под новых обоев выглядывали старые, – в оцепенелом благоговении, словно от единственного вдоха все могло исчезнуть. Напряженную тишину нарушило царапанье, становясь все громче и настойчивее. Мысль о том, что он увидит, что издает этот звук, привела Ки в ужас, и он потянулся к телефону, стоявшему рядом с кроватью. Если кто-то – Эстер? – окажется рядом, несомненно, старая комната исчезнет. Но в старой комнате не было телефона, и Ки его не нашел.

Он вжался в подушку, задыхаясь от паники, а потом вскочил. Он столько лет не позволял себе поддаваться страху и, господь свидетель, этого не случится и сейчас. Ки пересек спальню и направился в гостиную.

Это по-прежнему был дом его родителей. Вокруг камина сгрудились продавленные стулья. Вспыхнул потрескивающий пепел, и Ки увидел свое отражение в зеркале над каминной полкой. Какой старый...

– У дряхлого пса еще есть в запасе пару трюков, – проворчал он и, распахнув кухонную дверь, прошествовал мимо почерневшей от сажи плиты и каменной раковины, чтобы наконец-то узнать, кто скребется в заднюю дверь.

Ключ, который всегда торчал в замке задней двери, обжег ладонь холодом. Ки повернул его, и внезапно пальцы одеревенели, стали неуклюжими от страха. Благоговение затуманило память, но теперь он вспомнил, на что ему приходилось не обращать внимания, пока они с родителями не переехали после войны. Скреблись вовсе не в дверь. Звук раздавался позади, из-под линолеума.

Ки повернул ключ с такой силой, что тот переломился пополам. Это ловушка. Много лет назад он лишь слышал царапание, но теперь увидит, в чем дело. Настойчивый скрежет сменился звуком треснувшего дерева. Ки вынудил себя повернуться на дрожащих ногах, чтобы его, по крайней мере, не схватили сзади.

Потертый линолеум треснул, как гнилой фрукт, и появилась прореха длиной в человеческий рост, из которой вкривь и вкось торчали сломанные доски. Запахи земли и гнили нахлынули на Ки, и он увидел смутные очертания – рука или то немногое, что от нее осталось, поманило его к себе судорожным жестом.

– Иди к нам, – прошептал голос, звучавший так, словно донесся изо рта, забитого грязью. – Мы так долго тебя ждали.

Ки, пошатываясь, двинулся вперед; видение, овладевшее им с того самого момента, как он проснулся, не отпускало. Затем бросился прочь от зияющей ямы. Если ему и суждено умереть, то не подобным образом. Он промчался через гостиную, едва не споткнувшись о книгу, написанную шрифтом Брайля, и, рванув на себя входную дверь, выскочил наружу. Ночной воздух осыпал лицо осколками льда. Высокий звук наполнил уши, приближаясь. Ки подумал, что это сирена, оповещающая об окончании авианалета. Он снова ослеп – он был слепым с того самого дня, когда бомба упала на кладбище. Он не знал, что приближается грузовик, пока не оказался у него на пути. За мгновение до удара Ки пожалел, что так и не увидел лица Эстер за то время, пока вновь сделался зрячим.

Ещё

Туристическая тропа Уиррал-Уэй быстро надоела Брайанту. Исходив ливерпульские парки вдоль и поперек, он счел природу слишком безжалостной. Без сомнения, для ботаника этот маршрут значил бы гораздо больше, но Брайант видел в нем именно то, чем он был на самом деле: заросшую железную дорогу, по которой давно не ходили поезда. Она то заводила под мосты, где любой звук отдавался гулким эхом, то на многие мили стискивала меж вздымающихся склонов, как в западне. Когда тропа поднималась до уровня земли, то открывался лишь вид на поля, слишком заросшие, чтобы быть приятными глазу, живые изгороди и деревья – такую буйную зелень, что все ее оттенки сливались в единую гнетущую массу.

Он толком не понимал, что именно сделало миниатюрную долину такой неприятной. Дети с гиканьем пересекли тропу, неудержимые, как сошедшие с рельсов поезда. Из подлеска выскочили огромные собаки, принюхались, набросились на него и перемазали лицо в слюнях, но самой досадной неприятностью оказались мухи, которых в конце июня, в первый жаркий день в году, летали целые сонмы. От них перед глазами все расплывалось, словно Брайант переутомился, а непрерывный гул как будто приглушал все прочие чувства. Услышав где-то над собой шум проезжающих грузовиков, он вскарабкался по склону через первую попавшуюся брешь в колючих зарослях, не дожидаясь следующего обустроенного для туристов выхода с тропы.

К тому времени, когда Брайант понял, что новый маршрут никуда не ведет, он уже пересек три поля. Ему показалось, что лучше идти дальше, хотя шум грузовиков на открытой местности оказался звуком работающих вдали тракторов. Он понимал, что не сможет вернуться по своим следам, даже если захочет. Конечно, рано или поздно он доберется до дороги.

Впрочем, еще через несколько полей его уверенность в этом начала ослабевать. Он весь покрылся липким потом и в окружении жужжащей зелени чувствовал себя мухой, угодившей в тиски венериной мухоловки. Под безжалостно ясным небом не было ничего, кроме одноэтажного домика слева от Брай-анта, через три поля, за рощицей. Он подумал, что там можно попросить воды и разузнать, куда двигаться дальше.

Добраться до домика оказалось непросто. Один раз ему пришлось выйти из тупика, заново обогнув поле с трех сторон, и когда он в достаточной степени приблизился, то увидел, что сад вокруг жилища зарос не меньше, чем заброшенная железная дорога. Тем не менее, кто-то стоял перед домиком – какая-то совершенно неподвижная женщина с белыми плечами, по колено в траве.

Брайант поспешил сквозь лабиринт заборов и живых изгородей, высматривая путь к ней. Лишь подойдя совсем близко, он увидел, какая она старая и бледная. Женщина опиралась одной рукой на нечищеную птичью кормушку на стойке, и на секунду ему показалось, что плечи ее халата длиной до щиколоток побелели от помета. Он энергично тряхнул головой, избавляясь от рожденного жарой морока, и сразу понял, что это длинные седые волосы, беспорядочно ниспадавшие на спину – они чуть шевельнулись, когда женщина поманила его к себе.

По крайней мере, Брайанту показалось, что поманила. Когда он подошел, для чего пришлось повоевать с калиткой, которая не желала открываться на заросшую сорняками дорожку, оказалось, что старушка продолжает махать руками, прогоняя мух, стремившихся к ней еще более рьяно, чем к нему. Ее глаза казались остекленевшими и пустыми, и ему вдруг захотелось ускользнуть прочь. Затем незнакомка взглянула с такой мольбой, что Брайанту пришлось устремиться на помощь.

В молодости она наверняка была хорошенькой. Теперь длинные руки и лицо в форме сердечка выглядели костлявыми, туго обтянутыми сухой кожей, и все равно она была бы красивой, не кажись эта кожа такой серой. Возможно, ей стало плохо из-за жары – она вцепилась в кормушку, как будто боялась упасть, если ослабит хватку, – но тогда почему же не пошла в дом? Затем он понял, что, должно быть, именно поэтому и понадобился, потому что женщина дрожащей свободной рукой указывала на свое жилище. У нее были очень длинные ногти.

– Вы можете войти? – спросила она.

Голос обескураживал: чуть громче вздоха, почти неслышный. Несомненно, в этом тоже была виновата жара.

– Я постараюсь, – сказал Брайант, и она сразу же заковыляла к дому, мимо зарослей роз и декоративной каменной горки, до того заросшей, что она походила на далекую гору в джунглях.

Старушке пришлось остановиться, чтобы перевести дух, прежде чем она добралась до домика. Брай-ант продолжил путь, поскольку она немощной рукой указывала на открытое кухонное окно. Проходя мимо женщины, он обнаружил, что от нее исходит сильный аромат духов, даже на открытом воздухе казавшийся приторным. В ее-то семьдесят с лишним? Он был потрясен, хотя и понимал, что мыслит предвзято. Возможно, мухи слетались на запах.

Кухонное окно находилось слишком высоко, чтобы дотянуться без посторонней помощи. Вероятно, старушка сочла, что, пока ее нет дома, можно оставить его открытым. Он обошел домик с противоположной стороны и направился к открытому гаражу, где окутанный вонью горячего металла и масла жарился на солнцепеке покрытый пылью автомобиль. Там Брайант нашел ящик с инструментами и подтащил к окну.

Поставив прямоугольный ящик на торец и забравшись на него, Брайант все еще сомневался, что сумеет проникнуть внутрь. Он отцепил оконную фрамугу и сумел втиснуть плечи в отверстие. Начал пробираться вперед, и болтавшаяся наверху рама лупила его по спине, пока бедра не застряли. Брайант повис в воздухе над сероватой кухней, где пахло затхлостью; болтался, совсем как связка пластиковых луковиц на дальней стене. Он не мог двинуться ни вперед, ни назад.

Внезапно ее руки схватили его за бедра, пихнули в ягодицы, вынуждая протиснуться дальше. Вероятно, старушка забралась на ящик с инструментами. Несомненно, ей хотелось, чтобы он побыстрее проник в дом, но от такого неожиданного, отчаянного усилия ему стало не по себе, не в последнюю очередь потому, что в поступке женщины было нечто непристойное. Так или иначе, она помогла преодолеть затруднение, и Брайант пролез в окно. Он неуклюже опустился вниз головой, ухватился за край раковины и одновременно высвободил ноги, стараясь не упасть.

Он тотчас же направился к двери. Хотя на кухне было почти пусто, пахло не просто затхлостью, а чем-то похуже. Раковина оказалась заполнена водой цвета свиного жира, из которой торчали две тарелки, а на поверхности плавало несколько дохлых мух. Мухи ползали по грязным бутылкам из-под молока на подоконнике или колотились о стекло, желая найти выход столь же страстно, как и он сам. Брай-анту показалось, что он вот-вот преуспеет, но дверь была заперта на врезной замок, и в скважине застрял сломанный ключ.

Он пытался повернуть ключ, пока не убедился, что это бесполезно. Штуковина не просто сломалась вплотную к замку, ее еще и заклинило внутри механизма. Он поспешил из кухни к входной двери – она была в стене, расположенной под прямым углом к той, в которой имелась уже знакомая ему дверь со сломанным ключом. Но главная дверь тоже оказалась заперта на врезной замок.

Возвращаясь к кухонному окну, Брайант наткнулся на холодильник. Вероятно, его дверца была неплотно закрыта, так как распахнулась настежь – впрочем, это не имело значения, потому что внутри нашлась лишь вялая муха. Наверное, старушка вышла за продуктами, которые предположительно лежали где-то в зарослях.

– Вы не могли бы сказать, где ключ? – терпеливо спросил Брайант.

Она цеплялась за наружный подоконник, еле дыша. Он прочитал ответ по губам:

– Поищите.

В кухонных шкафах и чуланах не нашлось ничего, кроме нескольких облезлых банок с тушеными бобами и мясом. Брайант вернулся в прихожую, где было тесно, жарко, как будто не хватало воздуха. Даже там он не смог избавиться от жужжания мух, хотя и не видел их. Напротив входа в дом находился чулан, где хранились швабры и щетки, покрытые древней пылью. Он распахнул четвертую дверь по коридору, ведущую в гостиную.

В длинной комнате пахло так, словно ее не открывали несколько месяцев, и выглядела она как пародия на вкусы среднего класса. Посеребренные пушки глядели друг на друга с разных концов каминной полки, облицованной галечной штукатуркой, а по обе стороны от нее висели портреты королевской семьи. Он увидел шкаф, полный кукол в национальных костюмах разных стран, а чуть дальше – еще один, с антологиями «Ридерз Дайджест». К одной стене был приколот плакат с изображением корриды с чьим-то автографом, к другой – ковбойская шляпа. В гостиной сгрудилось столько всяких вещей, что оставалось лишь удивиться ее заброшенности.

Он начал поиски, стараясь не обращать внимания на жужжание мух – оно доносилось из глубины дома и неприятно походило на чьи-то стоны. Ключа не было ни на пузатом фиолетовом диване, ни под лежавшими на нем подушками; его не было на маленьком столике, заваленном экземплярами журнала под названием «Контакты» – Брайант мысленно переименовал его в «Сексуальные контакты» и хихикнул. Ключа не было ни под ярко-зеленым ковриком, ни на полках. Куклы бестолково таращились на незваного гостя.

Брайант задержал дыхание, потому что неприятный запах, который ассоциировался у него с кухней, казался здесь еще сильнее, и потому что каждое его движение поднимало пыль. От нее вся комната была белесой; неудивительно, что ресницы кукол поражали густотой. Наверное, у старушки больше не было сил прибираться. Он закончил поиски в гостиной и понял, что придется углубиться в дом, где, похоже, обитали полчища мух. Он был уже у дальней двери, когда вдруг оглянулся. Не ключ ли виднелся под стопкой журналов?

Он только начал вытаскивать металлический предмет, когда понял, что это ручка, но пирамида журналов уже рухнула. Когда они рассыпались по полу, некоторые из них раскрылись на фотографиях: мучительно связанные люди, полная женщина в поясе для чулок, размахивающая хлыстом.

Брайант подавил возмущение, прежде чем оно успело овладеть им без остатка. Вот вам и первое впечатление! Ну конечно, пожилая леди когда-то была молодой... Он прогнал и эту достаточно снисходительную мысль, а потом сообразил, что все куда сложнее. Один из номеров журнала вышел считанные месяцы назад.

Он пожал плечами, притворяясь, что это совершенно неважно, а потом какое-то движение заставило его взглянуть на окно. Пожилая леди смотрела с другой стороны. Он отскочил от стола, как будто она застукала его за воровством, и поспешил к окну, выставив пустые руки. Вряд ли она заметила, как он разглядывал журналы – ей наверняка не сразу удалось продраться сквозь заросли вокруг дома, – так как лишь указала на дальнюю дверь и сказала:

– Поищите там.

Брайанту тотчас же стало не по себе при мысли о посещении спален, каким бы абсурдным ни было это ощущение. Может, он сумел бы открыть окно, за которым она стояла, и затащить ее внутрь... но оно было заперто, и, несомненно, ключ висел на той же связке, которую он искал. А если поиски завершатся неудачей? Если он не сумеет выбраться через кухонное окно? Тогда ей придется передать ему инструменты, и он откроет дом по-другому. Брайант воспользовался приливом уверенности и заставил себя подойти к дальней двери. По крайней мере, там старуха его не увидит, и не придется гадать, что она про него подумает.

В отличие от всего, что он уже видел в домике, коридор за дверью был погружен в темноту. Брайант разглядел лишь смутные очертания трех дверей и нескольких фотографий в рамках, развешанных на стенах. Жужжание мух усилилось, хотя в коридоре их, вроде бы, не было. Теперь, когда он приблизился, звук еще сильнее походил на чьи-то тихие стоны, и гнилостная вонь тоже набрала силу. Он затаил дыхание и понадеялся, что придется обыскивать только ближайшую комнату.

Толкнув дверь, он с облегчением обнаружил, что это ванная, но ее состояние не порадовало. Ванна и раковина были серыми от пыли, между кранами пауки ловили мух. Старушка мылась на кухне? Но там же раковина полна стоячей воды... Брайант поискал среди баночек с кремами и лосьонами на подоконнике, обросших толстым слоем пыли, чей скрип под пальцами заставил его вздрогнуть. Ключа нигде не было видно.

Он поспешил к выходу, но замер в дверях. Толика света проникла в коридор, и проступили снимки. Это были свадебные фотографии, семь штук. Но с разными женихами: на одном снимке был летчик с тонкими усиками, на другом – грузный мужчина, то ли какой-то магнат, то ли шеф-повар. А вот невеста оказалась одна и та же.

Это была хозяйка дома, которая становилась старше с каждой новой фотографией, и на самой последней, где она держалась за мужчину с крупным носом и буйной бородой, выглядела почти такой же старой, как сейчас.

Брайант поймал себя на тревожной ухмылке, как будто понял, что над ним подшучивают, но не распознал, как именно. Он быстро взглянул на две оставшиеся двери. Одну заперли снаружи на засов – ту самую, из-за которой доносился прерывистый звук, похожий на стон. Он тотчас же выбрал другую дверь.

Она вела в спальню пожилой леди. Брайант изрядно смутился еще до того, как увидел на двуспальной кровати короткую и прозрачную ночную рубашку. Тем не менее, пришлось отважиться войти туда, поскольку туалетный столик с ворохом браслетов и спутанных ожерелий – идеальное место, чтобы потерять ключи; зеркало удваивало беспорядок. Но едва он увидел фотографии, прислоненные к зеркалу, что-то вынудило его сперва поискать где угодно, только не там.

Этому решению ничто особо не препятствовало. Он заглянул под кровать, для верности приподняв оба края покрывала. Лишь увидев, какими серыми стали пальцы, понял, что ложе покрыто толстым слоем пыли. Несмотря на углубление посередине, оставалось лишь предположить, что хозяйка спала в комнате, запертой на засов.

Он поспешил к туалетному столику и начал перебирать украшения, но как только вновь взглянул фотографии, пальцы задрожали и стали неловкими. Снимки оказались не просто крайне откровенными в сексуальном смысле – ко всему прочему, на всех она была лишь самую малость моложе, чем сейчас; а может, и не была. Очевидно, ей и ее бородатому мужу нравилось, когда их связывали, и это была самая безобидная из их практик. Кстати, куда подевался муж? Неужели его предшественники не сумели удовлетворить ее аппетиты? Закончив разбирать украшения, Брайант никак не мог оторвать взгляда от фотографий, хотя они и казались ему ужасными. Он все еще не совладал с болезненным любопытством, когда она уставилась на него через окно, отразившееся в зеркале.

На этот раз не было сомнений в том, что она знает, куда он смотрит. Более того, Брайант не сомневался, что должен был найти эти фотографии. Наверное, потому она и поспешила обойти дом снаружи, чтобы поглядеть на него. К ней возвращались силы? Ну разумеется, ведь чтобы так быстро добраться до окна, старушка должна была преодолеть буйно разросшиеся кусты.

Брайант направился к двери, не глядя на хозяйку, и мысленно взмолился, чтобы ключ оказался в последней оставшейся комнате, и это позволило бы ему наконец-то выбраться отсюда. Он пересек коридор и потянул за ржавый засов, пытаясь открыть дверь, пока его опасения не усилились. От возни с засовом в комнате раздался звук, похожий на стон, но не было никаких причин ожидать, что она окажется камерой пыток. Так или иначе, когда засов внезапно поддался и выскочил из скобы, а дверь распахнулась внутрь, Брайант попятился.

Посреди комнаты стояла кровать, овеянная жуткой вонью. Лишь в этом помещении шторы оказались задернуты, так что Брайанту пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть, что на кровати кто-то лежит, укрытый одеялом с головы до пят. Из банки с тушенкой, стоявшей рядом, торчала ложка. Кроме стула и встроенного гардероба смотреть было не на что... но взгляд Брайанта в пыльных сумерках зацепился за фигуру под одеялом, которая еле заметно шевелилась.

Внезапно он усомнился, что звуки, похожие на стоны, были жужжанием мух. Окажись оно так, если бы пожилая леди наблюдала за ним, он бы не осмелился шагнуть в комнату. Но она не могла его увидеть, а он должен был знать. Невольно перейдя на цыпочки, Брайан вынудил себя подойти к изголовью кровати.

Он не был уверен и в том, сможет ли приподнять одеяло, пока не заглянул в банку с тушенкой. Вроде бы, источник запаха понятен – ее, судя по всему, открыли несколько месяцев назад. Чтобы не гадать, почему так вышло, – на самом деле, не давая себе времени на размышления, – он одним движением сдернул одеяло с головы лежащего.

Возможно, стоны все-таки были жужжанием мух, ибо те сорвались целым роем с тела бородатого мужчины. Он явно был мертв по крайней мере с той поры, как кто-то открыл тушенку. Брайант с отвращением подумал, что если одеяло на самом деле шевелилось, то из-за мух. Но было кое-что похуже: царапины на плечах трупа, следы зубов на шее – и хотя полной уверенности быть не могло, Брайант с ужасом заподозрил, что все эти отметины довольно свежие.

Брайант неуклюже отпрянул от кровати – ему показалось, он тонет в густом от пыли и мух воздухе, – и тут звук возобновился. На мгновение ему пришла в голову мысль настолько абсурдная, что он испугался, как бы его не стошнило от смеха: еще один рой мух притаился в бороде трупа. Но оказалось, что это все-таки был стон, потому что бородатая голова слегка мотнулась туда-сюда на подушке, язык дернулся между посеревшими губами, слепые глаза закатились. Когда нижняя часть тела начала слабо, но ритмично подрагивать, руки с длинными ногтями попытались дотянуться до того, кто находился в комнате.

Миг спустя Брайант каким-то чудесным образом очутился за дверью, обеими руками задвигая засов. Он скрипел зубами, силясь удержать рот закрытым, но понятия не имел, пытается ли противостоять рвотному позыву или желанию завопить. Прошел по коридору, шатаясь и почти не соображая от головокружения. Добрался до гостиной и ужаснулся при мысли о том, что увидит старуху у окна, где она отрежет ему путь к отступлению. Он чувствовал себя таким слабым, что сомневался, доберется ли до кухонного окна раньше нее.

Гостиная выглядела расфокусированной, как будто ее на самом деле не существовало, однако на то, чтобы ее пересечь, ушло несколько минут. Наконец Брайант выбрался в прихожую и понял: ему нужна какая-то опора, чтобы дотянуться до фрамуги. Он схватил столик, свалив последние журналы на пол, и неуклюже ринулся с ним в кухню, чуть не застряв в дверном проеме. Пока Брайант сражался со столиком, его едва не парализовало от страха при мысли о том, что старуха ждет у кухонного окна.

Ее там не было. Наверное, все еще обходила дом снаружи. Когда Брайант поставил столик под окном, то бросил взгляд на сломанный ключ в дверном замке. Неужели кто-то – может, тот бородач – сломал его, пытаясь сбежать? Он сказал себе, что не стоит думать о неудачных попытках побега, но тут же осознал, что сделать это придется, потому что дотянуться до фрамуги не получится.

Он в отчаянии попытался, чтобы убедиться наверняка. Столик был чересчур низким, узкий подоконник – слишком высоким. Он мог упереться одной ногой в этот подоконник, но угол, под которым требовалось втиснуть плечи в окно, оказался недостижимым. Он понял, что точно застрянет, и в таком виде она его в конце концов найдет. Возможно, если притащить из гостиной стул... но едва Брайант спустился, почти рухнул на колени, он услышал, как открывается входная дверь – тем ключом, который все это время был у хозяйки.

Ярость из-за того, что он оказался в ловушке, была такой сильной, что почти затмила панику. Старуха всего лишь хотела обманом заманить его в дом. Господь свидетель, если придется, он будет драться с ней за ключ, которым она теперь заново закрывала входную дверь. Внезапно Брайант неуклюже бросился в прихожую, испугавшись, что старуха отодвинет засов и выпустит то, что лежало на кровати в спальне. Но когда он распахнул дверь кухни, то увидел кое-что гораздо хуже.

Она стояла на пороге гостиной и ждала его. Ее скомканный халат валялся на полу в прихожей. Она была обнажена, и он наконец увидел, какая она серая и усохшая – совсем как тот бородач. Старуха больше не утруждалась тем, чтобы отгонять мух, и некоторые вползали ей в рот и выползали оттуда. Он с прискорбным опозданием понял, что ее духи вовсе не привлекали мух. Они маскировали ее собственный запах, на который слетались насекомые, и это был запах смерти.

Старуха швырнула ключ за спину – новый ход в ее игре. Брайант скорее умер бы, чем попытался его забрать, ведь тогда ему пришлось бы ее коснуться. Он попятился в кухню, отчаянно разыскивая что-нибудь, чем можно было разбить окно. Возможно, он был не в состоянии увидеть подходящее средство, поскольку от вида старухи его разум как будто парализовало. Теперь она двигалась так же быстро, как он; приближалась, раскинув длинные руки, колыхая серыми грудями. Она рьяно облизывала губы, наслаждаясь его ужасом. Ну конечно, потому она и заставила его обыскать весь дом. Брайант понял, что ее сила рождается из желания, и она желала его.

Муха – единственная муха на кухне, которая не села на старуху, – привлекла его внимание к пустым бутылкам на подоконнике. Он все это время знал, что бутылки находятся там, но паника затуманила разум. Он схватил ближайшую, хотя от пота на ладони и слизистой молочной пленки удержать скользкую штуковину в руке оказалось трудно. По крайней мере, ее твердость обнадеживала, если хоть что-то могло обнадежить в такой момент. Брайант изо всех сил ударил ею по центру оконного стекла. Но разбилось не оно, а бутылка.

Брайант услышал со стороны собственный вопль – он не знал, был это крик ярости или ужаса, – когда ринулся к старухе, размахивая остатками бутылки, чтобы не подпустить ее к себе и прорваться к двери. Ее кривая, но ликующая улыбка лишила его последних остатков выдержки, и пришлось положиться лишь на инстинкт самосохранения. Однако улыбка стала шире, когда старуха увидела зазубренное стекло – казалось, ее лицо вот-вот развалится на части. Она загородила ему путь, раскинув руки.

Он зажмурился и ударил. Хотя кожа старухи оказалась жестче, чем можно было предположить, он почувствовал, как стекло снова и снова ее пронзает. Старуха насаживала собственное тело на разбитую бутылку, тяжело дыша и визжа, как свинья. Он в отчаянии рубанул наотмашь, чувствуя, как смрад усиливается.

Внезапно она с грохотом рухнула на линолеум. На мгновение Брайант испугался, что она схватит его за ноги и подтащит к себе. Он зажмурился и отпрянул, пинаясь наугад, а потом осмелился открыть глаза. Ключ... где же ключ? Брайант не видел, куда он упал. Он чуть не расплакался, пока метался по гостиной, потому что слышал, как старуха копошится на кухне. А потом ключ нашелся между подушкой и подлокотником одного из кресел.

У входной двери ему в голову пришла последняя жуткая мысль. А если этот ключ тоже сломан? Вдруг это еще одна часть игры? Он вынудил себя осторожно вставить его в замок, хотя пальцы так дрожали, что с трудом получилось его удержать. Ключ не повернулся. Ключ не... Брайант осознал, что пытается повернуть его не в ту сторону. Одно легкое движение – и дверь распахнулась. Он испытал такую невероятную радость, что едва не забыл ее запереть.

Он швырнул ключ как можно дальше и немного постоял посреди заросшего сада, превозмогая позывы к рвоте и пытаясь отдышаться. Он забыл, что на свете есть такие вещи, как деревья, цветы, поля, открытое небо. Но теперь запах цветов вызывал тошноту, а жужжание мух казалось невыносимым. Надо было поскорее убраться подальше от домика, да и в целом из сельской местности, но Брайант не видел поблизости ни единой дороги, и единственный знакомый маршрут вел обратно к Уиррал-Уэй. Возвращение на туристическую тропу его не тревожило, но, чтобы туда попасть, надо было сперва пройти мимо кухонного окна. Брайанту понадобилось немало времени, чтобы сдвинуться с места, и решающую роль сыграл тот факт, что стоять возле дома было страшнее.

Вблизи от окна Брайант попытался бежать на цыпочках. Если бы он только посмел отвернуться! Он уже почти миновал злосчастное окно, как вдруг услышал, как что-то скребется за стеклом. На подоконнике показались остовы ее рук, а затем – болтающаяся на шее голова. Глаза блестели столь же ярко, как и осколки стекла, торчащие из лица. Она смотрела на него снизу вверх, с кривой и умоляющей улыбкой. Когда он попятился, продираясь сквозь подлесок, она судорожно пробормотала одними губами:

– Еще.

Любой каприз

Он вернулся через пятьдесят лет. Окончил школу и университет; в конце года, потраченного на поиски работы, начал писать роман, который признали одной из величайших когда-либо написанных книг о детстве и с той поры постоянно переиздавали. Он успел жениться и развестись, прежде чем его отправили в Голливуд писать сценарий по роману, там случился бурный роман с актрисой, чей бойфренд прислал лимузин и двух немногословных амбалов в серых костюмах, чтобы проводить его домой в Англию, а за сценарий взялись два члена Гильдии сценаристов.

Он написал две другие книги, которые встретились с уважением и продавались с умеренным успехом, а еще как-то раз провел ночь в корнуолльском отеле с двумя близняшками, но все это не имело значения: он постепенно обо всем забывал, однако все более отчетливо помнил тот день в лесу, пятьдесят лет назад.

Сегодня несколько машин были припаркованы вдоль обочины лесной дороги, а стоянки пустовали.

Он отыскал местечко недалеко от обозначенного указателем начала пешеходной дорожки и некоторое время продолжал сидеть за рулем. Он никогда раньше по-настоящему не разглядывал дорогу, не замечал, какая она выпуклая – похожая на огромную трубу, почти целиком зарытую в землю; ее поверхность была нагой, как деревья, и в обозримом пространстве он не видел ни людей, ни машин. Холодный воздух, проникнув в салон, заставил его задрожать. Ощущая, как золото оттягивает карманы зимнего пальто, он вынудил себя выйти наружу и ступить на дорожку, вымощенную песчаником.

Она сразу пошла под уклон. С дерева шумно слетела птица, затем вновь наступила тишина. Ветви поблескивали на фоне бледно-голубого безоблачного неба, на траве, окаймлявшей дорожку, мерцали капли, оставшиеся после недавнего дождя. С возвышенности донесся приглушенный грохот проехавшего мимо грузовика. Он оглянулся, но своей машины уже не увидел.

Дорожка повернула – раз, другой. Слитки оттягивали карманы, больно ударяли по бедрам. Он и не подозревал, что золото такое тяжелое и, как ему подумалось с иронией, что его так сложно купить. Он мог только положиться на свою догадку, что это поможет.

У него болели ноги от ступней до колен. Голливуд и та корнуолльская ночь казались пустяками, не стоившими слов. Солнечный свет пробивался сквозь блистающие ветви и высекал радуги из капель дождя, заставлял сиять лужи на раскисших туристических тропах среди деревьев. Ему нужно придется пройти по одной из этих троп – вспомнить бы, по какой, – но как он устоит на ногах в такой грязи? Он заставил себя ковылять дальше, высматривая ориентиры.

Вскоре он углубился в лес. Если по шоссе и ездили какие-нибудь машины, ничего не было слышно. Повсюду тропинки уводили в темноту, которая казалась лабиринтом из деревьев. Шум ветра в кронах походил на сон. Теперь он брел в поисках места, где можно было бы присесть, и чуть не пропустил дерево, похожее на арку.

Вероятно, когда ему было десять лет и он мог спрятаться в изогнутой полости внутри ствола, оно больше походило на арку. На миг показалось, что узнавание окажется непосильным бременем для его сердца. Он наклонился и заглянул внутрь, затем протиснулся в полость, скрипя суставами.

Там было скользко, пахло мхом и влажной древесиной. Слитки раскачивались у него в карманах и стучали по деревянной оболочке. Он не мог ни выпрямиться, ни повернуться. Тогда он тоже не повернулся – стоял, обратив лицо к прохладному древесному полумраку, и слушал, как мимо проходят родители. Свирепо внушал самому себе, что ничего не пожелал, а просто притворился, что попал в лес один; пусть бы прогулка на несколько минут обернулась настоящим приключением. Теперь, когда он наклонился, чтобы выбраться из полости в стволе, до него донеслись их голоса.

– Не отставай, Иэн! – крикнул отец так громко, что в лесу кто-то ответил: «Чего?»

– Мы не хотим, чтобы ты заблудился, – прибавила мать чуть мягче.

Была середина лета. Как бы ни изгибалась дорожка, солнце всегда оказывалось прямо над ней; пахло разогретым песчаником. Листва сияла так ярко, что разные деревья слились в одну ослепительную зеленую массу однородного оттенка. В тот раз, как и сейчас, у него разболелись ноги.

– А мы можем устроить пикник здесь? – заныл он, подбегая к родителям. Каждый шаг отдавался болью в подошвах. – Можно мне попить?

– Мы все хотим пить, не ты один. – Отец нахмурился, предупреждая, что спорить не стоит; на его жестких усах поблескивали капли пота. – Я не буду распаковывать вещи, пока мы не доберемся до места для пикника. Твоя мама хочет присесть.

Мать Иэна, чтобы остудить себя, обмахивалась краешком летнего платья, и он мельком увидел краешек ее кружевного нижнего белья.

– Я не против посидеть на траве, если хочешь отдохнуть, Иэн, – сказала она.

– Господи, если вас послушать, мы шли пешком весь день, – проворчал отец, а Иэн подумал, что так оно и было. – Отдохнете и попьете, когда доберемся до столиков. Я никогда не просил об отдыхе в его возрасте, я знал, что получил бы в противном случае.

– Сейчас каникулы, – в голосе мамы прорезались резкие нотки. – Не веди себя, как учитель перед классом.

– Попрошу не забывать, что я остаюсь учителем даже во время каникул.

Иэн гадал, кому предназначались эти слова, особенно когда его мать прошептала:

– Как бы я хотела, чтобы его нормально воспитывали, ах, как бы хотела...

Он взял родителей за руки и прошагал вместе с ними несколько сотен ярдов. Стало ли ему тогда скучно, или он почувствовал, как их напряжение передается по нему взад и вперед? Помнил только, как бежал вперед, пока отец не окликнул:

– Погоди, дружок. Давай найдем для твоей мамы какую-нибудь тень.

Иэн свернул с тропинки, которая как будто все время стремилась увести их куда-то не туда. Отец указывал на деревья.

– Столы должны быть вон там, – сказал он.

– Не хочу, чтобы из-за меня мы заблудились, – запротестовала мать Иэна.

Отец подтянул лямки рюкзака и дернул подбородком, указывая на свою ношу.

– Я бы и сам не отказался от тени.

– Если хочешь, я что-нибудь понесу. Это ведь я приготовила все для пикника, как-никак.

В ответ на это отец повернулся спиной и зашагал по тропинке между деревьями, шурша шортами. На границе света и тени последний солнечный луч скользнул по его ногам, заставив черные волоски заблестеть. Как только Иэн последовал за матерью в заросли, он понял, что слышит шум ручья.

Сейчас он его тоже слышал. Дорожка из песчаника, которая должна была вести к истоку, впереди изгибалась, уводя в сторону и исчезая из вида, а влево вела та самая тропинка, по которой когда-то прошел его отец. Она казалась темной, холодной и коварной, полной беспокойных, зыбких теней. Он стоял и прислушивался, пока ветер не стих и деревья не перестали колыхаться. В лесу не слышалось ни единого звука – ни птичьего пения, ни чьих-то шагов. Ему пришлось сделать глубокий вдох, от которого закружилась голова, прежде чем ступить под сень деревьев.

– Мы не заблудимся, пока слышим ручей, – сказал отец с таким видом, словно это был очевидный факт.

Дорожка из песчаника окончательно скрылась за деревьями, а тропа шла вдоль потока, пока не превратилась в хаотичный лабиринт, и каждое его ответвление выглядело как проторенный путь достаточно долго, чтобы сбить с толку. Иэн почувствовал нервозность матери, которая росла по мере того, как они удалялись от ручья, продолжая блуждать среди деревьев, где, похоже, настоящих тропинок вовсе не было.

– Разве это не то самое место? – спросил он внезапно и побежал вперед, виляя между деревьями и кустами. Приглушенный свет под сенью листвы становился все более тусклым, и потому он оказался на поляне – возле того, что там стояло, – гораздо быстрее, чем понял, что это никакой не стол для пикника.

– Осторожнее, Иэн! – крикнула мама.

Он слышал ее голос и сейчас, сквозь собственное сбивчивое дыхание. Сомневался, что это та самая поляна. Хоть деревья и стояли нагие, когда он ступил под фрагмент голубого неба, местечко показалось тенистым, прохладным. Он сильно дрожал, хотя поляна ничем не отличалась от других таких же: слегка углубленная, усыпанная опавшими листьями, сквозь которые кое-где проглядывали мелкие камни... а потом он увидел надпись, грубо высеченную на поверхности покрупнее и почти скрытую разросшимся влажным мхом: ДАЙ.

Этого хватило – и даже с избытком. Остальные слова, наверное, затерялись под камешками, которыми засыпали дыру. Он торопливо сунул руки в карманы и швырнул слитки рядом со словом, а потом зажмурился и загадал желание. Он держал глаза закрытыми так долго, как только посмел, пока ему не пришлось взглянуть на деревья. Они казались еще тоньше, чем ему запомнилось: как же что-то могло за ними скрываться? Он через силу посмотрел вниз, надеясь, и почти поддался искушению рискнуть, загадать второе желание. Слитки лежали там, куда он их бросил.

Он сделал все, что мог. Ему не следовало ожидать доказательств, по крайней мере, пока он жив. Скрипнула ветка или послышался чей-то шаг, один из многих, но единственный, который произвел звук. Он в панике огляделся и поспешил обратно тем же путем, каким пришел, пока еще помнил, что это за путь. Теперь нельзя колебаться, нельзя ни о чем думать, пока не окажешься на дорожке, вымощенной песчаником.

Когда он достиг края поляны, то не понял, что заставило его оглянуться: он определенно ничего не услышал. Моргнул, судорожно втянул воздух, ухватился за дерево вдвое шире собственной ладони и вгляделся так пристально, что заслезились глаза. Он видел камешки, слово, поросшее мхом, и даже поблескивающие на нем капельки воды, но золото исчезло.

Он вцепился в дерево обеими руками, чтобы не упасть. Значит, все было правдой – все то, что он на протяжении пятидесяти лет пренебрежительно называл ночным кошмаром и детской интерпретацией реальных событий, случилось на самом деле. Ожидая, пока вернутся силы и получится отступить, он изо всех сил старался не гадать, что скрывалось под листьями, в темной глубине.

Колодец. Иэн это понял еще до того, как мать схватила его за руку, чтобы он не упал – как будто был совсем малышом. Он прочитал слова, выбитые на камнях, составлявших часть осыпающегося круглого бортика: ДАЙ ЖЕЛАНИЕ.

– Наверное, имелось в виду «загадай желание», – предположила мама, хотя Иэн сомневался, что на бортике хватило бы места для еще каких-то букв. – Ты должен бросить туда монетку.

Он перегнулся через край, пока мама держала его за руку. Наверное, кто-то уже загадал желание, потому что далеко внизу, во тьме, пахнущей холодом и гнилью, слишком глубокой, чтобы туда добрался солнечный свет, пробивающийся сквозь листву над головой, поблескивало несколько кругляшей. Мама потянула его назад и достала свой вязаный кошелек.

– Вот, держи. – Она протянула потускневший пенни. – Загадывай.

– Я с тобой рассчитаюсь, когда вернемся к машине, – сказал отец, приблизившись в тот самый момент, когда Иэн склонился над краем. Блестящих кругляшей уже не было видно. Мама схватила его сзади за штаны, а он вытянул руку и выпустил монетку, одновременно закрыв глаза.

Для себя он ничего не хотел, только чтобы родители перестали ссориться, но не знал, как правильно пожелать, чтобы это воплотилось в жизнь. Может, стоило попросить, чтобы их заветные мечты исполнились, но это бы означало не одно желание, а по меньшей мере два? Он попытался сообразить, кто больше заслуживает исполнения желаний или чье желание окажется полезнее, а потом спросил себя, не загадал ли собственное желание, пока размышлял. Он открыл глаза, как будто это могло помочь, и ему почудилось, что монета все еще падает, и до нее можно дотянуться, если перегнуться через край, ее все еще можно забрать. Мама потянула его назад, и монета исчезла. Он услышал тихий всплеск, как будто пузырек воздуха поднялся на поверхность воды или жидкой грязи.

– Ну же, мы почти на месте. – Отец взял мать за руку и хмуро посмотрел на Иэна. – Я уже говорил тебе однажды о том, что случится, если ты будешь нас задерживать. Ради собственного блага, не испытывай мое терпение.

Иэн побежал следом за родителями, не успев даже проверить, так ли свободно лежат камни с надписями, как кажется, и нельзя ли их расположить вдоль бортика в другом порядке. Он и сейчас, покинув поляну, где уже не было слитков, в этом сомневался, но не спешил обрести уверенность. Его вдруг охватил ужас, что он уже сбился с пути и будет блуждать по зимнему лесу, пока не выйдет на тропинку, по которой шел со своими родителями; пока в сумерках на исходе темного дня не окажется там, куда она однажды привела. Он не смог избавиться от ужаса, даже когда, спотыкаясь, вернулся на выложенную песчаником дорожку, сел в машину и сжал руль трясущимися руками; сидел там и молился, чтобы хватило сил совладать с собой и успеть выехать из леса до наступления темноты. Он не должен гадать, исполнилось ли его желание благодаря золоту. Возможно, он не узнает об этом до самой смерти, а то и после нее.

Отец ни разу не оглянулся, даже когда тропинка, по которой он шел с поляны, раздвоилась. Он выбрал левый рукав, пошире. Путь оставался таким же свободным, и в конце концов мать Иэна начала оглядываться по сторонам, как будто увидела – или хотела увидеть – что-то за деревьями.

– Быстрее, – резко сказала она Иэну и его отцу, – мне холодно.

– Это наверняка из-за ручья, который где-то рядом.

Отец говорил так, словно видел ручей среди древесных зарослей, которые теперь так надвинулись со всех сторон, что казалось, будто кто-то шел следом за ними, перескакивая от дерева к дереву. Иэн оглянулся и подумал, что тропинка вовсе не кажется широкой. Ему не хотелось, чтобы мама это заметила; она бы еще сильнее разнервничалась и затеяла новую перепалку. Он продрался сквозь кусты и побежал вперед.

– Ты куда собра... – начал отец. – А, ладно. Там и оставайся.

Его изменившийся тон заставил Иэна присмотреться к тому, что маячило впереди. Он почти добрался до еще одной поляны, но с чего вдруг отец заговорил так, будто с самого начала вел их именно сюда? На поляне не было ничего, кроме нескольких куч сухих веток. Иэн шагнул вперед, заслонил глаза от яркого солнца и понял свою ошибку. Это были не ветки, а столы и скамейки для пикника.

Иэн вскрикнул, потому что отец догнал его и больно впился пальцами в плечо.

– Я же велел тебе оставаться на месте.

Мама вздрогнула и, взяв сына за руку, повела его к одному из столов.

– Я больше не позволю ему так себя вести, – пробормотала она. – С учениками в школе пусть делает, что хочет, но я больше ему не позволю так поступать с тобой.

Иэн не очень-то поверил, что она сумеет остановить отца, особенно когда тот бросил рюкзак на стол перед ней и сел, скрестив руки на груди. Назревала ссора. Иэн отошел, чтобы исследовать окрестности.

Было еще одно место для пикника. В некотором отдалении он увидел семью за столом; мальчик, девочка и, наверное, родители. Возможно, позже удастся поиграть. Он как раз недоумевал, почему чужой столик для пикника больше похож на таковой, чем их собственный, когда отец крикнул:

– Вернись сюда и сядь. Ты и так поднял много шума из-за того, что хотел пить.

Иэн медленно подошел к нему; надвигалась ссора, и поляна как будто уменьшилась.

– Ждешь, чтобы тебе прислуживали? – говорила мама.

– Ну а кто это все сюда принес? – возразил отец.

Оба уставились на рюкзак, и в конце концов мама вздохнула, расстегнула лямки, чтобы достать чашки и бутылку лимонада. Она потягивала свою порцию не спеша, пока отец опустошил чашку четырьмя размеренными глотками, делая глубокие вдохи между ними. Йен залпом выпил свою и ахнул.

– Можно еще?

Мама разлила оставшееся в бутылке по трем чашкам, полезла в рюкзак и замерла, уставившись в его недра.

– Боюсь, других напитков у нас нет, – проговорила она, как будто сама с трудом в это верила.

– Ты шутишь? – Отец демонстративно подвигал уставшими плечами. – Что, черт возьми, я тащил сюда на своем горбу?

Она начала распаковывать пакеты с едой: холодной курицей, винегретом и капустным салатом. Иэн понял, что было странным в этом столе: он казался слишком чистым для уличного; он больше походил на...

Мама опять уставилась в рюкзак.

– Придется есть руками, – сказала она. – Я не захватила тарелки и столовые приборы.

– Мы что, дикари какие-то? – Отец обвел взглядом деревья, как будто кто-то мог подсмотреть, как он ест. – Как можно есть капустный салат руками? Я никогда в жизни не слышала подобной чепухи.

– Скажи спасибо, что я вообще что-то взяла с собой! – вспылила она. – Ты не дал мне нормально собраться!

Иэн подумал, что столик выглядит так, словно они находятся в кафе, и краем глаза заметил, что на поляне появились посторонние. По крайней мере, теперь родители не смогут поругаться; они никогда не ссорились при свидетелях. Иэн моргнул и сдвинулся так, чтобы солнце не светило в лицо; на мгновение ему показалось, что у двоих вновь прибывших идеально круглые глаза.

Они целенаправленно шли к столику, одетые в черное с ног до головы. Сперва Иэн подумал, что это какие-то полицейские, которые собираются сказать его родителям, что здесь сидеть нельзя, а потом чуть не рассмеялся, сообразив, что за черная униформа на них надета. Его отец это тоже понял.

– Боюсь, мы пришли со своей едой, – резким тоном заявил он.

Первый официант пожал плечами и улыбнулся. Его губы на бледном худом лице были почти белыми и очень широкими. Он взмахом руки указал на стол, и второй официант куда-то ушел, но быстро вернулся со столовыми приборами и тарелками. Он приближался со стороны колодца, где деревья росли гуще всего, и случайный луч солнца ослепил Иэна. Интересно, что еще могло ускользнуть от его внимания?..

Тот официант, который пожимал плечами, открыл контейнеры с едой и разложил ее по тарелкам. Иэн заметил на фарфоре какой-то рисунок, но разглядеть его как следует не успел – тот скрылся под едой.

– Вот это уже близко к истине, – одобрил отец, а мать поджала губы.

Когда Иэн потянулся за куриной ножкой, отец шлепнул его по руке.

– У тебя есть нож и вилка. Пользуйся ими.

– Ой, да ладно... – начала мать Иэна.

– Что? – спросил отец таким тоном, словно разговаривал с ребенком в школе.

Она уставилась на него, и в конце концов он перевел взгляд на пищу, которую успел наколоть на вилку. Они не могли спорить в присутствии официантов, подумал Иэн, но чувствовать их молчаливую вражду было еще хуже. Он принялся резать курятину. Нож прошел сквозь мясо и оцарапал кость.

– Этот нож для него слишком острый, – заметила мать. – Другого не найдется?

Официант покачал головой и развел руками. Его ладони были очень гладкими и бледными.

– Тогда просто будь осторожен, Иэн, – с тревогой попросила мать.

Отец запрокинул голову, чтобы допить последнюю каплю лимонада, и тут подошел второй официант. Иэн и не заметил, как он ускользнул, не говоря уже о том, куда. В руках у официанта была откупоренная бутылка вина, из которой он без спроса наполнил отцовскую чашку.

– Ну, раз уж вы ее открыли... – проговорил отец, явно собираясь поспорить о цене.

Официант наполнил чашку матери и подошел к самому Иэну.

– Ему чуть-чуть, – предупредила мать.

– Ей тоже, – заметил отец, успевший набрать в рот немного вина, подержать его, не глотая, нахмуриться и одобрительно пожать плечами, – поскольку она за рулем.

Иэн попробовал вино, чтобы отвлечься от происходящего. Ему это удалось: у вина был привкус ржавчины, и еще оно оказалось слишком густым. Он не смог проглотить. Отвернулся от отца и выплюнул жидкость на траву, заодно увидев, что официанты босые.

– Маленький дикарь, – сказал отец тихим, полным ненависти голосом.

– Оставь его в покое. Ему вообще не следовало наливать.

Смятение Иэна возросло, когда оба официанта закивали, соглашаясь с ней. Их ступни казались тонкими, словно пучки веток, и как будто впивались в землю; он видел, как трава и почва пробиваются между длинными узловатыми пальцами. Ему не хотелось оставаться рядом с ними или с родителями, чьи ссоры походили на внезапные грозы.

– Я хочу настоящий пикник, – заныл он. – Я хочу побегать, как раньше...

– Только не заблудись, – попросила мать за миг до того, как отец сказал:

– Делай, что велено: сиди на месте.

Мать повернулась к официантам.

– Вы же не возражаете, если он разомнет ноги?

Они улыбнулись и развели руками. Их рты стали еще шире, а губы – бледнее, и Иэн заметил, что у них на ладонях нет линий.

– Только попробуй встать из-за стола прежде, чем тебе разрешат, – сказал отец, – и отведаешь ремня, когда вернемся домой.

Но мама же сказала, что можно. Он быстро доел салат, который не мог унести куда-то, и уставился на проступивший фрагмент рисунка на тарелке.

– Ты его и пальцем не тронешь, – прошептала мать.

Отец сделал глоток, от которого его губы еще сильнее покраснели, и стукнул чашкой по столу. Луч света падал на обнаженное предплечье и лежавший рядом нож; лезвие и жесткие волосы блестели.

– Благодаря тебе он получит пару дополнительных порций ремня, если не подчинится.

– Мамочка разрешила, – парировал Иэн и, вставая, цапнул куриную ножку со своей тарелки.

Отец попытался его схватить, но, наверное, от выпитого его клонило в сон, потому что он облокотился о стол и тряхнул головой.

– А ну-ка иди сюда, – невнятно пробурчал он, и одновременно Иэн увернулся, едва успев заметить еще один фрагмент рисунка на тарелке. Судя по всему, там было изображено что-то большое: его резали на части, а оно пыталось удрать. Иэн понял, что ему не хочется находиться вблизи от этого рисунка, своих родителей и молчаливых улыбчивых официантов. Похоже, они не говорили по-английски. Он откусил кусочек куриной ножки и побежал к детям, которые отошли от дальнего стола и играли с полосатым мячом.

Оглянулся всего разок. За спиной отца стоял один официант, позади матери – другой. Они ждали оплаты или возможности убрать со стола? Скребли землю пальцами ног – вероятно, в нетерпении. Отец уронил голову на руки, а мать смотрела на него через стол, который теперь выглядел странно ветхим, как будто сделанным из хвороста.

Иэн выбежал на поляну, где играли дети.

– Можно мне с вами поиграть?

Девочка тихонько вскрикнула от неожиданности.

– Откуда ты взялся? – спросил мальчик.

– Оттуда. – Иэн повернулся, указывая пальцем, и обнаружил, что не видит своих родителей. На миг ему захотелось рассмеяться над тем, как он, судя по всему, застал врасплох этих детей, но он тут же почувствовал себя одиноким, покинутым, и испугался за мать, да и за отца тоже. Он попятился под пристальными взглядами мальчика и девочки, потом повернулся и побежал.

Мальчика звали Невилл, а его сестру – Аннет. Их родители были самыми добрыми людьми, которых Иэн когда-либо знал... но он их не желал, неистово вертелась в голове одна и та же мысль, пока он заводил машину, совладав с дрожью в руках; на самом деле, Иэн понятия не имел, какое желание загадал у колодца. Наверняка его мать просто была пьяна; они с отцом некоторое время плутали по лесу, прежде чем вернуться к припаркованной на дороге машине и отправиться за помощью в поисках Иэна, и вышло так, что она потеряла управление почти сразу же после того, как села за руль.

Если бы машина и все ее содержимое не выгорели полностью, кто-нибудь смог бы точнее определить, как умерли его родители! Возможно, тогда бы ему не пришлось платить золотом за возможность пожелать, чтобы якобы увиденного никогда не случалось: Иэн побежал, и деревья впереди расступились, чтобы миг спустя сойтись, скрывая из вида маму, с усиливающейся поспешностью расчищавшую рисунок на тарелке, и ужас на ее лице, и то, как она вскочила, прижав одну руку к губам, а другой отчаянно трясла отца, схватив за плечо, безуспешно пытаясь разбудить, а также тощих существ, чьи колоссальные пасти распахнулись и сомкнулись вместе с деревьями.

Увидеть мир

Сперва Анджела подумала, что это какая-то тень. Машина въехала в ворота, прежде чем она успела задаться вопросом, как тень может окружать дом. Она перегнулась через садовую ограду, пока Ричард парковался. Это оказалась канава – несомненно, какой-то связанный с садоводством трюк, которому семейка Ходж научилась в Италии.

– Они вернулись, – пробормотала она, когда Ричард потянул вниз рулонные ворота гаража.

– Святые угодники, еще один убитый вечер, – сказал он, и ей пришлось на него шикнуть, потому что Ходжи сидели в своей гостиной и улыбались, слушая доносящийся снаружи грохот ворот.

Так или иначе, Ходжи, казалось, еще меньше обычного заботились о чувствах посторонних. Ночью она проснулась от Сороковой симфонии – дирижер добавил ритм-группу, которую забыл включить Моцарт. Ричард что-то бормотал и подергивался, когда она подошла к окну. Августовская заря освещала садовых гномов в соседском саду, а за ними, в гостиной, сидели Ходжи, казавшиеся почти такими же каменными. Анджела бы крикнула им, но не хотела будить Ричарда. Окоченев от утреннего холода, она доковыляла до постели и вернулась под одеяло.

Внимая тишине между частями симфонии, она гадала, дослушают ли они ее до конца на этот раз. Нет, вернулись к началу, и ей вспомнился вечер, когда Ходжи были в гостях, и они с Ричардом исполнили сонату Гайдна. «Чтобы так играть, нужен гайдлайн, – заявил Гарри Ходж, выгнув бровь. – Дошло? Гайдн-лайн». Она вздохнула, перевернулась на другой бок и вспомнила неделю, которую они с Ричардом только что провели в речном круизе: поля и поросшие травой склоны проплывали мимо, будто музыка Дилиуса, и они почти не сходили на берег, предпочитая, чтобы образы деревень остались нетронутыми. Не успела симфония Моцарта пойти на третий круг, как Анджела уже спала.

Большая часть следующего дня была посвящена урокам игры на скрипке, ее ученики наверстывали пропущенную неделю. К тому времени, когда Ричард вернулся домой с лекции, ужин был почти готов. После этого они сидели, потягивая остатки вина, а на тянувшийся вдаль сад опускался вечер. Ричард подошел к пианино и заиграл «La Cathédrale engloutie» ^[26], и уже затихал последний звон колоколов затонувшего собора, когда кто-то медленно постучал во входную дверь.

Это оказался Гарри Ходж. Он выглядел не столько загорелым на средиземноморском солнце, сколько покрытым слоем тонального крема, причем неравномерным.

– Слайды готовы, – заявил он, не переставая улыбаться. – Зайдете?

– Прямо сейчас? Вообще-то час довольно поздний. – Ричард не скрывал, что раздражен то ли предположением Ходжа, что они придут по первому зову – это ведь было не столько приглашение, сколько приказ, – то ли тем, что Ходж явно ждал на пороге, пока ему не надоело слушать прелюдию Дебюсси. – Ох, ладно, – сдался Ричард. – При условии, что их будет не слишком много.

Он, похоже, разделял мысль Анджелы: лучше покончить с этим, и чем скорее, тем лучше. Никто из их соседей не утруждал себя общением с Ходжами.

Гарри Ходж казался более напряженным и худым, чем до отъезда.

– Вам нездоровится? – обеспокоенно спросила она.

– Просто много ходил пешком и возил тещу.

На нем был грязный плащ. Наверное, трудился в саду; это было его любимое времяпрепровождение. Казалось, он готов подождать их на крыльце, но Ричард сказал непререкаемым тоном:

– Скоро будем.

Сначала супруги выпили еще по стаканчику, поскольку Ходжи не угощали гостей.

– Не буди меня, пока я не захраплю, – пробормотал Ричард, когда они шли по тропинке Ходжей мимо гномов из разных стран, сувениров из прошлых путешествий. Должно быть, из-за сгущающейся ночи канава показалась глубже и шире. Она наводила на мысли о подвале, где Гарри проявлял пленку. Анджела была рада, что в их доме нет подвала: ей не нравились темные места.

Когда Гарри открыл дверь, вид у него был такой, словно он не переставал улыбаться.

– Вы пришли, – сказал он настолько невыразительным тоном, что сначала Анджела восприняла это как вопрос, на который ей хотелось ответить правдиво. Если он устал, то не должен был так настойчиво их приглашать. Они проследовали за ним по темному коридору в гостиную.

Горели только настенные светильники. Свет, в основном, падал на сувениры – розовый Собор Парижской Богоматери с часами вместо окна-розы на каминной полке, гипсового быка на газовом обогревателе со спичками, воткнутыми в спину, как копья пикадоров, – и на Дейрдре Ходж с матерью. Женщины сидели лицом к экрану на стене, и Анджела остановилась в дверях, недоумевая. Выходит, и они работали в саду, раз сидели в верхней одежде, от которой исходил земляной запах. Мать Дейрдре, наверное, присматривала за дочерью и зятем, поскольку большую часть времени ее приходилось возить в инвалидном кресле.

– А вот и гости, – приветствовала их Дейрдре, и после некоторого раздумья ее мать сказала:

– Да, вот и гости, ага.

Их улыбки выглядели еще решительнее, чем у Гарри. Ричард и Анджела, тоже улыбаясь, заняли свои места на диване; Анджеле показалось, что от нее ждут скорее улыбки, чем беседы. В конце концов Ричард спросил:

– Какая она, эта ваша Италия?

К этому времени подобные вопросы стали понятной обеим сторонам шуткой, способом сделать их визиты к Ходжам менее обременительными: половина шутки заключалась в том, чтобы предугадать ответ. Германия была «похожа на кукольный домик»; в Испании все свелось к «славной рыбе с жареной картошкой»; во Франции «ели все подряд». На этот раз Дейрдре долго улыбалась и в конце концов сказала:

– Вкусное мороженое.

– А вам что понравилось, миссис... миссис... – Они так и не узнали имени матери, а Дейрдре слишком увлеклась улыбками и кивками, чтобы подсказать его сейчас. Улыбаться, похоже, не так утомительно, как говорить. Что ж, по крайней мере, это означало, что от гостей не будут ждать ответа на каждое замечание – а Ходжи ждали, это была их извечная привычка, – но чутье подсказывало Анджеле, что женщины не просто устали. С ними что-то случилось, однако она не могла взять в толк, что именно. Тут Гарри выключил свет.

От размышлений Анджелу отвлек звук, раздававшийся в тишине, которая словно сливалась с тьмой в единое целое. Она быстро решила, что это шум толпы или хор в телевизионной передаче – было в этом звуке нечто эфемерное, – и продолжила копаться в памяти. Гарри, прихрамывая, занял место позади жены и тёщи и включил проектор слайдов.

Его жужжание заглушило прочие звуки. Нет, подумала Анджела, это не телевизор; соседские дома располагались слишком далеко, чтобы услышать их отсюда. Возможно, порыв ветра донес звуки футбольного матча или ярмарки, только вот ветра-то не было. Впрочем, какая разница?

– Вот она, Италия, – заявил Гарри.

Он произнес название страны, неторопливо растягивая гласные: Ита-а-алия. Догадаться о том, где сделаны снимки, можно было с трудом – по случайному слову на какой-то попавшей в расфокусированный кадр табличке в терминале аэропорта, где Ходжи напряженно позировали, нацепив улыбки, а носильщик с багажной тележкой пытался жестами отодвинуть иностранцев с дороги. Вероятно, у итальянца ничего не вышло, ведь на его языке эта семейка не знала ни единого слова. Через несколько минут Ричард вздохнул, понимая, что без комментария они от слайда не избавятся.

– Когда-нибудь мы хотели бы туда попасть. Мы очень любим итальянскую оперу.

– Вам бы понравилось, – сказала Дейрдре, и гости предвосхитили машинальный ответ Гарри:

– О да, вам бы понравилось.

– Это точно! – пропищала мать Дейрдре в своей обычной манере и запела «Funiculì, Funiculà». Судя по всему, она знала только название, к которому некоторое время подбирала различные мотивы.

– Вы ведь почти не путешествуете? – спросила Дейрдре.

– Я бы так не сказал, – возразил Ричард столь резко, что Анджела сжала его руку.

– Вы же мир как таковой не повидали. Помимо Англии. Хорошо, что к нам сегодня заглянули, – сказала Дейрдре.

Анджела бы не сказала, что слайды дают возможность «повидать мир», да и вообще хоть что-то разглядеть как следует. Бледное пятно, которое она приняла за ложку вкусного мороженого, оказалось собором Святого Петра ночью; в Венеции свет, отразившийся от поверхности канала, ослепил объектив. «Какой импрессионизм», – проронила она, чтобы убрать с глаз долой слайд с собором и «Денек, выходит, был солнечный?» – чтобы ликвидировать Венецию. Она чувствовала, что тонет под гнетом банальностей, как порожденных Ходжами, так и собственных. Вот Ходжи позируют на фоне огромной осыпающейся фрески, – Дейрдре не могла вспомнить, где именно, – а вот Пизанская башня, наконец-то выпрямленная благодаря углу съемки. Анджела подумала, что это была преднамеренная шутка, но Дейрдре сказала:

– Ой, неудачный кадр. Покажи те, которые удались.

В каком смысле следующий слайд «удался», Анджела не поняла. Он был очень темным, сперва она даже подумала, что никакого изображения нет. Постепенно разглядела Дейрдре, которая везла свою мать по какому-то туннелю.

– Это мы в катакомбах, – заявила Дейрдре с причудливой гордостью.

По какой-то причине темнота подчеркивала витающий в воздухе землистый запах. В свете проектора отчетливо вырисовывался подбородок Гарри, а вот женщин перед экраном Анджела могла разглядеть с трудом. Они как-то странно сидели: она заметила это подсознательно, но ее снова отвлек звук, доносившийся сквозь жужжание проектора.

– Теперь мы спускаемся вниз, – прокомментировала Дейрдре.

Гарри тут же сменил слайд. По крайней мере, они больше не ждали реакции гостей. Следующий оказался еще темнее, и оба, Анджела и Ричард, наклонились вперед, пытаясь разглядеть, что это за фигура с распростертыми руками, понять, кричит она или гримасничает, когда Гарри спросил:

– Что надо сделать, если вам кто-то надоел?

Они сели ровно, поскольку темный слайд исчез.

– Понятия не имею, – ответил Ричард.

– Подарить ему расческу и сказать: «Чеши отсюда».

– О, здорово сказано! – взвизгнула мать Дейрдре, а затем шумно приветствовала следующую картинку.

– Вот здесь мы подумали, что заблудились, – пояснила Дейрдре.

На этот раз Анджела в каком-то смысле пожалела, что слайд оказался не потемнее. На лицах Дейрдре и ее матери, которые смотрели на что-то у Гарри за спиной, безошибочно угадывался страх. Стоял ли там кто-то с факелом, рождавшим причудливо искаженную тень?

– Понятно, да? – спросил Гарри. – «Чеши» от слова «расческа».

Анджела задалась вопросом, существует ли в мире что-то такое, что они не сумели бы превратить в банальность. По крайней мере, слайдов в лотке осталось совсем немного. Она перевела взгляд на пол, чтобы дать глазам отдохнуть, и подумала, что знает, откуда доносится многоголосый шум.

– У вас в подвале работает радио?

– Нет, – сказал Гарри, но что-то в его тоне выдало внезапное волнение.

– Быстрее, – попросила Дейрдре. – А то не успеем.

Что «не успеем»? Если они хотели пораньше лечь спать, надо было просто сказать об этом. Следующий слайд возник на экране рывками, и Анджеле померещилось, будто улица за щелью между занавесками дернулась. На изображении были Ходжи, все трое – стояли между двумя шеренгами каких-то существ.

– На самом деле, они совсем как мы, – проговорила Дейрдре. – Надо просто узнать их поближе.

Анджела подумала, что она имеет в виду, конечно, итальянцев, а не этих жилистых созданий с оскаленными зубами и выпирающими ребрами. Фотографировал, наверное, проводник.

– Значит, вам удалось объясниться достаточно хорошо, чтобы вам указали путь, – сказала она.

– Если зайти достаточно глубоко, – проговорил Гарри, – остается единственный путь.

Его тон – небрежный, равнодушный, – а также смысл сказанного заставили Анджелу не поверить собственным ушам.

– Если достаточно долго пробыть в глубинах, – уточнила Дейрдре, но заявление от этого не стало понятнее.

Не успела Анджела спросить, что они имеют в виду, в проекторе со щелчком встал на место последний слайд. Она резко втянула воздух, но сумела не вскрикнуть; немыслимо, чтобы субъект на экране позировал перед камерой, протягивая обрубки пальцев; непостижимо, каким образом то, что осталось от его лица, могло сложиться в улыбку.

– Вот и он. Мы справились быстрее, чем он, – смущенно хихикнула Дейрдре. – Зачем тянуть. Времени нужно ровно столько, сколько требуется, чтобы сыграть в ящик, – объяснила она, и слайд исчез с экрана за мгновение до того, как Гарри выключил проектор.

В темноте Анджела продолжала видеть застывшую улыбку на чьем-то лице. Она не могла знать наверняка, но не сомневалась, что Ходжи не переставали улыбаться с тех пор, как Гарри открыл дверь. Наконец она поняла, в чем дело: Дейрдре и ее мать совершенно точно сидели в тех же позах, как в тот момент, когда ее разбудила ночная музыка, – и как тогда, когда они с Ричардом приехали домой.

– Мы думали о вас, – сказал Гарри. – Мы знали, что вам не по карману разъезжать по миру. Вот почему вернулись.

Анджела отыскала в темноте руку Ричарда и потянула за нее, пытаясь подсказать, что надо быстро и молча уйти.

– Вам понравится, – пообещала Дейрдре.

– Вам понравится, – согласился Гарри, и когда Анджела подняла Ричарда на ноги и зажала ему рот свободной рукой, чтобы заглушить протесты, мать Дейрдре прибавила:

– Нужно чуток попривыкнуть, ага.

На мгновение Анджеле под натиском паники померещилось, что Гарри поставил еще один слайд, а затем улица снаружи дернулась. Не было ни того, ни другого: улица, конечно, не шелохнулась.

– Извините, пожалуйста, но нам пора, – сказал Ричард, убирая ее руку от своего рта, но это не имело значения, Ходжи не могли двигаться быстро, в этом Анджела не сомневалась.

Она дотащила его до прихожей, когда пение под домом сделалось громче, приобрело ликующие интонации, а вместе с пением усилился землистый запах из канавы, которая была больше, чем просто канавой. Дом без дальнейших промедлений начал опускаться под землю.

Яблоки

Мы просто решили пощекотать себе нервы на Хэллоуин, но не так, как вышло. Мы вовсе не желали, чтобы с Эндрю случилось что-то плохое. Мы лишь хотели, чтобы он перестал быть мямлей и продемонстрировал, что может преодолеть свой страх. Я-то знаю, о чем речь – я испугался в ту ночь на огородах, когда мистер Грей был еще жив.

Мы часто наблюдали за ним из окна Колиновской квартиры; я, Эндрю, Колин и его младшая сестра Джилл. Моя мама говорила, что мистер Грей иногда трудился на своем огороде до полуночи. В свете больших фонарей на дорожках, разделявших земельные участки, его лицо казалось большой белой свечой с длинным тающим носом. Джилл то и дело кричала: «Мистер Жаба!» и быстро закрывала окно, однако он ни разу не поднял глаз. Но наверняка знал, что это наши проделки, потому-то и заявил, что мы украли у него яблоки, хотя на самом деле это сделали ребята, живущие на другом конце выделенной под сады и огороды территории.

Он повел наших мам и пап поглядеть, как кто-то сломал его живую изгородь, потому что он запер калитку.

– Если Гарри сказал, что он этого не делал, значит, не делал, – заявил мой отец, а отец Колина, рестлер, прибавил:

– Узнаю, чьи это пакости – кое-кто будет долго ходить враскорячку.

А вот мама Эндрю заметила лишь одно:

– Надеюсь, ты к этому не имеешь никакого отношения.

Такие уж у него были родители – учителя, работавшие в нашей школе и пытавшиеся сделать так, чтобы он дружил с мальчиками, которые не любили пачкаться и всегда носили с собой расчески и носовые платки. Позже, когда мы катались на велосипедах по дорожкам вдоль огородов, мистер Грей, завидев нас, сразу заявлял любому прохожему что-то вроде: «Вечно эти мальчишки тянут лапы к чужой собственности». Короче, как-то вечером Колин сорвал с его дерева четыре яблока, а потом настала моя очередь.

Пришлось дождаться темноты, когда мама отправила меня в лавку. Женщине, которая там работает, запрещено продавать сигареты детям, но мне она продает, потому что знает мою маму. Я шел обратно мимо огородов, и когда добрался до участка мистера Грея, пригнулся, чтобы меня не было видно из-за живой изгороди. Из-за фонарей, которые должны предотвращать грабежи, все вокруг казалось серым, а окна мистера Грея выглядели так, словно он приделал к ним металлические ставни. У меня сердце выпрыгивало из груди. Я подошел к той части, где изгородь была пониже, и стал через нее перелезать.

Мистер Грей разложил вдоль изгороди битое стекло. Мне повезло, я приземлился между осколками, на цыпочках. В тот момент я его возненавидел и даже не стал утруждаться, выбирая яблоки с тех веток, которые он мог и не заметить; просто сорвал несколько штук наугад и швырнул за изгородь, пусть черви жрут. Мы бы их все равно не съели – его яблоки были вялыми и горькими. Я отдал маме сигареты, пошел к Колину домой и сообщил Эндрю, что он следующий.

Тот обнял себя за плечи.

– Я не могу... родители узнают...

– Они же сами сказали, что мы воруем, – заметила Джилл. – Наверняка думают, что и ты тоже. Когда мой папаша пообещал оторвать башку кое-кому и засунуть сами понимаете куда, это было предупреждение всем нам.

– Тебе пора, – настаивал Колин. – Гарри справился, а ему еще одиннадцати нет. Если хочешь, ступай сейчас, пока мои мама и папа не вернулись из паба.

Эндрю, наверное, решил, что Колин его вот-вот заставит, потому что затрясся, начал повторять: «Не буду, не буду», и на его штанах расплылось пятно.

– Поглядите-ка на малыша, он уписался, – начали Колин и Джилл, а мне стало его жаль.

– Может, ему плохо. Пусть пойдет в другой раз.

– Если он не хочет, я пойду, – заявила Джилл.

– Ты же не уступишь девчонке? – Колин продолжил наседать на Эндрю, но тут вернулись родители. Эндрю убежал наверх, а Колин повернулся к сестре. – Ты что, на самом деле собиралась туда пойти?

– Я пойду, – от злости она раскраснелась. – Я такая же храбрая, как вы двое, и даже храбрее.

И мы не смогли ее остановить на следующий вечер, когда мама Джилл во все глаза следила за выступлением ее папы, который выходил на ринг под псевдонимом Кошмар-в-капюшоне.

Я думал, у Джилл все получится. Вечером прошла гроза, и ветер мог сорвать яблоки с ветвей. Но я испугался, когда увидел, какой маленькой она казалась на тропинке под фонарями, мне раньше не приходило в голову, что идти по огородам нужно очень долго – а ведь могло так случиться, что обратно придется бежать. Ее тень то и дело исчезала, как будто раздавленная чем-то, а потом резко выскакивала где-то впереди. Из-за фонарей мы ничего не могли разглядеть в окнах мистера Грея.

Когда Джилл присела на корточки у его изгороди, Эндрю пошутил, дескать, ей приспичило, но Колин заткнул его сердитым взглядом. Она бросила свое пальтишко на битое стекло, перебралась через преграду и побежала к дереву. Ветви оказались для нее слишком высокими.

– Хватит, – проговорил Колин, но его сестра не услышала и начала карабкаться на яблоню. Она была уже на полпути, когда из дома вышел мистер Грей.

У него в руках были садовые ножницы. Увидев Джилл, он ухмыльнулся, и мы даже с такого расстояния увидели его зубы. Он побежал туда, где изгородь была пониже. Он не мог бегать как положено – смахивал на старого толстого белого пса, который только и способен, что переваливаться с боку на бок; но Джилл больше негде было перелезть через изгородь. Колин выскочил из квартиры, а я собрался открыть окно и окликнуть мистера Грея, когда он попытается схватить Джилл.

Щелкали ножницы. Я видел, как мелькали лезвия. Эндрю обмочился и удрал наверх, а я не мог ни открыть окно, ни даже пошевелиться. Джилл спрыгнула с дерева и ушибла лодыжки, а когда попыталась убежать от мистера Грея, оказалась почти такой же медлительной. Она ринулась к калитке и хотела перелезть, но упала вместе с нею. Попыталась уползти, но мистер Грей побежал следом, размахивая ножницами, а потом схватился за грудь, как это бывает в кино с артистами, и рухнул на живую изгородь.

Колин подбежал к Джилл и потащил ее обратно, и за все это время мистер Грей ни разу не пошевелился. Джилл трясло, но она не заплакала, только крикнула мистеру Грею через окно: «На тебе, получай!», хотя Колин в это же самое время говорил, что старик, похоже, умер. Мы радовались, пока не вспомнили, что пальто Джилл осталось на стекле.

Я пошел туда с тяжелым сердцем. Мистер Грей висел на изгороди, руки его болтались, как будто он пытался дотянуться до ножниц, упавших и воткнувшихся в землю вертикально. Глаза были открыты, в них отражался свет фонарей, и он смотрел прямо на пальто Джилл. Он выглядел как испорченное яблоко, которое расползется совсем, если его тронуть. Я схватил пальто Джилл, в этот же миг живая изгородь скрипнула, и мистер Грей наклонился вперед, словно пытаясь дотянуться до меня. Я убежал, не оглядываясь, так как был уверен: пусть он и наклонился еще ниже, его голова поднята, чтобы продолжать наблюдать за мной.

Я почти не спал в ту ночь, и не думаю, что остальные сомкнули глаза хоть на секунду. Я то и дело вставал посмотреть, не пошевелился ли мистер Грей, потому что мне все время казалось, что он ползет к нашим многоквартирным домам. Старик все еще висел на изгороди, пока я не заснул, а когда снова выглянул в окно, его там не было. Наверное, увезла «скорая», но я уже не смог заснуть – мне мерещились шаги на лестнице.

На следующий вечер мама и папа рассказывали, как какая-то женщина нашла мистера Грея мертвым, застрявшим в изгороди, и полиция вошла в его дом. Мама сказала, что вся спальня была завалена гнилыми фруктами, а в другой комнате нашлись какие-то книги о детях. Может, он не любил детей, потому что боялся того, что мог с ними сделать, проговорила она, и больше не прибавила ни слова.

Мы с Колином взяли друг друга на слабо и отправились заглянуть в его окна, к нам привязалась Джилл. Все, что мы увидели, – это комнаты, в которых теперь не было ничего, кроме солнечного света, придававшего им пыльный вид. Я чувствовал запах гнилых фруктов и все время думал, что мистер Грей вот-вот откроет одну из дверей и покажет нам свое гниющее лицо. Мы собирались поглядеть, сколько яблок осталось на дереве, однако на огород не заглянули, потому что я увидел пятно на одном из окон – как будто кто-то начисто вытер стекло, чтобы понаблюдать за нами изнутри. Джилл сказала, что до того, как мы пошли к изгороди, пятна не было. После этого мы держались подальше от дома и огорода мистера Грея, и каждый вечер, выглядывая из своей комнаты, я видел пятно – точно бледное лицо, наблюдавшее за нами из окна.

Потом в его доме поселился кто-то другой, и к тому времени, когда часы перевели и стало темнеть на час раньше, мы забыли о мистере Грее – по крайней мере, Колин, Джилл и я. Приближался Хэллоуин, оставалась неделя до Ночи Гая Фокса. Колин предложил посмотреть видеокассету про зомби на Хэллоуин, когда родители уйдут на рестлинг, но об этом узнала мама Эндрю. Он пришел и заявил, что предлагает взамен вечеринку в честь Хэллоуина.

– Если вы не придете, никто не придет, – признался он.

– Так и быть, – сдался Колин, но Джилл прибавила:

– Эндрю просто слишком трусливый, чтобы смотреть фильмы про зомби. Я думаю, такое кино заставляет его вспоминать про мистера Жабу. Он боится мистера Жабу даже сейчас, когда тот мертв.

Эндрю покраснел и топнул ногой.

– Ну погодите! – заявил он.

За день до Хэллоуина я видел, как Эндрю околачивался возле участка мистера Грея после наступления темноты. Когда я его увидел, он отвернулся, притворившись, что его там нет. Позже я услышал, как он поднимался по лестнице – медленно, будто что-то тащил, – и чуть не выбежал, чтобы застукать его врасплох, пусть бы он покраснел.

Я смотрел телик, пока мама трижды не велела идти спать. Эндрю всегда ложился спать, стоило его маме вернуться домой после занятий в вечерней школе. Я пошел задернуть шторы и увидел, как на участке мистера Грея кто-то копошится под яблоней, будто в поисках чего-то. Он сильно наклонился – мне почудилось, вот-вот зароется носом в землю. Потом выпрямился, и его лицо в свете фонарей ярко белело, только рот был вымазан черным. Я задернул занавески и прыгнул в постель – вдруг он меня увидит? – но, кажется, он смотрел на окно Эндрю.

На следующий день в школе Эндрю купил нам с Колином и Джилл сладостей. Похоже, хотел убедиться, что мы и впрямь пойдем на его вечеринку.

– Где ты взял столько денег? – пристала с расспросами Джилл.

– Мама дала, чтобы я купил яблок, – ответил Эндрю и начал озираться по сторонам, как будто боялся, что кто-то подслушает.

Эндрю не хотел идти домой мимо дома мистера Грея, но не знал, что я и сам не стремлюсь там гулять после того, что видел на огороде. Он выбрал длинный путь за многоквартирными домами. Я забеспокоился, когда не услышал, как он вошел в подъезд, и отправился искать на случай, если его обидели какие-нибудь ребята постарше. Он спрятался под костром, который мы соорудили за домом, готовясь к Ночи Гая Фокса: прорыл туннель в основании, чуть не взвизгнул, когда я его там нашел, и наотрез отказался говорить, от кого схоронился.

– Не ходи, если не хочешь, – предложила мама, заметив, что я никак не допью чай.

– Нет уж, лучше пойду.

И я пошел, но сперва дождался, пока Эндрю придет узнать, стоит ли ждать хоть кого-то в гости; мы отправились к нему все вместе. Нас тревожила не вечеринка как таковая, а тот факт, что его мама и папа вечно нами командовали.

Когда мы вошли, его папа первым делом приказал вытереть ноги, хотя мы явились не с улицы. Из взрослых был только он: ждал, когда вернется жена, чтобы уйти на какую-то встречу. Потом он заговорил тем тоном, на какой переходят учителя перед каникулами, чтобы ученики забыли, с кем имеют дело.

– Думаю, твоим друзьям понравится наше Хэллоуиновское угощение, – он достал из духовки печеную картошку, но ел ее только Эндрю. Я сам недавно поужинал, к тому же к вкусу картофеля примешивался запах яблок, от чего мне сделалось не по себе.

Яблоки были развешены на другом конце комнаты на веревке для белья, они же плавали в наполненном водой тазу для мытья посуды, который стоял на полу на расстеленных полотенцах.

– Если твои друзья сполна насладились моими кулинарными изысками в честь Хэллоуина, думаю, пора перейти к играм, – папа Эндрю собрал наши тарелки и унес, ворча, как буфетчица в школьной столовой.

Когда он вернулся, Эндрю попросил:

– Пожалуйста, свяжи мне руки.

– Сынок, я не уверен, что это хорошая идея. – Но Эндрю протянул ему носовой платок, чтобы связать руки, и вид у него был такой, словно он вот-вот заплачет, поэтому папа сдался. – Ладно. Вытяни их вперед.

– Нет, за спиной.

– Не думаю, что твоя мама разрешила бы такое. – Затем он, наверное, понял, что Эндрю хочет продемонстрировать друзьям свою смелость, поэтому скривился и сделал, как просил сын. – Надеюсь, у твоих приятелей тоже есть носовые платки.

Он связал нам руки за спиной, сморщив нос при виде платка Джилл, и мы ему это простили ради Эндрю.

– В общем, смысл игры в том, чтобы сорвать яблоко с веревки, откусывая от него по чуть-чуть, – объяснил папа Эндрю, как будто мы не понимали, для чего развесили яблоки. Его многословие меня раздражало, потому что от разговоров запах как будто усиливался.

Джилл оказалась слишком низенькой. Когда папа Эндрю ее приподнял, она задела яблоко носом, а когда оно, отлетев в сторону, вернулось и стукнуло по лицу, сказала плохое слово. Папа Эндрю быстренько опустил ее на пол, и пришел черед Колина. У него рот был почти такого же размера, как одно из яблок, и он с первого раза оттяпал кусище, который тут же выплюнул.

– Ты что творишь? Дома тоже так себя ведешь? – рассердился папа Эндрю, вновь становясь учителем, и отправился в чулан за совком и шваброй.

– Ты откуда притащил эти яблоки? – спросил Колин у Эндрю. Тот уставился на нас, безмолвно умоляя не спрашивать при отце, и мы все поняли.

До меня дошло, что на дереве мистера Грея больше не было плодов. Мы поняли, что Эндрю пытается продемонстрировать нам, что не боится, только вот ему приходилось выжидать, пока рядом были папа или мама. Когда отец закончил прибираться после Колина, Эндрю сказал:

– А теперь мы будем ловить яблоки.

Он опустился на колени у таза с водой и наклонил голову. Он держал лицо в воде так долго, что я подумал, уж не смотрит ли на что-то, и отец подошел ближе на случай, если сын не сможет встать. Эндрю выпрямился, отплевываясь, и дальше была моя очередь, хоть мне и не понравилась его внезапная нервозность.

Я тотчас же пожалел, что ввязался в игру. У воды был тухлый запах, а на вкус она оказалась еще хуже. Когда я пытался подобрать яблоко губами, а не зубами, оно погружалось, чтобы потом снова всплыть, и я даже не мог его как следует разглядеть. Мне не нравилось, что я не вижу дна миски. Я опять попытался схватить яблоко, чтобы покончить с этим, но, видимо, папа Эндрю или кто-то еще стоял надо мной, потому что вода потемнела, и мне почудилось, что всплывающее яблоко больше моей собственной головы, да к тому же смотрит на меня. Казалось, кто-то не дает мне подняться, и мне стало не хватать воздуха. Я попытался опрокинуть таз и пролил немного воды на полотенца. Папа Эндрю вытащил меня, как тонущего щенка.

– Думаю, хватит с нас ловли яблок, – сказал он, и тут позвонили в дверь. – Наверное, твоя мама опять забыла ключи, – прибавил он с облегчением в голосе. – Только ничего не трогайте, пока кто-то из нас двоих не придет.

Папа Эндрю отправился вниз, и мы услышали, как хлопнула дверь, а затем кто-то стал подниматься по лестнице. Не он, поскольку шаги были слишком медленными и гулкими. Я по-прежнему ощущал вкус яблочной воды во рту и чувствовал, что меня вот-вот стошнит. Шаги все звучали, и я уж думал, не дождусь, пока кто-то придет. Но вот дверь открылась, и Джилл взвизгнула: на пороге возник некто в грязной простыне и с черепом вместо лица.

– Это всего лишь мамуля, – рассмеялся Эндрю при виде испуга Джилл. – Она говорила, что может принарядиться.

В этот момент снова позвонили, и мы все вздрогнули. Мама Эндрю вошла и закрыла дверь, как будто не услышав звонка.

– Должно быть, это дети, – сказал Эндрю с гордым видом, так как говорил от имени матери. Джилл разозлилась за то, что он смеялся над ней.

– Я хочу попробовать поймать яблоко, – заявила она, хотя запах усиливался и все более явственно отдавал гнилью. – Вы не дали мне шанса.

Мама Эндрю кивнула и обошла нас, убеждаясь, что наши руки связаны как следует, затем подтолкнула Джилл к тазу, не показывая из-под простыни собственные руки. Джилл посмотрела на нее многозначительно, давая понять, что не боится и что ей все равно, если этой женщине так сильно нравится маскарад. Опять позвонили в дверь, – кто-то зажал кнопку, – но мы не обратили на это внимания. Джилл склонилась над тазом, а мама Эндрю – над ней. Со стороны это выглядело так, словно она собиралась утопить Джилл, но та увернулась и проговорила:

– Там что-то есть.

– Только яблоки, – парировал Эндрю. – Вот уж не думал, что струсишь именно ты.

Джилл посмотрела на него так, словно могла бы стукнуть, сумей она вытащить руки из-за спины.

– Хочу еще раз попробовать поймать висячее яблоко, – решила она. – В прошлый раз у меня не получилось, как надо.

Она отправилась к натянутой веревке, попыталась подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы достать яблоко, и тут что-то постучало в окно. Она чуть не упала, и даже Колин испугался. Я-то уж точно струхнул, так как подумал, что кто-то поднялся на третий этаж и барабанит по стеклу. Я вообразил, что это мистер Грей. Но Эндрю улыбнулся – ведь рядом была его мама – и сказал:

– Просто малышня бросает камешки.

Его мама взяла Джилл на руки, и та впервые смогла поймать яблоко. Она откусила от него как раз в тот момент, когда в окно ударили еще несколько камешков, а затем мы услышали, как снаружи кричит папа Эндрю.

– Это я, Эндрю. Впусти меня. Какой-то кретин запер меня снаружи, когда я вышел.

Джилл издала сдавленный вопль. Выплюнула яблоко и уставилась на кусок, лежащий на полу. В мякоти что-то шевелилось. Я оцепенел, и Колин тоже, потому что кисти мамы Эндрю высунулись из-под простыни, обнимая Джилл. Были они белыми и грязными и ничем не напоминали женские кисти. Они вообще не слишком-то походили на человеческие конечности.

Затем обе руки полностью высунулись из-под простыни, вцепившись в Джилл, так что она не могла шелохнуться, как не могли мы с Колином, и голова начала трястись – гость пытался снять маску без помощи рук. Я был готов на что угодно, лишь бы не заглядывать под нее и не видеть, какое лицо прилагается к этим расплавленным придаткам. Все, что мы слышали, – это скрип резиновой маски и какое-то хлюпанье внутри нее, а еще по ковру стучали капли: Эндрю обмочился. Но внезапно он пропищал, явно не в силах заговорить своим нормальным голосом:

– Не трогай ее! Она не брала твои яблоки, это сделал я. Попробуй, поймай меня!

Маска съехала в сторону, как будто некто под простыней склонил голову набок, затем руки отпустили Джилл и потянулись к Эндрю. Он подбежал к двери, и мы увидели, что его запястья развязаны. Он выбежал на лестницу, крича:

– Ну же, лови меня, старая жирная жаба!

Некто под простыней бросился за ним, и мы услышали, как они бегут вниз: вместе с шагами Эндрю звучали босые шлепки. Мы с Колином, когда к нам вернулась способность двигаться, подбежали к Джилл, чтобы проверить, все ли с ней в порядке – так и было, не считая того, что ее вырвало прямо на ковер. Убедившись, что все хорошо, я сиганул вниз, не думая ни о чем, стремясь поскорее найти Эндрю.

Я услышал, как отец кричит на него за домом.

– Ты это сделал? Что на тебя нашло?

Эндрю достал откуда-то спички и поджег костер. Его отец больше ничего не заметил, но я-то увидел простыню в бушующем пламени и что-то, дергающееся под ней. Эндрю, должно быть, прополз по туннелю, который сам проделал, а некто под простыней застрял. Я видел, как затрепыхалась простыня, оказавшись во власти огня, и как перестала шевелиться, когда туннель обрушился.

– Пойдем-ка наверх, на пару слов, – и папа Эндрю потащил его за ухо.

Но когда мы вошли в подъезд, он отпустил сына и уставился на него, разинув рот.

Волосы Эндрю сделались белее снега.

Там, где сердце

Я только что прошел по вашему дому. Я лежал на вашей кровати и пытался узреть лицо жены, парящее надо мной, как в былые времена. Дольше всего я пробыл в детской, потому что именно там начал умирать. Прежде чем действительно умру, хочу рассказать вам, кто я такой и почему оказался здесь – и мне придется все это записать.

Я сижу за вашим обеденным столом, но вы найдете меня в другом месте. Если вы это читаете, значит, уже нашли. От меня мало что останется, и, чтобы вы сумели понять, с кем имеете дело, представлюсь еще раз. Я тот человек, чей дом вы купили. Это мой дом, и теперь вы от меня никогда не избавитесь.

Ничего не имею против вас лично. Вы двое не виноваты в том, что чуть не погубили меня и мою жену – вам и не положено было понимать, что именно вы творите. Я не могу допустить, чтобы это меня остановило, но, по крайней мере, могу объяснить, что мною движет. По правде говоря, мне не стоило пускать вас или кого-то еще в свой дом.

Может, вы помните, как пришли сюда впервые. Шел дождь. Я сидел в гостиной, слушал, как он стучит по окнам и думал о том, что ему меня не достать. Наконец-то я почувствовал умиротворение и уют. На самом деле, я гадал, не станет ли шум дождя последним, что я услышу в своей жизни, сумею ли погрузиться в тот покой, где должна была пребывать моя жена – и тут подъехали вы.

Выбравшись из машины и пробежав по дорожке, вы промокли насквозь. Буду честен: я не спешил открывать дверь. Но потом услышал, как вы сказали, что видели кого-то в гостиной, и я понял, что раскрыт. Сжалился над вами, оказавшимися во власти грозы.

Не думаю, что вы заметили, как я отстранился, когда вы вошли. Когда вы шагнули через порог, у меня возникло чувство, что вы уже считаете этот дом своим. Вы заметили, что повесили свои мокрые пальто так, словно уже поселились здесь? Может, вы слишком промокли, чтобы ждать, пока я подскажу, куда их повесить, но из-за вашего поступка я ощутил себя лишним, неуместным.

Это была одна из причин, по которым я почти ничего не говорил, когда показывал вам дом. Вы бы все равно не стали меня слушать – были слишком заняты, подмечая трещины на штукатурке, отклеившиеся от сырости обои и то, что некоторые двери перекосились. На самом-то деле, когда мы спустились, я был убежден, что вы передумали. Возможно, даже заметили, какое облегчение я испытал. Я удивился, когда вы спросили, можно ли побыть несколько минут одним. Позволил вам подняться без сопровождения, хотя, должен признаться, мне было неприятно слышать, как вы там, наверху, бормочете. И все, на что меня хватило, когда вы вернулись и сказали, что дом вас заинтересовал, – это сделать непроницаемое лицо, скрывая потрясение.

Вы, наверное, решили, что я пытаюсь заставить вас предложить лучшую цену, однако дело совсем не в этом. Просто моя уверенность в том, что я должен покинуть дом, где мы с женой прожили все годы своего брака, ослабевала. Я посоветовал вам обратиться к агенту по недвижимости, но на самом деле это был лишь способ избежать прямого отказа. Я должен был рассказать вам о своей жене. Вы знали, что я продаю дом, потому что она скончалась, и выразили сочувствие, но я должен был признаться вам, что она умерла прямо здесь.

Когда вы ушли, я поднялся наверх и лег на кровать, где она испустила дух. Иной раз я лежал там, закрыв глаза, чтобы увидеть ее лицо, и почти слышал, как она говорит со мной. Я спросил ее, как мне быть с вами, и она как будто попросила не позволять чувствам брать надо мной верх, больше думать и меньше чувствовать; она часто так говорила. Я думал, она имеет в виду, что я не должен оставаться в доме, как в западне, и, если заберу с собой кровать, мы все равно будем вместе. Я принял ваше предложение, подписал контракт и продал дом – и в тот самый миг, когда довершил последний росчерк, почувствовал, что отказался от собственной души.

К тому времени уже было слишком поздно что-то менять, или, по крайней мере, я так думал. Я уже согласился съехать, чтобы вы смогли начать ремонт и оформить закладную. Когда грузчики перенесли в фургон все необходимое, я прошел по дому, убеждаясь, что ничего не забыл. Опустевшие комнаты пробудили пустоту и во мне, я почувствовал себя бездомным, как будто мы с женой никогда здесь и не жили. Даже фургон казался уютнее, и, направляясь на новую квартиру, я сидел в кузове на нашем диване.

Я купил эту квартиру на деньги, полученные по страховке жены, если припоминаете. Мы всегда были застрахованы одинаково. Учитывая, что наша кровать и прочая мебель, которую мы выбирали вместе, переехали в новое жилище, оплаченное из ее страховки, она должна была сопровождать меня, верно? Я так думал в первую ночь, когда выключил лампу, лег в постель и стал ждать, когда она появится.

Но никто не пришел, я остался наедине с темнотой. Отопление было включено, однако постель как будто становилась все холоднее. Я всего лишь хотел ощутить себя не в полном одиночестве. Однако ночи сменяли друг друга, и постель продолжала остывать, пока я не почувствовал, что сдохну от холода там, куда позволил себя выселить – в том месте, которое совсем не походило на мой дом.

Вам интересно, наверное, почему я не обратился к медиуму, если так сильно хотел воссоединиться с женой. Все дело в том, что она была очень скрытным человеком, и я не мог попросить ее общаться со мной в присутствии незнакомца. Кроме того, я больше не верил в такие вещи. Не верил с тех пор, как вообразил, что удостоился знамения и у нас будет ребенок.

Мы зачали дитя слишком поздно. Это был единственный раз, когда жена дала волю чувствам. После многих лет неудачных попыток она внезапно забеременела, когда перестала надеяться на успех. Я боялся за нее все месяцы беременности, а она говорила, что я не должен опасаться: чему быть, того не миновать, и мы будем готовы, что бы ни случилось. Она даже не переделала гостевую комнату в детскую, хотя у нас все равно никогда не было гостей.

Моя жена легла в больницу на месяц раньше, чем предполагалось. Я узнал об этом, когда мне позвонили из больницы в банк. Я навещал ее каждый вечер, но не мог видеться с ней в будни – слишком многие коллеги были в летних отпусках. Начал опасаться, что не сумею вырваться с работы, чтобы быть рядом с ней при родах.

Но однажды вечером я увидел нечто, заставившее меня подумать, что нет причин беспокоиться о ней. Я поднимался в темноте в спальню, как вдруг заметил, что оставил включенным свет в комнате для гостей. Открыл дверь, выключил свет и в тот же миг узрел не гостевую, а детскую с колыбелькой и обоями, на которых плюшевые мишки танцевали хоровод. Когда же снова щелкнул выключателем, передо мной опять была всего-навсего гостевая, но мне было все равно: я-то помнил, что мне открылось. В тот момент я еще не знал того, что знаю сейчас.

Вот почему, когда меня срочно вызвали с работы в больницу, я был уверен, что роды пройдут хорошо, а когда узнал, что ребенок родился мертвым, то показалось, что дом обманул меня, или же это сделали мои собственные глаза. Ощущение было такое, словно это именно я убил собственного ребенка, приняв слишком многое на веру. Я с трудом осмелился навестить жену.

Она пыталась убедить меня, что все эти перипетии не важны. Мы все равно будем вместе, и наши дружеские отношения останутся такими же, как и на протяжении многих лет. Но она, похоже, решила, что оставлять меня одного опасно, так как вернулась домой раньше положенного срока, лишь бы побыть со мной. В ту ночь в постели мы обнимали друг друга нежнее, чем когда-либо, и казалось, это все, что нам было нужно, все, что нам когда-либо могло понадобиться.

Но посреди ночи я проснулся и обнаружил жену в агонии, ей было так больно, что она не могла ни двигаться, ни говорить. Я ринулся звонить в скорую полуголый, однако было слишком поздно. Вернувшись, я обнаружил, что кровь отхлынула от ее лица – меня даже не было рядом, чтобы подержать ее за руку в самом конце. Я стоял там, словно не имея права прикасаться к ней, ведь ее убили мои чувства – или ее тревога из-за моих чувств.

Теперь вы понимаете, почему я не сказал вам, где она умерла. Это было бы равносильно признанию, что я надеялся, что она все еще пребывает где-то в доме. Иногда я как будто чувствовал ее рядом с собой, засыпая. Но переехав в новую квартиру, не мог спать, просто лежал, замерзая все сильнее, пока ночи удлинялись. Я подумал, что она, возможно, покинула меня, поскольку я ей надоел. Точно знал, что она где-то есть, и она живая.

К тому времени вы уже начали ремонтировать дом, и я чувствовал, что он мне не принадлежит, хотя юридически по-прежнему был его хозяином. Иногда я проходил две мили до него поздно ночью, страдая бессонницей. Говорил себе, что хочу убедиться, что никто в него не вломился. Помню, как однажды вечером заглянул в окно на переднем фасаде. При свете уличного фонаря увидел, что вы содрали обои и сбили штукатурку. В оранжевом мерцании, проникавшем снаружи, в доме все потемнело, и разрушения казались масштабнее, чем были на самом деле, а комната выглядела так, словно в ней не жили много лет. Я почувствовал, что и сам практически не существую, и быстро ушел – брел всю ночь, сам не зная куда, пока рассвет не окутал меня ледяным туманом, и я долго сидел в своей квартире, съежившись, чтобы согреться.

После этого я старался держаться подальше от дома. Доктор прописал мне таблетки – старое доброе снотворное, не вызывающее привыкания. Но мне не понравилось, как оно действовало. Я засыпал слишком быстро, и воспоминания покидали меня, не оставляя даже сновидений. Я знал, что нужно высыпаться, иначе останусь без работы из-за того, что допускаю слишком много ошибок в банке. Поэтому я по ночам погружался в сон без сновидений, пока вы не оформили закладную и не выкупили дом.

Я рассчитывал, что это принесет мне облегчение. Меня не должно было так тянуть к дому, ведь он мне больше не принадлежал. Но в день, когда я должен был отдать последний ключ, я почувствовал себя хуже, чем когда подписывал контракт, и поэтому сделал копию ключа на память.

Я не понимал, зачем так поступил. Каждый раз, когда подумывал о том, чтобы воспользоваться им, представлял себе, как меня ловят в доме, как я оказываюсь в полиции, в тюремной камере. Если меня опять тянуло вернуться домой, я старался погрузиться в работу или, находясь в квартире, довольствоваться воспоминаниями о том времени, которое мы с женой провели вместе. Только вот сидя там и борясь с искушением отправиться в свой дом, я чувствовал себя так, словно уже угодил в тюрьму. Так продолжалось неделями, и я все твердил самому себе, что пора привыкнуть к новой жизни, потому что дом уже не имеет ко мне никакого отношения. Продолжал принимать таблетки перед сном, и врач продлил рецепт. И вот как-то утром я проснулся с ощущением холода и пустоты, с трудом понимая, кто я и где нахожусь – словно часть меня украли, пока я спал.

Сперва я подумал, что все из-за таблеток. Я шел на работу, начался снегопад; мир вокруг меня как будто рассыпался на части, и я чувствовал себя схожим образом. Я дрожал даже в банке, прислонившись к батарее. Заставил себя сесть за стойку, когда пришло время открываться, но менеджер, увидев, в каком я состоянии, велел отправляться домой и сидеть там, пока мне не станет лучше. Он заказал такси, но я вышел из машины, едва банк скрылся из вида. К тому времени я уже знал, что должен вернуться в дом, а не в квартиру.

Видите ли, я понял, что упустил. Существовала некая его часть, которую я не мог вспомнить. У меня сохранились воспоминания о том, как мы с женой занимались любовью и как по очереди готовили разные блюда, но то, каким образом мы проводили вечера, полностью стерлось из моей памяти. Я прорвался к дому сквозь снегопад, который царапал лицо и проникал под одежду, и в конце концов понял, что произошло. Вы снесли стену и превратили две комнаты в одну.

У меня и моей жены предположительно были гостиная и столовая. Видимо, мы переходили из одной комнаты в другую, когда заканчивали ужинать, но я ничего этого не помнил – я совершенно забыл, как выглядели оба помещения. Годы моей жизни, того, что осталось от моего брака, украли в один миг. Я стоял, под гнетом снега превращаясь в камень, и таращился на рану, которую вы нанесли дому, на обнаженные кирпичи и пол, покрытый строительной пылью, и постепенно осознавал, что мне необходимо попасть внутрь.

Я хранил ключ под подушкой. Конечно, мог бы проникнуть в дом иначе – на улице не было ни души, и снегопад ослепил прочие дома, – но вы позаботились о защите от взломщиков. Я с трудом добрался до квартиры, намереваясь забрать ключ. По пути все время падал и в последний раз так дрожал, что еле сумел подняться. Мне понадобилось пять минут или около того, чтобы открыть входную дверь моего нового дома; я все время ронял ключи и не мог их подобрать. Очутившись в своей квартире, я чувствовал себя так, словно никогда не перестану трястись. С трудом сжав ключ от дома в кулаке, я забрался в постель.

Несколько дней я думал, что умираю. Когда лежал под одеялом, мне было так жарко, словно я вот-вот начну таять, но стоило его сбросить, как дрожь возвращалась. Когда я просыпался – а это, наверное, случалось сотни раз, – то боялся, что вы уничтожили еще что-то из моих воспоминаний, что от меня ничего не останется, прежде чем я умру. Лихорадка прошла, но я был так слаб, что доковылять мог лишь до кухни или туалета. Иногда приходилось ползти. Едва силы начали восстанавливаться, я почувствовал, что вы начали переделывать очередную комнату.

Даже решил, что знаю, которую. Она не оставила такой дыры в моей памяти, как предыдущие, но я должен был вам помешать, пока вы не сотворили что-нибудь похуже. Теперь я знал, что если моя жена и пребывает где-то в этом мире, то лишь в доме. Я должен был защитить ее от вас, и потому надел столько одежды, сколько смог, и заставил себя выйти наружу. Я чувствовал себя таким неполноценным, что постоянно оглядывался: мне казалось, я не оставляю следов на снегу.

Я был почти на месте, когда встретил бывшую соседку. Я не хотел, чтобы меня видели вблизи от дома, потому что смахивал на грабителя. Отчаянно соображая, что ей сказать, я внезапно понял, что она меня совсем не узнает, а таращится лишь потому, что удивляется, откуда взялся на ее улице человек, выглядевший так, как выглядел я. Мне оставалось лишь пройти мимо, завернуть за угол и, когда улица опустеет, вернуться.

Я не сомневался, что вы на работе. На снегу, покрывавшем тропинку, виднелось множество спутанных следов, и я не мог разглядеть, ведут ли большинство из них из дома или в дом, так что пришлось довериться интуиции. Я вошел, запер дверь, а потом замер, наслаждаясь ощущением, что вернулся домой.

Вы не поменяли прихожую. Там по-прежнему стены оклеены полосатыми обоями в стиле Регентства, а темно-коричневый ковер, который выбирала моя жена, выглядел, как и раньше, нетронутым, хотя во время переделки дома по нему наверняка много ходили туда-сюда. Я почти поверил, что коридор ведет в комнаты, где жили мы с женой, что стена, которую вы снесли, на месте, только вот в моем разуме на месте воспоминаний зияли дыры. Поэтому я затаил дыхание, убеждаясь, что в доме больше никого нет, а потом отправился в гостевую.

Еще не дойдя до нее, я понял, что увижу. Я уже это однажды видел. Я открыл дверь и попал в детскую, которую вы соорудили для малыша, что должен появиться на свет: колыбельку и обои с мишками, танцующими хоровод. Мои глаза в тот раз, когда жена лежала в больнице, меня все-таки не обманули, я просто неверно истолковал увиденное. Как только я это понял, то почувствовал, что остатки моего разума прояснились, и я уверился, что ощущаю присутствие любимой в доме. Я уже собрался ее поискать, как вдруг услышал, что подъехала ваша машина.

За время болезни я утратил счет времени. Думал, вы на работе, но была суббота, и вы отправились за покупками. Мне хотелось разбить колыбельку, сорвать со стен обои, и пусть бы вы нашли меня в детской – я был готов сразиться за дом. Но когда хлопнули двери машины, я побежал вниз и спрятался в чулане под лестницей, среди швабр и щеток.

Я слышал, как вы вошли, болтая о том, насколько лучше стал выглядеть дом после того, как снесли стену и установили раздвижные двери: теперь можно было в зависимости от настроения иметь две комнаты или одну. Я слышал, как вы дважды прошли по коридору, нагруженные покупками, а потом закрылись в кухне. Высунулся из чулана и в тот же миг заметил, что вы соорудили, занимаясь центральным отоплением. В чулане на полу появился люк, через который можно было проникнуть под дом.

Я оставил дверцу чулана открытой и на цыпочках прокрался по коридору. Я почти ослеп от гнева, – меня заставили почувствовать себя незваным гостем в собственном доме! – но мне удалось взять себя в руки, так как я знал, что вернусь. Я закрыл входную дверь, повернув ключ в замке, и чуть не упал лицом вперед на скользкой дорожке. У меня было такое чувство, что ноги наполовину растаяли, но я добрался до квартиры, всю дорогу хватаясь за садовые ограды, и лег на кровать, чтобы дождаться утра понедельника.

В воскресенье днем я ощутил необходимость сходить в церковь, где не был с детства. Хотел убедиться, что дух моей жены еще жив, и понять, прав ли я, собираясь сделать то, что задумал. Я приплелся в церковь и прятался в глубине, за колонной, пока шла месса. Мне казалось, я получил положительный ответ, только вот не понял, на какой из двух вопросов. Пришлось внушить себе, что на оба.

И вот сегодня утром я вернулся в этот дом. Я боялся лишь того, что соседи увидят меня, вспомнят о человеке, который слонялся неподалеку на прошлой неделе, и вызовут полицию. Но из-за оттепели никто на улицу не выходил. Пришлось снять обувь, когда я вошел, чтобы не наследить в прихожей. Не хочу, чтобы вы узнали о моем присутствии сразу же, едва вернетесь домой. Вам и так недолго ждать.

Вы, наверное, уже близко, так что пора закругляться. Я подумывал запереть входную дверь на засов, чтобы вы решили, будто замок заклинило, и, возможно, вызвали слесаря, но не думаю, что это понадобится. Мне больше нечего сказать. Вы поймете, что я здесь, задолго до того, как найдете меня и прочитаете это.

В столовой уже темнеет, стеклянные двери закрыты, так что меня не видно с улицы. Кажется, разрушенная вами стена выросла вновь, и мои воспоминания начинают оживать. Теперь я помню, что жена выращивала здесь комнатные растения, и после ее смерти я за ними не ухаживал, и они все высохли.

Помню ароматы, наводнявшие комнату, чувствую их прямо сейчас. Она, наверное, здесь – ждет меня.

И теперь я собираюсь присоединиться к ней в нашем общем доме. За последние несколько минут я проглотил все таблетки. Возможно, именно поэтому вдыхаю запах ее цветов. Как только покончу с этим, спущусь под дом через люк в чулане. Там недостаточно места, чтобы вытянуть руки над головой, когда лежишь на спине, но не думаю, что мне придется долго с этим мириться. Скоро мы с женой воссоединимся, вот и все дела. Надеюсь, вы не станете возражать, если мы сделаем дом таким, как прежде. Не могу отделаться от мысли, что однажды вы войдете в эту комнату и не обнаружите раздвижных дверей, только стену. Что ж, считайте, это подарок вам и этому дому от меня и моей жены.

Путеводитель

Букинистические магазины оказались такими же бесполезными. В первом Кью почувствовал себя так, словно допустил промах, попросив не того Джеймса или вообще какую-нибудь книгу. В следующем женщина за прилавком держала на коленях какое-то черное вязание, настолько объемистое, что казалось, будто она чинит собственную юбку. Она заверила его, что хозяин найдет что-нибудь на складе.

– В запаснике полным-полно книг, – заверила она Кью и, пока он, опираясь на трость, листал прочитанный семьдесят лет назад альманах, поинтересовалась: – А вы знаток, да? Читала я кой-какие книги, ну... такие, понимаете, книжищи. Иной раз от старья чихать начинаешь. А если не будешь аккуратным, можно уронить себе на ногу и сломать палец. Ума не приложу, зачем людям этакие громадины. Начнешь читать – все равно что под каменную плиту попал... – Кью бочком направился к выходу, и она зловещим тоном заявила: – Хозяину не понравится, что вы ушли и не дождались, пока ваши книги разыщут.

– Мои родные будут переживать, что я куда-то пропал, – парировал Кью и сбежал.

Отпускники ехали прочь от пляжа, по узкой улочке с магазинами и домиками, покрытыми штукатуркой из гальки и ракушек. Некоторые магазины уже закрывались. Он подошел к газетной лавке в надежде, что пусть хорроры и выглядели настолько мерзко, что к ним даже прикасаться не хотелось, на полки могло тайком пробраться что-нибудь, в большей степени похожее на настоящую литературу, и внезапно понял, что то, что он принял за гостиную книголюба, до предела заставленную книгами, на самом деле было магазином. На подоконнике с внутренней стороны теснились растения в горшках и кактусы. На письменном столе за ним поблескивала антикварная касса, а вблизи от окна, на краю полки, притаилась книга М. Р. Джеймса.

Дверь открылась легко и с мелодичным звоном. Он быстро доковылял до нужной полки и вздохнул. Книга действительно была написана Джеймсом – не каким-нибудь, а Монтегю Родсом Джеймсом, доктором филологии, членом Ордена Заслуг, Британской академии наук и Лондонского общества антиквариев, провостом Итона. Это оказался путеводитель по Саффолку и Норфолку.

Из-за занавески из бус, прикрывавшей проем за прилавком, появилась продавщица.

– Это прекрасная книга, друг мой, – хрипло проговорила она, указывая сигаретой, – и к тому же дешевая.

Кью взглянул на цену, указанную карандашом на форзаце. Неплохой улов за пять фунтов, стоило признать, а ведь только сегодня он жаловался, что, хотя это и родной округ Джеймса, его книг нигде нет. Он пролистал путеводитель, и первой страницей, которая привлекла его внимание, была иллюстрация: набросок боковой части скамьи, украшенной резьбой в виде собакоподобного существа с оскаленными челюстями, на которых повисла за волосы отрубленная голова.

– Рискну, – пробормотал он и вытащил бумажник из кармана своего фиолетового кардигана.

Вероятно, продавщица была чересчур вежлива или ей не терпелось что-нибудь продать, потому она и не упомянула о том, что время закрытия миновало, но едва Кью очутился на тротуаре, он услышал, как за дверью прогрохотал засов. Пока он шел к тропинке, ведущей к пляжу, ветер с моря трепал яркую полосатую бумагу, в которую она завернула томик. Лора и ее муж Фрэнк вытряхивали и сворачивали полотенца, а двойняшки-восьмилетки швырялись друг в друга песком.

– Ну-ка прекратили, вы двое, а не то... – пригрозила Лора.

– Я же предложил высадить меня и уехать куда-нибудь, – сказал Кью, поравнявшись с ними.

– Нам бы и в голову не пришло оставить тебя одного, Тедди, – возразил Фрэнк, отряхивая песок со своего поросшего рыжими волосами торса.

– Он имеет в виду, что мы остались с удовольствием, – уточнила Лора, выжимая верхнюю часть купальника, которую, как заметил Кью, она не надевала.

– Ну конечно, дедуля, я именно это имел в виду, – крикнул Фрэнк, словно Кью был глухим.

Они старались делать для него все, что было в их силах, они настояли, чтобы он поехал с ними в отпуск – первый для него со смерти матери Лоры, – но почему же не могли смириться с тем, что он хочет побыть один?

– Дедушка купил подарок! – крикнул Бруно.

– Это для нас? – спросила Вирджиния.

– Боюсь, такая книжка вам не понравится.

– Понравится, если она жуткая, – заверила девочка. – Мама и папа не возражают.

– Это книга о местности, где мы находимся. Думаю, вам будет скучно.

Она откинула назад волосы, отчего серьги звякнули, и поморщилась.

– Мне уже скучно.

– Если будешь так корчить рожи, вечером на дискотеке ни один мальчик на тебя даже не посмотрит. – Фрэнк собрал полотенца и пляжные игрушки, протрусил к машине, которую припарковал в шести дюймах от садовой ограды в начале дорожки, поднял охапку одной рукой, пока другой отпирал хэтчбек, забросил ношу в багажник и по одному запихнул членов семьи в салон. – У дедушки больная нога, – проворчал он, когда дети заартачились, не желая сидеть сзади, и Кью почувствовал себя еще более обузой, чем когда-либо.

Они приехали по извилистой прибрежной дороге в Кромер, и Кью поднялся к себе в номер. Вскоре Лора постучалась и спросила, не спустится ли он на аперитив. Он хотел пригласить ее посидеть с ним, чтобы они могли вспомнить о ее матери, но Фрэнк крикнул:

– Давай, дедуля, пробуди свой аппетит. Мы не хотим, чтобы ты совсем растаял.

Аппетит Кью мог бы и впрямь пробудиться, если бы дети за ужином не обменивались дурацкими шутками на тему еды, вынуждая Лору все время повторять: «Ну хватит уже!» Потом в холле отеля подали кофе, и Кью попытался найти спасение в книге.

Кью не смел надеяться, что это окажется именно тот М. Р. Джеймс, которого он вспоминал с ностальгией, но путеводитель превзошел ожидания. Комические и жуткие образы соседствовали с изящным стилем изложения. Вот «загадочная персона, сэр Джон Шорн», приходской священник из Норт-Марстона, который «по слухам, мог избавлять от болотной лихорадки, но прославился лишь тем, что магическим образом заточил дьявола в сапог, однако по какой причине и что за этим последовало, неведомо». Вот монахи из Сент-Олбанса, которые купили два пальца святой Маргариты; и что еще за «Согбенное братство, владевшее единственным домиком в Грейт-Уэлнетеме»? Затем были упомянуты «три короля или молодых рыцаря, которые выехали на охоту и миновали погост, где им встретились три ужасных трупа, изуродованных разрушительным воздействием смерти, и молвили эти трупы: „Какими мы стали, такими вам сделаться суждено“» – судя по всему, популярный сюжет в контексте украшения церквей.

Другая справочная информация основывалась на фактах или, по крайней мере, казалась таковой: не только про пастора Властуса Праведного, но и про тритона, пойманного в Орфорде в XIII веке, «в коем оказалось невозможно пробудить как интерес к церковным службам, так и дар речи». Одобрительные хмыканья Кью привлекли внимание детей, как раз дочитавших хоррор-комикс, после уговоров купленный отцом.

– Можно посмотреть? – спросила Вирджиния.

Кью продемонстрировал им набросок боковой части скамейки с отрубленной головой и подумал о том, чтобы еще сильнее расположить внуков к себе, указав на отрывок, отсылающий к преданию о том, как святому Эразму выпустили кишки, намотав их на лебедку – именно такие вещи родители без особого энтузиазма запрещали им смотреть на видеокассетах. Мысленно отвесив себе пинка, он полистал путеводитель в поисках более приемлемых жутких историй, и внезапно застыл.

– Дедушка, – сказал Бруно, как будто Кью нуждался в подсказке, – кто-то писал в твоей книге.

Фраза в конце предпоследней главы – «Почти все норфолкские церкви стоят того, чтобы остановиться и заглянуть в них» – была обведена сероватыми чернилами, и стрелка, такая же кривая, как и обводящая линия, вела к неразборчивому рукописному абзацу в нижней части страницы.

– Надеюсь, дедуля, магазин сбавил цену на пару фунтов, – заметил Фрэнк. – Иначе я бы отнес ее обратно.

– Помнишь, как ты дал мне подзатыльник, – проговорила Лора, – за то, что я рисовала в одной из маминых книжек?

Фрэнк бросил на него заговорщический взгляд, который показался Кью настолько раздражающим, что он почувствовал, как теряет контроль над собой и вот-вот заявит Лоре, что Вирджинии не следует одеваться так вызывающе, что детям следует быть в постели, а не идти на дискотеку, и он рад, что матери Лоры здесь нет, и она не видит, какими они растут... Он извинился и поспешно ушел к себе в комнату.

Следовало бы поспать, пока приглушенные звуки дискотеки не сделали это невозможным, но он не удержался и принялся расшифровывать каракули в книге. Через несколько минут ему удалось прочитать первое предложение, которое было подчеркнуто. Оно гласило: «Лучш. не упом.».

Если это примечание намекало на нечто более интересное, чем все, что автор включил в свою книгу, Кью хотел бы знать, о чем речь. От изучения чужого неразборчивого почерка у него началась мигрень, которую дискотека лишь усугубила бы. Он приготовился ко сну и лежал в темноте, импровизируя что-то вроде безмолвной колыбельной из названий мест, о которых прочитал в путеводителе:

Грейт-Сноринг и Критинг-Сент-Мэри;

Брэдфилд-Комбаст, Бреклс и Снейп;

Херрингфлит, Рэттлсден,

Чипли и Уитинг;

Банги, Бликлинг и Дисс...

Он задремал и перестал обращать внимание на сквозняк, шуршавший бумагами возле кровати, и тут ему в голову пришла мысль: не подразумевал ли автор накарябанного примечания, что одобряет авторское решение о чем-то не упоминать? Но тогда к чему такие подробности?

Кью заснул, и ему приснилось, что он ходит от церкви к церкви, вдоль и поперек Восточной Англии, больше не нуждаясь в трости. Он нашел церковь, которую искал, руководствуясь непонятными критериями, и лег под сводом с нервюрами, видя в нем нечто родственное. Лора и дети пришли навестить его, и он сел. «Каким я стал, такими вам сделаться суждено», – произнес он и встревожился, не узнав собственный голос. Они пришли не навестить его, а посмотреть на него, подумал Кью и испугался, что вот-вот сделает именно это. Казалось, у него не осталось выбора, потому что было слышно, как его тело увядает, и от этого его голова все опускалась, а значит, вскоре он должен был узнать, что с ним стало. И это могло бы случиться, но его разбудил собственный крик.

Если сон что-то и значил, то лишь подтверждал, что ему нужно побыть одному. Он лежал и ждал, пока сердце перестанет биться так учащенно; казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Погрузившись в беспокойную дремоту, он проснулся на заре. Когда заковылял в туалет, нога его чуть не подвела. Он отхаркался, плеснул холодной водой в лицо, несколько минут массировал руки, а потом открыл путеводитель. Если уж не получается перечитать рассказы Джеймса о привидениях, то посещение места, вдохновившего писателя на какой-нибудь рассказ, может стать не менее интересным опытом.

Путеводитель открылся на странице с рукописным примечанием, и Кью заметил, что линия под фразой, которую он расшифровал прошлой ночью, все-таки была не подчеркиванием. Она начиналась от соседнего слова – «карта» – и пересекала страницу, уводя на передний обрез. Он потер кончики пальцев, казавшиеся пыльными, и открыл путеводитель там, где заканчивалась линия. Перед ним предстала карта Норфолка.

Линия, похожая на первую ниточку паутины, вела к пятнышку на норфолкском побережье, где на карте не было ничего особенного – лишь пляжи и поля на протяжении многих миль. Однако следующую фразу, написанную неведомо кем, прочитать удалось без труда: «церковное кладбище на утесе... мой старый приход». Это звучало неотразимо, абсолютно в стиле Джеймса, и совершенно не понравилось бы родным Кью.

В холле отеля перед завтраком он продолжил читать: «Жил-был человек, настолько сведущий в черной магии, что сумел дождаться, пока время и силы природы вскроют его могилу...» Или Кью приноровился вникать в неровный почерк, или каракули становились все более разборчивыми. Он, возможно, прочитал бы больше, если бы его не разыскали родные.

– Мы собираемся устроить дедуле отличный выходной, – заявил Фрэнк.

– Угу, собираемся, – пробурчал Бруно.

Вирджиния бросила на брата неодобрительный взгляд.

– Сегодня ты выбираешь, куда мы отправимся, – сообщила она дедушке со страдальческой гримасой.

– Как насчет того, чтобы сперва позавтракать? – За столом он продолжил, обращаясь к детям. – Думаю, вам хотелось бы поехать в Ханстентон? Там, как я понял, есть автодром, американские горки и прочие аттракционы, от которых тошнит.

– Да, да, да! – начали скандировать дети, и Лоре пришлось на них шикнуть.

– Это на тебя не похоже, папочка, – сказала она.

– Можете высадить меня по дороге. Я нашел место, где хочу прогуляться, но для вас, молодежь, там ничего интересного.

– Раньше мне нравилось гулять с тобой и мамой, – сказала Лора и повернулась к сыну. – Отвратительно, Бруно. Прекрати делать это со своим яйцом.

Кью подумал о том, чтобы пригласить ее прогуляться с ним до церкви, но заметил, как напряглись Фрэнк и дети, когда она намекнула, что хочет его сопровождать.

– Может, мы с тобой пройдемся в другой раз, – сказал он.

Кью послушно сидел на переднем сиденье машины, сжимая в руках путеводитель и трость, пока Фрэнк ехал на восток по прибрежной дороге. Когда Кью заговаривал, Фрэнк и Лора отвечали, перебивая друг друга, и вскоре он заткнулся. По мере того, как дорога удалялась от побережья, городов и деревушек становилось все меньше. Несколько сотен ярдов параллельно с машиной ехал паровоз, и они как будто перенеслись в эпоху Джеймса. Бриз шелестел над плоской местностью, под небом, с которого падали чайки, словно частицы пасмурного свода. На обочине со стороны побережья полегшая трава казалась белесой от соли и песка.

Если не считать редких придорожных лавок рыботорговцев, мили, разделявшие деревни, были пустынны. К тому времени, когда машина подъехала к участку дороги, граничащему с безымянным районом, отмеченным на карте сероватым чернильным пятном, Бруно и Вирджиния начали зевать от однообразия пейзажа. Там, где указатель сообщал о том, что дорога вот-вот свернет вглубь суши, стояла одинокая гостиница, а за ней Кью увидел тропинку без каких бы то ни было табличек, ведущую в сторону моря.

– Сюда-то мне и надо, – сказал он. – Высадите меня здесь.

– Захотелось промочить горло, дедуля? Давай за мой счет.

Кью одновременно встревожился из-за того, что ему не дадут сполна насладиться пустынной атмосферой, и устыдился своих чувств.

– Они откроются через несколько минут, – сказала Лора.

– Скука, скука... – заныли брат с сестрой, и Кью воспользовался шансом выбраться из машины и захлопнуть дверь.

– Не надо портить день детям, – заявил он, – а то и мой окажется испорчен.

Ну вот, прозвучало так, словно они нарочно хотели испортить ему отдых. Он наклонился в открытое окно и неуклюже потрепал по щеке сперва Лору, потом – Вирджинию.

– В пять часов на этом же месте – устраивает? – спросил Фрэнк. – Если мы опоздаем, паб никуда не денется.

Кью согласился и проводил взглядом удаляющуюся машину. Дети помахали, не оборачиваясь, но Лора не сводила с него глаз, пока могла. За миг до того, как машина скрылась за первым изгибом дороги, Кью испытал острейшее желание помахать Фрэнку тростью, крикнуть, что он передумал. Шесть часов в этих краях показались ему более щедрой порцией одиночества, чем требовалось. Потом автомобиль исчез, и Кью сказал себе, что семья заслужила отдых от него.

Он сел на грубо сколоченную скамейку перед зданием, обшитым досками, и опять принялся изучать рукописные комментарии в путеводителе, ожидая, пока откроют дверь. Он обнаружил, что может дочитать примечание до конца, не в последнюю очередь потому, что чернила потемнели. «Жил-был человек, настолько сведущий в черной магии, что сумел дождаться, пока время и силы природы вскроют его могилу; только вот прошедшие годы и давление, коему подвергла могилу сдвинувшаяся земля, не только гроб изменили почти до неузнаваемости, но и все, что пребывало в нем. Вообразите, если вам захочется, паука в человеческом обличье, имеющего лишь четыре конечности, паука, разъяренного потерей и неуклюжего, ибо его оставшиеся лапы распределены отнюдь не равномерно. Если что-то помимо банальной злобы и позволило ему продолжить свое бытие, так это осознание того, что любой, кто умрет от его вида, окажется его рабом».

Кью вздрогнул и тихонько усмехнулся. Значит, он все еще способен испытывать трепет от фантазий такого рода, и еще приятнее было вспоминать, что Джеймс на самом деле не верил в призраков. А вдруг ему достался черновик неопубликованного рассказа, написанный рукой автора? Другие версии не шли на ум. Он смотрел на тропинку в колышущейся траве и гадал, не привело ли нечто, расположенное на другом ее конце, к написанию прочитанных только что строк, пока звук отодвигаемых засовов не заставил его вздрогнуть.

Хозяин, волосатый мужчина в очках, чьи красные щеки и внушительный охват талии свидетельствовали о любви к пиву, посмотрел на Кью, а затем на книгу.

– Вы немного сбились с пути, если идете пешком, ага? – Прозвучало, как сердечное «добро пожаловать». – Заходите промочить горло, дружище.

Барная стойка с узорными ручками и толщиной с замковый парапет занимала четверть Г-образного помещения, а в прочей части располагались несколько столиков, накрытых скатертями, и лестница под охраной регистрационной книги.

Хозяин потянул за ближайшую ручку и протянул Кью пинту мутного пива.

– Меня привезли сюда на машине, – объяснил Кью. – Я как раз собираюсь прогуляться.

– Вы же не по маршруту из этой книги идете?

– А вы с ней знакомы?

– Я знаю все тексты этого автора, чье действие происходит в наших краях. Да уж, у него точно был талант, и немалый. – Хозяин налил себе пинту пива и выпил половину залпом. – Но он не нашел здесь ничего, о чем хотел бы написать.

Кью подумал, не показать ли хозяину рукописное примечание, но почему-то им овладела неуверенность.

– Вы не знаете, он когда-нибудь проходил этой дорогой?

– Было дело. Оставил автограф.

Кью от волнения сжал ручку своей кружки.

– Можно посмотреть?

– Конечно, если я сумею раскопать нужную книгу. Перекусить не желаете?

Когда Кью сказал, что было бы неплохо, хозяин принес ему хлеб и сыр, а потом отпер чулан под лестницей. Кью еще раз взглянул на рукописное примечание, чтобы напомнить себе, как выглядит почерк, после чего понаблюдал, как хозяин вытаскивает регистрационные книги одну за другой, проверяя даты. В конце концов он положил нужный том на столик Кью.

– Вот, пожалуйста.

Сперва Кью увидел дату: 1890 год.

– Он тогда еще ни одного рассказа не написал, верно?

– Ни единого.

Кью пробежал взглядом по колонке выцветших подписей и не увидел нужного имени. Начав заново, он понял, почему пропустил его: подпись не имела никакого сходства с почерком в путеводителе. Он вздохнул, а затем судорожно втянул в себя воздух.

Подпись, находившаяся прямо под росчерком Джеймса, выглядела в точности как надо.

Что же там было написано – «А. Дент»? Он дотронулся до страницы кончиком пальца, и от ощущения, что прикоснулся к паутине, захотелось вытереть руки.

– Вы не знаете, кто это был?

– Человек, пришедший следом за Монти Джеймсом.

Хозяин, казалось, пытался сдержать улыбку, и Кью пристально смотрел на него, пока тот не продолжил.

– Можно вообразить себе, что жители Восточной Англии гордятся тем, что Джеймс столько всего понаписал об их глубинке, – сказал хозяин, – но они не любят обсуждать его рассказы. Может, верят в такие вещи больше, чем он сам. Тип, который управлял этим заведением, на смертном одре рассказал моему отцу об этой подписи. Похоже, никто не видел, кто ее оставил. Совсем как в одной из баек самого Монти.

– Вы случайно не знаете, где Джеймс побывал в тот день?

– На каких-то старых развалинах на утесе, – сказал хозяин и как будто пожалел, что выболтал так много.

– Туда ведет тропа?

– Если бы и вела, там сейчас осталось еще меньше, чем в былые времена – а вы же наверняка заметили, что он не счел руины достойными упоминания в путеводителе.

А вот автор рукописных примечаний придерживался иного мнения, и Кью решил, что эту тайну стоит изучить. Он доел свой обед, осушил кружку и был уже на пороге, когда хозяин заметил:

– На вашем месте я бы от тропы слишком далеко не отходил. Помните, мы открыты до трех.

Это было так похоже на покровительственное отношение родных, от которого Кью сбежал ранее, что он направился прямиком к тропинке. Неужели никто не думал, что он способен сам о себе позаботиться? Он воевал с Гитлером, был партнером в бухгалтерской фирме, каждый год участвовал в Лондонском марафоне, пока не охромел; он ухаживал за матерью Лоры в последние годы ее жизни и ограничивался местами, где могло проехать ее кресло-каталка – и после всего этого его не пускали погулять вдали от проторенных путей?

Джеймс прошел по тропинке, и, судя по всему, это не причинило ему никакого вреда. Кью сунул путеводитель под мышку и зашагал в сторону моря, постукивая тростью по неровным, заросшим обочинам.

Поля белесой травы простирались вдаль по обе стороны от него. Над головой тускло светилось пасмурное небо, однообразное, если не считать редких пролетающих чаек. После двадцати минут ходьбы показалось, что он не движется, но стоило оглянуться, и Кью убедился, что гостиницы уже не видно. Трава теперь доходила ему до плеча, и, насколько Кью мог судить, вокруг больше никого не было. По-над полем гулял холодный ветер, и Кью, хромая, ускорил шаг, чтобы согреться, а потом впереди возникло здание.

По крайней мере, он думал, что это здание, пока не понял, что смотрит сквозь разбитые окна. Это была передняя стена коттеджа – все, что осталось. Поравнявшись с руинами, он увидел в отдалении еще несколько таких же, а потом оглянулся и рассмотрел в траве фундаменты. Кью, сам того не замечая, шел через разрушенный поселок. Но одно строение, похоже, уцелело: впереди, на самой границе развалин, стояла церковь.

Здание было приземистым, почерневшим, с узкими окнами и куцей башенкой. Кью был вынужден признать, что выглядит оно не слишком изысканно и вряд ли стоит упоминания в путеводителе; впрочем, не сидела ли над обращенным в сторону широкого серого моря окном большая горгулья? В любом случае, церковь, одиноко стоящая на утесе посреди колышущейся травы, заслуживала того, чтобы до нее дойти. Он расправил плечи, вдохнул морской воздух и направился к своей цели.

Ему не стоило так лезть из кожи вон; не перед кем было выпендриваться. Кью невольно посмеялся над собой, когда в спешке воткнул трость в ямку на заросшем тротуаре и чуть не потерял равновесие. Книга начала выскальзывать из рук, и, чтобы не порвать суперобложку, он уронил свою ношу на траву, где путеводитель открылся на странице с рукописным примечанием.

Кью осторожно наклонился, держась за трость, и нахмурился, когда его взгляд упал на строчки: неужели солнце как-то воздействовало на чернила? Начало заметки стало таким расплывчатым, что слова «Лучш. не упом.» сделались совершенно нечитаемыми. Возможно, мертвенный свет повлиял и на его глаза, потому что теперь, взглянув на церковь, он не увидел горгульи. Кью мог только предположить, что ветер наклонил ныне скрывшийся из вида увядший куст, который покачивался в некотором отдалении, за обращенной к морю стороной церкви, и какой-то выверт перспективы заставил его поверить в нечто, торчащее высоко на стене.

Дверь церкви была приоткрыта. Когда Кью, прихрамывая, шел к краю утеса, чтобы посмотреть, насколько прочен фундамент здания, он различил в полумраке внутри скамьи и убранство, а также силуэт в черном, двигавшийся туда-сюда перед смутно мерцающим алтарем. Неужели церковь все еще работала? Возможно, этот священник – еще один турист.

Кью пробрался вдоль строения, по надгробиям с зацементированными мхом трещинами и неразборчивыми от времени надписями, и у неровного края утеса сунул путеводитель под мышку той руки, в которой держал трость, а другой ухватился за холодную стену церкви, чтобы не свалиться. Не считая тех могил, по которым он прошел, остальное кладбище исчезло – видимо, на протяжении столетий оно постепенно осыпалось на берег. Сама церковь теперь стояла у самой пропасти, и обнажившийся фундамент порос сорняками, шелестевшими на песчаном ветру. Но вовсе не зыбкость строения заставила Кью ощутить внезапную дрожь и поискать опору; он понял, что рядом с церковью нет никакого куста – ничего похожего на искаженный, сморщенный, коричневатый объект, который он успел заметить, прежде чем тот скрылся из вида. По эту сторону от здания был лишь крутой обрыв, а у его подножия простирался пляж.

Кью вцепился в стену до боли в кончиках пальцев, пытаясь убедить себя, что стал невольным свидетелем последних мгновений жизни пресловутого куста и фрагмента утеса, на котором он рос; потом оттолкнулся и убрался подальше от осыпающегося края. В тот же миг услышал, как на крыше что-то скребется. Впереди на траву упал кусок мха, слишком большой, чтобы его могла сбросить птица. Кью прижал свободную руку к груди – казалось, сердце из нее вот-вот выскочит, – и поспешил ко входу в церковь.

Священник все еще стоял у алтаря. Кью видел темное пятно – его одеяние – и белесый отблеск воротничка. В голове мельтешили мысли: путеводитель был поздним изданием, и рукописное примечание наверняка сделали спустя не один десяток лет после того, как кто-то расписался в гостиничной регистрационной книге, однако почерк совершенно не изменился, и не могло ли быть так, что Кью следовало прочитать в регистрационной книге не чью-то подпись «А. Дент», но слово «Адепт»? Он сосредоточился на вопросе, как долго сможет бежать через пустошь, направляясь от церкви к гостинице, и выходило, что поддерживать нужный темп Кью сумеет на протяжении считанных минут. Он нырнул в сумрачную церковь, задел тростью скамью и услышал, как над головой шевельнулось что-то крупное.

– Прошу вас... – выдохнул он, ковыляя по проходу глубже в полумрак.

Кью с трудом понимал, что говорит или делает, но к кому еще он мог обратиться за помощью, как не к священнику? Ему хотелось видеть лицо этого человека, однако, когда святой отец заговорил, стремление резко ослабло.

– Ты прислушался к указаниям.

Кью встревожили не только слова, но и голос. Возможно, он звучал приглушенно из-за эха, но почему тон был таким воодушевленным?

– Речь, конечно, о путеводителе, – пробормотал Кью.

– Речь о том, что ты прочитал.

Кью почти добрался до алтаря. Глаза привыкли к полумраку, и он увидел, что все вокруг окутано паутиной и покрыто толстым слоем пыли. Теперь смятение вызывали не только тон и тембр голоса, но и его аффектированность.

– Твой друг Джеймс не писал всего, о чем думал, – продолжил голос. – Мы вдохновили его, но записать главное мне пришлось самому.

Кью с чувством, близким к панике, отчетливо понял, что, если бы Джеймс использовал написанный от руки абзац в одной из своих историй и указал место, как делал обычно, эту церковь посетило бы гораздо больше людей. Он попятился к выходу и вдруг услышал, как что-то сбежало по крыше и приземлилось прямо за дверью со звуком, похожим на падение узла из палок и кожи.

– Джеймс почти узрел, но не уверовал, – сказал некто у алтаря и шагнул в полосу света, сочившегося через узкое грязное окно. – Но ты уверуешь, – донеслось из дыры, которая занимала большую часть его лица.

Кью зажмурился. Паника вытеснила из его сознания все мысли, кроме одной: те, кто умрет от увиденного, станут его рабами. Он почувствовал, как путеводитель выскользнул из рук, услышал, как эхо от падения книги отразилось от стен, а затем растаяло под воздействием другого звука – как будто кто-то скособоченный вбежал в церковь и замер в ожидании. Он услышал, как ноги священника, обернутые в какие-то тряпки, зашаркали по полу в его сторону. Повернулся, отчаянно постукивая тростью по скамьям, и захромал к выходу. Там тропинка и гостиница, в пять часов будет ждать семья – но все это казалось далеким, за пределами воображения. Если ему суждено умереть, пожалуйста, только не здесь! Кью размахивал тростью перед собой и молился, чтобы она не наткнулась на какую-нибудь преграду, но больше всего его пугало то, что они могли с ним сотворить, вынуждая открыть глаза.

Приветландия

Проведя за рулем весь день, Слейд наконец-то подъехал к повороту, ведущему в родной городок. Дорожный знак, выделявшийся на угрюмо-зеленом фоне из заросших каналов и захваченных сорняками полей, был не тот, что раньше. Не табличка, а желтая стрелка с названием парка развлечений, под пасмурным июньским небом казавшаяся поразительно яркой. Похоже, ее повредили вандалы, потому что от надписи остались только последние слоги: ТЛАНДИЯ. Возможно, подумал Слейд, это единственный шанс поглядеть, во что же он вложился еще при строительстве. Поездка на север оказалась безрезультатной: не нашлось никаких объектов, которыми его клиенты могли бы заинтересоваться в плане покупки или инвестиций. Он убрал ступню с педали тормоза, и автомобиль понес его вперед.

Тусклые блики метались по запущенным каналам, похожим на швы между черепными костями ландшафта. Солнце выглядело туманным сгустком, чьи контуры в небесах никак не могли обрести четкость. Когда Слейд подъехал к городу, обзор заслонила железная дорога. Он поймал себя на том, что ожидал увидеть город раскинувшимся внизу, но, конечно, такой вид открывался только из окна вагона. На протяжении последнего часа поездки железная дорога была столь же пустынной, как и шоссе.

Он ехал под уклон к мосту, в верхней части которого пролегали рельсы, и вздымавшиеся с двух сторон склоны оказались такими неухоженными, что по машине хлестали сорняки. Въезд на мост переделали в ворота: створки, выкрашенные золотой краской, были распахнуты и упирались в железнодорожную насыпь. Оглушительная тьма в середине туннеля поразила своей густотой, и Слейд потянулся включить фары. Затем пробужденное автомобилем эхо осталось позади, он увидел город и не сумел сдержать вздоха. Судя по всему, строительство парка ограничилось воротами.

Он купил акции в проекте, когда отец прислал проспект, на котором новый адрес Слейда был накарябан так грубо, что конверт порвался в нескольких местах. Слейд надеялся, что парк поможет отцу и городу обрести второе дыхание, раз уж наступили времена, когда работодатели – как и он сам – переехали на юг. Но отец умер, бизнесмен обанкротился вскоре после выпуска акций, и центральная улица выглядела еще более убогой, чем когда-то: тротуары поросли травой, тюлевые занавески в окнах террасных домиков, стоявших плечом к плечу и лишенных палисадников, напоминали серую от пыли старую паутину, а витрины магазинчиков, вклинившихся в стройные ряды жилищ, выглядели обесцвеченными. Наверное, подумал Слейд, сегодня все закрылось раньше обычного, поскольку вокруг не было ни души.

Когда он уезжал, город не выглядел таким неприветливым, но теплых воспоминаний не оставил. Тем не менее, он был обязан навестить это место – ему стоило так поступить еще тогда, когда умирал отец. Если бы только Слейд знал, что происходит, если бы только они не отдалились друг от друга после смерти мамы... Он подумал с горечью, что «если бы только» – почти девиз городка, и свернул к отелю.

Приземистое черное здание было шириной в четыре дома и высотой в четыре этажа. Слейд часто укрывался от дождя под его навесом из стекла и металла, но как бы это место ни называлось в прошлом, «Старым отелем» оно не было. Вращающиеся двери с трудом прокрутились вокруг центральной оси, издав целый хор сдавленных стонов, и впустили его в темно-коричневый вестибюль, где единственным источником света было большое потолочное окно над лестницей. Худощавая седовласая молодая женщина за стойкой постукивала по подбородку в такт мелодии, которая, похоже, звучала у нее в голове (дам-да-дам-да-дам-да-дам). Поправив стопку бумаг, она посмотрела на Слейда, улыбаясь, и приподняла брови.

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

– Извините, да, конечно. – Слейд шагнул вперед, чтобы она могла его видеть. – Я хотел бы снять комнату на ночь.

– Что вам угодно?

– Простите? Что-нибудь на самом верху, – пробормотал Слейд, начиная краснеть и стараясь не смотреть в ее невидящие глаза.

– Уверена, у нас найдется что-то подходящее.

Он в этом не сомневался, поскольку в шкафу для ключей у нее за спиной все ячейки были заняты.

– Мне надо заполнить бланк?

– Спасибо, сэр, вы очень любезны.

Перед ней лежала склейка с бланками, но писать было нечем. Слейд снял колпачок с собственной авторучки и заполнил верхний бланк, затем вложил склейку прямо в ее руки, шарящие по стойке.

– Двадцатый номер на верхнем этаже? – сказал он чересчур громко. – Можно его?

– Если в наших силах сделать что-нибудь еще, чтобы вы чувствовали себя как дома, просто дайте знать.

Он предположил, что это означало «да».

– Я возьму ключ, ладно?

– Большое вам спасибо, – сказала она и тронула колокольчик на стойке.

Возможно, девушка его толком не расслышала, в отличие от мужчины, который высунулся из двери, ненадолго приоткрывшейся между лестницей и стойкой – его неясное лицо мелькнуло в вестибюле и тотчас же исчезло. Слейд перегнулся через стойку и рванулся вперед – его щеки покраснели так, что начали неметь, но все-таки удалось зацепить ключ одним пальцем, хотя он, совершая этот маневр, едва не налетел на администратора. Работа в таком слабо освещенном месте на протяжении всего дня, мягко говоря, не улучшила цвет ее лица, и теперь Слейд заметил, что бумаги, с которыми она возилась, были чистыми.

– Вот и разобрались, – буркнул он и направился к лестнице.

На верхних этажах отеля свет падал только из окон. Тусклые солнечные лучи озаряли ряды невыразительных белых дверей. Если в заведении экономили электричество, это не предвещало городу в целом ничего хорошего. Так или иначе, войдя в комнату, где пахло давно не чищенным ковром, Слейд подошел к окну, собираясь впустить немного свежего воздуха, и тут ему впервые открылся вид на парк развлечений.

Примерно в сотне ярдов от отеля к центральной улице примыкала еще одна, с рядами одинаковых домов, и дальше второстепенные улицы заканчивались. Железная дорога огибала что-то около квадратной мили, застроенной громоздкими незнакомыми зданиями – Слейд смог разглядеть лишь названия на крышах, нечитаемые, поскольку он смотрел на них с неправильной стороны. Вероятно, это и был парк развлечений. Среди построек группками собралось довольно много людей. Железнодорожные пути переделали в аттракцион: там, где они изгибались книзу, стояли вагоны с нарисованными ухмыляющимися ртами.

Конечно, в вагонах сидели не люди. Наверное, туда сложили манекенов, чтобы те не мешали. Длинные седые волосы развевались, головы дружно покачивались на ветру. Манекены выглядели веселее, чем ожидающая толпа, но все это не касалось Слей-да. Чего ему хотелось, так это убедиться, что дом, в котором он провел первую половину жизни, пережил реконструкцию.

Отвернувшись от окна, он увидел табличку над прикроватным телефоном. На ней было написано: «Наберите 9, чтобы связаться со Службой информации парка развлечений». Он так и сделал и стал ждать, а воздух в комнате вновь застывал. В конце концов Слейд спросил:

– Служба информации парка?

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь? – Ответ прозвучал моментально – похоже, говоривший молча ждал, пока Слейд заговорит первым. От неожиданности тот оцепенел, и на том конце продолжили: – Можно узнать, откуда вам известно о нашем парке развлечений?

– Я купил акции, – сказал Слейд и растерянно подумал, что голос кажется знакомым. – Вообще-то, я сам отсюда. Хотел оказать посильную помощь старой доброй родине.

– Все рано или поздно возвращаются к своим корням. Бессмысленно это откладывать.

– Я хотел спросить о парке, – перебил Слейд, раздраженный тем, что собеседник перевел разговор в неформальное русло. – Где он заканчивается? Что еще не снесли?

– Изменилось меньше, чем вам кажется.

– Вы не знаете, Хоуп-стрит все еще существует?

– Все, что люди по-настоящему хотели сохранить, – все те места, где они по-настоящему чувствовали себя как дома, – все это сохранилось, – ответил сотрудник Службы информации, а потом прибавил, словно нарочно желая взбесить Слей-да: – Вам лучше всего посмотреть на это собственными глазами.

– Когда открывается парк? – Слейд еле сдержался, чтобы не заорать.

– Как только вы там появитесь. И не надо бояться.

Слейд сдался и швырнул трубку на рычаг – театральный жест, заставивший его густо покраснеть, но не сумевший заглушить пробудившиеся угрызения совести. Он переехал в Лондон, чтобы жить с единственной женщиной, с которой когда-либо делил постель, и, когда менее чем через год они расстались как друзья, не смог вернуться домой: родители настаивали бы на том, что они всегда были правы насчет этой женщины и их отношения, и разрыв все только лишний раз доказал. Отец обвинял его в том, что он разбил сердце матери, и после ее смерти они не разговаривали. То, как отец смотрел на него над ее могилой, уничтожило последние остатки чувств Слейда, но без чувств проще жить, часто говорил он себе. Теперь, оказавшись в родном городе, он ощущал, что должен примириться со своими воспоминаниями.

Слейд заставил себя выйти из комнаты, прежде чем эти мысли стали гнетущими. Администратор перебирала свои бумаги. Когда он спустился в вестибюль, дверь между стойкой и лестницей опять приоткрылась, из нее выглянуло осененное тенью лицо коридорного, чтобы исчезнуть миг спустя. Слейд был уже у вращающихся дверей, когда девушка проговорила:

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

Он с пылающим лицом выскочил наружу.

Улица была по-прежнему пустынна. Казалось, потускневшее небо нависает прямо над серыми крышами, словно призрак дыма заброшенных фабрик. Даже его машина выглядела заброшенной, серой от дорожной пыли. Других припаркованных автомобилей не было.

Наверное, в парке имелась какая-то звукоизоляция, чтобы не раздражать местных жителей? Даже если аттракционы еще не работали, наверняка из-за домов должен был доноситься шум толпы. Слейду показалось, что город затаил дыхание. Когда он спешил по неровному, покрытому мхом тротуару, звук его шагов казался металлическим, механическим. Он свернул на дорогу, ведущую к ратуше, и увидел перед собой ярко освещенную лавку в ряду тощих домишек.

Это оказалась пекарня, где его мать каждые выходные покупала пирожные для семейных трапез. Стоило об этом подумать, и Слейд ощутил во рту вкус любимого пирожного – бисквитного, со сливками и джемом. Он увидел пекаря, который постарел, но куда меньше, чем стоило ожидать; тот обслуживал клиентку в золотистом, как сливочное масло, свете, казавшемся ярче электрического, ярче всех воспоминаний Слейда об этом месте. Зрелище и вкус внушали, что если он откроет дверь пекарни, то окунется в прошлое: купит пирожные в качестве сюрприза в честь своего возвращения и вернется домой, в теплую атмосферу чаепития у разожженного очага, к долгим тихим вечерам с родителями, как было в те времена, когда он их еще не перерос.

Слейд не имел права мечтать о подобном, поскольку сам позаботился, чтобы оно не случилось. Во рту у него пересохло, вкус пирожного исчез. Он прошел мимо лавки, не пересекая улицы и отвернувшись, чтобы пекарь его не окликнул. Когда витрина осталась позади, она погасла. Наверное, всему виной случайный солнечный луч, хотя просветов в пасмурном небе, вроде бы, не было.

В ратуше кто-нибудь должен знать, уцелел ли его дом. Кажется, там что-то происходило – Слейд слышал приглушенные звуки вальса. Он поднялся по истертым ступеням и прошел между колоннами символического портика. Двустворчатые двери были слишком велики для здания, по размерам примерно такого же, как отель, и поначалу показались ему слишком тяжелыми или слишком раздутыми, чтобы их можно было сдвинуть с места. Когда он навалился на ржавые ручки всем своим весом, створки поддались и с содроганием открылись вовнутрь. В вестибюле оказалось сумеречно и пусто.

Он все еще слышал звуки вальса. Полоса серого дневного света тянулась вперед, указывая на архитектурный макет, стоявший на столе в центре вестибюля. Слейд прошел следом за своей неясной тенью по освещенному фрагменту ковра. Кто-то испортил макет так основательно, что невозможно было разглядеть, какую часть города он изображал. Даже если в него включили и улицы, и аттракционы, было непонятно, где заканчивалось одно и начиналось другое.

Слейд миновал стойку информации, за которой никого не было, и продолжил идти на звуки музыки. Через минуту блужданий по темному коридору он оказался возле танцевального зала. Помещение за пыльной стеклянной дверью освещал только свет, проникающий через высокие окна с фрамугами, и пары вальсировали на голом полу под музыку, которая отсюда странным образом казалась еще более далекой. В полумраке их лица выглядели серыми пятнами. Слейд внушил себе, что это какое-то мероприятие для стариков, потому что больше половины танцоров были лысыми. Не желая их беспокоить, он повернулся к вестибюлю.

За пределами той части, что озарял падающий с потолка дневной свет, почти ничего не было видно. Он с трудом рассмотрел изнанку стойки информации, скрытую от посетителей. Там стоял стул, а рядом, похоже, кто-то присел на корточки. Если этот человек на самом деле упал, Слейду следовало бы выяснить, что случилось, но поза фигуры была настолько пугающе несуразной, что он смог лишь предположить, что это манекен. Танцоры по-прежнему вяло кружились, не меняя направления, словно могли так продолжать целую вечность. Он огляделся, пытаясь хоть как-то сориентироваться, и заметил в конце коридора узенький контур двери.

Она наверняка вела в парк. Направляясь в ту сторону, он чуть не споткнулся о ковер. Дверь была открыта, потому что подверглась нападению вандалов: ее наполовину сорвали с петель, и пришлось напрячься, поскольку нижняя часть застряла в складке отсыревшего ковра. При мысли о том, что придется вновь пересечь ратушу на обратном пути, Слейд дернул дверь с такой силой, что ковер порвался. Он протиснулся в щель с пылающим от смущения лицом и удрал.

Так хотелось оказаться подальше от следов преступления, что поначалу Слейд бежал, не разбирая дороги. Его никто не видел, и это было главное. Он преодолел несколько сотен ярдов среди заброшенных домов, прежде чем задался вопросом, куда подевалась толпа, которую он видел из окна своего номера. Неуклюже затормозил, огляделся по сторонам. Это уже была территория парка развлечений.

Похоже, кто-то постарался сохранить настолько много городских зданий, насколько это представлялось возможным. Террасные дома уцелели группками по три-четыре без какой-то явной закономерности, у них на крышах виднелись вывески, которые Слейд по-прежнему не мог прочитать, хоть теперь они и были обращены к нему лицом; здания, похоже, разгромили – многие окна были разбиты – или не доделали. Если бы между домами не стояла карусель, он мог бы и не понять, что находится в парке.

Его встревожило не столько запустение, сколько ощущение, что город все еще пытается измениться, выжить. Если его дом был вовлечен в эти преобразования, он сомневался, что хочет все увидеть, но понимал, что вряд ли сможет уехать, не взглянув на него хоть краем глаза. Слейд пробрался через груды строительного мусора между двумя жилыми кварталами.

Небо было темнее, чем когда он входил в ратушу. Сгущающиеся сумерки замедляли его продвижение, как и то, что он видел вокруг. Вот лежали два столба, каждый с огромной красной улыбающейся пастью на одном конце – возможно, они предназначались для поддержки какого-то экрана; а вот зарастал грязью фрагмент недостроенной башни со спиралевидной горкой, которая как будто штопором уходила прямиком в землю. Слейд спросил себя, есть ли тут хоть какие-то законченные аттракционы, кроме карусели, и с замиранием сердца осознал, что уже несколько минут идет среди них. Они были размещены в домах, и толпы посетителей собирались там же.

По крайней мере, Слейд предположил, что это игроки сидят за столом для бинго в одном из зданий впереди, хотя силуэты в полумраке казались такими неподвижными, что он ни в чем не был уверен, и предпочел не приближаться, чтобы рассмотреть их как следует, а пройти мимо. Карусель осталась позади, и вроде бы перед ним простирался относительно свободный путь к месту, где находился старый родительский дом. Но комната страха за изломанной стеной следующего жилища вынудила Слейда оцепенеть.

Это оказалась не просто комната страха, а камера пыток. К стенам были прикованы полуголые манекены. На шеях висели таблички: «Насильник» и «Растлитель малолетних». Женщина с похожими на червей папильотками в волосах тыкала раскаленной кочергой в подмышку одного из манекенов, мужчина в матерчатой кепке вырывал у своей жертвы зубы. Все фигуры, не только жертвы, были абсолютно неподвижны. Если кто-то считал это годным музеем восковых фигур, Слейд не знал, что и думать. Под долгим пристальным взглядом изваяния как будто пошатнулись, не в силах удерживать позы, а потом у него за спиной что-то ожило.

Полумрак, в котором утопали его ноги, словно превратился в грязь. Даже если бы звуки не разлетались во все стороны, он бы предпочел не видеть, что их издает: хриплое дыхание огромных легких, скрежет, приглушенные глухие удары, похожие на попытки колоссального сердца забиться. Слейд повернул голову, превозмогая страх и хрустнув шеей, но сперва увидел лишь то, как сильно вокруг потемнело за то время, на которое комната страха завладела его вниманием. Между размытыми очертаниями домов двигалось что-то примерно того же размера, и он от такого зрелища сжался в комок. А потом осознал, что это всего лишь кружащаяся во тьме карусель.

В его испуге не было ничего забавного. Лошадки двигались так, словно им едва хватало сил подняться, и они мечтали упасть поскорее, чтобы потом застыть навеки. На их спинах кто-то сидел, и Слейд осознал, что и раньше видел эти силуэты; выходит, люди оцепенело ждали наступления темноты? Карусель вертелась на одном и том же месте, всадники не представляли угрозы, Слейд мог на них больше не смотреть и продолжить поиски родного дома... но стоило ему вновь взглянуть на комнату страха, и он вздрогнул так сильно, что едва не упал. Мучители зашевелились. Они медленно повернули головы в его сторону.

Слейд почти не видел их лиц, и, похоже, дело было не только в темноте. Он присел на корточки, словно они могли позабыть о том, что заметили его, и с трудом удержался от того, чтобы зажмуриться – как в детстве, когда верил, что так станет невидимым. Затем бросился в сторону, подальше от любого взгляда, и побежал.

Ночная тьма сгущалась, и все же он мог разглядеть больше, чем хотел. Один квартал из неосвещенных домов превратили в тир, хотя сначала он не понял, что шесть отделенных от тела и одновременно кивающих голов служили мишенями. Наверное, Слейд не ошибся в своем предположении – ведь у всех шести было одно и то же лицо, причем он его откуда-то знал. Он прошел мимо, спотыкаясь, и головы склонились перед ним из тьмы за целившимися силуэтами. Казалось, мишени умоляют вмешаться. Он отчаянно рванулся вперед, силясь обогнать нахлынувшую панику, и едва не свалился в канал.

Сначала Слейд его не заметил, потому что тот был частично обнесен стенами, которые образовывали туннель. Наверное, это был еще один аттракцион, «Туннель любви»: из заросшего сорняками зева медленно выползала гондола, принося с собой сдавленное хлюпанье и мерзкий растительный запах. Слейд едва различил головы сидевшей в гондоле пары. Эти двое выглядели так, словно много лет не видели дневного света.

Он подавил вопль ужаса и отступил вдоль канала к главной улице. Поскальзываясь на заросшем каменном парапете, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, вспомнил, где видел лицо на мишенях: на фотографии. Это был тот самый бизнесмен. Он умер от сердечного приступа вскоре после того, как обанкротился – а обанкротился вскоре после того, как убедил горожан вложить в парк все сбережения, верно? Слейд начал отчаянно бормотать извинения за то, что мог приложить руку к тому, что навредило городу; вдруг его слушал какой-нибудь возмущенный случившимся субъект. Он, Слейд, всего лишь изо всех сил пытался помочь, и ему было очень жаль, если что-то пошло не так. Он продолжал сыпать запыхавшимися извинениями, когда по куче строительного мусора вскарабкался на мост над каналом, а оттуда попал на центральную улицу.

Он побежал по этой неосвещенной улице мимо ратуши, где по-прежнему во тьме звучал неумолимый вальс. Пекарь в фартуке за прилавком выполнял все те же движения, почти наверняка обслуживая ту же клиентку. Слейд ощутил смутные угрызения совести: кажется, он должен был принять предложенный свет. Но хватит морочить голову самому себе, пришла пора сесть в машину и уехать куда-нибудь подальше от этого места. До него дошло, что город уже покинули все, кто мог это сделать, а затем, при виде своей машины, он вспомнил о слепой женщине за стойкой.

Слейд понял, что не должен ее бросать. Она, наверное, не знает о происходящем в городе, чем бы оно ни было. Даже отельную вывеску не включила. Он отчаянно толкнул вращающиеся двери, ощущая ладонями что-то шершавое и ломкое, и, пошатываясь, вошел в вестибюль. Ухватился за край створки, чтобы не упасть, пока глаза привыкали к сумраку, который клубился, словно в его темных глубинах что-то вот-вот должно было родиться. Администратор сидела за своим столом, постукивая по подбородку в такт мелодии, звучавшей у нее в голове. Она переложила бумаги с места на место и обратила лицо в его сторону.

– Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь?

– Нет, я хочу... – крикнул Слейд через вестибюль и запнулся, услышав свое эхо.

– Что вам угодно?

Он понял, что боится подойти ближе. Вспомнил о коридорном, который, похоже, ждал нужного момента, чтобы открыть дверь рядом со стойкой, и, возможно, мог выйти в вестибюль, раз уж стемнело. Но дар речи Слейд потерял не поэтому. Он осознал, что эхо его собственного голоса звучит до странности похоже на тот, который прозвучал в трубке телефона, когда он позвонил в службу информации парка развлечений из номера.

– Уверена, у нас найдется что-то подходящее, – сказала администратор.

Она всего лишь пыталась быть приветливой, успокоил себя Слейд. Он все еще искал в себе силы, чтобы подойти, когда девушка проговорила:

– Спасибо, сэр, вы очень любезны. – Должно быть, она разговаривала по телефону, иначе за этой фразой не последовала бы другая: – Если в наших силах сделать что-нибудь еще, чтобы вы чувствовали себя как дома, просто дайте знать. – Далее администратор собиралась положить на рычаг трубку, которую Слейд не видел, и он бы подошел к ней в тот самый миг, когда она сказала: «Большое вам спасибо», – и тронула колокольчик на стойке.

Слейд вырвался из ржавого капкана вращающихся дверей в тот самый миг, когда коридорный высунул в вестибюль еле различимое лицо. Слейд подумал, что администратор и прочие горожане были одинаково незрячими, и чуть не затрясся в припадке истерического смеха. Он понял кое-что еще: мотив, которую она отстукивала. Дам, дам-да-дам, дам-да-дам-да-дам-да-дам. Это был Траурный марш Шопена.

Он вытащил ключ из кармана, разорвав швы, и побежал к машине. Ключ не подходил к замку зажигания. Немыслимо! Слейд, должно быть, вставлял его как-то не так. Когда ключ с ржавым хрустом вошел в прорезь, Слейд понял, в чем дело: угол наклона был неправильным. Обе шины с этой стороны автомобиля оказались полностью спущены, и он стоял на металлических ободах.

Ему не нужна машина, он может убежать. Наверняка горожане не могли передвигаться очень быстро или, судя по увиденному, очень далеко. Он ринулся к туннелю, пролегающему под железной дорогой. Но даже наберись он отваги, чтобы пробраться сквозь оглушительную свистящую тьму к воротам, это было бы бесполезно. Ворота были закрыты, и несколько прутьев толщиной с руку лежали поперек створок, уходя в гнезда на стене.

Он повернул обратно, чувствуя себя так, словно проваливался в бездну, и сдавленный крик как будто лишал мозг кислорода. Улица по-прежнему пустовала. Чтобы выбраться из города другим путем, его надо было пересечь из конца в конец. Слейд бежал, чувствуя, как хрипят саднящие легкие, мимо домов, где семьи, казалось, ужинали в темноте, мимо ратуши, где танцевали чересчур замедленный вальс, по мосту, к которому приближалась гондола с парой, чьи головы то болтались, то соприкасались в поцелуе с глухим костяным стуком. Изгиб дороги закрывал ему вид на отдаленную часть города, пока он почти не добрался туда. Показались последние дома, и Слейд попытался убедить себя, что путь ему преграждает лишь темнота. Но она была сплошной и высокой, по самые крыши.

Была ли это груда щебня или некачественно возведенная стена, карабкаться по ней казалось слишком опасным. Слейд отвернулся, чувствуя, как утопает в густом, словно смола, отчаянии, и увидел свой дом.

Неужели из-за паники казалось, что тот слабо светится в ряду таких же домов? Других отличий от соседей не было: неприметная входная дверь с веерообразным окошком сверху, рядом – занавешенное окно гостиной, сверху – спальня. Слейду было все равно, каким образом вышло так, что он все это увидел, поскольку его переполняла благодарность за такой поворот. Он побежал к двери, на ходу подумав о том, что отец мог сменить замок после его отъезда, и его ключ окажется бесполезен.

Замок поддался без труда. Дверь распахнулась, и он увидел темный коридорчик, ведущий мимо лестницы в гостиную, которая располагалась слева, и кухню в задней части. Дом казался самым изведанным местом в целом мире и был единственным доступным убежищем, но Слейд боялся ступить через порог. Боялся, что внутри окажутся родители, повторяющие какую-нибудь рутинную обязанность, словно заводные куклы, не замечая его и своего собственного состояния... хотя, если бы то, что от них осталось, узнало о нем, было бы еще хуже.

Потом Слейду показалось, что он услышал какое-то движение на улице, и он, неуклюже ввалившись в прихожую, ринулся к двери гостиной и распахнул ее. Гостиная пустовала, диван и кресла были такими же серыми, как и камин, перед которым они стояли, но затхлый полумрак казался напряженным, скрывающим тот факт, что комната все-таки не безлюдна. Кухня с деревянными стульями, приставленными вплотную к голому столу между плитой и раковиной, тоже как будто зловещим образом затаила дыхание, и все-таки Слейд почти не сомневался, что снаружи кто-то неторопливо крадется. Он поспешил к входной двери, закрыл ее так тихо, как только мог, а затем нащупал путь на второй этаж.

Окно в ванной представляло собой тусклый прямоугольник, чье отражение в зеркале слабо поблескивало и напоминало открывающуюся крышку. Ванну до краев наполняло что-то, на вид казавшееся смолой. Но даже она была не такой жуткой, как спальня родителей: Слейд боялся застать их в постели, словно двух утративших все человеческое марионеток, пытающихся заняться любовью.

Он как будто съежился и вернулся в тот возраст, когда отец кричал ему не входить в их комнату. Коснувшись ручки трепещущими пальцами, он приоткрыл дверь достаточно, чтобы увидеть пустую кровать, а затем юркнул к себе.

Его кровать стояла на прежнем месте, как и комод; платяной шкаф был едва ли достаточно просторным, чтобы спрятаться в нем, как раньше. Слейд закрыл дверь комнаты и привалился к ней плечом. Вдруг показалось, что если он ляжет в постель, то сможет проснуться и обнаружить, что город ему приснился, все это лишь ночной кошмар на тему взросления. Но прятаться под одеялом было нельзя, это слишком уж смахивало на возвращение в детство – и тут Слейд понял, что и впрямь туда вернулся.

Ребенком его всего один раз оставили в доме одного. Он проснулся и пошел бродить по пустым комнатам, каждая из которых, казалось, таила в себе некий ужас, готовый вот-вот явить себя. Слейд помнил, что чувствовал в тот раз: в точности то же самое, что и сейчас. Он воссоздал тот день, сам того не осознавая. Чуть позже сосед, который должен был присматривать за маленьким Слейдом, заглянул, чтобы успокоить его; теперь он взмолился, чтобы такое не повторилось, чтобы никто не пришел составить ему компанию. Ведь не могло же случиться так, чтобы именно это здание сохранили, потому что оно был тем местом, где они по-настоящему чувствовали себя как дома.

«Не надо бояться», – посоветовал ему голос по телефону, но Слейд боялся. Ночь не может длиться вечно, в отчаянии твердил он себе, прижимаясь к двери. Солнце взойдет, засовы отодвинутся, и ворота откроются, а даже если нет, он разыщет выход. Но интуиция подсказывала, что идти некуда: он не помнил ни лиц своих коллег, ни названия лондонской фирмы, ни даже улицу, на которой жил. С другой стороны, прямо сейчас ему и не нужно было все это помнить, достаточно не засыпать до рассвета. Безусловно, горожане слишком заняты, чтобы поприветствовать вернувшегося домой, и ему всего лишь мерещится от страха какой-то шорох на улице, становящийся все ближе. Казалось, он слышит безмолвную толпу, едва способную переставлять ноги, но не желающую сдаваться. Они не могут двигаться быстро, подумал он, словно в последней молитве, им придется остановиться, когда взойдет солнце – но вслед за этой мыслью пришла другая, о том, что ребенку ночь кажется бесконечной.

Примечания

Понтёр – игрок, играющий против банкомёта. (Здесь и далее, если не отмечено иное, прим. пер.)

Орфография оригинала сохранена. – Прим. авт.

Какая красота, опять та же самая ошибка. – Прим. авт.

Как и многое другое в рассказе, я позаимствовал это у Денниса Уитли, но верное написание слова – Ипсиссимус. – Прим. авт.

Видимо, «на свободу», но только не в рукописи. – Прим. авт.

Вот теперь правильно. – Прим. авт.

В рукописи заглавная буква отсутствует. – Прим. авт.

Отсылка к сцене из детективного нуара К. Рида «Третий человек» (1949).

Эксчейндж-Флэгз (англ. Exchange Flags) – площадь и офисный комплекс в Ливерпуле.

Описан Памятник Нельсону, созданный Мэттью Котсом Уэттом и Ричардом Уэстмакоттом, открытый в 1813 г.; девиз – «Англия ждет, что каждый выполнит свой долг».

И вновь... по тем же длинным коридорам (фр.).

Морена – разновидность геологических отложений, связанных с существованием ледников.

«Суть дела» (The Heart of the Matter) – роман Грэма Грина (1904–1991), опубликованный в 1948 г.

«Victimes du Devoir» – «Жертвы долга» (фр.). Пьеса Эжена Ионеско (1909–1994).

«Thérèse Desqueyroux» – «Тереза Дескейру» (фр.). Роман Франсуа Мориака (1885–1970).

«Finnegan’s Half-Awake» – букв. «Финнеган наполовину проснулся», а также в фонетическом смысле может звучать как «половина от поминок по Финнегану» (half a wake). Возможно, Альма ничего не поняла, потому что Питер, стремясь выглядеть знатоком, перепутал «ноктюрны». В 1938 году отрывок из знаменитого экспериментального романа Джеймса Джойса Finnegans Wake («Поминки по Финнегану») был опубликован в парижском арт-журнале Verve под названием «A Phoenix Park Nocturne» («Ноктюрн в Феникс-парке»). Под впечатлением от этого фрагмента композитор Артур Лурье (1892–1966) написал одноименное фортепианное произведение. А «Ноктюрн» Бенджамина Бриттена (1913–1976), представленный публике лишь в 1958 году – вокальный цикл из семи частей, каждая из которых основана на стихах английских поэтов. Джеймса Джойса среди них нет.

Питер Пирс – британский оперный певец (1910–1986).

Отрывки из стихотворения «Кракен» А. Теннисона (пер. К. Д. Бальмонта), лежащего в основе второй части «Ноктюрна» Б. Бриттена.

«Военный реквием» (War Requiem, op.66) – произведение для солистов, хора и оркестра, считающееся вершиной творчества Б. Бриттена. Элементы католической мессы переплетаются в Реквиеме с антивоенными стихами Уилфреда Оуэна (1893–1918), а его общий посыл абсолютно противоположен тому, который считал Питер.

«Фильмы категории Z+ от Батчера и его друзей» (фр.).

«Penny for the Guy», «Пенни для Гая» – британская традиция, связанная с Ночью Гая Фокса: то самое чучело, которое предстояло сжечь на костре, перед этим катали в детской коляске по улицам, выпрашивая у прохожих деньги на петарды.

Кувшин Тоби (Toby jug) – керамический кувшин или большая пивная кружка в виде сидящего человечка в наряде XVIII века, в длинном сюртуке и треуголке, с трубкой в одной руке и пивом в другой.

Страх, или комплекс, кастрации – одна из концепций З. Фрейда, в данном контексте означающая невроз в связи с невозможностью доминировать в отношениях и тем самым проявлять свою мужскую идентичность.

Деревенский крест (Village Cross) в Уэст-Дерби – сооружение конца XIX века из четырех тонких колонн и одной опорной, а также с изваянием в верхней части, предположительно изображающим Иоанна Безземельного.

First-foot – букв. «первая стопа»; так называется первый гость в Новом году, который, согласно бытующему в некоторых регионах Англии поверью, определяет, каким будет этот самый год.

«Затонувший собор» (фр.).

КэмпбеллСпутник и другие фантасмагории

Шестьдесят лет в строю

Брэдмур

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

* * *

* * *

* * *

Спутник

Разрывающий завесы

Подвалы

Шрам

Чучело

Сначала нужно позвонить

Нейпир-Корт

Конец летнего дня

Слова, имеющие значение

Запаковано

Призыв

Мужчина в подземном переходе

Малыш

Узор

Дымоход

Преображение

Выводок

Макинтош Вилли

Над миром

Сеанс продолжается

Переправа

Глубины

Внизу

Открытка

Примерка

Рука провидения

Прозрение

Ещё

Любой каприз

Увидеть мир

Яблоки

Там, где сердце

Путеводитель

Приветландия

Примечания

Кэмпбелл
Спутник и другие фантасмагории