gadezz

Бюро ненормальных дел. Похититель картин

Информация от издательства

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© gadezz, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Предисловие

Дорогой читатель!

Спасибо, что решили заглянуть в Бюро ненормальных дел. Изначально я планировала написать историю о сплоченной команде одаренных героев, которые мастерски раскрывают преступления. Что ж... сплоченная команда у меня действительно получилась. Насколько – судить вам.

Эта дилогия – единое полотно. Если в процессе чтения у вас возникнет чувство, что в ваших руках пазл, – доверьтесь ему. Некоторые нити тянутся гораздо дальше, чем может показаться на первый взгляд, и многие ответы терпеливо ждут своего часа в продолжении.

В качестве дополнительных ключей к этому миру вам встретятся выдержки из «Руководства по ненормальным делам». Эти фрагменты могут оказаться теми самыми недостающими кусочками общей картины.

Приятного погружения. И как говорят на «Линии 13.0», берегите реальность.

Пролог

Наши дни

С момента пропажи отца прошел год...

Руби сидит на перилах Вестминстерского моста, свесив ноги. Кофе уже остыл. Она щелкает резинкой по запястью. Раз. Второй. Третий. Ей следовало выбить дверь главы Штаба и запросить разъяснения. Ей следовало вырвать документы о деле зубами и поискать ответы самой. А еще ей следовало настоять и пойти с отцом. Но Гидеон Дефф – девиант старой закалки, привык все делать сам. Возможно, поэтому их команда и не умеет работать слаженно, а из Руби так и не получается достойного коменданта Центрального бюро вместо отца.

Руби по-прежнему приходит сюда – на его любимое место. Она садится на перила и наблюдает за Темзой. Не из сентиментальности, а из привычки – они куда живучее чувств. Сантименты – препятствие на пути к цели. Они не вернут ей отца и не повернут время вспять, зато с радостью провернут через мясорубку бесполезных страданий.

Руби поворачивает голову и смотрит на другой берег. Отсюда Часовая башня словно рассекает город надвое: на обывателей, по привычке цепляющихся за прошлое с его Биг-Беном, и на тех, кто принял ее официальное имя – Башня Елизаветы. Люди не замечают, как меняется под их носом реальность. Для Руби же названия – это всего лишь переменные в отчете, которые можно отредактировать. Конструкция под ними остается прежней. На этом и держится ее вера: пока механизм исправен, а часы не отстают, мир застрахован от хаоса.

Фонари, будто соглашаясь, с треском подмигивают – признак слабой, но устойчивой аномалии. Розоватый туман стелется по мостовой. Руби прикрывает веки, вдыхая запах водорослей и ила. Делает глубокий размеренный вдох, стараясь не дать мыслям расползтись. Позволишь им разбежаться по углам – потом не отыщешь. Укусят в самый уязвимый момент.

Она перекидывает сперва одну ногу через парапет, затем вторую.

Из тени появляется высокая полупрозрачная фигура.

– Вновь терзаете свою душу, мисс Дефф?

Руби даже не вздрагивает.

– А вы, как и всегда, раздражающе педантичны, Джим.

– Как и смерть. – Он приподнимает цилиндр и кланяется.

На нем угольно-серое пальто. Ткань отливает синевой, и если присмотреться, то можно разглядеть изъеденную молью шерсть. Бархатный воротник дополняет бордовый, почти черный, шелковый галстук-аскот, за который в драке схватили бы первым.

На лацкане – булавка, а из кармана свисает цепочка часов, застывших в момент его гибели – ровно на шести минутах седьмого. Он держится прямо, как человек, которого жизнь много раз пыталась положить на лопатки, но так и не смогла. Вместо глаз – два белых пятна, затянутых мутной пленкой.

Джим рассказывал, что в злосчастную ночь Темза покрылась тонкой коркой льда, а птицы падали прямо с неба. Он говорил об этом так спокойно, почти равнодушно, словно зачитывал новостную сводку из еженедельной газеты, а не рассказывал страшную сказку, подобную тем, что печатались в жутковатых бульварных книгах^[1].

Такие призраки, как Джим, привязаны к месту. Достаточно даже слабого аномального фона, чтобы после полуночи удержать спектральную форму. Но есть и те, кто заточен в предмете – артефакте. Такой сотрудник работает с ней в Бюро – Клод. Как хорошо, что он не здесь. Клод бы упал в обморок только от одного вида бумажного стаканчика с кофе, который она оставила на парапете.

– Вы обещали рассказать. – Руби скрещивает на груди руки. – Но исчезли. Опять.

– Я сказал: возможно, расскажу.

– Мне нужны ответы, Джим.

– Ответы редко приносят облегчение. Вам ли не знать, мисс Дефф.

Руби вцепляется в лямку своего портфеля.

– Вы видели его в ту ночь, да?

Джим вздыхает.

– Я вижу многих. И я видел его. Тогда. – Сердце Руби будто замирает на мгновенье. – Ваш отец не выглядел напуганным.

– А стоило бы! Ведь он оставил меня! – Руби прикусывает щеку, тут же коря себя за сорвавшийся голос.

На губах Джима появляется тень сочувствия.

– Иногда побег – единственный выход, мисс.

Она делает угрожающий выпад, пытаясь дотянуться до надоедливого призрака, но его фигура растворяется в дымке и появляется уже на парапете, покачиваясь на каблуках лакированных туфель.

Руби знает, что не смогла бы коснуться его. Однажды, когда она осмелилась дотронуться до призрака, ее рука прошла насквозь, а кожа покрылась колющей изморозью. Но порыв снова опережает разум. Джим не способен обрести материальное тело в слабой аномалии. Однако стоит ее активности вырасти – призрак станет опаснее. Помнить об этом – залог выживания.

В свете фонаря на бледной коже Джима проступают багрово-синюшные пятна, а с подола пальто – капля за каплей – стекает жижа и сползает тина. Он смотрит сверху вниз – с легкой улыбкой и бесконечным терпением мертвеца.

Ноздри Руби раздуваются, и она надрывно бросает:

– Почему вы не хотите рассказать?

Джим пожимает плечами.

– Потому что вы и сами еще не готовы услышать правду. Глупо открывать дверь тому, кто все еще держится за ручку с той стороны. Понимаете?

Руби отзывается неразборчивым звуком.

– Вы всегда путаете меня дурацкими загадками.

– А вы все еще верите, что ответы должны быть прямолинейны. Милая привычка. Такая, – он отводит печальный взгляд в бездну реки, – живая.

– Вы здесь, потому что Министерство позволяет вам, – озвучивает мысли Руби. – Не забывайте об этом, Джим.

– Верно, мисс. Так бы вы с радостью отправили меня на тот свет. И есть ли он вообще?

Она проводит рукой по парапету, где бьется узел аномалии.

– Я же дала слово, что не сделаю этого. Отец пообещал вам то же. Вы в безопасности.

Джим еле слышно усмехается.

– Ах да... Ваше великодушное обещание. – Он делает паузу, склонив голову к плечу. – Так трогательно. Слово, данное призраку, – это почти как ключ, брошенный в реку. Обещает выход, но на дне никому не нужен.

Руби хмурится, но не отвечает. Джим продолжает чуть мягче, почти ласково:

– Ох, мисс Дефф, ваше упрямство – и спасательный круг, и камень на шее. Если совсем отчаетесь – приходите снова, и, быть может, я поделюсь с вами чем-то важным...

– Разве вы не видите, что я уже растеряла надежду? – Руби разводит руками.

– Вовсе нет, мисс. – Джим кланяется. – Вы не похожи на человека у грани. Отчаявшиеся люди не ищут ответов.

Совсем рядом – из тумана, за мерцанием огней – доносится звон колокольчика. Руби на секунду отводит от Джима взгляд, а когда возвращает, призрака уже нет. Только фонарь над ее головой гаснет и вспыхивает снова.

Руби остается наедине с разъедающей скорбью. Часовая башня все так же рассекает город надвое. На тех, кто способен отпустить, и тех, кто все еще держит.

«Что, если, – думает про себя Руби, – я тоже... цепляюсь за прошлое?»

Она качает головой, вытряхивая непрошеные мысли, и тихо произносит в пустоту:

– С днем рождения. С днем рождения меня.

Глава 1. Чай, сахар и доброта

Неделю спустя

Руби

В одном из узких переулков района Блумсбери всегда меньше света, чем на соседних улицах, – возможно, экономия на муниципальных фонарях, а может, дурацкая планировка. Здесь прячутся тени, а прохожие ускоряют шаг, не задерживая взгляд на старом кирпичном фасаде с потемневшими швами.

Утром район превращается в полосу препятствий, где все пытается отвлечь Руби: из пекарни неподалеку тянется аромат свежеиспеченного хлеба, а кофейня заманивает посетителей запахом молотого кофе. Воздух дрожит от шума машин, шелеста газет и обрывков чужих разговоров.

В такие дни Руби безрадостно закрывает шторы. К обеду переулок захлебывается в суете: книжный магазин по соседству напоминает о себе бесконечным звоном колокольчика, а офисные сотрудники хаотично мигрируют между заведениями, создавая заторы на тротуарах. Витрины антикварного салона пустеют и вновь заполняются мелкими безделушками: вещи приходят и уходят, не дожидаясь ценника.

Вечером улица стихает, а нагретый солнцем асфальт начинает остывать. Лавки закрываются, и можно услышать, как гудит старый кондиционер. Надо подать заявку на ремонт, но у Руби всегда находятся дела поважнее.

Солнце уходит за крыши, и тени вновь заползают в переулок, где и располагается ничем не примечательный на первый взгляд офис Бюро. В него ведет деревянная дверь, на которой закреплена табличка: «Дефф & Ко. Режим работы: приходите, когда будем». У чугунной ручки – замочная скважина в форме глаза. В полумраке ее почти не видно, но те, кто знает, куда смотреть, никогда не промахиваются.

Для большинства – это юридическая контора среди сотен таких же, разбросанных по всему Лондону. Внутри посетителей встречают приемная с продавленным диваном, который давно пора бы списать, и стойка, где сидит миссис Черри, увлеченная вязанием даже летом.

Дальше по коридору несколько кабинетов и тесная кухня, на которой никогда не остывает чайник, а в стеклянной банке вместо печенья обычно лежат засохшие крошки. В глубине – пыльный архив со стеллажами до самого потолка. Все в этом офисе немного отстает от времени, но работает как часы – только часы эти всегда идут на пять минут назад, что всегда изрядно раздражает Руби.

Сейчас из приемной доносится рой голосов. Через минуту дверь кабинета распахивается, и в проеме появляется раскрасневшаяся Камилла. Белоснежная блузка помята и покрыта странными фиолетовыми пятнами, которые, судя по всему, она с усердием старалась отстирать.

Камилла затаскивает чемодан и царапает пластиковыми колесиками недавно отреставрированный порог. Руби недовольно постукивает по бумагам ручкой. С исчезновением ее отца Центральное бюро утратило свою значимость, поэтому Министерство подбрасывает им самую незавидную работенку: от поимки безобидного призрака, донимающего крохотную библиотеку, до инвентаризации в Главном штабе, вызывающей зевоту. Руби бесит не сам процесс, а то, что их заставляют пересчитывать хлам, пока стоящие дела пылятся без внимания. И эта смена не исключение.

Руби сидит в отцовском кресле не по размеру. При каждом повороте оно поскрипывает, напоминая о грузе ответственности, который она тащит в одиночку, и о том, что любая деталь, не справляющаяся с давлением, рано или поздно подлежит списанию и замене.

– Дай угадаю, все пошло не по плану? – Руби открывает папку с делом.

Словно не слыша, Камилла снимает с шеи медальон, который путается в длинных рыжих волосах, и с презрением кладет его на дубовый стол.

– Никогда больше. Слышишь? Никогда больше я не поеду с ним в командировку.

Она сбрасывает туфли и падает на велюровую кушетку, которую – как здесь шутят – украли у неприлично богатого психотерапевта. Руби считает ее верхом непрактичности: вычурные львиные лапы, избыточная громоздкость и совершенно неуместный пафос. Но пока вещь функционирует, она остается на месте.

Руби опускает экран ноутбука.

– Похоже, вы отлично провели время.

Камилла закидывает ноги, обклеенные пластырями, на чемодан, от которого исходит запах горького миндаля и серы – верный признак недавнего контакта с аномалией.

– Ха-ха. Ерничай. Посмотрела бы я на тебя, застрянь ты на месяц в американской глуши с комплектом одежды максимум на неделю! В Штабе нас совершенно точно недолюбливают. Логистика отвратительна!

Она тянется к утреннему выпуску «Аномалиста», который лежит на столе, но Руби накрывает газету стопкой папок. Министерство жестко контролирует распространение информации. Единственными верифицированными источниками правды остаются газеты, радио и официальные сайты, где следят, чтобы ни одна буква не выпала из утвержденной повестки.

– Сперва отчет, Кэм.

– Издеваешься? Да мы только приехали!

– У тебя долг в два месяца. – Руби сводит брови, принимая, как ей кажется, грозный вид. Дисциплина – это то единственное, что отделяет их от хаоса.

Камилла сбрасывает волосы с плеча и пытается играть невинную жертву обстоятельств.

– Месяц.

– Два, включая штрафной. Думаешь, я не в курсе твоей коррупционной схемы?

– Не понимаю, о чем ты. – Она хлопает ресницами, уклоняясь от ответа. – Я всего лишь покупаю миссис Черри пряжу, а взамен эта радушная леди помогает мне со скучной бумажной волокитой.

– С коррупционной схемой, – поправляет Руби.

– Да брось! Это называется бартер.

– Это называется должностной подлог и уход от ответственности. – Руби вздыхает, понимая, что спорить бесполезно.

– Как тут душно... – Камилла обмахивается ладонями, как веером.

Руби напускает фальшивой серьезности:

– Непохоже на тебя, Кэм. Дурное влияние Эша?

Камилла приоткрывает рот, но ее отвлекает серебристый медальон: он дребезжит, изливаясь холодным голубоватым светом. Через мгновенье на другом конце комнаты появляется Эш и лениво облокачивается на стеллаж. Старомодный костюм сидит отлично, а светлые волосы идеально уложены – впрочем, как и всегда.

– Леди, прошу вас, оставьте драму криминальной хронике.

Он лучезарно улыбается, демонстрируя ямочку на правой щеке – прием, который на Руби никогда не работает. А вот на Камиллу влияет особенным образом. Она подхватывает с пола туфлю и запускает ее в Эша. Туфля пролетает насквозь, разбивая его фигуру, как дымку, и ударяется о шкаф. На верхней полке опасливо покачивается хрустальный череп.

– Ай. – Эш разглаживает несуществующие складки на своем пиджаке и поправляет прическу. – С таким темпераментом, мисс О’Брайер, вы останетесь старой девой.

Камилла прикрывает веки и делает глубокий вдох, будто представляет себя на занятии по йоге. А затем говорит так, чтобы Эш ее точно услышал:

– Убийство – плохо. Это не решение проблем. Подбросить медальон в магазинчик комиксов? Утопить в матче? Нет, ты не такая жестокая. А как насчет... – Она резко распахивает глаза. – Приюта для кошек?

Эш притворно охает:

– Только не кошки! У меня аллергия!

– Нет у тебя ее, – вспыхивает Камилла. – Ты просто сноб!

Он разводит руками:

– А могла бы быть!

Руби ставит локоть на край стола и подпирает подбородок ладонью, наблюдая за уже привычной ссорой. Камилла, покрывшись багровыми пятнами от переизбытка чувств, угрожающе взмахивает руками, закатывает глаза, пыхтит и при любой возможности не упускает случая поддеть Эша. В ответ он напускает безразличие, но от Руби не утаить, как сквозь него просачивается тень легкой улыбки.

За десятилетия в одиночестве, проведенные внутри медальона, Эш ценит каждую минуту вовне – хоть сам в этом никогда не признается. Даже если это не высшее общество аристократов с накрахмаленными воротничками, а группка неудачников из старого офиса. Такого, где напротив подают паршивый кофе в бумажных стаканчиках, а вместо драпированных портьер и мраморных каминов – сквозняк из щелей и вентилятор с барахолки за пару фунтов, «тарахтящий, как омнибус^[2] на булыжной мостовой». Его слова.

Впрочем, это всего лишь догадки. Залезать в чужие головы, анализировать и раскладывать все по полочкам, как дела в картотеке, – работа отца. Руби же большую часть времени скорее притворяется, что разбирается в людях. А притворство никогда не было ее сильной стороной.

Когда атмосфера в кабинете накаляется, в Руби просыпается вредный ответственный взрослый. Она привлекает к себе внимание постукиванием тяжелой печатью Министерства странностей.

– Итак, что там произошло? – Руби пролистывает открытое досье. – В Гровроузе. Месяц на устранение проблемы? Вызов подмоги в последний момент? У руководства возникнут вопросы.

Камилла с прищуром смотрит на Эша:

– Я сразу же сказала, что нам нужна помощь. Напомни, что ты ответил?

Эш задумчиво водит указательным пальцем по губам:

– Что у тебя в зубах застрял лист салата?

– До этого! Хотя молчи. – Камилла обращается к Руби, пародируя Эша: – Он сказал, цитирую: «Ты драматизируешь, О’Брайер».

– Брось! Не говорил я таким лощеным голоском, – Эш оскорбленно поправляет воротник, – но да, облажался, признаю. А кто надел туфли на высоком каблуке и кого пришлось спасать от фиолетовой мерзости?

– Я бы надела обувь поудобнее, если бы кое-кто не убедил, что мы... – Камилла вновь входит в образ, изящно взмахнув кистями рук. – Справимся и сами.

– По крайней мере, я не строил глазки мертвецу, чье имя звучит как доска для оккультизма^[3].

Камилла возмущенно округляет рот:

– Будь он девушкой, ты бы первый бросился ее очаровывать. Ах да! Напомнить, что вместо помощи ты часами разгуливал по розарию?

– Прости. Не каждый день обретаешь телесность. – Эш застывает, картинно выпучив глаза. – Минуточку. Мисс О’Брайер только что назвала меня очаровательным? Конец света близок?

Руби с силой захлопывает папку, возвращая их в рабочее русло.

– Вы нашли узел аномалии?

– Два, – одновременно отвечают они и тут же зыркают друг на друга.

– О’Брайер обнаружила билборд.

– А сэр Эшкрофт – дуб.

Эш снимает воображаемую шляпу:

– Едва не угробив и себя, и весь город.

Руби пытается переварить информацию, а затем зажимает уши ладонями.

– Допустим, я этого не слышала. А раз не слышала, то и в отчетах мы это не укажем. Всем ясно? – Они активно кивают, и она показывает на огромный чемодан: – А там что? Помимо вещей «максимум на неделю».

Камилла пинает его голой пяткой, но тот настолько тяжелый, что даже не сдвигается.

– Проклятые вещицы из Африки. Нашли в казино и на всякий случай изъяли.

Эш прокашливается в кулак:

– Похитили.

– Одолжили до выяснения обстоятельств, – поправляет Камилла, стараясь придать грабежу легальный вид.

– И каков ущерб от аномалии? – вклинивается между ними Руби, представляя перед собой гору из отчетов, которые предстоит заполнить.

Она знает, что случаев массового пурпурного тумана известно всего два: Гровроуз и Ревенвуд. Подобные аномалии редки, и упаси боже наткнуться на еще одну такую. Они разрастаются незаметно, зацикливают сценарии, ломают время, создают реплики^[4] погибших людей и порождают существ, которых не захочется встретить даже в кошмаре.

Камилла увлеченно рассматривает облупившийся маникюр – явный признак, что она пытается уклониться от прямого доклада.

– Ущерб? – Она нехотя пожимает плечами. – Ну, то да се.

– Кэм, – строгим, не терпящим пререканий тоном одергивает ее Руби.

– Город выжат. Повезло, что наш сотрудник смог распознать угрозу и вовремя отправить письмо в Штаб. Хотя «вовремя» – это еще громко сказано. Американцы такие несобранные...

– Часовщик? – уточняет Руби

– Ага. – Камилла теребит рукав блузки. – Столько лет никто даже не догадывался, что аномалия вернулась. Если бы не случай, кто знает, сколько бы еще это продолжалось...

– Ресурсов не хватает, Кэм. Ты же понимаешь.

Камилла ерзает на кушетке, нарушая тишину кабинета шорохом велюра.

– Да-да. Я в курсе. Но не кажется ли вам, что все стало бы куда проще, если бы правда всплыла наружу? Об оживших суевериях, аномальных зонах, проклятиях и... – Она кивает в сторону стеллажа. – Надоедливых призраках.

Эш прикусывает щеку, словно не хочет сболтнуть лишнего, а Руби – в свойственной ей теперь манере – цитирует отца:

– Нельзя убедить людей в том, что они не способны увидеть. Огласка привела бы к хаосу.

Камилла рассеянно смотрит перед собой:

– А может, хаос – это то, что нам нужно? Чтобы система наконец сорвалась с ржавых петель.

Эш едва слышно вздыхает:

– Знаешь, что бывает в таком случае? Падает не только потолок, но и стены. Иногда – на головы тех, кто ни в чем не виноват.

– И вот они снова заговорили метафорами... – бурчит про себя Руби, и повисает неуютная пауза.

Офисный вентилятор скрипит, разбавляя неловкость. Камилла отворачивается, задумчиво изучая узор на ковре, а Руби мысленно возвращается к свежей статье: «Эффект слепой зоны: почему человеческое сознание не выдержит правды». Автор утверждает, что мир держится не на порядке, а на неведении. Большинство людей слепы, и именно это делает их жизнь устойчивой.

Экономика, политика и общественный порядок держатся на вере в то, что реальность стабильна. Стоит сказать правду вслух, и возникнет то, что в статье назвали «эффектом неосознаваемого хаоса»: когда человек понимает, что угроза есть, но не в силах ее разглядеть.

Такое знание не успокаивает – оно разъедает. Общество одолеет паника. Люди будут бороться с тем, что для них незримо, – как с ветряными мельницами. Только «мельницы» действительно существуют. Именно в этом, вспоминает Руби, и заключался главный вывод статьи: нельзя объяснить то, что человек не способен понять.

Ее пальцы сжимаются в кулак. Мысль Камиллы кажется наивной, но совершенно понятной. У каждого свое желание порядка. Однако порядок для людей и порядок для девиантов – две совершенно разные конструкции.

Камилла моргает, будто отойдя ото сна, и тихо произносит:

– Иногда я думаю: может, я просто устала.

Руби обменивается взглядом с Эшем, но не успевает ответить. Дверь кабинета распахивается, с грохотом ударяясь о стену, – ограничитель пора менять. Гипсовый Давид угрожающе кренится на полке. На пороге появляется Астрид. Ее ярко-синие дреды собраны в высокое гнездо на макушке. В них торчат карандаши, упаковка от мятной жвачки и, кажется, канцелярский нож.

– Есть обращение. В галерее Тейт разрастается аномальный фон. Охрана сообщает о проблемах с системой кондиционирования.

Руби мгновенно переключается. Личная философия уходит на второй план, когда появляется задача.

– Кто источник?

Астрид листает данные на планшете, блики экрана отражаются в ее очках:

– Запрос пришел от патруля. От нас – первичная верификация и оценка по ШИАД^[5]. Надо выезжать.

Камилла обувается, возвращаясь в рабочий режим.

– Маскировка?

Астрид отвечает, не отрываясь от экрана:

– Контроль микроклимата. Я уже распечатала наклейки. И... – Она улыбается, оголяя брекеты с цветными резинками. – Милое фото, Бонбон.

Камилла замирает.

– О чем это ты?

Руби машет Астрид, чтобы та замолчала, но Камилла уже вытаскивает свежий выпуск газеты из-под стопки папок и таращится на него, приоткрыв рот. Астрид достает смартфон.

– Твою ж мать! – вскрикивает Камилла. – Мы на первой полосе! Погодите-ка...

Она присматривается, приближая страницу почти к носу, и по кабинету разносится вопль:

– У меня в зубах долбаный салат!

Астрид поднимает смартфон, и вспышка света съедает кабинет. Разворачивается потасовка. Так начинается самый обычный рабочий день в Бюро ненормальных дел.

Клод

Фамилия «Эшкрофт» никогда не казалась Клоду старинным холстом, покрытым благородным налетом веков. Она не украшала свитки с родословными герцогов и баронетов. Скорее он видел в ней свежий слой липкого лака, который нанесли в спешке, чтобы скрыть грубый набросок неприглядного прошлого.

Его дед был человеком деловой хватки и необъятных амбиций, который сменил прежнюю фамилию, после того как разбогател на текстиле. Дед хотел, чтобы имя звучало достойно; чтобы на балу не переспрашивали дважды; чтобы оно не резало слух аристократии; чтобы на конвертах и визитках оно смотрелось уместно. Так и появился новый род Эшкрофт.

Позже отец Клода, сэр Годфри, добавил к этой картине финальный штрих: оформил пожалование герба – ветви ясеня на молочном фоне. Весьма недурная композиция, если не присматриваться. Но Клод с юных лет подмечал изъян: в закатном свете ткань гобелена менялась, а дерево увядало на глазах, словно истина пыталась проступить сквозь зыбкую выдумку.

Однако даже после смены фамилии в аристократических кругах на семейство все равно посматривали свысока. «Новодельные, пусть и портной у них с Сэвил-роу», – шептались за спиной. Поэтому Клод с детства понимал: он должен соответствовать. Должен быть более Эшкрофтом, чем сам король – Георгом. Должен быть настоящим, а не поддельным – элегантным, выдержанным, благородным. Обязан доказать, что их род достоин уважения, даже если герб появился на стене не по праву рождения.

После того как два старших брата пали на фронтах Первой мировой, оставшись в памяти лишь застывшими фигурами в траурных рамах, сэр Годфри обзавелся молодой супругой – Клариссой. Тогда и появился на свет Клод, став последним преемником угасающего рода. Он рос в просторном особняке на окраине Лондона, с ранних лет чувствуя, что этот дом принадлежит теням прошлого гораздо больше, чем ему самому.

Увы, над их родом навис злой рок. Мать Клода перенесла тяжелую хворь, едва не отойдя на тот свет, и с той поры жизнь в ней начала выцветать. Каждое новое зачатие становилось трагедией, размывая ее рассудок, как вода размывает акварель.

Клод замечал, как она замыкалась в себе и подолгу не выходила из спальни. В такие темные дни в доме становилось так тихо, что было слышно, как скрипят половицы в соседнем крыле. В конце концов болезнь привела ее в психиатрическую лечебницу – место, о котором в семье предпочитали не распространяться, где она и закончила свои дни. Клоду было одиннадцать.

Смерть сыновей и жены надломила отца Клода. Он начал пить и терять хватку: его рука, когда-то уверенно державшая поводья семейного дела, дрожала, сжимая стакан с виски. Экономический кризис ворвался в особняк холодным сквозняком, выдувая последние остатки благополучия. Банк, хранивший их сбережения, прогорел, и положение семьи стало катастрофическим.

Попытки отца отыграться за карточным столом напоминали Клоду работу неумелого реставратора: он стремился залатать дыру в холсте, но лишь делал разрыв шире. Вещи исчезали одна за другой, будто детали натюрморта, которые стирали ластиком: сперва подлинники картин и коллекционные тома, потом мебель, затем – прислуга. От прежней роскоши остались стены, вязкая тишина, подпорченная репутация и гобелен с гербом, который выглядел как горькая карикатура на родовое достоинство. В этой шаткой, гнетущей реальности, среди пустеющих залов, и проходила юность Клода.

Став старше, он часто возвращался мыслями к матери. В его памяти ее образ был написан в технике нежной пастели: мягкие руки, скользящие по его волосам у пруда; хрупкий взгляд, в котором не было ожесточенности, а лишь усталая ласка. Клод тосковал по ее соловьиному голосу, который наполнял сад по утрам, когда дом еще нехотя пробуждается, кутаясь в утренний туман. И вместе с теми драгоценными осколками прошлого неизменно поднимался густой, осязаемый запах мастерской: аромат бумаги, терпкого угля и свежей масляной краски.

Мать любила рисовать – столько, сколько Клод себя помнил. Но после вынужденного замужества страстное увлечение выродилось в лишенный притязаний девичий досуг – занятие, которое сдержанный отец скорее терпел, чем одобрял. И если она плакала – в надежде, что ее никто не слышит, – Клод догадывался: это были слезы по безмятежному детству в отчем доме, по рисованию на веранде и по будущему, которое увядало так же неотвратимо, как камелии в заброшенной оранжерее.

Но если мать была ласковым поцелуем в прогретую солнцем макушку, то отец – тяжелой рукой на плече, пригвождающей к земле. Он неустанно повторял: «Будь безупречен – и этого достаточно». В такие мгновения, наперекор укладу, мать уводила Клода в тень, прикладывала прохладную ладонь к ссадине на его персиковой щеке и шептала: «Будь счастлив, мой мальчик. Этого достаточно».

Где-то в зазоре между «будь безупречен» и «будь счастлив» возникло его убежище – живопись. Клод впитывал любовь к искусству с младенчества. Он не выдумывал, не творил свое, а копировал. Филигранно. Одержимо. Точно. Сначала ради забавы, затем – ради выживания. Подростком он повторял старинные полотна, и вскоре его дар приметили нужные, пусть и весьма сомнительные, люди. И Клод не чувствовал вины. Для него это стало надежным подспорьем, хотя все еще недостаточным, чтобы вернуть утраченное положение.

В двадцать один год все, что он строил, поглотило пламя. Клод не знал, был ли виноват отец, опрокинувший лампу, или это была месть кредиторов. Особняк выгорел дотла, превратившись в груду пепла и обугленных балок. Много лет спустя, уже будучи частью Бюро, Клод узнал, что медальон-артефакт с его портретом всплыл в одном из музеев. На обратной стороне расцвела камелия: лепестки уложены так, будто мастер – штрих за штрихом – пытался приручить хаос штихелем^[6]. А внутри – гравюра: «Зимний цветок для летнего мальчика». С тех пор Клод часто смотрел на свои руки в перчатках и думал о том, что город навсегда запомнил его как обманщика, погибшего в огне со своими подделками.

Мир давно изменился, а Клод остается прежним – застрял меж двух миров в обличье призрака. В Бюро его зовут Эш. Он носит костюмы и галстуки, блюдет манеры и старается держать спину прямо. Но страх огня и ощущение поддельности – не только в картинах, но и в нем самом – не отпускает его и по сей день...

Иногда, когда в Бюро становится тихо, Клоду кажется, что память – это полотно, на котором слишком много ретуши. Он чувствует себя собранным из фрагментов, как сложная мозаика, старательно подогнанная под рамку. Так, он помнит вкус яблок из сада в особняке, но не их цвет. Помнит голос матери, хотя порой тот звучит так странно, будто его наложили поверх другой записи.

– Земля вызывает Эша, – жужжит над ухом назойливый голос Астрид. – Прием-прием.

Клод промаргивается и отрывает взгляд от окна фургона, где луна-полумесяц то возникает, то вновь тонет в облаках, словно раздумывая, стоит ли вообще участвовать в происходящем. Ветер с Темзы приносит прохладный воздух; редкий гудок речного катера вмешивается в монотонное пиликанье приборов, а под оранжевыми фонарями поблескивает еще влажный после дождя асфальт.

– Прости, задумался.

– Дай угадаю, если я попрошу тебя повторить, что я сказала...

– Ты сказала, – перебивает ее Клод, – Эш, прекрати любоваться своим ослепительным отражением в стекле. – Затем он очаровательно улыбается и добавляет: – С прискорбием подчиняюсь твоей просьбе.

С водительского сиденья в него летит смятая бумажка, и, не будь Клод прозрачен, она наверняка угодила бы ему в лоб. Астрид фыркает, сует стилус обратно в дреды и тут же тараторит:

– Заходим через сервисную зону, а оттуда – в сторону северного крыла. Охрану уточняю. На первом уровне один или два. Круг – примерно каждые пятнадцать минут.

Клод с внимательным видом кивает, как на премьере самой переоцененной оперетты своего времени:

– Увлекательно, продолжай.

Он выводит на стекле невидимое слово «скука» и вновь возвращает взгляд на засыпающую улицу, ища более увлекательный сюжет.

Фургон Бюро прячется в тени широколиственных платанов неподалеку от служебного въезда галереи Тейт. На борту – свежие наклейки фирмы по контролю микроклимата, на крыше – спутанные гроздья антенн. Изнутри тянет остывшим кофе из термоса и мятной жвачкой.

Ожидание действует на нервы.

Руби с силой оттягивает резинку на запястье и отпускает. Щелчок звучит резко, почти неприлично, как удар пастушьего кнута. В его эпоху дамы выражали недовольство куда поэтичнее. Не проще ли упасть в обморок?

Камилла гасит дальний свет и нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, разглядывая полупустую улицу Аттербери. Волосы стянуты в длинный рыжий хвост, продетый сквозь кепку. В приоткрытое окно врывается колючий осенний ветер, принося запах прелой листвы и мокрого камня. В такие минуты Клод с радостью подмечает, что не чувствует ни холода, ни жары.

Кондиционер не работает уже неделю, как и окно, которое застревает на середине. Однако никто из команды так и не удосужился отогнать фургон в ремонт. Все терпеливо ждут, пока «мамочка» Руби разберется – так же основательно, как когда-то это делал ее отец.

Сама Руби сидит на пассажирском кресле с планшетом на коленях и пледом на плечах. Она сосредоточенно сверяет две пары часов на запястьях – электронные и механические. В аномалиях легко затеряться. И не только в пространстве, но и во времени.

За перегородкой скрывается сердце фургона: узкий столик, три монитора, стойка с приборами и беспорядочная груда вещей, не разобранных с прошлых вылазок. Астрид поджимает одну ногу под себя и с осторожностью покачивается на складном стуле. Рядом, подсвечивая аппаратуру холодным, почти больничным светом, сидит Клод – полупрозрачный, как отпечаток на стекле.

– Что по показателям? – включается в работу Руби.

Астрид стучит по клавиатуре, выводя на центральный монитор план здания.

– По ШИАД: умеренный уровень. Перехватила датчики. Во всей галерее температура понижена, но в одном из залов особенно. Пересылаю координаты.

Клод чувствует знакомое предвкушение, которое привык прятать, как постыдный секрет. Наконец он вновь ощутит себя живым, вдохнув полной грудью воздух.

Камилла присвистывает:

– Умеренный? Миленько. А так и не скажешь... – Она вытирает пот с виска тыльной стороной ладони.

– В эфире помехи. – Астрид не отрывается от мониторов, делая вдох лекарства через ингалятор. – Это уже тянет на балл. И раз мы улавливаем отклонения снаружи, то размер аномалии явно больше сорока футов. А это уже плюс два балла. Точнее посчитаю, когда вы окажетесь на объекте.

Руби проверяет фонарик^[7], и на миг салон окрашивается в розовый.

– Рации готовы?

– Уже настроила. – Астрид вытаскивает из корзинки компактные кирпичики с гарнитурой и раздает команде.

– Так, – продолжает она инструктаж. – Все по нашей схеме. Заглохнем в ноль...

– ...Возвращаемся в фургон, – добивает Камилла, теребя кончик хвоста.

Астрид разворачивает экран к ней и Руби:

– Подшаманю с допуском. Главное, не смотрите в камеры, и все будет хорошо.

За время работы в Бюро Клод привык к странному языку коллег – к оборотам, которые поначалу вынуждали его переспрашивать, уточнять и делать мысленные пометки. Теперь же он воспринимает их частью нового лексикона: пытается неловко и невпопад использовать их, чем неизменно вызывает смешки. Впрочем, он предпочитает верить, что Астрид, при всей своей сумасбродности, не собирается в действительности прибегать к шаманским практикам сомнительного толка.

– Принято. – Руби закрепляет рацию на поясе, прячет провод под ворот, а микрофон с тангентой^[8] цепляет за воротник и зажимает кнопку передачи: – База, прием.

– Слышу чисто, – откликается Астрид. – Кэм?

– На связи. Прием.

– Отлично. – Руби натягивает кепку, подхватывает с пола рюкзак и открывает дверь. – Выходим. Постарайтесь не привлекать внимание. И помните, – она оборачивается и заглядывает в салон, – героям – спасение мира, а нам?

– Работа! – хором отвечает команда.

На мониторах вспыхивает тревога, и Астрид едва не падает со стула.

– Ребят... – Она сглатывает и торопливо щелкает по клавиатуре. – Не хочу вас подгонять, но температура в залах падает слишком быстро.

Камилла

Камилла всегда знала: жизнь – это правильно подобранный образ. Она родилась в Инвернессе, среди суровых шотландских пейзажей: тяжелое свинцовое небо, ковры из фиолетового вереска и туман, который обволакивал горы, словно полупрозрачный занавес перед началом великой драмы. Там, в тени высокогорья, она впервые научилась менять лица. Это был их с отцом секрет, их личная гримерка, о которой не знали ни братья, ни сестры, ни даже мать.

Отец был единственным, кто ее понимал. После его смерти Камилле пришлось рано повзрослеть. Пока ее сверстницы репетировали монологи в школьном театре, она играла роль главы семьи: была опорой каждый раз, когда их дом погружался в хаос после очередной выходки матери.

Когда они уезжали из Инвернесса, всем казалось, что горе останется позади – заплутает в горах и больше никогда не найдет дорогу обратно. Но оно забралось к ним в машину и проехало тысячу миль до Уиттершема, не давая вздохнуть. Горе стало их вечным багажом, который нельзя было забыть на обочине. Камилла несла его в себе, бережно укрывая слоем наивной надежды на то, что однажды все изменится.

С детства, как и любой ребенок, она грезила будущим, в котором ее мать была точно такой же мамой, как и любая другая. Но раз за разом реальность врезалась в их дом, как фура на огромной скорости, и жизнь приходилось отстраивать заново. Перемены – то, чего ждал каждый в семье. Перемены – то, чего каждый научился бояться. Этот парадокс до сих пор сбивает Камиллу с толку, заставляя искать подвох там, где его, возможно, и нет.

Повзрослев, она втайне грезила о свете софитов и настоящих подмостках, но реальность привела ее в Бюро. Здесь платили стабильно, и Камилла с легкостью играла примерную сотрудницу, но внутри нее все еще жил тихий, изматывающий страх: а что, если этот затянувшийся антракт и есть ее настоящая жизнь?

По сей день Камилла чувствует себя случайным предметом реквизита, который по ошибке занесли не на то представление. И очередное действо разворачивается прямо сейчас, в промозглых сумерках Лондона, где вместо театрального грима на лица ложатся тени от городских фонарей.

Улица Аттербери пуста. Она тонет в полутьме, а от Темзы веет прохладой, илом и водорослями. В кронах деревьев шуршит ветер. Неподалеку бухтит кондиционер. Над служебным входом мигает старая желтая лампочка, а с дороги долетают шум редких автобусов и отголоски сирены. Воздух вокруг пахнет сыростью, свежескошенной травой и озоном – так ощущается ее родная Шотландия после затяжного ливня.

Не доходя до двери, Камилла останавливает Руби, схватив ее за локоть:

– Дальше попадаем под камеру.

Руби опускает тяжелую сумку с оборудованием на асфальт. Камилла присаживается рядом, открывает замок и смотрит внутрь. Теперь каждый прибор нужно «переодеть» во что-то более будничное.

Так, модифицированный пирометр превращается в рожковые и накидные ключи, гравиметрический детектор искажений – в набор отверток, скрутка проводов – в резонансный демпфер, а портативный лидар для сканирования пространственных искажений становится мало отличимым от лазерной рулетки.

– Твоя очередь. – Камилла поднимается, чувствуя в руках жжение. Скоро оно станет навязчивым и перекинется на лицо, разукрашивая его красными пятнами. Таков неизбежный гонорар за смену образа.

Руби встает напротив. Камилла кладет ладони ей на плечи, сосредоточиваясь на образе. Важно не переборщить: чем меньше нюансов приходится удерживать в ментальной гримерке, тем дольше живет иллюзия. Камилла выстраивает ее в уме слой за слоем.

Сперва появляется сеть мимических морщин в уголках глаз. Затем проступает пигментация на щеках – верный признак того, что эта женщина проводит на солнце гораздо больше времени, чем офисный клерк. Челюсть обретает волевой изгиб, а нос слегка искривляется.

Следом руки. Эта незначительная деталь однажды чуть не выдала их. Камилла переворачивает ладони Руби вверх и представляет, как кожа на них грубеет. На пальцах проступают мозоли, а под ногтями темнеют следы от мазута.

С голосом сложнее. Связки маскировке не поддаются, так что Руби предстоит отыгрывать партию самостоятельно: снизить тон, имитируя привычку перекрикивать шум стройки.

– Эша бы удар хватил от одного взгляда на эти заусенцы, – Руби с усмешкой разглядывает новый маникюр.

Камилла фыркает, слишком живо представляя лицо их штатного эстета.

– Если спросят, почему опоздали, скажем, что машина заглохла и пришлось лезть под капот. – Закончив маскировку, она вытирает испарину со лба. – И спасибо за синяки под глазами, ты облегчила мне работу. Кстати, когда ты в последний раз спала в кровати, а не в кабинете отца?

– На мне куча бумажной волокиты, – отрезает Руби.

– Ее было бы меньше, найми мы еще одного сотрудника. – Камилла отходит на шаг и маскирует медальон с Эшем под рабочий бейджик.

– Много болтаем. – Руби подхватывает сумку и направляется к двери с табличкой «Только для персонала». – Пошли, пока аномалия не разрослась до масштабов «упс, как оно так вышло».

Камилла следует за ней, закатив глаза.

– «Упс, как оно так вышло»? Да было всего раз.

– Или два, – подтрунивает Руби.

Камилла на ходу подправляет свой облик, стараясь не отставать.

– Не моя вина, что Эш засмотрелся на свое отражение. Я была занята делом! – Она небрежно откидывает хвост с плеча. – И не я разлила острую лапшу на панель в фургоне, когда нужно было следить за показателями.

– «Дело» – это так ты называешь маникюр рядом с узлом аномалии?

– Стратегическое подпиливание ногтей и точечное устранение заусенцев, прошу заметить! Я просто ждала, пока Эш принесет кейс с резонатором.

– Тот самый, который вы с ним забыли в фургоне?

Камилла поднимает руки вверх.

– Виновна!

– С таким подходом нам никогда не опередить остальные Бюро.

– Знаешь, – Камилла обгоняет ее, разворачиваясь к ней лицом. – Иногда цифры – это просто цифры.

– Иногда премия – это просто премия, – парирует Руби.

– Ай! – Камилла прикладывает ладонь к сердцу, изображая смертельное ранение. – Это было больно.

Руби мнется, пожевывая щеку. Камилла драматично выдыхает, давая ей зеленый свет:

– Что? Говори уже.

– Да нет, ничего.

– Руби-Роуз Дефф!

Она нехотя отвечает, растягивая слова:

– Ты стала рассеянной, Кэм. Это из-за...

Камилла сильнее сжимает ручку сумки, и в этот миг густая тень улицы накрывает ее с головой.

– Мать названивает целыми днями. Я выслала ей последние накопления, но ей все мало. Для нее каждая годовщина – это лишний повод устроить сцену. Спасибо, что не рассказала остальным про... Ты поняла. Когда она заявилась в прошлый раз прямо под окна Бюро, было...

– Было неловко. – Руби мягко улыбается. – Но не настолько, чтобы ты из-за этого переживала. А миссис Черри не выдаст тебя команде, даже если они будут шантажировать ее пряжей или – о боже! – заставят распустить готовый свитер. Она не сдастся.

Камилла смеется.

– Спасибо. И тебе, и ей. Кстати, я слышала, – она наклоняется и заговорщицки шепчет, хотя на улице и так ни души, – что миссис Черри однажды остановила грабителя спицами. Бедняга перепутал наше Бюро с обменником на соседней улице и очень сильно об этом пожалел.

Руби косится на нее с недоверием.

– Неужели? Мне рассказывали, как она обмотала его пряжей и непринужденно попивала чай до приезда полиции.

– Похоже на вымысел.

– Согласна. Но предпочитаю не отвлекать ее от вязания. Целее буду.

– О да. – Камилла чувствует, как тревога отступает, и поднимает взгляд к небу, затянутому тяжелыми тучами.

До полуночи остаются считаные минуты, и воздух вокруг начинает сгущаться. Она знает: спешить нет смысла. Днем и до глубокой ночи аномалии ведут себя как робкие дебютанты: они слабо активны, прячут свои изломы и трещины. Но стоит стрелкам сойтись на полуночи – и все сокрытое в тени валится на город, как содержимое переполненного шкафа с костюмами.

Обыватели, попавшие в опасную зону, часто даже не догадываются, что за сюжет разворачивается у них под носом. Свою внезапную головную боль они послушно списывают на давление, а пропажу вещей – на обычную забывчивость. Они и не подозревают, что за их мигренью стоит призрак вредной соседки, а ключи прячет разгневанная балерина, запечатанная в антикварной шкатулке еще век назад. Для них это – досадные мелочи, для Камиллы и ее команды – работа.

Бывает так, что простые жители становятся свидетелями незримых явлений. И чем травматичнее пережитый опыт, тем серьезнее последствия. И несмотря на ущерб, задача сотрудников – его минимизировать, чтобы обыватели продолжали верить в скучный, но безопасный мир.

Заметив, что камера направлена прямо на них, Камилла легким рывком дергает Руби за комбинезон. И они наклоняют головы, чтобы спрятать лица.

Оптика не верит в иллюзии. Она игнорирует наложенные слои маскировки так же легко, как не замечает плывущий в воздухе розовый туман или блуждающих призраков. Для камеры не существует аномалий – только свет, падающий на матрицу, и две фигуры, которые объектив выхватывает из тени с пугающей четкостью.

Они останавливаются под козырьком, натянув на глаза кепки. Камилла бегло смотрит в сторону таблички «Посторонним вход воспрещен» и прочищает горло:

– Ладно, театр начинается с вешалки, а наше шоу – с маленького обмана. Готова?

Руби зажимает кнопку звонка. Домофон пиликает. Возникает непреодолимое желание убежать, от которого по спине – вдоль позвоночника и к шее – ползут мурашки, тот самый знакомый мандраж перед школьным спектаклем. «Каждый выход на дело – как вечер премьеры», – однажды сорвалось у нее с языка, и эта ночь не станет исключением.

Камилла расправляет плечи, вживаясь в роль. Стоит представить, что за ней следит полный зал зрителей, – и волнение тут же уходит за кулисы. Туда, где она когда-то проводила бесконечные дни в качестве гримера: в одиночестве и с полным ощущением собственной никчемности.

Динамик трещит, и через него прорывается огрубевший голос мужчины:

– Служебный вход. Кто вы?

– Доброй ночи. Подрядчики по микроклимату. Прибыли по заявке на ночную проверку.

– Опаздываете. Сколько вас?

– Двое.

Охранник замолкает. Внутри – в области груди – нарастает тревога, но стоит услышать короткое «Проходите», как дышать становится легче, словно в душном зале включили кондиционер.

Замок щелкает – и металлическая дверь на магнитах открывается. Руби наваливается на нее. Камилла протискивается вперед и шепчет:

– Держись рядом.

В их спектакле есть одно неочевидное ограничение: маскировка – это не статичная декорация. Стоит Руби отойти дальше десяти футов, и она выпадет из зоны действия. Тогда весь труд мгновенно превратится в тыкву, а их, непутевых Золушек, под конвоем выведут прямиком в участок.

Камилла облизывает пересохшие губы и проходит по коридору, ориентируясь на шум радиоприемника. Над головой гудит система вентиляции. Слева появляется будка поста, где за стеклом расположились мониторы с камерами. Рядом – рамка металлодетектора с разметкой на полу, а на стене висит ряд ярко-синих жилетов с нашивкой «Персонал».

За стеклом сидит полноватый лысый мужчина. Он лениво листает автомобильный журнал, слюнявя подушечки пальцев. Когда Камилла и Руби появляются перед ним, он одаривает их скучающим взглядом поверх крупных очков и вновь возвращается к чтению.

У рамки их ожидает его напарница: поджарая мулатка с волосами, стянутыми в тугой пучок, и выправкой, будто ее только вчера выперли из армии. На запястье висит браслет из разноцветных бусин, который выглядит на ней как яркая вспышка в темном зале.

Камилла кладет сумку на столик для досмотра, стараясь, чтобы ее движения выглядели естественно-небрежными. Она протягивает удостоверения через окошко и произносит главную реплику:

– Говорят, у вас тут температура упала.

– Со вчерашнего дня сбои, – женщина отвечает с легким мексиканским акцентом и ухмыляется. – Задница этого baboso^[9] уже к стулу примерзла.

Охранник хрипловато смеется:

– Мне за это платят, а тебе за болтовню – нет.

– Язык бы тебе отрезать, baboso, да не хочется попасть под радары миграционной службы.

Он пододвигается к столу – колесики стула противно скрежещут по полу, как плохо смазанная театральная фурка.

– Вижу заявку, – приглушенно доносится из-за монитора. – Фамилии?

Руби называет поддельные данные – четко, по сценарию. Охранник вбивает их в программу, вздернув брови.

– Мой племянник – ваш ровесник, но вместо честного труда предпочитает свесить ноги с шеи сестры и, прости господи, искать себя. Поколение лентяев и тунеядцев. А вы молодцы. Не боитесь испортить маникюр.

Камилла поворачивается к Руби, картинно демонстрируя ей огрубевшие рабочие ноготки. Руби едва сдерживает улыбку.

– Не завидую я вам, дамы. – Охранник протягивает пропуска с удостоверениями. – У нас и с электричеством перебои. Надеюсь, вы не боитесь темноты.

Он шмыгает носом, плотнее закутываясь в плед, и снова утыкается в журнал.

– Нет, сэр. А вы... увлекаетесь машинами?

– Ага. Выбираю внучке что поприличнее.

Камилла бросает взгляд на разворот журнала. Старая «Корона». Надежная рабочая лошадка, если вовремя менять масло и не убить коробку передач. Она помнит звук довольного движка. Отец научил ее слушать железо так же внимательно, как она сейчас слушает звуки холла.

В этот момент женщина-охранник сухо прокашливается, привлекая внимание. Она забирает сумку и начинает внимательно перебирать «инструменты». Камилла мгновенно считывает смену темпа: забирает документы, но, будто невзначай, оставляет на стойке связку ключей и только после этого отходит за линию разметки.

– Все нормально, мэм?

– Да. – Женщина заканчивает осмотр, заводит большие пальцы за ремень брюк – туда, где висит электрошокер, – и кивает на рамку: – По одной, пожалуйста.

Руби проходит первая.

– Хорошо. Встаньте вон там, – женщина указывает на голубую метку в конце помещения.

Невидимая нить между ними натягивается до предела, и маска слабеет: в ней появляются мелкие дефекты, как на старой кинопленке в проекторе. Дыхание учащается. По пояснице скатывается ледяная капля пота.

Если ничего не предпринять – начнется паника. Их повезут в отделение полиции, где они проведут час-другой в ожидании адвоката-девианта, которого пришлют из Штаба. Воспоминания о случившемся подчистят, но на следующее утро миссис Черри обнаружит в почтовом ящике бумажку со штрафом и будет сетовать на их беспечность весь оставшийся день.

В последний раз, когда их Бюро так знатно облажалось, всех членов команды чуть не уволили разом. А все началось с прожорливой чайки, банановой кожуры и толпы китайских туристов... Но то – совсем другая история, о которой в стенах офиса лучше помалкивать.

Камилла интуитивно подходит, пытаясь подобраться к Руби. Женщина-охранник тут же вскидывает ладонь – как строгий режиссер, прерывающий репетицию:

– Погодите. Проходим по очереди.

– Да, простите, я... – Камилла делает еще пару шагов к стойке, сокращая разрыв до безопасного минимума. – Забыла ключи. Потеряю – придется вызывать мастера, а эту малышку уже не выпускают.

«А еще документы на нее остались в мамином доме, – добавляет она уже про себя. – И возвращаться туда я не планирую».

Внутри стеклянного куба охранник отрывается от журнала. Взгляд цепляется за логотип на брелоке.

– Это «Сааб»? Был у меня такой лет эдак тридцать назад.

– Да, девяносто второго года. – Камилла старается говорить небрежно, хотя внутри вся дрожит от напряжения.

Его взгляд загорается интересом:

– Редкая теперь птичка.

Камилла чуть улыбается.

– Да, но и детали добыть все сложнее.

– Понимаю, – кивает он. – Такой нужна забота, а не ямы и спешка. Вы уж берегите ее.

– Постараюсь. – Камилла поджимает губы и убирает связку ключей в карман как ни в чем не бывало.

– Проходите, – велит женщина, чуть раздраженно покачивая головой. Вид у нее такой, будто она хочет сказать вслух: «Ох уж эти любители металлолома».

Сердце отбивает дробь. На шее – холодный металл медальона, замаскированный под бейдж. Камилла проходит через проем, и рамка не реагирует.

– Ладно. Инструменты забирайте и держитесь маршрута. Понадобится помощь – свяжитесь с нами через охрану.

– Принято, – отвечает Руби, подхватывая сумку.

Они двигаются дальше по служебному коридору, минуя технические помещения. И когда отдаляются достаточно далеко, чтобы их не услышали, Руби наклоняется к Камилле:

– Эй, ты как?

– Бывало и хуже. – Она потирает предплечья, пытаясь согреться. – Чувствуешь?

– Да. Мы рядом.

Чем ближе к узлу аномалии, тем сильнее падает температура. Это не просто мороз, а ледяное покалывание в кончиках пальцев, от которого волоски на шее встают дыбом. У Камиллы пульс частит, как двигатель с перебоями в зажигании. Она старается дышать ровнее, считая про себя до десяти и обратно, но тревога не отступает.

Руби же, напротив, бодро идет впереди – собранная, как отлаженный механизм, полностью поглощенная задачей. Ее уверенность передается Камилле, словно импульс по проводам, но этого заряда хватает ненадолго. Подступающий страх снова дышит в затылок, нашептывая жуткие сценарии, которые способны разыграться в этих стенах. А случиться может всякое...

Каждый сотрудник-девиант знает три важных правила: слышишь шепот – не поворачивайся к нему спиной; взлетел уровень опасности – покинь опасную зону и доложи об инциденте на «Линию 13.0»; когда пространство меняет архитектуру и разрушается – беги, ты стоишь на пороге провала в Изнанку.

Камилла впитывала эту жизнь с тех пор, как у нее проявились способности. Другим детям – тем, что росли в атмосфере нормальности, – рассказывали страшилки о монстрах под кроватью и про чудовищ из шкафа, а в семьях девиантов пугали вещами куда опаснее.

Нет такого месяца, чтобы на первой полосе еженедельного выпуска «Аномалиста» не напечатали жутковатые подробности о потерявшихся в аномальном лесу сотрудниках, чьи тела позднее находят в нескольких милях от происшествия, словно они проскользнули в кротовую нору. Остается лишь надеяться, что в тот момент они все уже умерли.

Бывает, безобидный выезд заканчивается трагедией. Так, в прошлом году сотрудница Ист-Эндовского Бюро – одного из трех в Лондоне – пропала, оставив от себя лишь клок синего шарфа в телефонной будке. Очевидцы сообщили, что видели бегущую по мосту девушку. Джим, надоедливый призрак, уверял, что не заметил ничего подозрительного. И в этом вся его суть – оставаться незаметным и не замечать ничего вокруг.

Подобные Джиму – это лишь отпечатки былых личностей. Как косметичка, из которой растерялись почти все баночки, тюбики и палетки: накраситься можно, но полноценный макияж из такого набора уже не сделаешь. Эш отличается от них, а поэтому раздражает только сильнее.

В завещании отец Руби написал (а умирать он не собирался), что медальон с Клодом Надоедливым выскочкой Эшкрофтом торжественно и со всеми почестями (на самом деле нет) вручается ошарашенной этим заявлением мисс О’Брайер. И с того дня она искренне верит, что ее прокляли. Иначе как объяснить, что их Бюро снова влипло в очередную неприятность?

Перед носом вырастает дверь с табличкой «Галерея». Камилла и Руби обмениваются молчаливыми взглядами и одновременно толкают ее. Руби щелкает фонариком, делает шаг в неизвестность. Мягкий розовый свет скользит по стенам, прогоняя тьму, и по галерее эхом разносится женский смех.

Камилла медленно, будто в затянутом кадре, поворачивается к Руби и твердо, со всей решимостью, заявляет:

– Хочу уволиться. Прямо сейчас.

Руби

Центральный вестибюль галереи Тейт служит ядром, от которого расходятся пути к разным выставкам. Ступени витиеватой лестницы, колоннада и стеклянный купол густо оплетены розовой паутиной – это нити, обнаженный каркас реальности, которая проступила наружу.

Мир соткан из них. Они туго натянуты между слоями: с лицевой стороны – привычная жизнь с городами, графиками и утренним кофе, а с изнаночной – вечная тьма. Руби знает теорию назубок: Изнанка – это не другое измерение, а дефектная копия нашего мира. Пространство, где время и законы физики искажены, напоминая проржавевшую консервную банку.

Задача сотрудников Бюро – не допустить катастрофы. Когда нити между слоями истончаются, возникает разрыв – сквозная брешь в ткани мира. Сейчас, когда рука с фонариком рыщет по углам галереи, Руби испытывает облегчение, что перед ней всего лишь следствие такого разрыва – аномалия.

В настоящую Изнанку запрещено заходить после трагедии тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Да и попасть туда не так-то и просто. Ее устойчивые карманы могут годами оставаться спящими, пока кто-то – случайно или намеренно – не активирует их. И самое скверное, что многие из них действуют даже днем – там, куда редко проникает солнечный свет.

Но аномалии – это лишь симптом болезни, а не первопричина.

На лекциях в Штабе здесь ставят точку, предпочитая не провоцировать паническую атаку и обмороки у стажеров. Но Руби давно усвоила: Изнанка – это не склад пыльных декораций из прошлого. Это улей. Место, где обскуры^[10], окончательно потерявшие человеческий облик, становятся полноправными хозяевами. И лучше бы разрыву не становиться дырой в наш мир...

Пускай реальность защищает себя: наутро память обычных людей, столкнувшихся с ненормальным, дает сбой. Мозг услужливо подменяет кошмар на безопасные для психики фрагменты, выстраивая щит из ложных воспоминаний. Но этот предохранитель не воскрешает мертвых, разорванных монстрами, даже если все вокруг поверят в несчастный случай.

Именно поэтому так важно приехать первыми. Бюро – это врачи первой линии. Их задача – аккуратно стабилизировать пациента, а не ломать ему ребра. Любое грубое вмешательство или применение силы лишь раззадорит аномалию, вынудит ее защищаться.

Единственные, кто имеет право на хирургию, – ликвидаторы МОРа^[11]. Руби звали к ним трижды, и трижды они получали отказ. Если однажды ей вздумается испытать острые ощущения – адреналин, дрожь в руках и желание умереть, – лучше она устроится в отдел бухгалтерии.

И стоя в самом сердце галереи, Руби не намерена давать ликвидаторам повод вмешаться. Она вытесняет лишние мысли и заставляет себя сосредоточиться, вслушиваясь в мертвую пустоту огромного здания.

В холл не проскальзывает ни единого постороннего звука, кроме собственного дыхания и редкого скрипа паркета. В этом месте даже ночь звучит иначе – так, будто она ходит на цыпочках. До тех пор, пока по залу не проносится женский смех – звонкий, пробирающий до самых костей.

Сердце бешено стучит в ушах, отбивая под ребрами ритм. Руби знает: так звучит страх. Она ловит остекленевший взгляд Камиллы и нащупывает кнопку на воротнике толстовки.

– Астрид, меня слышно? Прием. – Руби озирается по сторонам.

Ожидание затягивается, и наконец в гарнитуре раздается знакомый голос:

– Слышу хорошо. Температура падает. У вас все под контролем? Прием.

– Я бы так не сказала. У нас призрак. Прием.

Астрид присвистывает, и треск в динамике усиливается.

– Вас поняла. Буду следить за показателями. – Она лопает пузырь от жвачки. – Не хочу занимать канал лишней болтовней, но вы знали, что призрачный след сохраняется на коже до сорока восьми часов – даже если человек уже мертв? Прием.

Камилла нервно дергает фонариком и прижимает тангенту:

– Я убью тебя за такие шутки и спущу в Темзу. По частям. Поняла меня?

– Связь барахлит. Опять ворчишь, Бонбон?

– Астрид, – перехватывает канал Руби. – Не беси ее. Лучше расскажи, что там по камерам. Прием.

В эфир внезапно прорывается смех, но Руби понимает – Астрид он не принадлежит. Камилла прижимается лопатками к стене, всматриваясь в тени, и Астрид возвращается:

– Хэй, прием. Меня слышно? Вы пропали.

Медленно, еле ворочая языком, Руби отвечает:

– Мы слышим смех. Прием.

– Святая Маргарита! Сочувствую. А за камеры не переживайте. Аномалия себя защищает, только... – Шуршит фантик от конфеты. – Только с охраной поосторожней. Они нарезают круги, как зомби. Один – наверху, один – на первом уровне. Прием.

– Поняла. Сверим часы. Прием. – Руби смотрит на оба циферблата. – Расхождения нет, Астрид.

– Принято. Продолжайте следить и... – В рации отчетливо слышно, как открывается картонная коробка. – Постарайся ничего не сломать, Бонбон. Хотя бы раз.

Камилла закатывает глаза и зажимает кнопку связи:

– Ты заказала пиццу и...

Канал перехватывает Руби:

– Ты заказала пиццу? Прием!

Камилла улыбается:

– Я хотела сказать «и без нас», но твоя версия тоже пойдет.

У Руби вспыхивает сиюминутное желание ее стукнуть.

Рация неестественно трещит.

– Астрид, – тяжело вздыхает Руби, – я знаю, что это не помехи, а шум льда в стаканчике с колой. Прием.

– Оштрафуешь меня позже, мисс Протокол. Только ты и я. – Астрид стучит по клавиатуре, потягивая напиток из трубочки. – Температура в зале викторианского символизма упала еще на несколько градусов.

Неожиданно в гарнитуре прорывается низкий, обволакивающий голос диктора: «...вы на волне “Белого шума”. Мы звучим там, где реальность дает трещину».

– Ты слушаешь пиратское радио на задании? С пиццей? Прием.

– Пропадаешь! – шуршит Астрид.

Руби с силой щелкает резинкой на запястье, возвращая себе самообладание. Разбор полетов будет позже.

– Выдвигаемся. Охранник далеко от нас? Прием.

Шум в эфире смолкает, оставляя за собой только невозмутимый голос Астрид:

– Он... прямо за вами.

Руби и Камилла разворачиваются на сто восемьдесят градусов. В десяти футах от них стоит высокий – прямой как столб – мужчина средних лет с козлиной бородкой и усами, подобно тем, что носил Сальвадор Дали. Он потирает глаза, словно только проснулся, заторможенно моргает, а затем испуганно вскрикивает:

– В-вы кто? В-воры?

Камилла тут же входит в роль:

– Служба по контролю за микроклиматом. Вас не предупредили?

– В-воры, – тараторит охранник, как в трансе. – В-воры!

Его рука тянется к электрошокеру, как у неумелого ковбоя в вестерне.

– Постойте! – Камилла хлопает себя по карманам. – У нас есть пропуска.

– В-врете! Держите р-руки на виду!

Охранник не видит розоватую мглу, которая застилает пространство. Не замечает таких же ярких нитей, сплетенных по углам. Не слышит женский смех, переходящий в плач. Он как овца, заблудившаяся в поле, – живая снаружи, но мертвая внутри, потому что волк уже подобрался к ее нежному горлу.

Руби хрустит шеей и расправляет плечи. Пора заканчивать этот цирк.

– Бесполезно, Кэм. Туман уже промыл ему мозги. У него разыгралась паранойя.

Камилла схватывает на лету и обращается к охраннику:

– Сэр, мы не грабители. У меня есть бейдж. – Она снимает замаскированный медальон и бросает ему. – Поглядите.

Охранник ловит фальшивый бейджик, раскрывает ладони, и на его лице отражается замешательство. За спиной у него вырастает фигура, которая постепенно обретает очертания Эша. Охранник дергается, пытаясь поднять шум, но Эш зажимает ему рот, и крик застревает в горле. Перед ними возникает Руби. Она обхватывает голову охранника и концентрируется на своей силе:

– Ты устал, – едва слышно двигаются ее губы. – Ты очень хочешь спать.

Охранник теряет сознание и повисает тряпичной куклой на руках Эша. Руби отступает от них на дрожащих ногах. В висках нарастает пульсирующая боль. Во рту появляется резкий горьковатый привкус серы.

– Эй, ты как? – Голос Камиллы доносится будто через слой ваты.

Руби отбивает ее же фразу, стараясь дышать ровнее:

– Бывало и хуже.

В ее личном деле – том самом, что хранится в архивах Министерства под грифом «Секретно», – сухим шрифтом выведено: «Субъект обладает возможностью проникать в чужие сновидения с сохранением когнитивной целостности. Способен управлять архитектурой сна и принудительно погружать в сомническое состояние другие объекты».

На местном жаргоне таких называют ловцами снов.

У Министерства странностей, как у любого неповоротливого аппарата, на каждый случай припасен свой протокол. Один из них сурово гласит: «Воздействие на объект без его позволения является серьезным нарушением конвенции о правах человека, подписанной МГЛА (Международной группой по ликвидации аномалий при ООН), и попадает под особый контроль».

Простыми словами: только что на их команду свалились еще пару часов никому не нужной отчетности. Никому, кроме Руби. В заполнении бланков и структуризации фактов она находит странное успокоение – в ее мире все должно быть разложено по папкам, и только так мир выстоит. Но всяческие попытки втянуть в свою секту всех членов Бюро заканчиваются провалом. Пока что...

– В мою эпоху, – кряхтит Эш, пытаясь устоять на ногах, – подобным занимались слуги. Надеюсь, вы не ждете, что я сам потащу это тело? Я, знаете ли, не нанимался в грузчики.

Камилла фыркает, но без лишних слов подхватывает охранника за ноги. Кое-как они оттаскивают его к стене и аккуратно усаживают. Его голова падает на грудь, а руки безвольно касаются пола, будто он еще один экспонат в зале среди десятков таких же.

– А давайте избавимся от тела? – предлагает Камилла, проверяя у спящего реакцию зрачков на свет. – Меньше бумажной работы.

Эш оживляется:

– Я знаю пару тихих и безлюдных мест в графстве Кент.

Руби встает в позу и бросает на них укоризненный взгляд, сдвинув на переносице брови. Камилла поеживается и сглатывает:

– Или не будем избавляться.

– Или не будем, – поддакивает помрачневший Эш, внезапно поперхнувшись.

Охранник дергается. Руби опускается к нему, присев на корточки, и кладет ладонь на напряженный лоб:

– Просыпаться рано.

Он всхрапывает настолько громко, что приходится вновь заткнуть ему рот.

– Надеюсь, охранник этажом выше нас не услышал, – продолжает причитать Эш. – Я сегодня не настроен к бегу и... Просто спрашиваю. Из любопытства.

Он улыбается Руби:

– Ты не хотела избавляться от трупа, потому что это криминал, или настолько сильно любишь заполнять бумажки?

Руби втягивает воздух через нос – этот звук действует на Эша молниеносно. Он вскакивает и принимается энергично отряхивать безупречные брюки:

– Осознал. Замолкаю.

Он помогает Руби подняться, а затем, словно вспомнив о своем амплуа, картинно снимает воображаемую шляпу и протягивает руку в перчатке Камилле:

– Миледи.

Сперва она с отвращением пялится на ладонь. Затем демонстративно прокашливается и поднимается сама, но делает два неосторожных шага. Рекламный стенд за ее спиной опасно кренится. Эш успевает подхватить ее за талию, и тут возникает тот самый момент из глупых романтических фильмов, которые так не любит Руби. Приторный, как чай с пятью ложками сахара.

Ей всегда было сложно понять, почему вместо сотни молчаливых взглядов люди не способны сказать всего пару предложений вслух. Это нерационально.

– И долго это будет продолжаться? Между вами критически опасное расстояние, – ворчит Руби. – Предупреждаю, я не готова к продолжению. Я буду вас бить. Вам ясно?

Они отскакивают друг от друга и смотрят куда угодно, только не в глаза.

– Не неси чушь, Руби-Роуз, – возмущается Камилла.

– Не называй меня полным именем, и я не вырву тебе клок наращенных волос.

– Они не...

– Помолчите, – шикает на них Эш, и все замолкают, тут же позабыв о перепалке. – Что это?

По галерее разносится пугающая песня. Ласковый женский голос пробивает тишину, словно сама ночь напевает колыбельную на ухо.

В отличие от Джима на Вестминстерском мосту этот призрак подпитывается мощной аномалией. Джим безвреден, поэтому Министерство закрывает на его существование глаза. Он остается в серой зоне до той поры, пока не решит навредить людям: мигренью, накатившей усталостью или головокружением. И далеко не всегда это зависит от воли самого призрака. Осознанность присуща не всем из них. За многих говорит травма, внутри которой они наворачивают круги, отбросив человечность.

Руби помнит базу: призрачная форма стабилизируется по мере приближения к якорю – артефакту, который удерживает ее в нашем мире. Как только источник будет обнаружен, вступает в силу главное правило: не отводить от него взгляд. Ни на секунду. Физическая агрессия – это редкость, но ментальный захват происходит мгновенно. Стоит тебе моргнуть или отвернуться, как призрак просочится в твой разум, подменяя реальность своими кошмарами. А если артефактом окажется картина или фотография, риск возрастает: такие предметы втягивают в свой сюжет, превращая живого человека в застывший мазок на проклятом холсте.

– Мне знаком мотив. – Эш пытается напеть в унисон, повторяя мычащие звуки за призраком. – Этой композиции уже много лет. Я слышал ее... – Он задумчиво потирает затылок. – Ах да! На одной из пыльных пластинок у нас в доме. «Старая сладкая песня любви»^[12]. Ее часто играли на фортепиано, а потом появились граммофоны.

– Надо продолжать двигаться. – Руби подталкивает их вперед и прижимает кнопку на вороте. – Астрид, прием.

– Ох, вы еще живы. Предупреждаю: пицца уничтожена. Прием.

– Есть данные о гибели в музее за последние годы? Прием.

Повисает тишина, но вскоре Астрид возвращается в эфир:

– Трупов нет. Разочарована этим, мисс Протокол? Прием.

Руби пропускает ее колкость мимо ушей.

– Будь на связи. Отбой.

Песня стихает. Руби останавливается и еще раз сверяет обе пары часов – без изменений. Она прислушивается вместе со всеми к странному звуку. В футах ста – там, где начинаются экспозиции, – поскрипывают половицы, будто призрак неспешно прогуливается между полотнами, как увлеченный искусством посетитель.

– Следы не успели стать синими. – Камилла подсвечивает пол, и на нем появляются бирюзовые отпечатки босых ног. – Если в музее никто не умирал, а аномалия свежая, то...

– Значит, это артефакт, – заключает Руби. – Надо искать предмет.

– И судя по песне, – подхватывает Эш, – эта леди застряла в нем еще в начале прошлого века.

Руби мысленно сверяется с классификацией. Призраки ведут себя по-разному. Одни остаются внутри аномалии навсегда – их смерть буквально вросла в ткань места, став частью архитектуры. Другие – как Эш – цепляются за вещи: медальоны, зеркала, шкатулки. Их можно перемещать. Если аномальный фон разрастается, то обычно хватает и пары недель, чтобы полностью подчинить пространство и дать о себе знать, как сигнальная ракета, запущенная ночью. Бывает, что со временем разлом затухает сам.

Руби смахивает розовую нить паутины с плеча, и по залу вновь разносится завывание.

– Эм, ребят. – Камилла прижимается плечом к Эшу. – У нас ведь еще есть время убежать?

– Прекрасная идея, О’Брайер. И пускай эта несчастная продолжит ночной моцион в одиночестве. – Эш задумчиво выпячивает подбородок и добавляет: – Хотя, безусловно, как джентльмен, я против оставлять даму в беде. Даже если она бездыханна.

Руби ставит сумку на стойку с буклетами и достает оттуда пирометр – компактный прибор, напоминающий сканер на кассах. Спереди – темная ИК-линза. Сверху – небольшой дисплей с цветовой шкалой.

– Туман плотный. – Она протягивает прибор Камилле. – Подходи ближе, держи линзу сухой и проводи замеры дважды.

– Да, мамочка. – Камилла забирает пирометр и тут же наводит его на лоб Эша. Оба улыбаются как придурки, но, поймав строгий взгляд Руби, Камилла напускает на себя серьезность. – Ты же знаешь, мне не обязательно каждый раз зачитывать инструкции. Я в состоянии запомнить их с первого раза.

– Напомнить, кто измерял температуру через стекло и пропустил проклятое колье?

Камилла пытается скрестить на груди руки, но с пирометром в ладони это выглядит нелепо.

– Я ошиблась всего раз... Или два. Задумалась. С кем не бывает?

– Например, – Руби беззлобно ухмыляется, – со мной?

Между ними вклинивается Эш.

– Дамы, прошу, я только и рад бродить по этой жуткой галерее до самого утра, лишь бы подольше сохранить это, – он делает элегантный оборот на каблуках, – прекрасное тело, но вы же знаете, как я не люблю драки?

Руби и Камилла презрительно осматривают его с ног до головы, и Эш скукоживается, как от дольки лимона:

– Замолкаю.

– Пошли, – командует Руби, показывая в направлении открытых дверей.

Она сжимает фонарик крепче. Луч света гуляет по мраморным колоннам, прыгает с арки на арку, скользит по перилам лестницы, ведущей на второй ярус, и рассеивается в плотном тумане.

Будь у Руби выбор – пурпурный или розовый, – она предпочла бы застрять в первом. По крайней мере, он не сводит с ума тех людей, кому не посчастливилось попасть в его сети. Усыпляет? Да. Но она не прочь отоспаться.

Девиантам повезло больше, но даже для них длительное нахождение внутри аномалии не проходит бесследно. В последний раз, когда Руби провела в ней дольше положенного, потребовалось две недели на восстановление, а из медицинского бокса ей названивали чуть ли не ежедневно: «Как ваше самочувствие сегодня, мисс Дефф? Не мучает ли мигрень? Загляните к нам на тестирование. И нет, это не просьба».

Однажды ей довелось видеть синий туман. Всего раз, и тот неконтролируемый ужас впечатался в память намертво. Синий цвет образуется не от потери надежды или чувства безысходности, как бывает с пурпурным, не от разлома реальности, как с розовым, а от массовой гибели людей и разрушительной волны горя. Его рождают призраки. Десятки призраков...

– Как думаешь, она безобидна? – Камилла отрывает ее от воспоминаний, и по позвоночнику пробегает холодок. – Да, жутковатый смех, но кто идеален, верно? – Эш пытается вставить слово, но Камилла продолжает тараторить: – Зато у нее красивый голос. И вряд ли нам стоит опасаться босой девушки? Наверняка она расстроена, потому что потеряла туфли.

– Кэм...

– Возможно, у нее был ужасный день. Или век.

– Кэм, без паники.

– Я не... Уф.

– И постарайся ничего не сломать. Идем.

Камилла упрямо выпячивает нижнюю губу и бодрой походкой от бедра, словно страх уже не властен над ней, уходит вперед.

– Постой, Кэм!

– Ты же только что... – Она не успевает договорить.

Совсем близко раздается колыбельная. Звук медленно отдаляется и поднимается под купол ротонды, отталкивается от карнизов и возвращается сразу с разных сторон, будто помещение отвечает ему невидимым хором.

– Дин-дин-дон, дин-дин-дон. Слышишь колокольный звон? – поет призрак. – Дин-дин-дон, дин-дин-дон. Почему ты не пришел? Почему отдан другой, позабыв обет святой?

Тембр чистый, почти болезненный. Он расходится эхом, как в опустевшей кирхе. Руби пытается отыскать источник, но вокруг – беспросветная мгла, которая вытягивает из глубины сознания самые потаенные страхи.

– Я ждала тебя в ночи. Белый шелк покрылся глиной, а венок смешался с илом. Здесь мне холодно одной. Заберу тебя с собой.

Песня переходит в жутковатый смех, и все трое встают спинами друг к другу, рыща фонариками по темным углам. Эш заговаривает первым, явно пытаясь развеять обстановку:

– Рифма хромает, согласны? И этот пафосный надлом...

Камилла нервно хихикает, а Руби, едва сдержав смешок, подсвечивает табличку у входа в зал и читает вслух:

– Викторианский символизм.

Эш тут же вклинивается:

– Ах, эти полотна с изображением хрупких дам в пышных платьях, страдающих от невыраженных чувств и недостатка железа. – Он ухмыляется: – Надеюсь, что у нашей дамы с железом все в порядке и ей не нужно высосать мое. Это тело...

– Да-да, мы уже слышали. – Руби пихает его локтем. – Что по температуре, Кэм?

Камилла вздрагивает, наступив Руби на пятку:

– Ой, холодно как в аду.

– Я про показатели!

– А, да. – Камилла вытягивает руку с прибором, и он пиликает. – Минус двенадцать градусов, но вон там... – Она указывает вглубь зала. – На пару градусов ниже.

– Вперед. Пора найти узел.

За долгие годы работы в Бюро Руби уяснила: проклятые вещи и артефакты с призраками сами по себе редко становятся причиной катастроф. Обычно их аномальный фон слишком слаб, чтобы пробить защитный слой реальности. Они остаются не более чем тихим шумом в системе. Но если этот фон начинает расти, аномалия набирает критическую массу – и нити не выдерживают.

Любой разлом – это рваная рана. В свою первую самостоятельную вылазку Руби пыталась быть «отличницей». Узел в подвале старой аптеки был размером с простой карандаш, и она решила зашить его вручную. Кончики пальцев тогда горели так, будто она хваталась за оголенные провода. Через десять минут изнурительного «рукоделия» у нее пошла носом кровь, а края разлома продолжали расходиться. Теперь в их сумке, которую тащит Камилла, всегда лежит резонансный демпфер. Прибор соединит края разрыва быстрее, чем Руби успеет досчитать до десяти.

А еще бесполезно латать дыры, пока не изолирован источник.

Алгоритм действий в голове Руби четок и неизменен: обнаружить артефакт, дождаться появления призрака, немедленно экранировать. Достаточно накрыть предмет плотной тканью, чтобы оборвать связь с Изнанкой. После этого – транспортировка в специальный сейф Бюро, временный буфер.

Шаг. Еще один. Для Руби эти протоколы – единственный каркас, способный удержать мир от падения в хаос. Если следовать регламенту, все должно быть в порядке. Должно быть. Но чем ближе они к узлу, тем тоньше кажется эта бумажная броня.

Они держатся плотной группой. В этой тишине каждый посторонний шорох бьет по нервам, натягивая их, как канат над пропастью. Руби дрожит. Она рассчитывала на стандартное понижение температуры, но ситуация выходит из-под контроля. Подобные показатели означают только одно: аномалия разрастается быстрее, чем они предполагали. Центральное бюро редко сталкивается с тем, что опасно для жизни, и Руби понимает: если ситуация усугубится, придется вызывать МОР.

Камилла вздрагивает от скрипа паркета. Из ее рта вылетает густое облако пара. Эш молча снимает пиджак и протягивает ей. Камилла даже не пытается спорить – она забирает его, синеющими губами бормоча «Спасибо». Но когда Эш тянется к верхней пуговице своей рубашки, Руби делает резкий, предупреждающий жест руками, выставляя блок:

– Не нужно. Правда.

– Ты же понимаешь, что я не успею заболеть, в отличие от тебя?

Руби задумывается и сдается, потому что зубы уже стучат от холода.

Эш помогает ей накинуть рубашку, идеально выглаженную самой смертью, а сам остается в одних брюках и кожаных перчатках.

Камилла бегло осматривает его широкую спину и поспешно отворачивается. Руби старается не пялиться, но выходит с трудом. Его кожа – бледная, почти фарфоровая – слегка подсвечена розовым светом. Ни родинок, ни шрамов, только четкий рельеф мышц, будто вытесанный вручную рукой мастера.

Она напоминает себе, кто перед ней – Клод Эшкрофт. Наглый, надменный и чрезмерно распущенный для своего времени, он умел производить впечатление одним появлением в комнате. А при жизни гости – наверняка! – шептались и ждали, когда же он удостоит их своим бесценным вниманием. Отрицать его ангельскую красоту равносильно притворству.

– Ты можешь переждать в медальоне и не мерзнуть, – говорит Руби, а про себя думает: «И не мозолить нам глаза своей раздражающей идеальностью».

Эш натужно улыбается, и в этом жесте внезапно проступает горечь:

– Я так долго нахожусь в темноте, что даже обморожение не столь ужасная перспектива, как возвращение.

Руби удивляется такой откровенности и на мгновенье теряет нить разговора, но Эш... вновь Эш. Он выпрямляется, стирая любой намек на уязвимость, и восклицает:

– Боже, не делай такое лицо! Будь у меня под рукой краски, я бы изобразил тебя на холсте футов в шесть, чтобы трагедия развернулась в полную силу. И знаешь, в тридцатом я потратил бы на него берлинский синий, дефицитный, между прочим, и ничуть об этом не пожалел.

– Не хочу вас отвлекать, – Камилла вертит с пиликающий пирометр в руках, – но я нашла узел аномалии.

По полу медленно стелется розоватый туман. Он, точно пытливый зверь, цепляется за ботинки, путается в ногах и рассеивается при каждом шаге. Паутина из нитей густо оплетает стены, собирается в углах и свисает с потолка. Картины затянуты ей так, словно сама миссис Черри обмотала зал пряжей, оставив зрителю лишь намеки на образы.

На одной из стен – «Леди из Шалот» Уотерхауса. Женщина в белом платье сидит в лодке, бросая последний взгляд на мир. Руби останавливается и убирает с холста часть паутины. Скорее в знак уважения к чужому финалу, чем из любопытства.

По соседству – «Золотая лестница» Берн-Джонса. Девушки с ангельской внешностью спускаются по винтовой лестнице в никуда. Если присмотреться, то в их руках можно заметить музыкальные инструменты. Издали сцена кажется невинной, но чем дольше на нее смотришь, тем яснее рождается ощущение замкнутого круга, из которого нельзя выйти.

По соседству висит «Мариана», написанная Милле. На ней изображена уставшая женщина, окруженная витражами и драпировками. Она зажата между столом и стулом, как дамы того времени были заложницами мужчин и приданого.

– Вот он, – Камилла подсвечивает картину, – наш артефакт.

Под ней табличка:

На полотне – девушка в белом платье. Улыбка на ее лице застыла и совершенно не вяжется с тем, что ее окружает. Светлые волосы, венок из полевых цветов – сцена должна изображать праздник, но общее впечатление напоминает скорее задокументированный несчастный случай.

Невеста стоит посреди мрачного готического интерьера. Ее окружают высокие каменные стены, а из щелей тянется темный плющ с синими розами. Потолок нависает над ней, словно туча, и кажется, что за спиной вырастает настоящий склеп.

Единственный источник света – луч, падающий сквозь высокое окно. Он выхватывает ее фигуру из темноты, как в театре. На краю окна сидит одинокая чайка, которая смотрит на невесту сверху вниз, как стервятник.

– Не люблю чаек, – портит момент Эш.

Паутина на раме шевелится, как от порыва ветра. В воздухе появляется запах морской соли и мха. Ощущение, будто они стоят на берегу у подножия крепости во время страшного шторма.

– Лю-би-мый? – шепчет женский голос из темноты.

Эш вздрагивает, и Камилла хватает его за запястье:

– Не поворачивайся к картине спиной!

– Я даже не собирался. – Он улыбается, демонстрируя ямочку на щеке. – Но я польщен, что ты переживаешь за мою сохранность, О’Брайер.

– Не обольщайся. Я думаю о безопасности всей команды.

– Именно поэтому ты все еще держишь меня за руку?

Камилла отдергивает ладонь, и по залу вновь разносится голос:

– Лю-би-мый... Как ты мог...

Руби встряхивает на секунду погасший фонарик.

– Похоже, ты ей понравился.

– А она ничего. – Эш стискивает зубы, не сводя глаз с холста. – И я даже не против легких укусов.

Он храбрится. Визуальный контакт – это замок, удерживающий призрака внутри его сюжета. Пока ты смотришь на артефакт, ты контролируешь его.

Внезапно тяжелая фарфоровая ваза на постаменте рядом с Камиллой содрогается и с грохотом валится на пол. Осколки разлетаются веером, Камилла вскрикивает, и ее фонарик гаснет.

На долю секунды Эш рефлекторно поворачивает голову – проверить Камиллу, убедиться, что она не ранена.

Ошибка.

Протокол нарушен. Замок со щелчком открывается. В то же мгновение, как взгляд Эша соскальзывает с рамы, призрак получает к нему доступ. Она не сможет поймать его в ловушку, заткнув в картину, но ключ от разума уже у нее в руках, а клыки – у шеи.

Эш застывает, и Руби замечает, как на его плече появляются хрупкие зеленовато-синюшные пальцы, покрытые тиной. Под сломанными ногтями забилась грязь. В ноздри ударяет гнилостный болотистый запах.

– Любимый, – шепчет призрак у его уха. – Ты по локоть в моей крови.

Руби видит, как Эш, точно под гипнозом, медленно поднимает руки в перчатках. Его начинает трясти – в холодном воздухе зала это выглядит особенно жутко. Дыхание становится рваным, изо рта вырываются густые клубы пара.

– Эш? – зовет Камилла, но он не реагирует.

Призрак запускает пальцы в его волосы, касается лба и делает глубокий вздох.

– Любимый, ты весь горишь, – шепчет она, прижимаясь телом к его голой спине. – На дне так тихо и спокойно. Тебе понравится, любимый. Жар пройдет. Даю слово. Слышишь?

Он приоткрывает губы и едва слышно бормочет:

– Я подвел ее...

Камилла шуршит тканью.

– Экранируем?

– Рано, Кэм, – шепчет Руби.

Она знает: артефакт накопил энергию Изнанки. Сейчас он на пике. Любая попытка изолировать только разозлит призрака. Нужно дождаться окна – времени, когда температура замрет перед новым рывком.

Пирометр в руках Камиллы пиликает, сигнализируя о росте значений.

Пи-пи-пи-пи...

Вдруг писк становится редким и постепенно стихает.

– Давай! – командует Руби.

Камилла одним точным движением, как фокусник, выхватывает из рукава кусок черной ткани. Рывок – и полотно почти полностью накрыто. Призрак издает пронзительное шипение, от которого все затыкают уши, и звук скрипящих половиц отдаляется. Прежде чем скрыться во тьме, она напевает пару строк, и те разносятся по галерее, как в колокольном колодце:

– Дин-дин-дон, дин-дин-дон, кто со смертью обручен?

Эш вздрагивает и медленно опускает руки. Они дрожат, как у утопающего, которого вытащили из ледяной воды. Он делает тяжелый выдох и зажмуривается, возвращая себе контроль.

Руби и Камилла опасливо оглядываются. Их фонарики скользят по стенам, выхватывая с картин то фрагменты платьев, то отблески золотых рам, но кроме них троих в зале ни души. Вместе с Невестой начал отступать и холод. Туман рассеивается, а соленый запах моря сменяется привычным ароматом засохшей краски и старины.

– Это было...

– Жутко, – заканчивает за Камиллой Руби. – Но не расслабляемся. Надо запечатать разлом, да побыстрее. – Она тянется к кнопке на воротнике. – Сообщу Астрид, что мы обнаружили узел и приступаем к сшиванию. Эш, сними картину.

– Боюсь, у нас возникла проблема, – хрипит Эш, опираясь ладонью о стену.

– Серьезнее, чем мертвая девица, которая висла на тебе? – Камилла уже лезет в сумку, гремя оборудованием. – Я понимаю, дефицит внимания и все такое, но чужие невесты? Серьезно?

– Вы не поняли. Сшивать нечего.

– Что ты... – Руби возвращает взгляд к картине, но там... Пустота. Только остатки паутины и чистая стена. Внизу – табличка с номером, покрытая инеем. И больше... ничего.

– Надеюсь, с гравитацией все в порядке. – Камилла продолжает копаться в сумке, выкладывая демпфер на пол. – Вы в курсе, что новая прошивка гравиметрического детектора превращает его в печку?

Руби кладет руку ей на плечо, не отрывая взгляда от пропажи.

– Кэм, отвлекись на минуту.

– Не знаю, как ты, Руби-Роуз, а я очень устала и хочу домой. Так что было бы неплохо, если бы вы немного помогли.

– О’Брайер! – рявкает Эш.

– Да что? – Камилла задирает голову и наконец видит то же, что и они. Она замирает и, как кукла, хлопает ресницами.

В зале становится совсем тихо. Секунды растягиваются, пока в проходе не раздается тяжелый топот. В дверях появляется запыхавшийся охранник – второй, про которого говорила Астрид. Он тычет пальцем в сторону ребят электрошокером и вопит на всю галерею:

– В-воры!

Все трое переглядываются. У Руби в голове мгновенно всплывает объем предстоящей отчетности за утерю артефакта и нападение на персонал.

– Твою ж... – одновременно выдает команда самого непутевого Бюро в Лондоне.

* * *

На улицу они выбираются уже под утро. Руби чувствует каждый сустав: усталость накопилась в теле, как неразобранный архив. Эш и Камилла подшучивают над ней, чем еще больше злят.

Руби не до смеха. Пока они пересекают парковку, она перебирает в голове формулировки для объяснительной. Ей нужен текст, который спасет их – если не от выговора, то хотя бы от штрафа, сумма которого наверняка превысит ее месячный оклад: «Уважаемая Элоиза Галлет, пишу вам и плачу».

– Нет, это давление на жалость, – бубнит она под нос.

Руби подходит к красной телефонной будке. Сзади, в тени платанов, ждут Эш и Камилла. Они показывают большие пальцы вверх, а Руби уже представляет, как будет выдавливать каждое слово неизбежно провального доклада.

Накрапывает мелкий дождь. Он капля за каплей стекает за шиворот. Руби раздраженно дергает дверь, заходит внутрь и оказывается отрезана от шума города стеклянной стеной – в замкнутом пространстве наедине со спутанными мыслями.

Краска на стыках будки давно облупилась, внутри стоит слабый запах железа и предстоящего позора. У панели висит пожухлая наклейка с тарифами. Руби просовывает руку в карман комбинезона. Нащупывает кулон с камешком и только потом достает монетку.

Прежде чем снять трубку, Руби делает глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающую тошноту. Монета с металлическим звоном проваливается в аппарат. Слышен сухой стук кнопок. В трубке раздаются гудки – ровные и бездушные, отсчитывающие последние секунды перед неизбежным.

Время издевательски тянется. С каждым пропущенным гудком ей все больше не по себе. Она боится попасть на пустой канал, где можно услышать архивные голоса погибших сотрудников. Что, если она узнает отца?

Нет, невозможно.

Обычно это происходит, если рядом разыгралась опасная аномальная зона. Все знают: «Услышал в трубке голоса? Беги». И отец жив. Иначе и быть не может. Он бы не бросил ее. Никогда.

Она, как и он, ненавидит звонить в Штаб. В их ведомстве для звонка не бывает хорошего повода. В такие моменты она чувствует себя неудачницей, которая проиграла. И проиграла прежде всего себе.

В ее возрасте отец возглавил Бюро. Ему было девятнадцать. Совета ему спросить было не у кого – его отец, Эдрик, ушел за много лет до этого, а мать дни и ночи проводила в лаборатории в отделе научных исследований и прикладного анализа при Министерстве во Франции. Жила она на два города и сына почти не видела. Но, кажется, трудности сделали Гидеона Деффа только сильнее, а Руби...

– Дьявол!

– Линия 13.0^[13], повторите, что вы сказали, – в ухе звучит грубоватый женский голос.

Руби встряхивает головой, отгоняя лишние мысли.

Пора работать.

– Ох, прошу прощения. Идентификационный номер два-три-шесть-три-шесть-один-восемь. Повторяю: два-три-шесть-три-шесть-один-восемь.

На той стороне слышны стук по клавиатуре и гул из параллельных разговоров других операторов на разных языках – от маратхи^[14] до русского.

– С каким отделом соединить, мисс Дефф?

– Лондонский штаб, пожалуйста. И не беспокойте главу.

– Уточните статус инцидента.

Руби переминается с ноги на ногу, трубка липнет к ладони.

– Аномалия высокого уровня запечаталась самопроизвольно, а ее источник исчез.

Про двух охранников, которых пришлось вырубить, она решает деликатно умолчать.

– Исчез? – с запозданием отвечает оператор. – Как именно?

– Растворился в воздухе. Не буквально. – Руби начинает отбивать ритм пальцами по бедру, стараясь успокоиться. – Вернее, я не знаю. Понятия не имею.

– Услышала вас. Соединяю с Элоизой Галлет. – Она делает паузу и уже более дружелюбно завершает разговор коронной фразой Министерства: – И берегите реальность.

– Нет-нет-нет! Пожалуйста... – В трубке звучит щелчок переключения, Руби сжимает кулак и добавляет уже в пустоту: – Не переводите на главу Штаба.

Через секунду на нее обрушивается ледяной, как лавина, тон начальницы:

– Элоиза Галлет слушает. Что вы на этот раз натворили, мисс Дефф?

Руби сжимает провод и вываливает Элоизе все, что произошло с командой за эту ночь. Не утаивает ни инцидент с охранниками, ни детали, которые могли ничего и не значить. Опыт подсказывает: проще сказать все, как оно есть, чем позднее выкручиваться из клубка собственной лжи и в итоге попасться.

То, что произошло в галерее, не вписывается в привычную реальность вещей. Этого нет ни в одном руководстве, ни в одной инструкции. Для Руби это равносильно потере фундамента: в мире, переполненном хаосом, контроль – единственное, что гарантирует безопасность.

Когда Руби заканчивает доклад, Элоиза задает несколько коротких уточняющих вопросов и обрывает связь, даже не попрощавшись. К завтрашнему утру на ее столе должен лежать полный отчет по форме, и Галлет совершенно не волнует, сколько часов сна Руби придется на это потратить.

В рядах сотрудников любят перешептываться, что Элоизу Галлет иронично назвали в честь той самой Элоизы^[15]. Сама же она старается всячески избегать грязного белья семьи и пресекает подобные шуточки на корню, ведь ей всего-навсего не повезло появиться на свет в роду основателей.

Руби от кого-то слышала, что ее прапрапрабабка, первая мадам-комиссар Министерства Загусла Галлет, тайно крутила роман с Себастьяном Локком – с тем, кто вместе с Уитмором Мортимером открыл лавку «Диковины и редкие книги». Именно на ее базе и сформировался лондонский Штаб. Проблема лишь в том, что мистер Локк был женат, и вовсе не на Загусле. Ходят слухи, что их пылкие переписки до сих пор хранятся у одного из наследников их состояния. Впрочем, Руби это мало волнует.

Сама Элоиза явно не в восторге от тяжести имени – громкая фамилия всегда означает завышенные ожидания. В кулуарах Штаба, особенно среди тех, кто закостенел в старых убеждениях, говорят, что должность досталась ей по наследству. Но Руби понимает: за этим фасадом скрывается путь, полный потерь и жестких компромиссов.

И конечно же, ее не радует, что порой чрезмерно любопытные сотрудники вспоминают ее прапрапрабабку не как «женщину, опередившую столетие», а как обычного человека, единожды замаравшегося в скандале. Ведь «обычной» Загусла Галлет никогда не была. И теперь в ее честь каждый сотрудник, совершивший геройский поступок, удостаивается возможности стать членом Рубинового Ордена при Королевском дворе.

Отец Руби получил брошь с рубином много лет тому назад, и с тех пор она пылится в ящике его стола – между блистером с таблетками от мигрени и ключом от старого дома. Горький факт: ты можешь собрать сотню наград, но, если исчезнешь, система вспомнит о тебе только во время инвентаризации.

Руби одолевает гнев. Покинув будку, она подходит к фургону, не вслушиваясь в оклики команды, и дважды стучит по борту. Через пару секунд скрежет гранжевой музыки стихает. Астрид распахивает двери и возвращается на свой стул-раскладушку. На ее щеке кетчуп, а в синие волосы воткнута пластиковая вилка.

Камилла, слегка оттеснив Руби, забирается внутрь и передает Астрид сумку. Та широко улыбается, сверкая брекетами:

– Бонбон, на тебе ни царапины. Подозрительно.

– Ох, отстань! – Камилла пытается грациозно выбраться обратно на улицу, но спотыкается и приземляется в лужу. – Уф!

Астрид заливается смехом:

– Ой-ой, рано я тебя похвалила.

– Лучше не зли ее. – Рядом материализуется Эш, вальяжно прислонившись плечом к двери. – Ты бы видела, с каким боевым кличем она бросилась на охранника. Повалила его, как мешок с мукой.

Камилла снимает кепку и демонстративно взмахивает рыжим хвостом перед его лицом.

– Это был тактический маневр.

– Ах, вот оно что, О’Брайер. А я-то решил, что ты просто проверяешь акустику галереи.

Руби снимает с себя рацию с гарнитурой. Затем стаскивает рюкзак, обходит машину и забирается на пассажирское сиденье. Голова страшно раскалывается, а желудок сводит в тугой узел, стоит только подумать о еде.

Между сиденьями появляется Астрид:

– Как прошло, мисс Протокол?

– Кажется, меня ждет дисциплинарное взыскание. – Руби прислоняется лбом к прохладной панели. – Отправят разбирать архив или, того хуже, в Париж – мыть пробирки.

Дверь со стороны водителя щелкает, и в салон забирается Камилла.

– Как насчет наорать на кого-нибудь с фамилией Эшкрофт? Для снятия напряжения.

– Я все слышу! – ворчит Эш.

– Знаю. – Камилла поправляет на груди кулон и вставляет ключ в замок зажигания.

– Накину тебе парочку незаполненных отчетов, – накидывает Астрид с совершенно неприличным энтузиазмом. – Ты придешь в восторг! Там завалялась папка по «Поющему черепу» из Ковент-Гардена. Мы до сих пор не установили личность вокалиста. – Астрид входит в раж: – И еще не до конца оформлены бумаги по проклятому колье. Я все не могу решить, нужно ли там указывать, что Камилла пролила на мое оборудование латте и потом три часа сушила клавиатуру феном. А Эш? – Ее уже не заткнуть. – Мне что, всерьез писать, что он расчесывал волосы и не заметил, как хрустальная люстра чуть не рухнула ему на голову?

Воцаряется гробовая тишина.

Руби медленно поворачивает голову к Астрид, надеясь, что на ее лице написано все: усталость, ярость, обреченность... и еще немного того особого выражения, которое обычно бывает перед тем, как кто-то хочет кого-то придушить. Через секунду все резко находят себе дела, а в голове Руби проносится крамольная мысль: «Интересно, если я совершу тройное убийство, меня оправдают по причине “сами виноваты”?»

Солнце в Блумсбери встает по расписанию, и это единственное, что в нем есть хорошего. Свет бьет по глазам, выхватывая из тени грязь на кирпичных фасадах. Кофейня «Вкусности и пряности» с кофе средней паршивости уже открыта. Обычно Руби заходит туда, чтобы просмотреть корреспонденцию – свежий выпуск «Аномалиста» или стопку писем прямиком из Штаба. Но сегодня запах свежей выпечки и корицы из пекарни напротив кажется ей невыносимым. Сладкий и плотный, он забивает легкие, провоцируя приступ тошноты.

Фургон припаркован у бордюра. Камилла уезжает на своей машине, бросив дежурное обещание вернуться к вечеру. Астрид исчезает в переходе метро, зажав ноутбук под мышкой. Медальон с Эшем остается лежать в нагрудном кармане Руби. День беспощадно отбирает у призрака силы, а чрезмерное пребывание в материальной форме повышает риск эрозии личности, чего допустить никто из команды не хочет.

Руби переходит улицу и ныряет в переулок, где утро еще не наступило, а тени прячутся между зданиями в ожидании своего часа. После изнурительной ночи тревога не покидает ее. В желудке ворочается страх, и он, точно ядовитый дым, отравляет каждую клеточку в теле – выворачивает наизнанку и душит, душит, душит. Во рту чувствуется привкус горечи.

В десяти футах от порога Руби останавливается, пытаясь отдышаться, и прижимает руку к груди. Пульс учащается. Сердце отбивает в ушах дробь. Она чувствует себя растерзанной и растоптанной, как и всегда после использования способностей. Хотя девианты постарше все еще зовут подобное даром, для Руби это брехня: за каждое использование силы ее телу выставляют счет, который она еще долго не сможет оплатить. А иногда эта плата становится непомерной...

Ничто в этом мире не существует без равновесия. Так и у девиантов есть обратная сторона – те, кого принято называть обскурами. Черное и белое. Инь и ян. Рубин и сапфир. И Руби совсем не хочет оказаться на другой чаше весов.

Когда самоконтроль рушится, на место человечности приходит разрушающий хаос. Обскуры – причина, почему система необходима. Легче сказать «поломанные». Легче запереть в специализированном учреждении до конца их дней. Легче вычеркнуть – отмыть пятно, даже если для этого потребуется жесткая химия.

И Руби боится, что однажды она проиграет битву самой себе... Впустит темноту. А это самое страшное, что может произойти с девиантом.

«Гнилые корни» – так она думает, закрывая глаза перед сном, и в голове всплывает мутный силуэт матери. Образ, который всегда съедает Изнанка.

Изнанка обладает пугающим свойством: она умеет звать «своих». Чем сильнее девиант разрушается изнутри и чем выше его уровень обскуризации, тем громче для него звучит этот зов. Когда человек и резонансный слой начинают вибрировать в унисон, девианты на грани способны видеть карманы, которые превращаются для них в магнит. Они уходят туда добровольно, и тьма поглощает их, завершая трансформацию и тела, и личности.

О том, что происходит с обскурами дальше, Министерству известно мало. Живут ли они в вечной ночи десятилетиями или сгорают за считаные дни, сталкиваются ли они там друг с другом или бродят в полном одиночестве – ответов нет. Руби читала в архивных отчетах, что все попытки прояснить ситуацию оборачивались провалом: маячки и датчики, которые пытались крепить к одежде потенциальных обскуров, завели ученых в тупик.

А порой поражение заканчивается за высокими заборами изоляционных центров, куда отправляют тех, кого уже нельзя спасти. Об этих зонах с решетками на окнах в Бюро не принято говорить, хотя Камилла бы непременно сказала, что это глупо. Почти так же, как отрицать болезнь, когда ты очевидно уже заражен. У Министерства есть проблемы, и этого не замечает разве что дурак или тот, кто им упорно притворяется.

Руби все еще помнит, как впервые оказалась в Штабе и ей вручили «Руководство по ненормальным делам» – модный буклет с доступом к базе, на первой странице которого напечатаны строки: «Дар – это ответственность и привилегия быть частью системы. Но вне ее он превращается в шум. Только в дисциплине он обретает голос. Загусла Галлет, 11 ноября 1894 года».

Однако в ранних изданиях можно встретить иной эпиграф: «Одаренные люди – искра этого мира, но без надежды, сострадания и веры под сердцем мы потухнем навсегда».

Руби сжимает и разжимает кулаки до тех пор, пока тревога не отступает в тень. Чем-чем, а даром она свои способности никогда не считала. Но и проклятием, на удивление, тоже.

Сейчас, когда тошнота и мигрень накатывают волнами, уверенность в самоконтроле дает брешь. Руби кожей чувствует давление тьмы, пульсирующее под ребрами. Будто внутри нее возведена невидимая дамба, с трудом сдерживающая вязкий напор Изнанки. Она понимает: стоит разжать кулаки, поддаться свинцовой усталости – и конструкция рухнет, затапливая сознание чернотой.

Ей отчаянно хочется накрыться одеялом с головой и свернуться калачиком. Остановить время хотя бы на день или два, чтобы потратить его на себя: наконец-то выспаться, перемыть засохшую гору посуды, проветрить квартиру и – кто знает? – возможно, даже постирать шторы.

Звук шорканья по асфальту – резкий, как движение наждачки, – вырывает Руби из размышлений. Она реагирует прежде, чем успевает осознать угрозу. Не думает о броске – ее мышцы помнят, как надо. Занятия дзюдо и джиу-джитсу не прошли даром.

Руби разворачивается на пятках, перехватывает запястье незнакомца. Затем тянет на себя, сжимая жесткую ткань джинсовки так, будто это плотное тренировочное ги^[16]. Используя инерцию тела, перекидывает нападавшего через бедро. Он глухо шлепается лопатками на тротуар.

– Святой Тауэр, как же больно! – кряхтит парень.

Руби резко укладывает его на живот, выкручивая кисть, и упирается коленом в спину:

– Ты еще кто?

– Касс, – стонет он. – Касс. Кассиан.

– Нельзя подкрадываться в переулке, Кассиан. – Руби сильнее надавливает на сустав, заставляя его шумно втянуть воздух.

– Да я на собеседование! Мне назначено.

– Куда-куда? – Руби поглядывает на обе пары часов и затем на парня. Снова на часы. И снова на странного Кассиана. Ослабляет хватку, но лишь чуть-чуть. – Есть доказательства?

– Как насчет таких?

Руби чувствует, как сзади, по бедрам и спине, проходится нечто мерзкое: змея или – боже упаси! – третья рука. Кассиан, будучи припечатанным щекой к асфальту, умудряется ухмыльнуться. Руби взвизгивает, как и положено смелым и сильным девчонкам, – больше для устрашения, чем от испуга. Перекатывается в сторону и вскакивает на ноги, отпрыгнув на два шага. По переулку разносится глубокий раскатистый смех.

– Ты... – Руби присматривается к хвосту, который уже через пару взмахов скрывается под джинсовой курткой.

– Черный кот, – поднимается Кассиан и, морщась, разминает свое плечо. – Ожившее суеверие. Омен. Все так. А ты... – Он с любопытством осматривает Руби, словно она – экспонат в музее, а не живой человек. – Явно не миссис Черри. Для той доброжелательной леди ты слишком... напориста.

Руби не ведет даже бровью.

– Покажи документы.

Кассиан поднимает руки вверх, будто на него наставили пушку.

– В левом кармане, рядом с честью и достоинством. – Он кривовато улыбается: – Осторожнее, я боюсь щекотки.

Когда его блистательный и искрометный юмор не получает ничего, кроме усталого взгляда, Касс сам достает синюю корочку и протягивает Руби.

– Мы вряд ли поладим. – Она открывает удостоверение и вертит его в руках, внимательно осматривает со всех сторон, подозревая подделку. – Не трать время зря.

– А мне показалось, что для первой встречи у нас завязался весьма... тесный контакт. – Его джинсовка подрагивает от спрятанного хвоста, а на приторно-глянцевом лице играет нахальная улыбка. – Знаешь, у нас еще не было первого свидания, а мы уже дошли до объятий.

Руби кидает ему корочку, и он ловко ее ловит.

– Ты даже не ответишь ничего колкого? – Он нагоняет ее у входа, пока Руби минует соседний ломбард. – Не ударишь меня? Обещаю, я не стану жаловаться в трибунал по трудовым спорам.

– Для того чтобы подать туда иск... – Руби тщательно вытирает подошву ботинок о коврик, заходит в приемную и резко разворачивается к Кассиану. Они едва не сталкиваются лбами. – Тебе сначала нужно к нам устроиться. Но шансы стремятся к нулю.

Его глаза сужаются всего на мгновение, а затем... Кассиан вновь натягивает самоуверенность, подобно маске, и так, будто ничуть не задет грубостью, отвечает:

– Мне у вас уже нравится.

Они стоят так близко, что Руби видит созвездия веснушек на его щеках. И при желании, если бы она совершенно точно и бесповоротно сошла с ума, смогла бы пересчитать каждую из них. В его речи проскакивает французский акцент – и тут же прячется, как за ширму.

– Осторожнее. – Губы Кассиана довольно растягиваются. – Такое пристальное изучение можно расценить как домогательство.

Его провокация пролетает мимо ушей. Руби замечает, как вдоль остро очерченной скулы, с левой стороны, проступает синяк. Ошибки и быть не может. Этот странный парень замаскировал его так же неумело, как когда-то она в свой первый год обучения в «Будоквай»^[17], – использовал обычный консилер вместо цветного корректора.

– Ох, мисс Дефф, – доносится из-за стойки администратора. – Вижу, вы уже познакомились с нашим потенциальным стажером. Очаровательный юноша, не находите?

Потенциальный стажер протискивается мимо Руби. От него остается шлейф из вишневых леденцов, лосьона после бритья и травяного аромата.

– Доброе утро, – насыпает он сахара в каждое слово. – В этой элегантной шляпке вы невероятно обворожительны. Уверен, отбоя от поклонников у вас нет. Чем заняты сегодня вечером?

Миссис Черри хихикает, прикрыв рот пряжей со спицами.

– Каков льстец! Боюсь, такая женщина, как я, вам не по зубам. Мисс Дефф, – она привстает из-за стойки, – я уже подготовила для мистера Кэтлинга анкету.

– Славно, – бурчит Руби, пытаясь вернуть себе рабочий настрой. – Как заполнит, пусть зайдет ко мне.

– Всенепременно. И мисс Руби. – Миссис Черри приподнимает из-под стойки вязаную корзинку, доверху набитую всяким хламом. – Наша корзина «Потеряшек» уже скоро лопнет. Посмотрите, тут и зонтики с прошлого года, и перчатка... Пора бы выкинуть лишнее.

Она достает из кучи вещей изящное серебристое зеркальце, покрытое тонким слоем пыли. Протирает его краем платка и вздыхает:

– Вот, например, эта прелесть. Лежит здесь уже с тех пор, как... – Она на секунду задумывается, хмурясь. – Давно лежит. Никто так и не вернулся. Жаль выбрасывать такую красоту, правда? Я бы забрала себе, но оно как будто все еще чего-то ждет.

Руби бросает беглый взгляд на предмет. Для нее это просто очередной пункт в списке невыполненных дел по очистке офиса от хлама.

– Если за ним не пришли в течение квартала, оно подлежит утилизации, – отрезает Руби, подхватывая с подноса фарфоровую чашку чая. – Выбросьте все.

Миссис Черри бережно оборачивает зеркальце носовым платком и кладет обратно, но уже не на дно, а с краю – поближе к себе.

Руби уходит по коридору и слышит приглушенный голос миссис Черри:

– Успеется. Всему свое время.

Хоть все зовут ее миссис Черри, но Руби знает, что в архивных базах Министерства за ней все еще числится фамилия «Вишневская». Единственное напоминание о ее прошлой жизни, все остальное стерлось, как и славянский акцент, привезенный из-за железного занавеса.

Руби уже привыкла, что эта леди считает кофе досадным недоразумением, поэтому так про нее и говорят: «Хочешь в опалу – предложи миссис Черри кофе с молочной пенкой». Она уверена, что вязание и дисциплина спасают ее от тоски. Уходит ровно в восемнадцать ноль-ноль – и ни минутой позже. Глуховата на одно ухо, но всегда знает все последние сплетни в округе, кто и насколько опоздал в офис. А еще у нее есть ведьминский дар: то ли по звуку шагов, то ли по тому, как проворачивается ручка, она знает наверняка, кто из членов команды заходит в Бюро.

Руби уходит по коридору к отцовскому кабинету. Прежде чем закрыть за собой дверь, она слышит обрывки фраз – миссис Черри уже взяла стажера в оборот:

– Тоже пьете пуэр? Да у вас отменный вкус, юноша! А какой размер одежды вы носите? У меня есть чудный свитер с клеверами. Вам он так пойдет!

Смиренно вздохнув, Руби щелкает выключателем. В отцовском кабинете все, как всегда, пусто. Не буквально, ведь каждый свободный угол чем-то да занят. На полу стоят упакованные в крафт и перевязанные бечевкой полотна; на комоде пылятся граммофон с латунной трубой и стопка потертых конвертов с пластинками; вдоль стены тянется книжный шкаф, а на полках чего только нет: в основном книги, но между ними – бронзовые лошади, шар из обсидиана, хрустальный череп, фарфоровые собачки, шкатулка из розового дерева с крошечной трещиной на крышке и даже печатная машинка.

На некоторых «экспонатах» – тонкие бирки и следы старых пломб. Когда-то опасные проклятые предметы теперь не более чем памятные вещицы. Не комната, а целая сокровищница из лампы джина. И на первый взгляд здесь воцарился бардак, но только для чужих глаз. Стоило назвать отцу, что ищешь, как его палец тут же указывал на нужную полку.

Руби подходит к напольному зеркалу, что пострадало в ночь исчезновения. В нем через трещины отражается уставшая девушка. Синяки под глазами, сероватый оттенок кожи, осунувшиеся плечи. За три месяца Руби заметно исхудала – физическая плата за перманентный стресс. Воздух пахнет пылью, бумагой и орехово-смоляной пропиткой. Неделю назад Камилла опрокинула банку с этим составом и, пытаясь вытереть лужу, сорвала со стены гобелен, едва не похоронив себя под вековой тканью.

Остановившись у дубового стола, Руби вынимает из нагрудного кармана медальон с Эшем. Она аккуратно укладывает его в верхний ящик – рядом с наградной рубиновой брошью отца. Ровно туда, где под кипой текущих отчетов погребен недавно присланный из Министерства договор. Назначение Руби-Роуз Дефф на должность коменданта Бюро.

Она опускается в кресло и сжимает переносицу пальцами, на секунду прикрывая глаза. Перед ней уже лежит ровная стопка папок, подготовленных миссис Черри: пустые клеточки в аккуратно сложенных бланках, как маленькие окна, в которых пока не горит свет.

На мгновение она замирает, разглядывая свои ладони на фоне потемневшего дуба столешницы. Годы, проведенные в «Будоквае», оставили на них четкий, несмываемый след. Ее пальцы не назовешь изящными или женственными в привычном смысле – суставы стали крупнее, чем у большинства сверстниц. Это неизбежная цена за тысячи отработанных куми-ката.

В дзюдо все строится на захвате: ты учишься вцепляться в кимоно так, будто от этого зависит твоя жизнь. Со временем пальцы привыкают к постоянным рывкам, приобретая жесткую силу. Иногда Руби ловит себя на том, что эта сила срабатывает на автопилоте: она может невзначай слишком крепко сжать чье-то запястье или дернуть ручку двери так, что замок протестующе лязгнет.

Когда Камилла впервые увидела ее руки, то пришла в ужас – отсутствие маникюра и местами загрубевшая от трения о татами кожа. Но Руби предпочитает смотреть на это прагматично. У нее есть ресурс, которого нет у других. Когда в Бюро нужно открыть намертво заклинившую банку с реактивами или справиться с тугой крышкой старого кофейника, Руби оперативно решает вопрос. Жаль, что на большее, кажется, она не способна. Например, на то, чтобы добиться правды об отце.

Отец никогда не просил о помощи. Он выполнял рутинные поручения, которые ежедневно сваливались на стол их офиса, в одиночку. Его дар убеждения – пускай и кратковременный – открывал перед ним любые двери. Ему не требовались маскировка Камиллы или технические навыки Астрид. Одно касание – и субъект добровольно отдавал все, что требовалось. Отец был идеальным механизмом, не нуждавшимся в напарниках.

Когда Руби год назад спустилась из квартиры в офис, ее встретила встревоженная миссис Черри. Придя на работу, секретарь не заподозрила неладного – дверь была не заперта, но отец часто засиживался допоздна и не раз оставлял ключ прямо в замочной скважине. Секретарь, как и всегда, заварила чай и понесла поднос в кабинет, где обнаружила пустую комнату и гуляющий сквозняк.

Руби почувствовала беду, едва переступив порог. Во-первых, окно было распахнуто настежь, хотя отец страдал от мигреней и патологически не выносил холодного воздуха. Во-вторых, витражное зеркало разошлось мелкой паутиной трещин. В-третьих, на столе остались капли крови, приготовленный набор для сургучной печати и пепельница. Странно для того, кто бросил курить много лет назад. И самое главное – бесследно исчез конверт, предназначенный для Главного штаба, как и записи с камер.

Удобно, не правда ли?

Руби сжимает пальцы в кулак, обрывая бесполезный поток воспоминаний. Если бы она могла получить доступ к его последним делам... Если бы только...

Хватит!

Самоедство бесполезно без новых данных. Она выпрямляет спину, возвращаясь к текущей задаче. Руби заходит в базу данных Министерства, вводит личный пароль и вбивает в строку поиска: «Кассиан Кэтлинг».

Система выдает его досье – чистое, как лист бумаги. Ни зацепок, ни нарушений, ни отметок в реестре девиантов. Но не успевает Руби закрыть крышку ноутбука, как в дверь стучат. Кассиан заходит и оглядывается, бесцеремонно присвистывая.

– Вот это да!

Он направляется прямо к шкафу, задирая голову. Ведет себя так, будто попал в музей после закрытия и теперь может трогать все, что пожелает. Мечта любого ребенка, который не знает слова «регламент».

Руби отодвигает ноутбук, прерывая его экскурсию.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– И давно тебе двадцать один?

Кассиан издает сдавленный смешок.

– Двадцать один год и три месяца. – Он засовывает руки в карманы куртки и покачивается на пятках, продолжая изучать корешки книг. – Разве ты не изучила мое удостоверение?

Руби делает глоток чая и едва не давится. Кассиан прав: цифры в корочке интересовали ее меньше всего. Вслух же говорит другое:

– Проверяла тебя. Не обольщайся.

Его губы кривятся в ухмылке.

Руби задумывается: осознает ли этот парень свою ценность для Министерства? С его способностями омена он – редкий ресурс, за которым в Штабе велась бы настоящая борьба. По сути, Кэтлинг – идеальный инструмент: он видит Изнанку как девиант, но при этом защищен от обскуризации.

– Присядь. – Она кивает на кресло перед столом. – Заполнил анкету?

Кассиан устраивается в кресле, словно хозяин, и это начинает раздражать еще больше.

– Держи. – Он протягивает бланк.

Руби обращает внимание на костяшки его пальцев – свежие ссадины. Заметив ее взгляд, Кассиан отдергивает руку и прячет в карман, облизнув нижнюю губу.

– Итак, – Руби пробегается по анкете, – родился в Восточном Лондоне. Учебу бросил. Не работаешь.

Он тут же поправляет:

– Очевидно, иначе зачем бы я искал стажировку?

– У нас платят мало. Ты же в курсе?

Кассиан скучающе пожимает плечами.

– На еду и оплату счетов хватит.

– Почему не МОР или «Вороны Тауэра»? – Руби внимательно изучает его лицо. С его набором способностей ликвидаторы оторвали бы его с руками и хвостом.

Ее вопрос попадает точно в цель. Кассиан замирает, и на мгновение его нахальная маска сползает, обнажая трудночитаемую эмоцию.

– МОР? – Он кривится, будто укусил кислый лимон. – Я не фанат потных спортзалов. Предпочитаю работу головой, а не кулаками. Я, знаешь ли, ценю комфорт.

Руби невольно вспоминает их встречу в переулке: Кассиан, беспомощно припечатанный щекой к грязному тротуару, и его сбитое, рваное дыхание после обычного броска через бедро.

«Действительно, – заключает она, глядя на его расслабленную позу. – С такой подготовкой его бы не допустили и до разминки».

– Давай начистоту, – сухо роняет Руби и демонстративно выкидывает анкету в мусорное ведро у стола. – У нас ненормированный график, постоянные переработки, недосып. Зачем тебе это все?

Он поджимает губы, явно начиная терять терпение.

– Мне нужны деньги. Вам – сотрудник. Что может быть проще?

Руби нащупывает на запястье тонкую черную резинку и резко щелкает. Короткая вспышка боли помогает вернуть самообладание. Привычка носить этот предохранитель осталась с тех времен, когда волосы были намного длиннее и на изнурительных тренировках в «Будоквае» их приходилось завязывать в тугой хвост, чтобы противник не мог использовать их для захвата.

– Я бегло изучила твой файл. Почему ты отказался от стипендии? – Она смотрит на него в упор, почти не моргая, как перед началом спарринга. – Только не рассказывай сказки о чести и долге из агитационных буклетов Министерства. Тебе не нужна система так, как девиантам. Почему ты не выбрал обычную жизнь вне ведомства?

– Ах, постой-ка! – Кассиан вскидывает руки и сцепляет их за затылком. – Тебя злит, что у меня был шанс соскочить, но я добровольно предложил себя на блюдечке? Удивлен. Ты больше смахиваешь на послушный винтик.

«Послушный винтик», – повторяет она про себя и снова щелкает резинкой. Да так, что звук, очевидно, слышит и Кассиан. Он вопросительно поднимает одну бровь, но Руби переводит взгляд на урну, где все еще торчит заполненная анкета.

Его слова верны лишь отчасти. Для девианта жизнь вне Министерства странностей – это маршрут в один конец, ведущий прямиком в изолятор. С возрастом лишь единицы способны прожить без препаратов, но Руби не привыкла полагаться на исключения. Мы нужны системе, а система нужна нам. Все просто.

У Руби был выбор не становиться винтиком в системе. Она могла бы ограничиться курсами при Штабе и ежегодными проверками в медицинском боксе, стать почти обычной. Но Руби устроилась в Бюро вопреки уговорам отца. И ни разу об этом не пожалела. Здесь, среди этих стен, бесконечных отчетов и даже с мигренью, она чувствует себя частью огромной конструкции, которая имеет смысл.

До самой пенсии, а это еще лет десять или двадцать, она будет заниматься ненормальными делами, а после – когда наступит высокий риск обскуризации – ее отправят пылиться в Штаб, как коробку со списанным хламом. И если честно, ее это полностью устраивает. Возможно, потому, что она не знает, как бывает иначе...

Однако настоящая причина ее злости кроется в другом. Она запрятала ее глубоко в сердце и повесила на нее замок. На самом деле Руби – так наивно и по-детски – верит: если место в Бюро не занято, то это – открытая дверь, через которую папа всегда сможет вернуться. Стоит ее закрыть – и все нити, что их связывают, оборвутся.

– Эй! – Кассиан машет ладонью перед ее лицом. – Я тебя чем-то расстроил? Мне жа...

– Послушай, – Руби перебивает его, стараясь выровнять тон, – я была резка.

Кассиан ухмыляется:

– Напала на меня, если точнее.

– Не нападала я! – выпаливает Руби, еще раз щелкнув себя резинкой, и вздыхает. – Кассиан...

– Просто Касс.

– Касс. Ты должен знать, что штат в Бюро ограничен. И место, которое освободилось, занимал важный для меня человек. А еще я провела всю ночь на задании. – Он пытается вставить слово, но Руби уже не остановить: – Я устала, хочу спать и, вполне вероятно, кого-нибудь стукнуть.

Касс улыбается.

– Спасибо за... откровенность?

Руби разворачивает лампу прямо ему в лицо, стирая улыбочку, и спрашивает, как на допросе:

– Откуда синяк и ссадины? И не заливай про спорт. Я на это не куплюсь.

– Да с грабителем подрался! – Касс прикрывается руками от яркого света. Руби, ощущая мимолетный укол совести, отворачивает лампу в сторону.

– Неужели?

– Бывала в Пласто?

– Ньюэм? Пару раз. – В ее голове мгновенно всплывает карта секторов. – Этот боро – территория Ист-Эндовского Бюро. На нас центр.

– Оно и видно, – усмехается Касс. – Без обид, но почаще выбирайся за пределы туристической зоны и столкнешься с реальным миром. Не веришь мне?

Руби склоняет голову набок, отзеркаливая его движения:

– Можешь идти. Если указал почтовый ящик, к вечеру придет решение.

Касс моргает, не сразу складывая слова во внятное предложение:

– Постой... Это отказ?

Руби повторяет заученную фразу:

– Ответ придет на указанную электронную почту.

– Понял. – Касс со скрипом отодвигает стул и направляется к выходу, напоследок бросив взгляд на корзину, где лежит его анкета. Но как только дверь за ним закрывается, в груди будто лопается воздушный шар, который заполняет легкие воздухом. Дышать становится значительно легче.

Она достает анкету из ведра и делает пометку в поле для комментариев. Заносит печать, но замирает, не нажимая. В графе «Родители» указана только мать. Статистически типичный, но от того не менее горький факт. «Это ничего не меняет, – повторяет она про себя. – Абсолютно ничего».

Писать соискателям, к счастью, не входит в ее обязанности, поэтому она выжидает пару минут, чтобы скинуть эту ношу на миссис Черри. Когда Руби покидает кабинет и на цыпочках подбирается к приемной, Касса уже нет. Она с облегчением кладет бумажку на стойку и уже готова ретироваться, как ее руку накрывает ладонь – изящная, испещренная мелкими морщинками и отмеченная пятнами, которые принято звать «поцелуями солнца».

– Поймала! – Миссис Черри заглядывает в анкету, не выпуская запястье Руби. – Так-так. И что же мы тут написали? «Кандидат отклонен, так как у него... – Она охает. – Несимметричные уши?»

Руби мнется, чувствуя прилив краски к щекам.

– Вы бы их видели. Сущий кошмар.

– Милая, может, дело вовсе не в них? – Миссис Черри хмурится, но в ее взгляде сквозит не упрек, а тревога. – На вас ведь свалилось столько дел. Посмотрите, вы ведь совсем не спите. Думаете, я ничего не вижу и не понимаю? Вам бы мои годы.

Она берет Руби за руку и накрывает своими на удивление нежными ладонями:

– Чай, сахар и доброта – все, что нужно, когда штормит. А доброту важно не только получать, но и отдавать. Стажировка еще не все. Оставите для папы, так сказать, дверь приоткрытой, чтобы он всегда смог к нам вернуться.

Сердце у Руби екает. Она закусывает щеку, поглядывая на имя в анкете:

– Ваша взяла. Нам все равно нужен сотрудник. Но уши мне его все равно не нравятся.

Миссис Черри с теплотой улыбается, прижимая к груди моток пряжи. А Руби испытывает уже давно позабытое чувство – надежду. Надежду на то, что все непременно наладится.

Глава 2. День из пыльной коробки

Руби

Утро не задается сразу. Руби продирает глаза в кабинете отца – с мышкой в руке и отпечатком клавиатуры на щеке. Она вскакивает и смотрит на расплывающееся по столу коричневое пятно и разбросанную повсюду кошачью шерсть. Внутри закипает привычное раздражение. Кофе намертво залил графу с инвентарным номером – теперь часть листов из отчета полетит на съедение урне.

Она щелкает резинкой для волос по запястью, подавляя вспышку гнева. Жаль, за убийство при исполнении полагается слишком много объяснительных. Ей проще заново перепечатать десять страниц мелким шрифтом, чем в деталях расписывать штабу, как именно она провела удушающий прием на стажере. Нерациональная трата времени.

На полу лежит плед. Видимо, миссис Черри заботливо накрыла ее перед уходом еще с вечера и оставила круассан, который давно остыл, но от этого не утратил изумительный медовый вкус.

Она бросает взгляд на ящик стола, где лежит конверт из банка. На ее счету скопилась круглая сумма, которую Гидеон Дефф откладывал годами, экономя на себе. Он называл это «Фондом свободы». Отец свято верил, что однажды Руби сотрет с лица пыль архивов и подаст документы в университет, как и все нормальные девушки. Он представлял жизнь, в которой у нее нет мигреней, запаха серы и необходимости сдавать отчеты о призраках.

Руби кивала в ответ, не желая разрушать его иллюзию. Она послушно просматривала сайты университетов, изучала учебные планы по юриспруденции или экономике, но так и не решилась нажать кнопку «отправить». Каждый раз ее палец замирал над клавишей.

Она смотрела на красивые кампусы на фотографиях и чувствовала лишь глухое равнодушие. Тот мир был слишком ярким, шумным и... ненастоящим. Ее путь – это рыть носом землю в поисках ответов, даже если они запрятаны глубоко внутри.

Руби потягивается и, зевая во весь рот, выходит в коридор с тяжеленной стопкой неиспорченных отчетов под мышкой. На часах – 09:01, а миссис Черри уже в приемной, будто и не уходила вовсе.

– Доброе утро, милая. – Она приспускает очки, продолжая вязать, не глядя на спицы. – Только воспитание удерживает меня от нотаций о вашем режиме сна, но у вас и без меня дел хватает. И наш стажер пришел ни свет ни заря.

– Я заметила. – Руби брезгливо смахивает со стойки шерстинку и собирается уходить.

– Ох, деточка, постойте... – Миссис Черри пристально всматривается в одежду Руби и протягивает к ключице руку. Ее пальцы делают осторожное движение, словно она пытается подцепить невидимый волосок.

– У вас ниточка на плече торчит. Вы уж не дергайте ее, ладно?

Руби машинально косится на свое плечо.

– Шерсть, наверное. Эша удар хватит.

В Бюро все давно привыкли к странным комментариям миссис Черри, которая постоянно подмечает детали, облекая их в вязальные метафоры. То ворчит, что у Камиллы с Эшем нити окончательно перепутались – «того и гляди, в один моток смотаются», то сетует на Астрид, называя ее «пряжей редкой, но больно своенравной», которая постоянно «норовит выбиться лишней петлей из общего узора». Руби относится к этому как к безобидной причуде: когда человек вяжет десятилетиями, весь мир для него рано или поздно начинает казаться одним большим свитером.

– Постараюсь, – сухо отвечает Руби и замечает в углу стойки консервы, припрятанные за стопкой пустых бланков. – Только не говорите, что вы снова прикармливаете того облезлого кота из переулка.

– Это для мистера Кэтлинга, милая. – Мисс Черри обиженно выпячивает нижнюю губу. – И вовсе тот кот не облезлый. Он – ветеран уличных сражений.

Руби вздыхает. Она любит животных, но правила есть правила, как бы ей ни хотелось закрыть глаза на вязаные игрушки, которые миссис Черри упорно продолжает прятать по углам приемной.

– Порядок прежде всего, – напоминает Руби скорее самой себе, чем секретарю, подавляет очередной зевок. – Так что там со Штабом?

– Звонили. – Миссис Черри мгновенно меняется в лице и заговорщицки шепчет: – Та, чье имя в этих стенах лучше не называть. Просила передать, что ждет отчеты к обеду. Без задержек.

Элоиза Галлет отличается не меньшим напором, чем вода в пожарном гидранте.

Руби молча забирает со стойки ключ и выходит в переулок. Яркое солнце бьет по глазам, провоцируя пульсацию в висках. В желудке возмущенно булькает холодный чай, а от запаха свежего хлеба из пекарни сводит скулы.

В двадцати футах от двери Бюро стоит красный цилиндрический почтовый ящик Королевской почтовой службы. Руби открывает его личным ключом, кладет перевязанные бечевкой отчеты в корзину и захлопывает дверцу. Реакция следует незамедлительно: из приемной щели вылетает синий конверт с сургучной рубиновой печатью. Можно не вскрывать – там штраф. Руби убирает конверт в карман и трижды хлопает ладонью по металлической шляпке ящика. Тот содрогается и вскоре затихает.

Этот ящик проклят, но проклят совершенно легально. По крайней мере, если дело касается доставки писем. Такие предметы могут годами пылиться на полке – тихие, как выключенный радиоприемник. Но стоит дотронуться, подобрать верные слова или движения – и предмет оживает. Так, чайный сервиз начинает вытеснять конкурентов: чужие чашки в доме трескаются и пропадают одна за другой, пока победитель не остается один. Или деревянная шкатулка выпускает шепот прошлой эпохи, едва приоткроешь крышку.

Обычно такие вещи безобидны, но есть и другие – те, что приносят мигрени, бессонницу и тревогу. А некоторые из них приручены и поставлены на службу ведомству, как их почтовый ящик. Он – мост. Рубиновая печать на конверте и три ритмичных удара по шляпке – и корреспонденция отправляется через карман реальности прямо в любую точку на карте. Если не привлекать внимания, прохожие редко замечают этот сбой в городской рутине: дверца щелкнула, отчеты исчезли, улица живет дальше. Так работает санкционированная магия. По регламенту. Не потому, что девианты боятся чудес, а потому, что чудеса без правил слишком быстро начинают причинять вред.

Вернувшись в Бюро, Руби обнаруживает сообщение от Астрид. Во вложении – сводка по арт-фонду «Херон и Уайльд», который указан дарителем исчезнувшей картины. Его репутация безупречна, в реестрах Министерства – ни одной зацепки. Учредитель – Уильям Харлоу – британский предприниматель, совладелец семейного холдинга и винодельни в графстве Кент; по базам не связан ни с девиациями, ни с Министерством. Ранее выступал меценатом нескольких музеев и реставрационных программ. Супруга – бывшая модель, ныне патрон благотворительных мероприятий. Внизу – строка с адресом и контакты.

Фонд – единственная зацепка. Важно понять: пропажа «Портрета невесты» – это досадная случайность или осознанно выбранная цель? А еще подозрительно, что полотно подарили галерее недавно. Если в нем скрыто нечто особенное, Бюро это выяснит.

Руби набирает номер «Херон и Уайльд», на ходу примеряя на себя новую личину. Как только в трубке раздается бодрый женский голос, сотрудник Бюро исчезает – ее место занимает мисс Уидби, посредник от анонимного и очень капризного коллекционера.

Руби действует по отработанной схеме: без лишних реверансов, только деловое предложение, от которого в мире искусства не отказываются. Она вбрасывает нужные термины – «долгосрочное депонирование», «целевое пожертвование», «акт состояния» – и методично постукивает печатью Министерства по столу, вбивая каждое слово как гвоздь.

Когда секретарь ожидаемо начинает ссылаться на плотный график мистера Харлоу, Руби нажимает на единственный безотказный рычаг: конкуренцию. Она вскользь упоминает, что ведет переговоры еще с двумя фондами, но «Херон и Уайльд» стоят в списке первыми. Пока что.

Тщеславие и страх упустить редкий лот срабатывают. Клацанье клавиатуры в трубке звучит для Руби как сигнал о капитуляции.

– Записывайте адрес. Пропуск на имя мисс Уидби. Завтра в полдень вас устроит?

Довольная Руби сбрасывает звонок, отсылает инструкцию Камилле и улыбается, когда обнаруживает на столе половину недоеденного круассана. Кажется, это утро еще можно спасти.

Камилла

Машина заводится не с первого раза – капризничает, как старая примадонна. Она на ходу с тысяча девятьсот девяносто второго года, и за это время ее латали столько раз, сколько обычно перешивают любимый сценический костюм.

Эта птичка досталась Камилле от отца, и все вокруг прозрачно намекают: пора бы отправить ее под пресс. Даже механики неустанно твердят, что скоро починить ее сможет разве что молитва. Но Камилла не сдается. Она провела детство на заднем сиденье этой машины, и избавиться от нее равносильно тому, чтобы вырвать кусок из сердца.

Внутри все родное. На зеркале болтается рубин на выцветшем шнурке: отец повесил его на удачу, а Камилла так и не решилась снять. Салон пропах старой кожей, табачным дымом и горьковато-цитрусовым лосьоном после бритья. Она не уверена, что эти запахи еще существуют за пределами памяти, но в ее голове они – самые настоящие. Где-то в ковриках под сиденьями до сих пор живет фантом пятничной пиццы с заправки – соль, следы кетчупа и крошки жареного картофеля. Те ужины казались ей самыми вкусными.

Стоит открыть дверь и забраться на заднее сиденье – перед глазами встают их лица: они смеются, подпевают радио, и неважно, что творится за окном – льет ли дождь, застряли ли в пробке – и сколько осталось в кошельке денег. Эта машина – маленький остров безопасности, где время словно укрывается ото всех невзгод пледом.

Выезжая с Блумсбери, Камилла заметно нервничает, постукивая пальцами по рулю. Мысленно она подсчитывает, сколько фунтов стерлингов ей пришлось вывалить за въезд в центр города, а с ним и потратиться на экосбор^[18]. Прикидывает бюджет до зарплаты: аренда, счета, страховка и муниципальный налог, а еще – желательно не умереть с голоду и освежить маникюр.

Салон заполняет легкая синеватая дымка – Эш решил почтить ее своим присутствием. Камилла привычным движением вставляет в ухо беспроводной наушник, чтобы со стороны не выглядеть одной из тех городских сумасшедших, которые разговаривают сами с собой.

Эш заводит старую пластинку:

– Если бы ты сказала Руби о проблемах с деньгами, уверен, она бы смогла выбить для тебя категорию^[19] повыше.

Камилла сопротивлялась до последнего, но Руби «настоятельно рекомендовала» взять медальон с собой. А это «настоятельно» из ее уст всегда звучит в приказном порядке. Сколько бы Камилла ни прилагала усилий, Руби невозможно затащить ни в парк аттракционов с сахарной ватой, ни на просмотр ромкома. Она скорее расстреляет всех влюбленных в зале из водного пистолета, чем прикоснется к ведерку с попкорном. «Сладкий попкорн, Кэм? Ты здорова?» – спросила она однажды с таким видом, будто Камилла предложила ей отведать яд.

Но с тех пор как ее отец пропал, она стала попросту невыносима. Астрид шутит, что Руби находится в эре «наношу ножевые, если взбесите, и ношу черное, возможно, на ваши похороны». Камилла проявляет к ней бесконечное терпение, ведь как никто другой понимает, каково это – терять.

Эш разваливается на соседнем сиденье с такой грацией, будто это трон, а не просиженное старое кресло. В безупречном костюме он выглядит вопиюще чужеродно – как парадный смокинг, по ошибке надетый на гаражную вечеринку. Камилла притормаживает на светофоре, стараясь, чтобы двигатель не заглох в самый неподходящий момент, и бросает:

– У Руби и без меня проблем хватает. К тому же, если ты не заметил, дела у нашего Бюро идут так себе. – Она подозрительно косится на пассажирское сиденье. Эш не отвечает, но его полупрозрачный профиль сияет самодовольством. – А как ты... Как ты понял, что я думаю о деньгах?

Он важно поднимает палец:

– Элементарно, О’Брайер. Во-первых, ты уже трижды открыла банковское приложение и каждый раз закрывала его с таким придыханием. Два – в браузере ты забила «где дешевле заправиться». Три – считываешь все дорожные знаки на пути так внимательно, потому что явно боишься получить штраф.

Она зависает с полуоткрытым ртом.

В этом спектакле Эш явно читает ее мысли без суфлера. Он выдерживает театральную паузу и улыбается, как джентльмен, угадавший фаворита на скачках. По крайней мере, Камилла именно так его и представляет – настолько самодовольным, словно он уже ощущает тяжесть банкнот в кармане своих брюк.

– И стопка чеков. – Он кивает на бардачок. – В следующий раз прячь улики получше.

– Еще слово, и я выкину тебя из окна. – Камилла фыркает, но уголки ее губ все-таки дергаются.

– Попробуй. Я и так без ремня безопасности с тридцать третьего.

Камилла едва сдерживает смешок, осознавая, что после такого в церковь ее точно не пустят.

На заднем сиденье лежат документы на две картины, тщательно заготовленные Астрид. Те самые, о которых подставная мисс Уидби договорилась с секретарем мистера Харлоу. Всю дорогу до места встречи Эш бравирует заумными терминами, которые Камилла пытается заучить как сложные реплики перед очередными пробами: «кракелюр^[20] стабилен», «оригинальный клиновидный подрамник», «возможная перетяжка конца девятнадцатого века» и самое занудное – «при ультрафиолете заметны локальные ретуши».

Он подтягивает ее по матчасти: рассказывает, как отвечать на вопросы, которые может задать мистер Харлоу, и что сразу выдаст в ней дилетантку. И хотя Эш обещает быть рядом, Камилла чувствует, как на плечи ложится груз ответственности, ведь основную партию сыграет именно она.

Ее задача – подвести мистера Харлоу к «Портрету невесты» так, чтобы он был уверен: это его выбор. И если Камилла споткнется, то второго шанса уже не будет.

Она выдыхает, повторяет про себя опорные формулировки и раскладывает их по полочкам. Параллельно изучает досье: мистер Харлоу поднялся с низов, не любит давления и ценит людей, которые умеют слушать; у миссис Харлоу – безупречный образ светской жены, но с тяжелым характером и бегущей строкой «не тратьте наше время» в глазах.

Пульс частит, как перегретый движок ее «Сааба», но Камилла держит спину прямо. Маска должна сидеть идеально, даже если под ней все рассыпается в прах.

Плата за ночные манипуляции в галерее Тейт настигает ее c новой силой. Кожа на скулах и лбу горит, будто ее натерли солью. Слой успокаивающего крема, нанесенный еще перед выходом, дает лишь временную передышку. Камилла чувствует, как лицо зудит под макияжем, а любая попытка улыбнуться или нахмуриться отзывается жжением.

Сейчас даже соприкосновение кожи с воротником блузки ощущается как касание наждачной бумаги. Камилла инстинктивно вжимается в сиденье, стараясь минимизировать любые контакты с реальностью, и крепче сжимает руль. Боль помогает сохранять фокус. Сначала ты крадешь чужое лицо, а потом твое мстит тебе, пытаясь напомнить, кто ты есть на самом деле.

До Тентердена остается пара миль, когда телефон на приборной панели вспыхивает уведомлением – сообщение от Руби: «Мисс Уидби только что позвонили. У мистера Харлоу возникли срочные дела в Лондоне, вернется только завтра. Встреча переносится на утро».

Камилла тихо выругивается и притормаживает у обочины, чтобы отдышаться. Когда она поворачивает ключ, мотор отзывается мучительным кашлем и встает намертво – занавес опускается. Из-под капота валит белесый пар, в воздухе разливается приторный, тошнотворный запах антифриза.

Она в спешке набирает ближайшую мастерскую в Ролвендене, но там разводят руками: «Наш человек сможет подъехать ближе к вечеру, но починим только к утру».

Камилла стоит посреди пустынной сельской дороги. Отчаянье переполняет ее, выплескиваясь наружу, – и она взвывает в небо так, что из виноградника вылетает перепуганная стая птиц. Рядом из синего облака появляется Эш. Он лениво хлопает в ладоши, как самый привередливый зритель в зале.

– Это было... мощно. Репетировала, О’Брайер?

Она опирается ладонями на крышу своей непутевой машины и отвечает сквозь сжатые зубы:

– Мне не до шуток, Эшкрофт.

– Тебя так расстроило, что планы сорвались? Я думал, контроль по части мисс Протокол.

– Чета Харлоу будет утром. – Камилла наматывает круги, поднимая пыль. – Машину тоже починят к утру. Ждать час такси, затем два с половиной тащиться до Лондона, а потом столько же обратно?

Эш слушает внимательно, но кажется равнодушным к проблеме, которую сама Камилла считает катастрофой вселенского масштаба.

– О’Брайер, у меня от тебя голова кругом пошла. Да в чем дело?

Она останавливается и машет назад – туда, откуда они приехали:

– В том, что логичнее и правильнее будет остаться у моей матери в Уиттершеме.

Эш заинтересованно приподнимает бровь.

– Ты не хочешь знакомить меня со своей мамой? Учти, я обычно нравлюсь дамам постарше.

Камилла щурится, и он капитулирует:

– Ладно-ладно, остынь.

– Давай заключим сделку, – выпаливает она, стараясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. – Ты не покидаешь медальон, пока я не позову, и...

– Пр-р, погоди. Боишься, что я буду подсматривать, пока ты спишь?

Камилла отводит взгляд.

– Мы с матерью не ладим, и мне будет крайне некомфортно со... зрителями.

Эш отвечает так спокойно, будто он вовсе не уязвлен и даже не планирует закатывать сцену:

– Согласен, О’Брайер.

– Согласен? Так легко?

– Но взамен, – он хитро улыбается, и на щеке появляется ямочка, – один честный ответ, когда я напомню тебе.

Камилла протягивает ему руку так естественно, будто забыла, что перед ней призрак.

– Договорились, Эшкрофт.

Он почти касается ее пальцев – так, как если бы действительно мог: полупрозрачная ладонь скользит по коже, оставляя за собой покалывающий холод. Их взгляды схлестываются, словно только что они негласно бросили друг другу вызов, а вовсе не заключили безобидную сделку.

– Договорились... – Эш облизывает нижнюю губу и произносит чуть осипшим голосом: – О’Брайер.

* * *

На платформе безлюдно. Ветер пытается подхватить шляпку, и Камилла придерживает ее за широкие борта. Белые деревянные столбы соединены гирляндой из лампочек. Черная табличка со строгими буквами «Город Тентерден» смотрит прямо на рельсы. У скамейки с тыквами стоит тележка с винтажными чемоданами. Настоящая декорация к фильму о разлуках, которую забыли убрать после съемок.

В конце перрона щелкает семафор. Тишину разрывает протяжный гудок, а затем появляется черный локомотив военной эпохи^[21]. Он тянет за собой зелено-бежевые вагоны, окутанные плотным белым паром. В воздухе появляется запах сажи, масла и угля.

Когда двери открываются, Камилла забирается в вагон. В узком коридоре она следует за пожилой парой, которая держится за руки и перешептывается, точно влюбленные подростки. Слева открывается вид на платформу, а справа располагаются просторные купе с прозрачными окнами.

Внутри – сиденья из рубинового бархата с черным орнаментом и откидной столик. Над спинками находятся сетчатые багажные полки и по два прямоугольных плаката над каждым из мест. На одном из них изображена карта с сетью железных дорог – линии, которые расходятся от Лондона к приморским курортам Суссекса и Кента, с мелкими прибрежными городками, как жемчужинами на фоне бледно-желтого юга Англии. Другой напоминает туристический постер тридцатых годов: море, скалы и песчаный пляж, заманивающие пассажиров на южное побережье.

Камилла садится к окну, снимая шляпку, и кладет ладони на столик перед собой. Напротив из легкой синеватой дымки проступает силуэт Эша. Их руки не соприкасаются, но лежат так близко, что, будь он живым, она могла бы до него дотронуться. Вскоре поезд мягко трогается, и ритм колес аккуратно прострачивает тишину, будто швейная машинка ткань.

– Как звучит для тебя то время? – тихо спрашивает Камилла, пока мимо уплывает мокрый перрон. – Чем оно было для тебя? Ты чувствуешь ностальгию? Наверняка ты много катался на поездах.

Эш улыбается. В его взгляде вспыхивает азарт художника, нашедшего идеальное освещение.

– Давай я тебе покажу. Прикрой глаза.

Она хмурится, но подчиняется.

– Слышишь, как в соседнем купе щелкает спичка? – Его голос становится мягче. В воздухе появляется горьковатый запах дыма. – Это джентльмен из Чичестера едет в Гастингс. Прислушайся. Что там?

У Камиллы перехватывает дыхание.

– Газета, – шепчет она. – Я слышу, как шелестят страницы.

Эш хмыкает, но не надменно, а так, как преподаватель, который видит успех своего ученика – с гордостью.

– Наверняка он читает о кризисе угля и спорах в парламенте. Тридцать первый год, но газеты по-прежнему шуршат одинаково. – Эш вдыхает фантомный аромат. – И запахи тоже. На вокзале я часто брал с собой чай и парочку сладких булочек: одну для себя, другую – соседу. Так было проще завязать разговор. Обычно я начинал с того, что запах теста перебивает табак и уголь, и тема для светской беседы находилась сама собой.

Он замолкает, словно пытается уловить невидимую нить, готовую в любой момент оборваться.

– А иногда в вагоне звучала скрипка, – продолжает он. – Юные музыканты ехали на прослушивания в Лондон и репетировали прямо в пути.

По коже Камиллы бегут мурашки. Образы в ее голове становятся пугающе живыми. Кажется, что Эш берет ее руку в свою и водит кистью по льняному холсту с невидимым подрамником. Мазок за мазком он добавляет штрихи, заигрывая с ее воображением многогранной палитрой: от серого дыма до золотистого сияния булочек на перроне.

Поезд скрипит, и в этих звуках прячется что-то еще, будто из-под ритма колес и правда проступает шепот ушедшего времени. Камилле мерещится, что за тонкой перегородкой бренчат фарфоровые чашки, а издалека доносится заливистый смех женщин, сошедших с пожелтевших афиш, – в кружевных перчатках и легких муслиновых платьях.

Она открывает глаза, и видение растворяется в прохладном октябрьском воздухе. Камилла откидывается на спинку сиденья и ослабляет ворот блузки, чувствуя на себе пристальный взгляд Эша. Она старается смотреть куда угодно – в окно, на свои руки, на багажную полку, – лишь бы не встречаться с ним глазами.

За стеклом проплывают редкие деревья, оплетенные плющом, охристые луга и живые изгороди, а за холмами скрываются крыши маленьких домиков. На платформе в Ролвендене бодро вышагивает пожилая женщина в фуражке. Вдоль перрона вырастают навес с рубиновыми балками и одноэтажные здания из красного кирпича. На их черепичной крыше стелется пушистый мох, а по водосточной трубе стекают капли – последнее напоминание о ночном дожде.

Поезд двигается дальше. Облако белесого пара разрезается проводами электропередачи, а поля сменяются вышедшей из берегов рекой, где совсем близко к железной дороге проплывают утки. На одном из разъездов свалены гора колес и проржавевшие от времени штабеля шпал.

У семафора машинист встречного локомотива машет перчаткой. Камилла зевает, сопротивляясь накатившей усталости. Но, не выдержав, прикрывает веки и плавно погружается в сон. А когда просыпается от свиста гудка, поезд уже подъезжает к Уиттершему.

Перрон выглядит скромно: полупустая платформа с деревянным забором и одинокие фонарные столбы, которые цепляются за безоблачное небо. Мать, должно быть, уже ждет на своем «Мини-Купере» у дороги и привычно сгрызает от волнения ногти – вредная привычка, которая преследует ее сквозь года.

– Как спалось? – Эш лениво потягивается.

Камилла вздрагивает от неожиданности.

– Ты наблюдал за тем, как я сплю? Почему не вернулся в медальон?

– Не каждый день выпадает шанс прокатиться на поезде, О... – Эш застывает с приоткрытым ртом, будто слова застряли у него в горле. – О...

Ее сердце глухо простукивает в груди, отдаваясь звоном в ушах.

– Клод? – шепчет она.

– Я... – Его речь сбивается, а в глазах появляется страх. – Я не помню.

Камилла вскакивает, нависая над ним, и прикрикивает:

– В медальон! Быстро!

Эш несколько раз моргает и перепуганно произносит:

– О’Брайер, ты чего? Так сильно боишься, что я увижу твой родной город через окно? Погляди. – Он указывает наружу. – Там же одни деревья да кусты.

Паника накрывает ее, и она сжимает медальон сильнее.

– В медальон, Эшкрофт! Живо.

Сперва на его лице проскальзывает изумление. Оно сменяется непониманием, а за ним приходит невинное, почти детское, разочарование. И в этот момент, когда его фигура растворяется в синей дымке, Камилла чувствует себя самым ужасным человеком на свете – тем, кто дает, а потом отбирает. Тем, чье настроение меняется по щелчку пальцев. Камилла напоминает себе свою мать...

Если бы только Эш знал, что на самом деле происходит, возможно, он бы простил ее в тот же миг: отпустил обиду, обнял и сказал, что никуда не денется. Но вместо этого перед глазами стоят заученные строчки из «Руководства»: «В случае эрозии личности артефакт подлежит немедленному изъятию и утилизации силами уполномоченного отдела».

* * *

Весь путь до дома Камилла и ее мама, Шона, ведут сдержанные разговоры о чем угодно, только не о личном. Между сводками о погоде и политике Шона неловко пытается приоткрыть дверь в жизнь дочери, но Камилла тут же закрывается, прибавляя громкость радио.

В ответ Шона поджимает губы. Ее рыжие волосы собраны на голове в растрепанный пучок, будто она выбежала из дома в последний момент. Об этом говорят и след от зубной пасты на щеке, и помятая домашняя кофта. На приборной панели лежит единственное напоминание о прежней жизни: потертая бейсболка с эмблемой клуба – орлом и чертополохом.

Камилла, как и ее мать, выросла в Инвернессе – в сердце Шотландского нагорья, где река Несс впадает в холодные воды залива, а за пределами города тянутся туманные холмы, укрытые вереском.

Ее детство прошло под звон колоколов старой кирхи, крики чаек и дробь дождя по крыше. Инвернесс всегда казался ей краем на стыке – между суровой красотой природы и тихим упорством людей, привыкших жить среди буйных ветров. Но даже сильный человек ломается под прессом невзгод. Так произошло и с Шоной...

Когда погиб отец, Камилле было одиннадцать. Вскоре ее мама выставила дом на продажу, и семья – шестеро, зажатые в микроавтобусе, – сорвалась с места и уехала в Уиттершем к дальним родственникам. Честнее сказать – сбежали. Увы, этот маленький город так и не смог стать Камилле родным...

Уиттершем стоит на возвышенности острова Оксни, некогда окруженного водой. Камилла наблюдает, как мимо пролетают пожелтевшие живые изгороди. Из-за них выглядывают кирпичные дома с белыми рамами, вдалеке мелькают лопасти старой мельницы, а в кольцо из тисовых деревьев заключена церковь тринадцатого века. И если пройтись пешком, то можно заскочить в традиционный паб «Лебедь», где раньше подавали настоящий эль.

– Милый медальон, – Шона вновь пытается навести мосты. – Купила в том уютном ломбарде рядом с вашей...

– Юридической фирмой.

– Знаю, лучик. Неужели ты думаешь, что я не помню?

Детское прозвище режет слух. Так ее называли родители, сколько Камилла себя помнит, – то ли за россыпь веснушек, то ли за то, что она появилась на свет после долгого ожидания. Но для Камиллы в этом слове таятся смешанные чувства, которые раскалывают ее мир надвое: в одном – мама продолжает играть роль заботливой хозяйки; в другом – раннее взросление, забота о младших и вынужденные подработки, пока другие подростки позволяли себе беззаботно развлекаться.

Поэтому, услышав «лучик», она испытывает вовсе не умиление: ностальгия по временам с отцом вытесняется злостью. Злостью на то, что мать – в привычной ей манере – жонглирует реальностью, упорно забывая, что Камилла давно выросла из семейного цирка, где каждый день – представление на потеху зрителей.

А что до «юридической фирмы», то это не более чем легенда. Так было и с отцом. Шона жила с мыслью, что он работает дипломатом: важный человек, важные дела. Удобное прикрытие бесконечных командировок и звонков среди ночи. И за этой ширмой росла и Камилла...

Их в семье пятеро, и ни один из братьев и сестер не родился девиантом. Повезло ли им жить в неведении – или, наоборот, они лишились важной части? Камилла не знает. Для них Лондон – это просто город. Для нее – сцена огромного театра, где все самое интересное происходит за кулисами. Как и все девианты, она видела мир иным с самого детства, задолго до того, как в ней пробудились способности. Возможно, поэтому она всегда была ближе к отцу: их связывала не только кровь, но и общая тайна, ключи к которой хранились лишь у них двоих.

За стеклом мелькают осенние поля, окутанные серым туманом. Камилла смотрит на свои руки и думает, что маскировка – это единственное наследство, которое ей досталось. И сейчас ей предстоит надеть самую сложную из масок – маску любящей дочери.

Шона не сдается, пробуя нащупать почву для диалога:

– Не хочешь остаться до выходных? Знаю, у тебя мало свободного времени...

– Мам! Тебя что, опять уволили?

– Что? – Она бросает удивленный взгляд на дочь и сжимает крепче руль. – Нет. Боже, почему ты всегда ждешь худшего? Я отработала пару смен за Сидни и завтра весь день свободна. Магазин уж как-нибудь протянет без меня денек.

– Прости. Я зря накинулась. – Камилла тут же жалеет о сказанном, и угрызения совести накрывают ее. – Но мне придется уехать утром. Важная встреча, а потом... Ты понимаешь. Дела.

Она пытается выдать дежурную улыбку, но видит, как в глазах матери проскальзывает разочарование.

– Все в порядке. Главное, что ты здесь, лучик.

И в этот момент, когда маска спадает, в ее речи особенно отчетливо слышится шотландский акцент – мягкий, с легким гэльским оттенком и растянутыми гласными; не такой, как у жителей Глазго или Эдинбурга. Свой. Уникальный.

В Инвернессе ее звали иначе – Шонейт. Переезд вынудил «облегчить» имя до Шоны – отрезал лишнее вместе с частью идентичности. В анкетах это работало, но стоило ей заговорить – север слышался сразу.

Дорога убаюкивает ровным гулом, и прошлое подбирается ближе, чем хотелось бы Камилле. Тяжелые мысли утягивают ее в полудрему, но стоит ей прижаться к двери, как машина сворачивает с дороги и останавливается у низкой калитки. Та поскрипывает на ржавых петлях от ветра, и за ней возвышается дом в окружении пышных кустов. Первый этаж сделан из теплого кирпича, а второй обшит темной, как горький шоколад, доской. На крыше поблескивает черепица, влажная от ночного дождя.

Узкая гравийная дорожка хрустит под ногами и ведет Камиллу вслед за мамой к крыльцу между кустами лаванды. У входа расставлены терракотовые кадки с красной геранью. С первого взгляда кажется, что мама действительно взялась за ум, но Камилла тут же себя одергивает. Слишком часто она попадала в эту ловушку.

Ступеньки на крыльце все так же скрипят, как и год назад, будто дом хочет с ней поздороваться. В прихожей прохладно. Пахнет лимонным средством для мытья пола и свежей травой, занесенной на подошвах. На кухне солнечный луч ложится на столешницу, подсвечивая вазу с гербарием из кленовых листьев и кружки разных цветов и форм, развешенные на крючках.

– А где все? – Камилла сбрасывает ботинки, чувствуя стопами холодный пол.

– У тети Морин, в Райе, на неделю, – отвечает Шона. – Каникулы же.

Камилла – старший ребенок в семье. В том году ее брат уехал учиться в колледж, а трое младших по-прежнему живут здесь, с матерью, и часто приезжают погостить в Лондон. Над комодом в прихожей развешаны их фотографии, но лишь одна, самая дальняя из всех, болезненно отзывается в сердце. На ней запечатлен отец. Он заразительно улыбается, привалившись к машине; край кадра задет маминым пальцем, и от этого возникает чувство, что снимок способен ожить. Камилла отводит взгляд, чувствуя тяжесть в груди, и проходит на кухню.

Ее внимание привлекают мелочи: раковина без горы посуды, аккуратные стопки белья возле гладильной доски, холодильник без счетов за газ. Внутри вновь вспыхивает надежда – та самая, от которой она так отчаянно пытается себя отучить, чтобы не ломаться каждый раз, когда декорации рушатся. Сейчас, глядя на мать, Камилла замечает в ней изменения, и эта мысль пугает ее не меньше, чем самая грозная аномалия.

– Приготовлю твой любимый рыбный суп^[22], как раньше. – Шона оживляется, затягивая на талии передник, и включает чайник.

«Как раньше», – проговаривает про себя Камилла, подавляя желание хмыкнуть от досады. Внутри поднимается возражение, но она успевает поймать его в зачатке и погасить, точно спичку. В конце концов, Камилла приехала не воевать с прошлым. С ним она почти смирилась и теперь изо всех сил старается не давать ему хватать себя за руки когда ему вздумается и тащить за собой в темноту.

– Я не против. – Она моет руки и вытирает их о полотенце. – Давай помогу тебе.

Шона широко улыбается и тянется к верхнему шкафчику.

– Отпразднуем. Ты ведь так редко приезжаешь.

Тело сковывает страх. Камилла перехватывает дверцу и резко ее захлопывает, тяжело дыша:

– Не надо, Шона.

Они смотрят друг на друга. Воздух между ними становится тяжелее, словно он отравлен ядом давних обид и несказанных слов.

– Посмотри, – тихо отвечает мать и приоткрывает шкафчик. Внутри расставлены жестяные банки с чаем, мед, пачка печенья и керамическая сахарница, склеенная из мелких осколков.

Камилла вдыхает с таким облегчением, будто выплыла с глубины и глотнула воздух:

– Извини. Думала, ты опять за свое.

– Я правда стараюсь. – Шона откусывает заусенец на руке и принимается нервно грызть ноготь. – Правда. И прошу, не зови меня по имени. Ты же моя дочь.

– Хорошо... мам. – Камилла ощущает во рту привкус железа. Она даже не заметила, как прикусила щеку до крови. – Давай просто поужинаем.

Неудобный разговор обрывается, как ярлычок, срезанный с новой одежды. И как часто бывает в жизни, продолжает колоть. Звать мать по имени – это не дерзость, а броня, выкованная из детства. Когда слово «мама» ранит – проще держать дистанцию. Ведь раньше Камилла верила и в силу слов, и в то, что платформа 9¾ действительно существует. Верила, что если подобрать ключ, то любая дверь откроется перед ней. Но годы шли, а стена так и осталась куском бетона.

– Картошку нарежу я. – Камилла подтаскивает к себе разделочную доску. – А ты займись рыбой.

– Договорились, лучик, – отзывается Шона, и в этот раз прозвище почти не ранит.

Лицо матери озаряет улыбка. Не нарисованная умелым гримером для сцены, а настоящая. Яркое солнце пробивается через занавеску и запутывается в ее рыжих волосах, создавая золотистый ореол. Она сдувает прядь со лба и ставит на огонь кастрюлю с молоком, затем бросает туда лавровый лист и пару горошин перца.

Камилла задерживает ладонь на кромке столешницы – там, где осталась вмятина. Она знает, как легко все рушится. Сегодня – порядок. Завтра... Кто знает? Но сейчас в чайнике по-домашнему бурлит вода, из кастрюли тянет молоком и копченой рыбой, а у плиты мать насвистывает обрывок старой мелодии.

– А ну-ка. – Шона протягивает Камилле ложку. – Попробуй.

Камилла пару раз дует на бульон и отпивает.

– Солить буду я. А то ты опять переборщишь.

– Ты выросла такой командиршей, лучик. Прямо как твоя подруга. Ох, как же ее...

– Руби! – чуть громче, чем ожидала, говорит Камилла. – Я же должна была ей позвонить. Мам, я отойду. Справишься?

– Конечно! – Шона неловко похлопывает дочь по плечу. – Ступай.

Камилла солит суп, после чего поднимается на второй этаж и проходит до комнаты, которая раньше служила ей спальней. Приоткрывает дверь – осторожно, будто за ней притаился монстр из детских кошмаров.

По углам расставлены две идеально заправленные кровати. На противоположной стене – массивный платяной шкаф, в котором так и не нашлась дорога в Нарнию. Камилле не нужно открывать дверцы, она и так знает – внутри полный порядок.

В семье О’Брайер каждый спасался по-своему. Сестры цеплялись за то, что поддается контролю: натянутая простыня, ровные стопки книг, выглаженное белье и четкое расписание. Братья, напротив, разводили видимый хаос – не потому, что мальчишки, а потому, что так проще выжить: внутреннюю бурю легче спрятать, если снаружи шторм.

Камилла набирает номер Бюро. Она мерит комнату шагами, торопливо пересказывая Руби последние события: сломанная машина, вынужденный визит в Уиттершем и, главное, – инцидент в поезде. Виноватой в случившемся с Эшем назначает, разумеется, себя.

– Притормози, – ровно говорит Руби. – Вдох-выдох.

В трубке слышно, как шуршит бумага и выдвигается ящик с канцелярскими принадлежностями. Руби что-то записывает.

– С ним все будет в порядке, Кэм, – повторяет она уже мягче, но тем же командным тоном. – Пар, угольная пыль и высокая влажность. На серебряной оправе наверняка появилась сульфидная пленка – вот тебе и помехи. Я заеду к мистеру Харгривсу, и медальон будет как новый. Уже внесла в расписание.

– Это из-за меня, – упрямо шепчет Камилла, прижимаясь лбом к холодному окну. – Я задремала и упустила время. Должна была...

– Ты среагировала вовремя, – обрывает Руби. – Вернула Эша в медальон, сообщила мне. Все остальное – моя зона ответственности.

– Ты уверена, что это не начало... – У Камиллы срывается голос. – Того самого?

– Уверена, – отрезает Руби. – Твоя задача на сегодня: поужинать, сходить в душ и отоспаться. Завтра рано вставать. Поедешь к Харлоу и сыграешь все, как отрепетировала. Я буду на связи.

Следует короткая пауза. Камилла стискивает телефон.

– Руби... Спасибо.

– Не за что. И Кэм, – в голосе Руби проступает теплота. – Перестань тащить на себе весь мир. У мира уже есть я.

– Принято, мисс Протокол.

На той стороне слышится недовольное сопение.

– Доброй ночи. И... не зови меня так. Я ведь могу...

– Да-да. И стукнуть меня. – Камилла смеется. – Доброй ночи.

Она отключается. В комнате сразу становится мучительно тихо, но тревога понемногу отступает. Камилла кладет медальон на тумбу, на секунду касается пальцами холодного металла с вырезанной камелией, ложится на кровать и впервые за вечер позволяет себе просто выдохнуть.

Раньше она делила эту комнату с сестрами. Каждое утро превращалось в битву за туалетный столик, но самая ожесточенная война шла за общий душ. Если Шона была в состоянии, завтрак готовили вместе, но чаще всего Камилла занималась и им, и ланчем самостоятельно. Училась на собственных ошибках.

Сперва все выходило ужасно: она не понимала, как жарить бекон, чтобы не сжечь; что делать, если забился слив в раковине; и куда звонить, когда почтальон перепутал посылки. Шаг за шагом приходил опыт. И уже к четырнадцати годам Камилла вела бюджет семьи и могла починить сломанный кран, чтобы сэкономить на вызове мастера. Трудности в быту ее не пугали. Чего не скажешь про школу.

Дети, как известно, жестоки. Слухи про нерадивую мать разлетелись быстро. И как это часто бывает в маленьких городках: все обсуждают всех – и всем на всех плевать. Возможно, поэтому органы опеки так и не доехали до дома О’Брайеров, но Камилле нравится думать, что они слишком хорошо заметали следы и мастерски отыгрывали роли счастливой многодетной семьи.

– Камми? – доносится с первого этажа.

– Да! Иду!

Камилла сползает с кровати и по привычке, вбитой годами дисциплины, разглаживает примятый плед. Выключает свет и спускается на кухню, где мама уже вовсю суетится над сервировкой стола.

– Тебе помочь?

– Нет-нет. Ты присаживайся. – Она отодвигает Камилле стул.

Камилла садится за стол и кладет руку рядом с приборами. Затем убирает ее на колени и вновь возвращает, вцепившись в салфетку. Взгляд бегает по тарелкам со сколами и белоснежной кружевной скатерти, на которой даже после десятка стирок остались пятна.

Мама выкладывает хлебные лепешки в сервировочную миску, снимает фартук и садится напротив. Свет от окна бьет ей в спину, и от этого на лице залегает тень, а солнечные лучи, точно птицы, вьют из ее волос золотистый венец. Из сада доносится щебетание, и кухня заполняется свежестью с улицы.

Камилла подносит ложку с супом ко рту, сдувает пар и пробует. Глотает – и тут же морщится, стараясь вернуть непроницаемое выражение лица.

– Что-то не так, лучик?

– Чуть... пересолено, – осторожно говорит она.

Шона тоже пробует и сразу восклицает:

– Ох, беда! Я, наверное, еще щепотку кинула. Ты же не предупредила, что уже посолила.

– Мам, я ведь это и сказала. Можно было попробовать, перед тем как разливать, – без нажима отвечает Камилла.

– Да-да, ты права. Это я виновата, конечно, – быстро кивает Шона, уже грызя ноготь.

Камилла сжимает салфетку в кулак и опускает взгляд на скатерть. «Это я виновата» – крутится в голове и затягивает в темные дни детства. В этом театральном покаянии всегда было больше маневра, чем самой вины, – обиженное смирение, от которого хочется оправдываться самой.

– Знаешь что? – продолжает тараторить Шона. – Я сейчас мигом слетаю за пиццей, как в старые добрые.

– Не надо, мам.

– Да брось. – Шона вскакивает и подхватывает ключи. – Ты так редко приезжаешь. Я не хочу все опять испортить. Двадцать минут, и я вернусь.

– Мам... Правда, это не обязательно.

– Я мигом. – Она дергано улыбается и хлопает себя по карманам. – Ох... Лучик, у тебя не найдется наличных? Двадцатки хватит – возьму большую.

– Я же недавно переводила тебе деньги.

– Переводила, конечно, – Шона активно кивает, – но они разлетелись: счета, продукты, еще ребятам на поездку... Ты же знаешь.

Камилла шумно выдыхает, глядя в окно, где сумерки уже начинают стирать границы сада.

– Возьми в моей сумке. В прихожей.

– Спасаешь меня, как всегда. Спасибо, лучик.

Шона вылетает из кухни. Входная дверь хлопает, и в серванте жалобно звякает фарфор. По крыльцу разносится дробь ее быстрых, торопливых шагов. Заводится мотор «Мини-Купера», и вскоре становится болезненно тихо.

Камилла остается одна. Она встает из-за стола и принимается за то, что умеет лучше всего, – исправлять то, что, кажется, давно не поддается починке. Она достает нож, чистит картофелину, разрезает ее пополам и опускает в суп. Затем добавляет немного кипятка, пробует снова. Соль уходит не сразу, как и обида, но становится куда терпимее.

* * *

Солнце заливает комнаты закатным светом, а на улице накрапывает дождь. Кухонные часы отбивают дробь, но даже спустя полчаса Шона не возвращается. Камилла перебирает возможные причины: очередь в пиццерии, встретила знакомых, заболталась. Это не помогает – волнение только нарастает. От скуки она наматывает круги по дому: присаживается на диван и тут же встает, поправляет занавеску, проверяет телефон – ни сообщений, ни звонков.

Устав от самой себя, Камилла поднимается на второй этаж. Медальон лежит все там же на столике. Она подносит его к уху. В ответ – легкий воображаемый звон, словно где-то вдали скрипнула тонкая пружинка. Она гладит поверхность, убеждая себя, что все в порядке, и аккуратно кладет на место.

Тревога незаметно пробуждает старую привычку. Камилла открывает ящик громоздкого комода в коридоре: спереди – образцово сложенные полотенца, как на витрине магазина. Но стоит просунуть руку глубже, и маскировка рушится: за ними скрывается хаос из спутанной ткани. И больше ничего.

Спустившись на кухню, Камилла приподнимает крышку мусорного ведра. В нем лежат картонные поддоны от полуфабрикатов, смятый чек, пустая упаковка печенья. Пахнет моющим средством и уксусом. И эти запахи возвращают ее в прошлое...

Годы шли, а сценарий не менялся – денег в семье больше не становилось. В пятнадцать Камилла устроилась в паб. Сперва мыла посуду, затем ей позволили выходить в зал: разносить заказы и улыбаться тем, кто не всегда этого заслуживал. Работа официантки приносила больше проблем, нежели денег, но выбор был невелик. Если Камилла возвращалась домой поздно ночью – мать кричала. Если ей не хватало денег на выпивку – криков становилось больше.

Со временем у Камиллы появилась суперспособность, о которой многие в Бюро даже не догадываются: по одному обрывочному сообщению или первому слову в трубке она безошибочно определяла трезвость матери. Однако были и другие вещи – те, на которые приходилось искать ответ.

Так, открывая входную дверь, Камилла гадала, что ее ждет впереди. Если обувь разбросана, то вероятность того, что мама валяется на полу гостиной, стремительно увеличивалась. Иногда знаки были куда яснее. Например, торчащая из прихожей пятка или тело целиком, уснувшее в разлитом пиве прямо на крыльце. В тот период герани доставалось особенно. Возможно, поэтому она выросла такой стойкой.

Камилла горько смеется и вспоминает, как мечтала сбежать из дома, но смелости хватало лишь на побег в голове. Она путалась в грезах о сцене, как в паутине. Представляла себя в гримерке. Вдыхала фантомные запахи рассыпчатой пудры и лака для волос. Закрывала глаза и слышала аплодисменты зрителей. Но вскоре воображаемое будущее придавливалось стопкой просроченных счетов и маминой стопкой, которая не успевала просыхать. Когда Бюро постучало, то между зыбким будущим актрисы и стабильным окладом выбор уже не стоял.

– Хватит, – шепчет она себе, пытаясь отогнать тени прошлого. – Нечего тебе здесь искать.

Камилла направляется к дивану, но тишину дома сотрясает глухой стук. Она вздрагивает, на секунду застывает и осторожно проходит в прихожую. Ее пальцы привычно смыкаются на рукояти зонта-трости – единственном оружии под рукой. Сквозь витражные стекла входной двери расплывается темная мужская фигура.

– Кто там?

– Полиция. Констебль Меррик, – отзывается знакомый голос. – Все в порядке, мисс О’Брайер?

Она отпирает цепочку, чувствуя, как сердце частит. На пороге стоит полицейский – в его щетине просвечивает седина, а в уголках глаз залегают усталые морщины. Он неловко придерживает под локоть Шону. Мать стоит неустойчиво, будто пол под ее ногами превратился в зыбучий песок. Она криво улыбается, пытаясь вернуть лицу выражение приличия:

– Лучик... Ой, как хорошо, что ты дома. Я... задержалась. Там такая очередь... И представляешь, заболтали.

Камилла смотрит на пустые руки:

– Где пицца, мам?

– Пицца? – Шона растерянно моргает, ее зрачки плавают, не в силах сфокусироваться на лице дочери. – Ах да... Я... То есть мы... Я вернулась за кошельком, а потом... Ты ж знаешь, как бывает.

В этом идеальном городке с туристической открытки Камилла всегда ощущала себя тем самым гвоздем, который не вписался в фасад, – кривым и ржавым. Так и сейчас она прикусывает до боли щеку, чувствуя напирающий гнев, а за ним – сжигающий изнутри стыд.

– Мы... Встретили вашу маму у «Лебедя», – подбирает слова Меррик. – Я подумал, лучше проводить.

– Спасибо, констебль, – Камилла включает отточенную за годы вежливость и заводит мать в дом. – Я разберусь.

– Если что, вы знаете, где меня найти. – Он кивает и отступает к калитке.

Дверь захлопывается. Камилла прижимается к ней спиной, и зонт с грохотом падает из рук на пол. Мамин голос расползается на отдельные фразы, будто голову опустили под воду.

– Лучик, не сердись, я же... Я просто... Давай я сейчас... – Она икает, прикрыв рот рукой. – Я мигом... Еще светло, мы все исправим.

Камилла срывается с места и бежит по лестнице вверх, оставляя за спиной отчаянье, обиду и боль, которые преследуют ее по пятам. Она хватается за перила, чтобы не упасть. Глаза щиплет от слез, и коридор перед ней размывается. В груди предательски жжет то, что, казалось, давно обросло броней, – сердце. Его стук отдает в висках.

Добравшись до ванны, Камилла влетает внутрь и захлопывает дверь. Замок щелкает, как выстрел. Воздуха не хватает, и в горле встает тяжелый ком. Пальцы сводит, она стискивает кулаки – ногти впиваются в ладони, возвращая хрупкий контроль.

По коридору глухо стучат шаги, и Камилла забирается в ванну, цепляется за штору – пластиковые кольца срываются и скачут по плитке, точно бусины с ожерелья. Шона барабанит в дверь, спотыкаясь на каждом слове:

– Лучик, открой... Я... Обещаю, этого... Этого больше не повторится.

Грудная клетка горит, словно ее распахнули настежь. Камилла включает душ и сжимается, как раненая птица, подтягивая колени к груди. Вода забивает ледяные иглы под кожу, путая мысли, и гул по ту сторону двери превращается в белый шум. Она зажмуривается и напевает строчки из детской шотландской песни:

– Три вороненка сели на каменную ограду в холодное морозное утро...^[23]

Мать скулит за порогом. Камилла продолжает напевать, покачиваясь. Губы двигаются, но слов уже не разобрать. Зубы стучат, а одежда и волосы липнут к телу, вызывая приступ бесконтрольной дрожи.

Она всхлипывает, и ванная комната заполняется синей дымкой. Камилла поднимает голову и встречается взглядом с перепуганным Эшем. Он присаживается у края ванны – бледнее обычного.

– Уходи, – шепчет она, а губы едва слушаются. – Я тебя не звала.

Эш протягивает к Камилле ладонь. Почти касается влажной щеки, и на ней отпечатываются блестящие паутинки инея.

– Ошибаешься.

Камилла облокачивается о край ванны, обнимая себя руками. Последний солнечный луч пробивается сквозь маленькое окно, и комната погружается во тьму.

Руби

Руби долго ворочается в кровати, но сон так и не приходит. Наконец сдавшись, она накидывает куртку поверх пижамы, надевает ботинки и спускается из квартиры на первый этаж. Если редкие прохожие и оборачиваются, она не обращает на них никакого внимания. Все ее мысли заняты горой отчетов и делом о пропавшей картине, которое висит над Бюро как заточенное лезвие гильотины.

Астрид гоняет записи с камер наблюдения. Ее задача: вычленить из видеопотока все, что не вписывается в понятие «нормальность». Руби понимает: стандартная оптика не способна зафиксировать аномалию, поэтому надо искать косвенные признаки: мерцание ламп, цифровые помехи и подозрительных посетителей. Отоспавшись, Астрид изучит владельцев, реставрации, оценки и газетные упоминания.

На Руби хвосты: просмотреть акты перемещений полотна, дозвониться до страховой и перевозчика, а к вечеру важно понять, куда двигаться дальше. Как и всегда, команда берет на себя то, что обычно не назовешь героизмом, но именно эти дела удерживают Бюро на плаву. А пока ее ближайшая цель – умотать себя настолько, чтобы без сил рухнуть на диван и проспать до самого утра...

Проблема со сном – давняя для Руби история. Отчасти ее подкосил рваный ритм жизни, отчасти – исчезновение отца. Но главная причина – цена, которую платят все девианты за дар. Свой Руби распознала в одиннадцать: стоило коснуться спящего – и вот она уже бредет по лабиринтам его памяти, отпирая двери, не предназначенные для чужих глаз. А следом неизменно приходила расплата, сравнимая с прямым ударом в челюсть.

Кошмары приходят не из темноты, а изнутри, когда ее собственный сон выворачивает мир наизнанку. В самом начале было сложнее всего. Стоило закрыть глаза, и реальность проваливалась, как крышка старого люка. Руби падала в мясорубку собственных страхов – на самое дно ее темных мыслей.

Сперва это был ее дом. Во сне казалось, что на него обрушился ураган: обои свисали клочьями, полы покрывала пыль, а сквозь выбитые окна текла черная, плотная, точно мазут, жидкость. Где-то за стенами протяжно завывал ветер. Весь мир пронизывали чернильные вены, которые тянулись из углов, высасывая из пространства жизнь. Воздух отдавал затхлостью, а сквозняк пробирал до костей.

Кошмары ходили за Руби по пятам. В одних она снова и снова оказывалась в заброшенном доме и проваливалась сквозь пол. В других – в темноте исчезал окружающий мир.

На лекциях Министерства, стоило ей клюнуть носом, аудитория вокруг покрывалась ржавчиной, металлические шкафы чернели, как после пожара, а потолок провисал, будто его сгрызла невидимая плесень.

В метро поезд превращался в раздавленную консервную банку, которая сошла с рельсов много лет тому назад и так и осталась гнить.

В автобусе, в гостиной – неважно. Сон касался ее – и мир умирал.

С возрастом она научилась контролю – через дзюдо и джиу-джитсу. Руби смогла возвести внутреннюю преграду, которую отодвигала только усталость. Кошмары отступили, но не ушли насовсем. Затаились в самом темном углу ее спальни и наблюдали, выжидали, испытывали, когда механизм даст осечку.

Холод пробирается за воротник и возвращает Руби в реальность. На улице моросит дождь – мелкий, как через сито. Капли стекают за шиворот узкими дорожками, и Руби переходит на трусцу, сворачивая в переулок. У двери Бюро звякают ключи. Она подносит связку к замку и застывает на месте: дверь не заперта.

Сперва Руби списывает все на забывчивость миссис Черри, но логика подсказывает: эта женщина держит в голове сроки сдачи отчетов; помнит, кто из команды кладет два сахара в чай, а у кого непереносимость лактозы; уходит последней и всегда дергает ручку дважды. Всегда.

Руби включает фонарик на телефоне, толкает дверь и делает шаг вперед. Она двигается медленно, освещая каждый угол, где может притаиться опасность. На полу – мокрые следы, будто кто-то только что вошел с улицы. И вдруг...

В дальней части коридора разбивается стекло. К ногам приливает кровь. Руби перемахивает через стойку в приемной, подхватывает спицу для вязания и бежит на звук. Пролетая дверь за дверью, она проскальзывает по инерции чуть дальше, но удерживается и вваливается в кабинет отца. Фонарик сразу выхватывает картину: распахнутое окно, ветер тормошит шторы, вокруг – россыпь осколков. Темная фигура уже вылезает наружу.

Руби бросается вперед. Ее пальцы, привыкшие к жестким захватам на татами, впиваются в чужую штанину у щиколотки. Незнакомец хрипит, теряя опору. Она рывком тащит его обратно и вонзает спицу в бедро – ей нужно преимущество. Он шипит от боли, разворачивается на узком подоконнике и всей тяжестью толкает ее ладонями в грудь, вышибая воздух. Руби падает на спину, ударяется затылком о край стола, но, кряхтя, рывком поднимается.

Незнакомец не пытается нападать, а лишь защищается. То ли балаклаву боится потерять, то ли время. Руби снова идет в атаку, старается взять его в захват, но незнакомец оказывается проворнее. Когда она поднимает спицу, в глазах двоится: его ладонь ложится ей на кисть, и запястье выворачивается наружу. Она охает, и спица звякает о пол, отскакивая в тень.

Она бьет коленом в корпус – попадает, но незнакомец наотмашь припечатывает ее к книжному шкафу. Полки содрогаются, и с них падают книги и вещи. Незнакомец поднимает что-то с пола и вертит в руке. В свете упавшего телефона Руби узнает очертания статуэтки Давида. Она готовится к смертельному удару по голове, но... Но вор прячет ее в карман, а затем срывается к окну, зажимая пораненное бедро.

Руби, едва не падая, добирается до подоконника, снова хватает за ботинок – пытается затянуть незнакомца обратно. Он вырывается, пинаясь, проскальзывает в проем и исчезает в ночи. Еще секунду слышны быстрые шаги по асфальту, которые вскоре исчезают в шуме дождя.

В ушах звенит. Комната плывет. Руби, пошатываясь, машинально тянется за опорой, но задевает настольную лампу – и та падает. Из коридора доносится бренчание колокольчика. Руби поворачивает тяжелую голову на звук. В дверном проеме мелькает тень. Она движется быстро, приобретая очертания черного кота. Комната наполняется розовой дымкой, и из нее появляется человеческий силуэт.

– Милая пижама, – успевает усмехнуться Касс, подхватывая ее, прежде чем мир гаснет.

Камилла

Утро начинается с пульсирующей головной боли, горсти таблеток и ледяной воды из-под крана. Камилла уезжает из дома, не оставив ни записки, ни прощального слова. Садится на первый поезд до Ролвендена и в мастерской, перед тем как расплатиться с механиком, обнаруживает, что Шона забрала из кошелька последние деньги, а это почти пятьсот фунтов стерлингов.

Камилла набирает полную грудь воздуха, выдавливает из себя улыбку и на выдохе протягивает механику банковскую карту с последними сбережениями. Оплатив счет, она садится в «Сааб», кладет медальон в бардачок и до скрипа сжимает кожаную оплетку руля.

Эш уверял, что вернулся в него, стоило ей уснуть в ванной, но она догадывалась – это ложь. Если он и правда просидел с ней до самого утра в своей призрачной форме, то ему нужен покой. А значит, с мистером Харлоу ей предстоит вести партию в одиночку.

От мастерской в Ролвендене до Тентердена – минут десять хода на машине. Трасса петляет между полями, и через пару минут локомотивные мастерские остаются позади. Запах угля и масла сменяется скошенным сеном и легким ароматом шиповника. Небольшой подъем – и на горизонте вырастает квадратная башня церкви Святой Мильдред.

Не доезжая до Хай-стрит, Камилла уходит правее на узкую дорогу, и в этот момент приходит сообщение от Руби. На светофоре она открывает его и перечитывает дважды: «Ночью в офис пробрался вор. Хотел вскрыть сейф, но я продырявила ему бедро спицей. Но он смог уйти. Будь осторожна. Кто-то заинтересован картиной не меньше нас. Позвони, как переговоришь с Харлоу».

Сзади бибикают. Камилла высовывает через окно средний палец, отпускает пару бранных слов и печатает ответ: «Спицей?!»

Экран вспыхивает мгновенно: «Это все, что тебя удивило? Расскажешь миссис Черри, и я тебя прибью».

Камилла хмыкает, откладывая телефон на переднюю панель. Солнце выжигает салон, и она опускает козырек и выжимает сцепление, пряча нарастающую тревогу в шуме ветра. Ей нужно сосредоточиться.

Еще один поворот – и асфальт заканчивается. Колеса поднимают пыль с песчаной аллеи между рядами виноградных лоз. Впереди, за стеной из кустов, виднеется подъезд к дому. Телефон на панели вспыхивает входящими от матери. Камилла переворачивает его экраном вниз и прибавляет радио.

Когда песок сменяется гравием, она сбавляет скорость и сосредоточивается, чувствуя жжение на лице, – она добавляет себе добрый десяток лет, прорисовывая воображаемой кистью мимические морщины и меняя разрез глаз. Сил на маскировку машины у нее не остается.

У шлагбаума – аккуратная будка охраны; стекло запотело, внутри мерцает экран. Камилла называет фамилию из легенды, стараясь, чтобы голос звучал чуть ниже и увереннее, под стать новому лицу. Охранник сверяет список и поднимает рейку.

– Добро пожаловать, мисс Уидби.

Камилла улыбается, а про себя думает: «Руби, обязательно было брать “Уидби”? Имя, которое пахнет нафталином и будто принадлежит почтенной леди из клуба любителей вязания? Да простит меня миссис Черри за такие сравнения».

Дальше дорога расширяется, и вдали появляется дом: симметричный фасад теплого терракотового кирпича с белыми створчатыми окнами. Вход обрамляют две полуколонны, а над дверью – аккуратный каменный навес. По левому торцу вверх взбирается узкая шаль из плюща. Вокруг дом обступают, словно караул, вековые дубы; тяжелые ветви тянутся к крыше.

Гравийная дорожка ведет прямо к ступеням. По краям газона разбросаны стриженые шары самшита и молодые платаны. Камилла глушит двигатель, и мир сразу наполняется новыми звуками, которые кажутся частью заранее записанной фонограммы: в кронах поет дрозд, приглушенно урчит газонокосилка, и коротко щелкают садовые секаторы.

Взгляд задерживается на узловатых ветвях ближайшего дуба, и память услужливо подсовывает старый кадр, не вошедший в финальный монтаж ее нынешней жизни. Инвернесс. Ветер, пахнущий солью и мокрым камнем. Под раскидистой кроной старого дерева на толстой пеньковой веревке висит колесо от давно проржавевшего грузовика. Маленькая Камилла вцепляется в холодную резину пальцами, а отец, заразительно смеясь, толкает ее в спину. В тот момент мир не делится на девиантов и обскуров, остаются лишь захватывающее чувство полета и надежные ладони отца, которые всегда успевали поймать, не давая сорваться в пустоту.

Здесь же, в Кенте, дубы стоят неподвижно, словно боятся нарушить идеальную симметрию сада. Камилла сглатывает горький ком, чувствуя, как маскировка «мисс Уидби» начинает давить сильнее.

Дверь особняка распахивается. На пороге появляется дворецкий – сухощавый, в темном костюме и белой рубашке. Он раскрывает черный зонтик, хотя на улице ярко светит солнце, и едва заметно склоняет голову:

– Мисс Уидби? Меня зовут мистер Пембрук. Вас ожидают в кабинете. – Дворецкий подходит ближе и протягивает руку. – Позволите?

– О, разве собирается дождь? – Камилла поднимает взгляд к облакам, и ей на щеку падает первая капля. – Ох.

– В наших местах это обычное дело, – мягко отвечает он. – Солнце у нас часто служит приманкой для грозы.

– И правда.

Пембрук заглядывает ей за спину – туда, где осталась ее не самая видная машина, – и делает такое лицо, будто обнаружил раздавленного жука на антикварном блюде.

– Ох, отвратительно, правда? – Камилла выдает свою самую обезоруживающую улыбку. – Моя сломалась, и пришлось взять напрокат... это.

– Кажется, такие больше не выпускают.

– О да! Мир бы такого не вынес. Кажется, я пересчитала копчиком каждую кочку, представляете?

Она понимает, что легенда звучит зыбко: ни одна приличная контора не сдаст в аренду реликвию девяносто второго года. Но Пембрук лишь вежливо склоняет голову:

– Сочувствую вашим неудобствам, мисс.

Пока они идут к крыльцу, ветер усиливается, и по двору разносится шорох листвы. Дождь накрапывает все сильнее – он барабанит по черепичной крыше и журчит в трубах. У входа Пембрук стряхивает капли с зонта и распахивает тяжелую дверь.

Камилла переступает порог и тонет в гулкой тишине просторного холла. Под ногами – темный паркет елочкой, натертый до матового блеска; доски пружинят и едва скрипят, отзываясь на шаги. По стенам тянутся дубовые панели, увешанные пейзажами в строгих рамках.

С потолка свисает хрустальная люстра: подвески дрожат от сквозняка и рассыпают холодные блики. Здесь она выглядит чужой, словно ее создали для белого мраморного вестибюля оперы и по ошибке подвесили в холле, где правит сдержанная роскошь.

Справа и слева поднимаются две изогнутые лестницы, которые сходятся над входом в форме подковы. На миг у Камиллы вспыхивает навязчивый кадр из триллера: одно неверное движение – и герой перелетает через перила, падая в чернеющий колодец холла. Но она тут же себя одергивает, отгоняя глупые мысли.

Это место давит парадным лоском: слишком много отполированного до блеска дерева, запах старой смолы и шепот шагов, бесследно исчезающий в ворсе ковров. «Это тревога, а не предчувствие», – проговаривает про себя Камилла. Она невольно начинает считать ступени – старый способ приструнить пульс – и замечает, как громко стучат каблуки Пембрука и как портреты вдоль стен провожают ее взглядом.

Здесь все чересчур безупречно. Чинная респектабельность заставляет чувствовать себя лишней. Она вспоминает, как ее матери приходилось подрабатывать уборщицей и как Камилла терпела издевательства в школе, когда из домов пропадали дорогие бутылки.

Она выдыхает, расправляет плечи, поправляет ремешок сумки и идет вперед – ровно и уверенно. Под рукой зажата папка, а с шеи свисает медальон, который она все же решилась взять с собой скорее в качестве талисмана, чем для подмоги.

– Соберись, – шепчет она под нос.

Пембрук оборачивается:

– Простите?

– Добрались. – Камилла выдавливает улыбку, занося ногу на площадку второго этажа. – Столько ступенек!

Они минуют коридор и входят в библиотеку. Стеллажи тянутся до самого карниза, подпирая потолок, а на латунных рельсах в углу таится узкая лестница. На полках – потертые корешки с золоченым тиснением. У окна стоит глубокое кресло с торшером. На низком темно-красном столике ждет чайный сервиз, словно хозяин отлучился всего на минуту.

Пембрук распахивает следующую дверь:

– Хозяин, к вам гостья.

Он приглашает Камиллу зайти:

– Мисс Уидби.

Кабинет просторный. Жалюзи закрыты, зеленый абажур с бахромой на столе разливает свет. Над потолком гулко жужжит вентиляция. На стенах развешаны чучела и рога зверей. В полутьме их мертвые глаза-бусины выглядят особенно жутковато.

За широким письменным столом с кожаной столешницей, заваленным папками и конвертами, сидит мистер Харлоу – лысеющий мужчина лет шестидесяти с закрученными усами. В руке он держит лупу, а перед ним веером разложены карточки – то ли старые фотоснимки, то ли открытки. За его спиной находится стеклянная стойка с ружьями, а над ней висит карта окрестностей, усыпанная крошечными булавками. На «мисс Уидби» он отвечает лишь коротким кивком, не поднимая глаз:

– Минуту.

Пауза затягивается, и Камилла мнется, сжав медальон в руке. Дворецкий склоняет голову и оставляет их наедине. Мистер Харлоу наконец отрывается от работы, неторопливо складывает карточки в конверт, задвигает его в ящик и поднимается – с усилием, будто кресло стало для него мало. Затем указывает открытой ладонью на кресло напротив – куда скромнее, чем его, но также обитое бордовой кожей.

При всей насыщенности здесь нет хаоса: все выверено и лежит на своих местах. На столе ни соринки: конверты уложены в ровную стопку, карандаши подточены до одинаковых острых грифелей, визитки прижаты тяжелым пресс-папье.

– Прошу, – произносит он рассеянно. – Мне передали, что вам есть что предложить моему фонду. И простите за отмену вчерашней встречи. Строишь бизнес в надежде на мирную старость, а покой мне только снится.

Камилла присаживается, прижимая папку к груди, как выпускница на первом в жизни собеседовании. Ловит себя на оплошности и исправляет ситуацию, принимая расслабленную позу. Юбка-карандаш собирается на бедрах, оголяя острые коленки. Она элегантно скрещивает ноги, точно следуя королевскому этикету, но в носу стоит запах вовсе не Букингемского дворца, а скорее борделя – табака и бренди.

– Моего хозяина заинтересовал ваш фонд. – Она намеренно использует слово «хозяин» – как и дворецкий Пембрук несколькими минутами ранее, – предполагая, что такому человеку, как Харлоу, не подходит привычный ярлык «клиент». Он ценит свой статус не меньше, чем время.

Камилла протягивает папку с заготовленными ловушками:

– Две работы британской школы девятнадцатого века. В дар или на долгосрочное депонирование. Документы готовы. Логистика, страхование – за нами.

Мистер Харлоу на папку даже не смотрит. Вместо этого он упирает локоть в столешницу и почесывает подбородок, разглядывая шахматную доску на комоде. Затем он переводит взгляд на газету – судоку в ней решено тонкой черной ручкой без единой помарки.

– Почему мы, мисс Уидби?

Камилла отыгрывает выученную фразу:

– Потому что вы не торгуете репутацией.

– Любопытно, – протягивает Харлоу. – Обычно сперва идут в благотворительный фонд Легаля – у них щедрые программы поддержки.

– Они все еще в шорт-листе, – не задумываясь отвечает она.

– Прекрасно. – Харлоу слегка подается вперед. – Скажите же, и как в вашем шорт-листе оказался несуществующий фонд?

По крыше глухо стучит дождь. Часы на стене отмечают секунды, и Камилла понимает, что облажалась, но делать ход назад уже поздно. Осознав всю нелепость ее положения, она смотрит на шахматную доску: Харлоу только что назвал несуществующий фонд, замаскировав его под название известной комбинации, и Камилла с легкостью на это купилась. Похоже, бросать шахматы, потому что «в клубе нет симпатичных мальчиков», было не лучшей затеей.

Она заторможенно моргает, чувствуя себя уязвленной, но тут же одергивает себя. Харлоу мог спросить что угодно – и она все равно бы споткнулась. Времени на подготовку было катастрофически мало, поэтому Камилла меняет отрепетированный сценарий, включая импровизацию:

– Поймали. – Она дерзко, почти провокативно, перекидывает ногу на ногу, и липкий взгляд проходится по ее бедру. – На самом деле меня интересует совсем другая картина.

– Удивите, – облизывает губы Харлоу.

– «Портрет невесты», которую вы подарили галерее Тейт.

– Слышал, ее похитили. И недели не простояла. Печально. – Он пожимает плечами, не выражая при этом ни капли разочарования, хотя полотно наверняка стоило немало.

– Мне нужны любые сведения. В особенности имена тех, кто интересовался ей до исчезновения.

– Скажем так. – Харлоу постукивает пальцем по подлокотнику. – Я не против поделиться информацией и даже посодействовать.

– Но?

– Но взамен мне нужна услуга. – Он говорит это так же уверенно, как если бы передвигал фигуру на клетку. – Личного свойства. Ничего противозаконного. – Камилла приоткрывает рот, но Харлоу резко уводит разговор в сторону: – Сперва расскажите, чем вас заинтересовала эта весьма посредственная картина. Ей самое место на глазах у туристов. Большего она не стоит. Вашего хозяина обокрали, и теперь он мечтает расквитаться?

– Вы же понимаете, я связана договоренностями, – уклоняется Камилла. – И не могу быть предельно откровенна. Ваш фонд – первая дверь, в которую было логично постучать.

– Разумеется. Честность не ваш профиль, – мягко парирует Харлоу. – Меня это ничуть не оскорбляет. Моя жена, – будто между делом произносит он, – терпеть не могла эту картину. Считала мрачной. Я избавился и не прогадал. – Улыбка стирается с его лица. – Но раз вы спрашиваете... Пару недель назад я хотел выставить ее на аукционе «Белгравия», но передумал в последний момент. Едва не ушла с молотка.

– Почему передумали?

– Получил неприятную для себя информацию. Мне передали письмо с фотографиями.

– Когда?

– Прямо во время торгов. – Харлоу открывает ящик стола и шуршит бумагами. – В нем было короткое послание: «В дождливый день миссис Харлоу садится в чужую машину. Вам не кажется это любопытным?» И подпись: «От небезразличного друга». Все напечатано.

– Кто именно вам передал это послание?

– Мальчишка из «Белгравии». Пешка. Артур, кажется.

Камилла записывает его имя на отдельный лист.

– А не сказал ли он, откуда письмо?

– Его передали курьером, настаивая на срочности. – Харлоу отбивает пальцами по столешнице. – Думаю, я получил фотографии во время торгов не просто так.

– Кто-то хотел, чтобы вы передумали ее продавать?

– Вероятно. Но это уже не моя забота, а ваша. – Харлоу кладет визитку аукционного дома и свою поближе к Камилле. – Приходите – и узнаете, кто и зачем задавал вопросы о вашем полотне. Возможно, вор среди них. Считайте это авансом.

– Скажите, почему вы решили передать «Портрет невесты» именно в Тейт?

– Мне подсказала это одна леди в летах. Она убедила меня, что такой жест станет лучшим финалом для этой некрасивой истории.

– А вы не припомните, как ее звали?

Харлоу задумчиво постукивает пальцами по столу.

– Миссис... Как же ее? Ох. Миссис Лэнгдон! Итак... – Он приглаживает усы. – Как насчет взаимовыгодного сотрудничества?

– А если откажусь?

– Дело ваше.

Она обдумывает его предложение. Сколько времени Бюро потратит на поиск зацепок без этой наводки? Официального статуса у них нет – значит, снова лазейки и закрытые двери. Уйти сейчас – все равно что остаться ни с чем и вернуться к началу. Маленькая услуга – если строго в границах закона – это не самая грязная монета, которой им приходилось расплачиваться.

– Прежде чем я соглашусь, ответьте мне на вопрос. У такого человека, как вы, наверняка есть возможность нанять ищейку, – она старается вернуть голосу уверенность. – Зачем доверять семейные секреты случайной гостье?

Харлоу откидывается на спинку кресла и сцепляет пальцы в замок.

– Я человек с хорошей репутацией, мисс Уидби. Это правда. И мне приходится много работать, чтобы ее поддерживать. Если я найму частного детектива, скандал может всплыть наружу. Контракт не гарантирует такому человеку, как я, сохранения тайны – он лишь определяет цену. А вы... – Он ухмыляется. – Вы проделали путь от Лондона до Тентердена, и, когда я сообщил, что встреча отменяется, вы послушно остались ждать до утра. Обычно те клиенты, интересы которых вы якобы представляете, не ждут. Это не принято в наших кругах. Но вы остались. Вцепились в этот шанс мертвой хваткой. Значит, эта информация нужна вам сильнее, чем любые деньги.

Камилла удивленно приподнимает брови.

– И вы решили, что это делает меня надежной? Мы едва знакомы.

Харлоу хрустит пальцами, не сводя с нее глаз.

– По моему опыту, люди, которые в чем-то отчаянно нуждаются, куда молчаливее, чем те, кому я просто плачу. Вы не пойдете в газеты и не станете болтать в кулуарах, потому что на кону стоит ваша цель. Я даю вам инструмент, мисс. А вы приносите мне результат. Справедливый обмен.

Часы отсчитывают секунды. Камилла понимает, что ее обыграли. Дважды. Вернуться в офис с пустыми руками равносильно третьему поражению, потому она берет визитку и прячет в сумку. Сделка заключена.

– Чего именно вы хотите от меня?

– Подтвердите мне одну вещь, – он подбирает слова, точно обдумывая ход. – Никаких громких сцен, никаких газет. Просто факты.

Камилла выдерживает его взгляд и уверенно – но только снаружи – произносит:

– Если это в границах закона, я узнаю, что вам нужно.

– С этим проблем не будет. Даю слово.

Его телефон пиликает.

– Простите. – Харлоу отвлекается на сообщение, и на его лице отражается раздражение. – Эти зеленые нацелились на мой охотничий клуб и на днях закидали машину моей жены краской. Лицемеры. Так о чем мы там? Ах да...

Он достает из ящика конверт и выкладывает пару фотографий. На них изображены его молодая жена и некто, чье лицо Камилле незнакомо.

– Я думаю, что моя дорогая роза водит меня за нос, но прямых доказательств у меня нет. Принесите мне их, и будем считать, что мы квиты.

– Что вы имеете в виду под доказательствами?

– Факты, мисс. Сегодня вечером состоится мероприятие, на котором мы планировали выставить парочку лотов, но я внезапно заболею, – он подмигивает, – и прийти не смогу. Я выбью вам приглашение «плюс один».

Камилла забирает конверт и спрашивает о том, что ее так терзает:

– Я провалилась, когда вы подловили меня с фондом Легаля, или это случилось раньше?

– Я привык доверять тому, кто подает ружье. – Он указывает за спину. – Однако с новыми знакомыми предпочитаю заглянуть в патронник сам – не люблю сюрпризов. Вы прокололись, когда позвонили из дешевой юридической конторы с Блумсбери.

– А вас... – Камилла не скрывает, насколько поражена его дотошностью. – ...Не так-то легко провести.

Харлоу печально улыбается, разглядывая портрет жены на стене.

– Красивым женщинам, как вы, это всегда давалось легче. – Он нажимает настольную кнопку. – Пембрук вас проводит. И еще, мисс Уидби... У нас погода постоянно меняется. Не тяните.

Камилла рассеянно кивает. После чего выходит в коридор и следует за дворецким до самого вестибюля.

– Возьмите зонт, мисс. – Пембрук протягивает ей трость и открывает дверь. – На улице ливень.

– Ох, не стоит. Правда. Мне даже неловко.

Дворецкий доводит ее до машины и мягко улыбается:

– Не переживайте. Хорошей дороги.

Прежде чем она успевает попрощаться, силуэт растворяется в стене дождя. Камилла устраивается за рулем, складывает зонт и замечает герб, выжженный на деревянной рукояти.

– Богачи странные, – бормочет она вслух. – Стараются все пометить.

В сумке вибрирует телефон. Она достает его и читает новое сообщение от Руби: «Еще одна картина пропала».

Глава 3. Когда гаснет свет

Руби

Грудную клетку сдавливает, как под весом бетонной плиты. Тело не слушается. Мысли путаются и ускользают. Руби пытается вдохнуть, но в легкие забивается пыль, вызывая приступ кашля. Она наждачкой дерет горло и жжет глаза. В ушах гудит перетянутая струна. Звуки пробиваются постепенно: сперва сухой хруст, будто внутри стен ломают кости, затем приходят крики, напоминающие треск рвущейся ткани. На языке оседает едкая горечь.

С усилием Руби поднимает веки и видит сперва потолок и обои с рисунками. Сердце ухает, скатываясь в пятки. Она понимает, что заперта внутри чужого тела, как в стеклянной банке с мутными стеклами. Хочет пошевелиться, но пальцы не слушаются. Пытается закричать – губы не двигаются.

– Мам? – гулом разносится детский голос, и пространство вибрирует в унисон.

Перспектива внезапно смещается. Теперь она видит мальчика, проснувшегося в своей кровати. На вид ему не больше восьми. Он садится, сонно трет глаза и с опаской спускает ноги на ковер. Движения неуклюжи, как у котенка, еще не уверенного в собственном весе. Но Руби не смотрит на него. Ее взгляд прикован к туману.

Синий. И настолько плотный, что Руби ничего не различает дальше вытянутой руки. Внутри все застывает. Смерть оседает на стенах липким дыханием, просачиваясь сквозь щели.

Руби помнит этот цвет. Она видела его лишь однажды, когда ей было семь. Тогда на окраине Лондона сошел с рельсов пригородный поезд, и Министерство не успело вовремя.

Отец взял ее с собой, потому что оставить было не с кем. Она стояли за желтой ограничительной лентой, и Руби, вытянув шею, пыталась рассмотреть, что происходит в овраге. Пронзительно-синий туман казался почти осязаемым. Он пульсировал в такт крикам, доносившимся из-под обломков. Но был и другой звук...

Тяжелое, мокрое чавканье. Низкий, вибрирующий рык, переходящий в захлебывающийся вой. И тогда в самой глубине тумана Руби увидела Его. Светящееся белое око, лишенное зрачка и век. Оно не мигало. Оно смотрело из бездны прямо на нее, фиксируя новую цель.

– Отвернись, Руби, – голос отца дрогнул. – Не слушай.

Его широкие и теплые ладони прижались к ее ушам, превращая вопли пострадавших в глухой, неразборчивый гул. Но Руби не отвернулась. Она не моргая смотрела в пропасть, впитывала застывшую картинку ужаса как единственную правду о мире.

Из оцепенения ее выводит новый толчок. Фундамент содрогается.

Мальчик мертвой хваткой вцепляется в подушку. Шкаф идет ходуном, из него с грохотом вываливаются учебники и детали конструктора. Когда вибрация затихает, он осторожно осматривается.

– Пап?

Никто не отвечает. Набравшись смелости, мальчик идет к двери. Руби следует тенью, хотя внутри зреет предчувствие непоправимого. Он нащупывает ручку, выходит в коридор, волоча подушку. Тьма съедает его силуэт, но каждый шаг отдает скрипом. Кажется, само здание тяжело дышит, пытаясь удержать стены.

– Мам? Пап?

Из родительской спальни через щель льется синеватый свет – узкая полоса, режущая темноту надвое. Дверь поддается не сразу. Мальчик толкает ее плечом, и Руби скользит за ним. Она чувствует на коже прохладу ветра, которой здесь быть не должно. Вокруг кружится пыль, и мальчик закрывает рот пижамой.

Руби видит то, от чего ее бросает в ледяной пот, и от ужаса вжимается в стену. Пытается отвернуться и закрыть глаза, но все, что она может, – это смотреть не моргая. Смотреть, как дом разодрало надвое – криво и небрежно, обнажая арматуру и обрывки проводов. Там, где должна стоять кровать родителей, зияет пустота.

В полу зияет пропасть, уходящая сквозь этажи в бездну Изнанки. Из глубины поднимается сухая смесь из бетонной муки и известковой крошки. Мальчик кашляет, содрогаясь всем телом, и вновь зовет родителей – снова и снова. Крик перерастает в мольбу. Подушка выскальзывает из его рук, падает в расщелину и бесследно исчезает.

Руби знакомо это чувство – вязкого кошмара, когда ты скован настолько, что не можешь ясно мыслить. Она тянется к мальчику, но ее отвлекает вой, переходящий в стрекотание. Трещина дрожит, и из нее начинают выбираться силуэты. Сперва они кажутся сгустками дыма и пепла, но быстро обретают очертания монстров с выгнутыми спинами и длинными конечностями.

Обскуры.

По коже бегут мурашки. Мальчик поднимает взгляд – и видит перед собой пасть, истекающую черной слюной. Белесое око зияет там, где должен быть правый глаз. Обскур принюхивается. Облизывается. Руби шаркает ногой, но мир уже тонет во тьме и крике.

Она просыпается, жадно хватая воздух. Цепляется за простыни, но дышать трудно. Легкие горят, будто их забили бетонной крошкой из сна. Руби нащупывает рядом с собой что-то чужое и отталкивается. Вскакивает с кровати, вытирая слезы, и инстинктивно прижимается к приоткрытому окну. С перепуга она дергает занавеску – ткань с треском слетает с пары зажимов, и резкий утренний свет заливает комнату.

На кровати, запутавшись в одеяле, спит Касс – прямо в уличной одежде. Футболка задрана на боку, и Руби видит на пояснице белесые рубцы. Хвост у него беспокойно подрагивает. Касс шарит руками по постели, ничего не находит и поворачивается. Его глаза становятся шире и шире.

– Руби? Что ты тут делаешь?

От его наглости она теряет дар речи и по крупицам собирает слова в предложение:

– Тут – это в моей спальне?

Касс привстает, оглядывается и почесывает затылок.

– Оу.

– Ага. – Она скрещивает на груди руки. – Ничего не хочешь объяснить?

– Подожди! Я... Я просто... – Касс поднимает ладони в примиряющем жесте: – Ты отказалась ехать в больницу, и я проводил тебя до дома, а потом... Наверное, уложил в постель, а сам обратился. Мне пока тяжело удерживать сознание в кошачьем теле. Думаю, я уснул рядом, потому что... – На его губах появляется лукавая улыбка. – Ты теплая.

– Я убью тебя. – Руби хватает подушку и делает угрожающий выпад, но в теле еще ощущается слабость. Касс совершает тактический маневр – перекатывается через край кровати и с глухим стуком падает на пол. Поднимается, потирая копчик, и пятится к двери.

– Прости. Я не хотел тебя пугать. Но мне это тоже все не нравится, я клянусь. – Он прижимает руку к груди. – Внутри я сгораю от стыда.

Она изучает его. Черные волосы хаотично спутаны, футболка смята, а во взгляде – ни капли искреннего раскаяния, только нахальство.

Руби заправляет прядь за ухо, пытаясь унять тремор:

– Ты понимаешь, что я только что была в твоем кошмаре? Я же ловец снов. Тебе не стоило... прижиматься. – Она щелкает резинкой на запястье. – Ночью я снимаю заслон контроля, чтобы дать себе передышку.

Касс убирает невидимые пылинки с одежды, стараясь не смотреть на нее:

– Да... Понимаю.

– Касс, – Руби пытается сгладить углы, – это был сон или...

– Воспоминание? – перехватывает он ее вопрос.

– Твои родители... – Руби набирает полные легкие воздуха и шумно выдыхает. – У тебя есть французский акцент. Ты пережил инцидент в Оберкампфе?

Касс молчит, будто обдумывая, стоит ли открываться перед чужим человеком. Руби молчит, потому что не знает, хочет ли, чтобы чужой человек перед ней открылся. Но вскоре тишина рвется о неловкое покашливание Касса:

– У меня есть приемная мать и... отчим. Я не сирота, так что не нужно меня жалеть.

Руби приподнимает брови:

– Я и не собиралась. В планах было только побить тебя.

– И почему я не удивлен?

Она прищуривается, и в памяти всплывает голос миссис Черри, защищающей «облезлого ветерана уличных войн». Рисунок шрамов на пояснице Касса напомнил ей кота, который наведывался к ним в Бюро, выпрашивая паштет.

– Знаешь, я ведь тебя узнала. Ты – тот облезлый кот. Миссис Черри постоянно оставляет тебе миску с едой, хотя я запретила прикармливать бродячих животных. Она уже в курсе о тебе? Я ведь могу расценить это как незаконную слежку и подать жалобу. Что ты забыл так далеко от Ньюэма?

Его лицо принимает выражение оскорбленной невинности:

– Да брось! Жаловаться на кота – это бесчеловечно. И судя по тому, что ты сообразила только сейчас, тест на бдительность ты завалила. Комендант бы меня вычислил сразу. И постой-ка, – он приглаживает волосы, – облезлый?

Руби сжимает кулаки. Ей и правда стоило быть внимательнее. От осознания своей оплошности ее накрывает волна гнева. Адреналин окончательно вытесняет остатки сна.

– Ты не ответил на мои вопросы.

Касс выдыхает и лениво потягивается.

– Виновен. Я присматривался к вам. Раздумывал о стажировке. И да, миссис Черри все поняла, когда я вчера обратился при ней. У нее отличные паштеты, знаешь ли.

– Все еще неубедительно.

– Ладно. – Он выставляет руки, будто его арестовывают. – Ты меня раскусила. Сказать по правде, я наблюдал за тобой дольше, чем следовало. В приличном обществе это называют сталкерством, но в моем... – Он делает паузу и нагло улыбается. – Можешь достать наручники и приковать меня к батарее. Уверен, у тебя в тумбочке найдется пара...

– У меня нет наручников, – отрезает она, чувствуя, как лицо обдает жаром.

– Нет? Ох, Руби, ты меня разочаровываешь.

– Прекрати нести этот бред. Говори по существу.

Его глаза становятся холодными, как дно Темзы.

– Я занимался мародерством.

Она заторможенно моргает.

– Что?

– Мародерством. Моей матери нужны были деньги, и я связался с сомнительными людьми. Искал в зонах аномалий... всякое. Я присматривался к вашему Бюро, потому что думал, что вы идете на дно. Хотел вынести что-нибудь ценное.

– И что помешало? – едко бросает Руби. – Проснулась совесть?

Касс фыркает, закатив глаза.

– Совесть? На меня вышли сотрудники Министерства и поставили ультиматум: либо я сажусь за контрабанду, либо иду на принудительную стажировку, куда возьмут. Отрабатывать, так сказать, ущерб, нанесенный системе.

Он взмахивает хвостом, очерчивая дугу.

– Я выбрал ваше Бюро, потому что планировал отсидеться. Думал, буду перекладывать бумажки. Но, как видишь, в расчеты закралась ошибка.

– В твоем досье нет ни слова о задержании, – Руби чеканит слова, пытаясь загнать раздражение поглубже.

– Потому что мне дали второй шанс.

Руби вздыхает. В ее мире мародер выглядит как чернильное пятно на свежем бланке отчетности. Но больше всего бесит молчание Штаба, которое подсунуло ей кота в мешке без всяких предупреждений. Впрочем, неудивительно. Министерство давно превратило их Бюро в пункт принудительной реабилитации для «дефектных» кадров. Именно так к ним попала Астрид. Ее файл тоже выглядел безупречно, пока не выяснилась... пара нюансов.

– Значит, ты здесь по принуждению, – констатирует Руби. – Обычный паразит, которому система прикрутила поводок.

– Можно сказать и так. – Касс ухмыляется, ничуть не задетый ее словами.

Руби присматривается к нему, вспоминая ночную схватку в кабинете отца.

– Тот вор, который напал на меня ночью... Вы похожи. Рост и вес. Ты ведь не пытался вскрыть сейф до того, как «спасти» меня?

Касс скрещивает руки на груди.

– Эй! А вот это обидно.

– Ты появился слишком вовремя.

– По-твоему, я совсем дурак? – Касс делает шаг к ней, но упирается в кровать. – Подставиться под спицу в кабинете, а потом признаться тебе в мародерстве? Я ценю свою шкуру, Руби.

– Возможно. – Она не отступает. – Но мародеры? С твоими задатками?

Касс устало отмахивается.

– МОР и «Вороны Тауэра» – это пекло, а ты видела мой сон. Последнее, чего мне хочется, – это вернуться туда. – Он бесстыдно оглядывает ее снизу вверх, возвращая себе неприкрытое нахальство: – И... Милая пижамка, кстати. Она делает тебя чуть более... открытой.

Напряжение отступает. Руби снова стискивает кулаки и уже через секунду бросается на Касса с подушкой. Он визжит, как перепуганный мальчишка.

Астрид

За стенами детского дома «Красной розы» учили многому: что такое хорошо и что такое плохо – в весьма сомнительной манере. Но никто не предупредил, что не стоит высыпать весь пакетик с приправой в лапшу, а затем запивать пожар водой, устроив во рту fatality.

Или вот еще: можно разобрать системник до последнего винтика в поисках причины поломки и в итоге выяснить, что сдохла копеечная батарейка на материнке. И сдохла она ровно в тот момент, когда ты почти перенесла десятки терабайтов записей с камер наблюдения.

Мир вообще работает через одно место. Нас готовят к выходу в открытый океан, а тонем мы все в лужах: чертеж съехал на пару дюймов, график сбился на минуту, лишняя щепотка – и блюдо невозможно есть. Мелочи часто недооценивают, а потом – «конец игры». Ни сохранения, ни аптечки.

В отличие от Руби, которая любит все контролировать, Астрид неровно дышит к разрушительным вещам. Ей нравится, когда мир летит в кювет: чем круче поворот, тем крепче она цепляется за руль. В каждом вызове она будто снова и снова пытается доказать, что чего-то да стоит – не себе, а тем, кто однажды оставил ее у ворот.

Для Астрид жизнь – это игра в соло-режиме: сама себе и сервер, и техподдержка, и надежный файрвол. Сбежала одна, выживала одна, и даже на выездах она тоже одна – работает в фургоне, пока остальные в поле.

Бюро не дом. Это безопасная зона перед следующим уровнем, где можно подзарядить девайсы.

Когда реальность ощетинивается, Астрид привычно оскаливается ей в ответ и идет напролом – не из упрямства, а из привычки не отступать. В ее прошивке нет такого скрипта, как «сдаться». Ведь стоит сделать шаг назад, за ним последуют два, а там – всегда тупик. Но в такие моменты, как этот, даже у нее мигает индикатор критического перегрева.

Вся ночная работа пошла насмарку, и ей предстоит начать заново. При одной только мысли об этом желание свалить из офиса лишь возрастает. «Можешь себе позволить» – так она думает сперва...

В Бюро Астрид на особых условиях. Еще при первой встрече с Гидеоном Деффом, личным куратором, они пожали друг другу руки и договорились: захочет – уйдет в любой момент без драматичных сцен и бумажной волокиты. С одной стороны, этот чит-код на свободный выход греет ей душу, а с другой – ей приходится прикладывать в два раза больше усилий, чем остальным, чтобы не бросить все разом.

Оказалось, свобода – это такой же ошейник, просто поводок ты держишь сама. Ручной контроль, так сказать. В конце концов, она всего лишь человек, которого угораздило появиться на свет в Нулевое окно^[24], дающее возможность видеть мир так же, как и девианты, – без ширмы.

Такие, как она, нередко уходят в синий экран смерти – съезжают кукухой, поскольку рядом не всегда оказывается тот, кто успеет перехватить вовремя и вкинуть патч: объяснить правила игры, дать работу и цель в жизни. И протянутая рука не всегда жест помощи. Иногда она больно бьет...

В «Красной розе» все шло по расписанию: подъем, завтрак, занятия и даже строгие взгляды надзирателей – простите, воспитателей – приходились точно по графику. Один раз ослушаешься – получишь выговор. Имеешь собственное мнение – ошибка доступа. Рискнул возразить? Система тебя блокирует.

Да, в Министерстве верят в тотальный контроль не меньше, чем Руби. А если ты воплощаешь хаос – тебя запихнут в клетку, как подопытного кролика, и будут смотреть, как ты сдыхаешь в этой стерильной чистоте.

Но строгие правила имели и обратную сторону: огромная библиотека, спортивные секции, углубленные занятия музыкой и наукой, риторика и этикет. Из «Розы» выходили не только тихие клерки, но и будущие политики, адвокаты, журналисты – система взращивала тех, кто умел блистать, но при этом оставался управляемым. Кому-то это покажется вторым шансом, Астрид же видела, как обрезают крылья, заменяя их на стандартные протезы.

Она знала все баги этой системы изнутри, но даже спустя годы после побега логи ее прошлого оставались под паролем: она не была готова делиться подробностями своей жизни ни с кем из Бюро. Никакого общего доступа, никаких расшаренных папок – никто в Бюро не имел прав админа, чтобы копаться в ее памяти. Отчасти из-за битых секторов – все еще ноющих шрамов. Отчасти из-за страха получить «В соединении отказано» и быть отвергнутой. Отчасти из-за того, что она слишком долго училась работать автономно.

Прошлое висит в фоновых процессах, нещадно жонглируя ресурсами. Астрид тяжело вздыхает, бросив взгляд на компьютер. Системник со снятой крышкой напоминает ей пациента на операционном столе – провода-артерии вывалены напоказ. Рядом под ультрафиолетовой лампой греется кактус Судо. Он – тот единственный, кто не пытается выудить ее исходный код.

– Скажи, Судо, – Астрид тычет пальцем в колючку, – почему ломать всегда веселее, чем чинить?

Кактус, естественно, хранит молчание. Астрид с досадой отталкивается от стола, и стул на колесиках, протестующе скрипнув, совершает оборот на триста шестьдесят.

– Передай этому ведру с гайками, – она машет в сторону вскрытого системника, – что, если оно выдаст мне еще хоть один синий экран, я отформатирую его до состояния овоща.

Она замирает, глядя в потолок, и ловит знакомое чувство дежавю. Когда все летит в пропасть в самый ответственный момент, это ее личный проклятый сценарий.

Астрид сбежала из «Красной розы» налегке, потому что план, который она отлаживала месяцами, схлопнулся. Классический закон подлости: если в твоем идеальном скрипте есть хоть одна дыра, система рухнет именно через нее. И часто этот фатальный сбой совершаешь ты сама, просто забыв поставить точку с запятой в нужном месте. Ведь путей сломать систему обычно на порядок больше, чем способов ее сохранить.

Когда Астрид перелезала через высокий забор с пиками, ее стартовый набор выглядел жалко: кофта с вытянутыми рукавами, пижамные штаны, один носок, а в руке – маленький кактус. Бежать с колючим растением под мышкой – тактический провал, но ровно столько она и могла унести, потому что больше ничего своего у нее не осталось.

Из-за мифа о том, что «кактусы все стерпят», Астрид едва не угробила Судо в первый же год скитаний, не рассчитав его запас прочности. Ночью, засыпая в чужой комнате, она нашептывала ему научные факты и обещала, что однажды сделает ему апгрейд – пересадит в просторный горшок и поставит на настоящий подоконник. Туда, где утреннее солнце будет греть, а не жарить, как перегретый процессор.

Странно это – разговаривать с растением. Но куда страннее было молчать в тишине. В тишине одиночество придавливало ее к матрасу, как критическая ошибка, после которой система не подлежит восстановлению. А страх, что ее вот-вот вычислят и отправят обратно в «Розу», стучал в окна навязчивым уведомлением, которое невозможно закрыть.

По коже пробегает знакомый холодок – признак того, что рядом материализовался призрачный Эш. Его появление бесцеремонно обрывает поток воспоминаний.

– Боже! Ты снова разобрала эту машину.

Астрид закатывает глаза, не отрываясь от системника.

– По-твоему, я так развлекаюсь?

Он призадумывается, чем сильнее ее злит.

– А разве нет?

– Нет, – обиженно отвечает Астрид, ерзая в кресле. – Может быть, иногда.

Эш улыбается.

– Мисс Протокол созывает общий сбор. Все ждут только тебя.

Астрид с мученическим видом допивает остатки колы через трубочку и нехотя выкатывается из-за стола. По коридору она идет, вжав голову в плечи, будто ее ведут на пытку или в камеру смертника. Скопления людей вызывают у нее приступы мигрени, но хуже всего ей даются новые знакомства...

Этот пронырливый стажер по кличке Касс успел переделать много важных кошачьих дел: опрокинуть горшок с кактусом; разодрать спинку дивана в прихожей; наследить мокрыми лапками по документам в приемной; и вершина успеха – запутаться в клубке миссис Черри и жалобно верещать, пока Руби, приложив к голове лед, не вытащила его из плена.

Астрид пришлось просмотреть записи с камер трижды, но профита это не принесло – личность ночного вора осталась неидентифицированной. У них есть вещдоки: спица и кровь. Есть уязвимость в базе данных полиции. Но результат – нулевой.

Зато Астрид впервые встретилась офлайн с оменом. И руководство не наврало: эти ребята реально обращаются в полночь. Оказалось, что чем дольше Касс косплеит человека, сопротивляясь природе, тем быстрее он теряет рассудок в кошачьем теле. Временный дебафф личности – сомнительное удовольствие. Впрочем, миссис Черри уже подготовилась – купила ему лоток с наполнителем. На всякий случай.

В кабинете стоит шум, будто в лобби перед сложным рейдом. Руби забаррикадировалась за столом отца: горы пустых чашек, кофейник и папки – типичный инвентарь для квеста «переживи дедлайн». Камилла развалилась на кушетке и красит ногти.

Окно заклеено крест-накрест полосками скотча и газетой, а сквозь бумагу иронично проступает жирный заголовок «Аномалиста»: «“Линия 13.0” перегружена. Министерство пытается латать дыры сверхурочной работой. Операторы на пределе». Осколки с подоконника аккуратно собраны в прозрачный мешок у стены. У шкафа вертится Касс, изображая прилежного NPC^[25]. Он гоняет тряпкой пыль по полкам, а его хвост подергивается, как метроном.

Астрид морщится, почуяв ацетон:

– Бонбон, ты хочешь нас убить?

– Моя мать украла из моего кошелька последние деньги – так что поход в салон официально отменен. – Камилла обдувает свежий маникюр, и ее слова тяжело повисают в воздухе. Она поднимает голову: – Эй, я в полном порядке. Бывало и хуже. Не делайте такие кислые лица!

Руби в ответ только яростнее шуршит бумагами – ее пассивно-агрессивный режим сегодня выкручен на максимум. Астрид видит, как Эш сверлит Камиллу взглядом, а та показушно отворачивается, поджав губы.

– Не хочу портить неловкий момент, – Астрид садится на табурет, рассматривая заклеенное окно, – но вы знали, что по статистике каждый пятый серийный убийца возвращается на место преступления в первые двадцать четыре часа?

Руби давится кофе, и тот едва не идет у нее носом. Касс от неожиданности распушает хвост, становясь похожим на взорвавшийся меховой шар.

– Это был вор, а не маньяк, – он говорит уверенно и активнее трет тряпкой полки. – Наверняка обскур. От него так и несло неприятностями.

Астрид задумчиво грызет ноготь.

– Про воров у меня такой статистики нет, но вы знали, что...

– Астрид! – вскрикивают все хором, и она довольно расправляет плечи.

– Да ладно вам. Я это выдумала. – Астрид широко улыбается. – У меня есть статистика только про поджигателей, но вряд ли вы горите желанием ее услышать. И к слову, про воровство. На камерах видно, что вор забрал нашу статуэтку Давида. Зачем она ему сдалась?

– Понятия не имею. – Руби с такой силой вдавливает печать в бланк, что стол протестующе скрипит.

– Эй, – машет ей Астрид. – Ты не виновата, что у нас не бункер.

Руби берет в руки степлер и со злостью прострачивает бумагу.

– Поверить не могу, что он сумел сбежать.

Эш, прислонившись спиной к шкафу, поправляет галстук. Камилла поглядывает на настенные часы:

– Ты вне медальона уже четырнадцать минут. Не пора ли...

– Я в полном порядке, – парирует он ее же фразой. – Лучше расскажите, что там с новой пропажей.

Руби поворачивает ноутбук, и Астрид отпускает смешок:

– Ты успела сделать для нас презентацию, мисс Протокол? Мило с твоей стороны.

На экране всплывает картинка. Белокурая девчонка, пойманная розовыми лентами, как мотылек в паутину. Она выглядит как персонаж, застрявший в текстурах: смиренно закрытые глаза, но кулаки сжаты так, будто она не готова сдаваться. На фоне – стеклянная оранжерея и синие розы.

Астрид прищуривается. Девчонка кажется ей подозрительно знакомой.

– Это «Пленница» одна тысяча восемьсот девяносто первого года. – Руби увеличивает изображение, и пиксели на экране складываются в тревожный образ. – Автор – Фредерик Мейнелл. История стандартная для того времени: пожилой муж, юная жена и стеклянная оранжерея, ставшая для нее золотой клеткой. Художника пригласили «запечатлеть невинную красоту».

– Поймал как бабочку в стеклянную банку, – мрачнеет Камилла, и Астрид начинает переживать, что сейчас польется Шекспир.

– И раздавил. – Руби показывает на экране вырезку из старой газеты: – Сперва бесследно исчезает она, а затем и художник.

– Трагическая любовь? – Камилла прикладывает ладонь к сердцу.

– Или хороший маркетинг, – опускает ее на землю Руби. – Полотно пропало на вчерашнем благотворительном приеме в Саут-Бэнк. Сценарий идентичен нашему: резкий скачок ШИАД, появление призрака и схлопывание аномального узла вместе с самой картиной. Две пропажи за сорок восемь часов – это уже не совпадение. Это тянет на почерк.

– Успели привлечь полицию? – Камилла обмахивается газетой.

– Да. Возни у Саут-Бэнк будет много. – Руби мечтательно поглядывает на стопку бумажек на углу стола. – И штрафов.

– Дай угадаю, Саут-Бэнк не хотел делиться с нами информацией?

Руби поворачивает ноутбук к себе и перебирает на столе фотографии.

– Нет, но я пообещала «потерять» их отчет об инвентаризации за прошлый квартал. Они там случайно поставили на баланс проклятый старый принтер, и в штабе месяц не могли понять, почему их техника требует бумагу с золотым обрезом.

– Надо же! – восклицает Камилла и тянется за кружкой.

– У них и своих проблем хватает, Кэм.

Астрид громко зевает.

– Да-да. Тяжело быть Бюро номер один по раскрытым делам.

Руби подходит к доске и натягивает красную нить от фотографии к карте города.

– Территориально это их сектор, но мы открыли дело первыми. Связь между пропажами очевидна. Картины не просто украли – они исчезли вместе с аномалией. Как такое вообще возможно? Не могу перестать об этом думать.

Камилла разливает кофе по кружкам и подхватывает кусочек кекса с лимонной глазурью:

– Соглашусь. Одно дело, когда предметы или люди выпадают из времени и потом возвращаются. И совсем другое – если объекты не вернулись. А что по перемещению?

Руби возвращается к ноутбуку и выводит на экран таблицу:

– Последние тридцать лет «Пленница» кочевала из одной частной коллекции в другую. След ведет к французскому дарителю, который поспешил избавиться от нее через благотворительный фонд.

Команда переглядывается. Все прекрасно понимают: когда ценная вещь так часто меняет хозяев, это означает высокую вероятность проклятия или, как в этом случае, наличие внутри крайне надоедливого призрака. Неудивительно, что от полотна решили избавиться.

Астрид бросает в Камиллу фантик от конфеты:

– Эй, Бонбон, что там с фондом «Херон и Уайльд»? Есть зацепки?

Камилла драматично вздыхает:

– Харлоу меня раскусил. Пришлось выкручиваться. – Она достает из сумочки визитку и кладет на стол. – Вот адрес аукционного дома «Белгравия». Харлоу выбил для меня два приглашения. Там должен был выставляться «Портрет невесты», но планы в последний момент изменились.

– С чего вдруг? – подает голос Касс. Астрид уже успела забыть, что этот меховой стажер все еще здесь. – Зачем богачу лишаться прибыли и отдавать ценное полотно в галерею?

– Из-за жены, – продолжает Камилла. – Ему подсунули сомнительные фотографии аккурат перед тем, как картину выносили в зал. Теперь он сомневается в преданности жены. – Она вытаскивает пачку снимков и раздает по кругу. – Харлоу сильно разозлился и передумал продавать.

Астрид изучает один из снимков: высокая блондинка лет тридцати, рядом с ней мужчина в пальто с поднятым воротником. Он открывает ей дверь в машину и держит над ней зонт. Лицо миссис Харлоу напряжено.

– Это еще не доказательство предательства, Бонбон.

– Именно, – кивает Камилла. – Но обратите внимание на зонт.

– Это, – Касс вертит фото и так и сяк, – зонт-трость.

– Не может быть, – поддевает его Камилла и достает из-за кушетки похожий. – Мне отдали его в доме Харлоу, потому что шел дождь. На ручке то ли герб, то ли эмблема. Сперва я подумала, что это логотип производителя, но, перерыв весь интернет, так ничего и не нашла. Возможно, это индивидуальный заказ с ограниченной серией.

Эш заглядывает через плечо Касса и рассматривает фото:

– Нельзя быть уверенными, что это один и тот же зонт.

Касс берет его в руки и, судя по всему, сам того не ожидая, распахивает. И хлопок до того резкий, что его хвост вновь распушается, как та странная штука на палке, которую все зовут «пипидастр».

– Что за... – Он фыркает, потом смущенно улыбается и безуспешно пытается сложить упрямый механизм обратно.

Камилла хлопает в ладоши:

– Прекрасная демонстрация! А теперь сравните с этим снимком. – Она обходит комнату, показывая фотографию ближе. – Видите? Мужчина тоже не смог закрыть его. Похоже, там та же поломка. Совпадение? Может быть. Однако...

– Однако зацепка есть зацепка, – заканчивает за нее Руби. – Астрид, сможешь поискать герб? Вдруг тебе удастся найти.

Астрид кивает, покачиваясь на табурете.

– Конечно. Проверю и заодно покопаюсь в истории самих картин. Может, есть что-то общее. И кстати... Сперва из галереи пропадает «Проклятая невеста», а затем исчезает «Пленница». Связь очевидна, и мы это поняли. Но не кажется ли вам, что схожи и сами картины?

Эш, задумчиво склоняет голову:

– На обоих полотнах девушки, скованные узами. Одна – заточена в башне из камня, другая – опутана лентами, словно паутиной. И там и там отчаяние и красота заключены в клетку. Художники меняют декорации, но суть остается прежней. Эти картины не о красоте, – уверенно говорит Эш. – Они о пленении. Может, это не совпадение, а ключ к тому, кто их крадет?

Руби встает из-за стола, подходит к доске и прикалывает булавкой распечатанную «Пленницу»:

– Интересно, что вход на такие закрытые мероприятия не так-то легко заполучить. А это значит, у вора есть доступ к информации. Или сотрудник, или гость.

– Или целая команда, – подмечает Касс и добавляет: – И не странно ли, что скандал с фотографией миссис Харлоу всплыл именно в разгар аукциона? Слишком удачно для того, чтобы быть случайностью. Что, если вор не хотел продажи полотна? Расчет на вспыльчивость мистера Харлоу?

Касс вытирает тряпкой хрустальный череп и возвращает его на место. Эш смотрит на развешанные улики, голос его звучит тише, почти задумчиво:

– Возможно, мы что-то упускаем.

– Тогда у нас много работы, – резюмирует Руби. – Касс и я поедем в Саут-Бэнк. Попробуем вытрясти из них оригиналы документов и записи с камер. Удача мне не помешает^[26].

Камилла вытягивается на кушетке, положив ногу на ногу, и лениво обмахивается сложенной газетой, дожидаясь, пока подсохнет свежий слой лака. Крошка лимонного кекса прилипает к подушечке пальца, и она небрежно стряхивает ее обратно на тарелку.

– А вечером я отправлюсь на аукцион. Надеялась, что кто-то составит мне компанию. Астрид?

– Я люблю тебя, Бонбон, но у меня социоглиттерофобия.

Камилла с подозрением прищуривается на нее:

– Нет такого заболевания.

– Устройте вечеринку – и увидишь, как я начну задыхаться из-за конфетти и богатеньких людей с шампанским.

Касс смеется, и Камилла так строго на него смотрит, словно он только что нажил себе врага. Эш усмехается, но тут же становится серьезным:

– О’Брайер, это опасно. Ты мало что знаешь об искусстве, тебя легко вычислят. Возьми медальон.

– Если меня попытаются убить, призрак в качестве телохранителя не поможет.

Руби задумывается, щелкая резинкой по коже. Ее взгляд скользит по викторианскому гобелену, за которым скрыт сейф.

– Есть один вариант. Я еще не передала рубиновое колье в штаб. Оно испускает аномалию, но этого достаточно, чтобы Эш мог сохранять телесность рядом с тобой.

Камилла округляет глаза и театрально прижимает ладони к груди:

– Ты хочешь нарушить правила? Ради меня?

– Ради дела, – сухо отвечает Руби. – И ради рейтинга Бюро.

Касс хмыкает, сдерживая улыбку:

– А я уж думал, тебе совсем чуждо веселье. Неужели никогда не нарушала правил?

Руби встречается взглядом с Астрид.

В памяти всплывает ее день рождения, когда поиски Гидеона Деффа, будто в насмешку, официально прекратили. «Признан погибшим» – сухая печать на бумаге, которая должна была поставить точку. Тогда Руби впервые попросила Астрид об услуге: проверить архив напрямую. Они пролезли в систему безопасности Министерства, но уперлись в глухую стену – дело ее отца засекретили. И не на рядовом уровне: доступ к материалам шел по верхней линии допуска, вплоть до Элоизы Галлет.

Клод

Фонари Мэйфэйр расстилают к зданию «Белгравии» мягкую дорожку из света, а фасад с огромными окнами блестит как витрина, где все покупается и все продается. Камилла берет Клода под руку, и он чувствует, как ее пальцы судорожно впиваются в плечо.

– О’Брайер, – склоняется он к ее уху, вдыхая аромат вереска и мирта, столь неуместный в этой смеси тяжелых духов и пудры, – если продолжишь так трепетать, достопочтенная публика решит, что я веду тебя на эшафот, а не на светский раут.

Клод невольно поправляет кожаные перчатки – фантом ожогов всегда напоминает о себе в самый неподходящий момент. Они подходят к стеклянному входу, обрамленному золотой аркой. Клерк приветливо открывает перед ними двери, даже не вчитываясь в приглашения, и уважительно склоняет голову:

– Приятного вечера, мисс Уидби. Вам и вашему спутнику.

– Миссис, – поправляет его Клод и добавляет: – И мистеру Уидби.

Затем снисходительно растягивает губы – в той самой улыбке, которая в тридцатые годы заставляла прислугу нервно поправлять воротнички. Камилла поспешно увлекает его вглубь вестибюля, двигаясь с грацией испуганной лани. Ее щеки заливает румянец, который Клод находит весьма очаровательным.

– Это было лишнее, Эшкрофт.

Он принимает ее пальто и передает гардеробщику.

– Да брось, мы под прикрытием. К супружеским парам всегда проявляют меньше подозрительного интереса.

– Ты это сам выдумал?

Клод осторожно убирает выбившуюся рыжую прядь ей за ухо, позволяя кончикам пальцев на мгновение коснуться кожи.

– Посмотри-ка, наша первая супружеская ссора.

Камилла издает пренебрежительное «пф-ф» и направляется к лифтам, путаясь в тяжелом подоле вечернего платья. До Клода долетает ее приглушенное ворчание, похожее на «как же ты меня бесишь». Он прикусывает губу, скрывая торжествующую усмешку, и следует за спутницей.

В завещании отца Руби было сказано, что Камилла Командирша О’Брайер торжественно и со всеми почестями (на самом деле – нет) становится полноправной наследницей медальона. И с того дня Клод искренне верит, что его прокляли. Но сегодня... Сегодня, возможно, все чуть иначе.

В Камилле поразительным образом уживается несочетаемое. Так, будучи одной из самых красивых девушек, что он видел на своем и на этом веку, она умудряется оставаться очаровательно неуклюжей. Именно для нее миссис Черри хранит аптечку размером с дорожный чемодан, а Руби выбила у Министерства расширенную страховку. И эта нескладность только усиливает притягательность.

Клод любит наблюдать, как Камилла фыркает, едва услышав что-то неприятное. Как закатывает глаза, будто мир вокруг создан исключительно для того, чтобы ее раздражать. И как упрямо она задирает острый подбородок, когда с ней спорят. В каждом ее жесте столько жизни, что он всегда наблюдает за ней дольше, чем следует.

Они пересекают блестящий вестибюль. Створки лифта разъезжаются, отражая их в полированных панелях. Трудночитаемый взгляд Камиллы скользит по нему в зеркале. Клод нажимает на кнопку, двери мягко закрываются, и в маленьком золотистом коробе начинает играть приглушенная мелодия.

– Позволь. – Клод извлекает из внутреннего кармана пригласительный билет, обвитый алой шелковой лентой. Он осторожно берет ладонь Камиллы в свою. – Миссис Уидби.

– Что ты задумал? – Она растерянно замирает.

Клод ловко обвязывает лентой ее безымянный палец и затягивает изящный бант.

– Если кто-то из этих снобов поинтересуется отсутствием колец, мы скажем, что бриллианты отправлены на чистку. А моя дражайшая супруга была так расстроена этим прискорбным фактом, что мне пришлось импровизировать. – Он с промедлением отпускает ее руку. – Люди – существа изумительно доверчивые, Камилла. Им нужно лишь дать красивую историю.

– Не заиграйся, Эшкрофт.

Двери разъезжаются. Клод пропускает ее вперед, ощущая, как внутри сладко ноет старая тревога:

– Давай посмотрим, кто из нас первым забудет, что это всего лишь игра.

Камилла ступает в зал и замирает, ослепленная великолепием. «Белгравия» внутри напоминает скорее величественный театр, чем место для торговли. Алые бархатные портьеры разведены, словно занавес перед началом грандиозного акта. Служители в строгих ливреях замерли вдоль стен подобно манекенам. На возвышении расположились музыканты: скрипка тянет прозрачную нить мелодии, а клавиши рояля мягко ее подхватывают.

Гости неспешно перемещаются по залу. Звон тонкого хрусталя и шелест шелков сливаются в единый гул, а в воздухе стоит душное марево из шампанского и терпких духов. Все вместе создает атмосферу одновременно изысканную и удушливую, как будто сама «Белгравия» дышит, вынуждая гостей подстраиваться под ее ритм.

Зал утопает в цветочном изобилии: пышные букеты всех мыслимых оттенков расставлены так густо, что напоминают живые изгороди. Вдоль стены тянется стол с натюрмортами из закусок – тарталетки, канапе, миниатюрные пирожные. Впрочем, Клод замечает, что блюда лежат нетронутыми, как часть декораций.

Атмосфера здесь почти цирковая. Публика жаждет зрелища, еще не зная, кого сегодня выставят напоказ – картину или самые грязные секреты. Впрочем, для него эта сцена привычна. Раньше Эшкрофты устраивали приемы, о которых неделями судачил весь высший свет Лондона. Теперь же от былой роскоши остался лишь пепел, и от напоминания об этом Клод испытывает болезненную тоску, но вместе с тем именно здесь он чувствует себя прежним.

Камилла же заметно скованна. Она то и дело оправляет подол, будто он сшит из крапивы. Пытается спрятаться от гостей, но их взгляды, точно испытывая ее, прилипают намертво. Рыжие волосы вспыхивают в свете хрустальных люстр, и она подхватывает бокал с подноса официанта. Делает вид, что отпивает, но Клод знает – это игра.

Заметив, что рубиновое колье чуть сместилось, Клод касается прохладной кожи у ее ключицы. Камилла вздрагивает, и этот импульс передается ему сквозь перчатку.

– Прости, – прокашливается он. – Прямо за твоей спиной, шагах в пяти, миссис Харлоу. Не оборачивайся.

– С кем она? – шепот Камиллы едва различим.

Клод видит, как пары вокруг них начинают двигаться под музыку. Чтобы не выделяться, он берет Камиллу за талию и мягко увлекает в танец.

– Две у колонны, – шепчет он у ее уха. – Судя по всему, мать и дочь.

Камилла кладет ладонь ему на плечо и, двигаясь в такт, отвечает:

– Надо разузнать, кто интересовался «Портретом невесты», и заодно поспрашивать о супругах Харлоу.

Ее взгляд цепляется за двух женщин у рояля. Они перешептываются, провожая миссис Харлоу взглядами, острыми, как иглы гравера. Камилла решительно берет Клода под руку.

– Пойдем. Будь собой – это всегда сбивает людей с толку.

Они приближаются, и разговор дам обрывается на полуслове. Женщины одаряют их оценивающими взглядами. Улыбки исчезают с их лиц, оставляя лишь холодную вежливость. Камилла поднимает бокал, изображая скуку:

– Боже, дорогой... – ее голос звучит достаточно звучно для их ушей. – Миссис Харлоу явно умом не блещет, если думает, что ей сойдет это с рук.

– Ты права, беда моя, – Клод подхватывает, наслаждаясь тем, как легко ложится роль.

За их спинами раздается деликатное покашливание. Клод оборачивается и сталкивается с дамами, что только что препарировали репутацию Харлоу. Перед ним – классические карикатуры высшего света: безупречная осанка и подбородки, задранные так высоко, будто они опасаются учуять запах простолюдинов. Дорогие шелка не скрывают их хищного любопытства. Кажется, что они смотрят на мир сквозь замочную скважину. Одна из дам украсила декольте массивным синим сапфиром, у второй в волосах алеет заколка в форме кровавого цветка.

Камилла дарит им улыбку, в которой больше вызова, чем радушия:

– Ох, простите, мы вам помешали?

– Добрый вечер, – произносит та, что постарше. – Давно не слышала, чтобы в нашем современном обществе так галантно обращались к своей...

Клод перехватывает инициативу. Он берет ладонь Камиллы и запечатлевает на ее пальцах, украшенных алым шелковым бантиком, поцелуй. Он задерживает губы на секунду дольше, чем предписывает приличие, ощущая едва уловимый трепет ее кожи.

– Мы с супругой, миссис Уидби, недавно перебрались в город, – отвечает он заготовленной фразой. – И признаться, мало кого знаем.

– А мы с сестрой, миссис Норвуд, здесь частые гостьи. – Женщина поправляет заколку-цветок. – Мой супруг, мистер Далтон, приболел. Но я-то знаю, что этот пройдоха лис Харлоу выманил его на охоту.

Сестры обмениваются многозначительными взглядами, и миссис Норвуд заговорщически склоняется к Камилле:

– Ах, вы простите наше любопытство, но мы услышали, что вы упомянули его жену, миссис Харлоу. Лучше держаться подальше от их семейства.

– Почему же? – Камилла подносит к губам бокал, скрывая любопытство.

Миссис Далтон охотно ей отвечает:

– На прошлых торгах ее супруг устроил скандал. Представьте: зал полон людей, картина на подиуме, ставки растут... И вдруг мистер Харлоу вскакивает весь раскрасневшийся и объявляет, что ни за что ее не продаст. Как хряк на ярмарке, простите за выражение. Утащил жену под руку и исчез, оставив всех в недоумении. Конечно, торги сорвались, а настроение подпортилось.

– И что же за картина вызвала столько шума? – как бы невзначай уточняет Клод, поправляя перчатку.

Миссис Норвуд тут же подхватывает, словно только и ждала повода посплетничать о том вечере:

– «Портрет невесты». Между нами говоря, работа посредственная. Да, в ней есть надрыв, но в наше пресыщенное время подобное навевает скуку. – Она обмахивается веером, и от нее веет ароматом увядших надежд. – Бравада, не более. Не заходи в клетку с тигром, если не хочешь, чтобы дверь захлопнулась.

– Хотите сказать, – брови Камиллы взлетают вверх, – что невеста сама виновата в своем заточении? Вряд ли в те времена ей предоставили право выбора.

Миссис Далтон издает смешок, напоминающий Клоду скрип несмазанных петель в старой конюшне:

– Ах, дорогуша, вы, видно, воспитаны на этих новых взглядах. Сейчас у девушек слишком много притязаний и совершенно отсутствует терпение.

Клод чувствует, что Камилла готова сорваться. Он мягко скользит ладонью по ее талии и чуть сильнее сжимает локоть.

Камилла бросает на него взгляд – короткий, но говорящий больше слов.

– Все же, – вмешивается миссис Норвуд, наслаждаясь вниманием, – нельзя не признать, что картина красива. Говорят, мистер Харлоу передумал, получив порочащие честь его жены фотографии. Хотя кто теперь отличит правду от сплетен?

Камилла смотрит на миссис Харлоу, которая в окружении свиты воркует в другом конце зала. Сестры отвлекаются, следуя за ее взором, и в этот миг Камилла с изумительным изяществом выливает содержимое своего бокала в массивную вазу с цветами. Клод едва сдерживает улыбку: этот импровизированный акт вандализма исполнен безупречно. Никто из присутствующих, кроме него, не замечает этой маленькой шалости.

– Да за картину шел настоящий бой на торгах! – она произносит это как ни в чем не бывало. – И это ведь ее похитили из галереи, а на днях пропала еще одна. Из благотворительного фонда. Слышали? Весь высший свет на ушах.

– Не то слово! – восклицает миссис Далтон, и в ее глазах вспыхивает азарт старой гончей, почуявшей след. – У нас редко бывает так жарко. Помню, в тот вечер вмешался Белфорд. Мистер Чарльз Белфорд, знаете? Чудаковатый тип, но со старыми деньгами. Он был явно одержим этой картиной. Когда ее сняли с торгов, сохранил лицо и выбрал другую – с блондинкой в шляпе. Но видно было, что закипает от злости.

Камилла задумчиво водит пальцем по кромке пустого бокала.

– Похоже, мистер Харлоу правильно сделал, что решил сегодня не появляться. После такого-то...

– О да, – усмехается миссис Норвуд. – Его жена, скажу я вам, тоже та еще штучка. – Она переглядывается с сестрой. – Идет напролом.

– С виду не скажешь, но, поверьте, волчица в овечьей шкуре! – поддакивает миссис Далтон. – Нахалка! Хорошо, что у Уильяма брачный контракт.

Клод притворно удивляется:

– Вот уж не думал, что аукционы могут быть столь... драматичными.

– Ах, милый мой, – вздыхает миссис Норвуд, прикладываясь к бокалу, – подлинное искусство – это всегда драма. Просто не все его понимают.

Камилла отвечает тихо, но в ее голосе звенит сталь:

– Или делают вид, что понимают.

Миссис Норвуд моргает, пытаясь разобраться, удостоили ее тонкой шутки или изящного оскорбления. А Клод с легкой улыбкой поглаживает запястье Камиллы, мягко намекая: остынь, миссис Уидби.

– Слышал, что мистер Харлоу большой меценат, – переводит он тему.

– Торгаш, – брызжет слюной миссис Далтон. – Как и все они. Никакой породы, только жажда наживы.

Клод чувствует, как мир вокруг на мгновение теряет четкость линий, словно на свежую акварель пролили стакан воды. Это слово – «торгаш» – бьет его наотмашь, пробуждая воспоминания, которые он так старательно прячет. Перед глазами всплывают годы его юности и шепот за спиной. Сколько бы фунтов отец ни оставлял у лучших портных на Сэвил-роу, для породистых зазноб от него всегда за версту разило мануфактурой и дешевым ситцем.

Под кожаными перчатками внезапно просыпается невыносимый, колючий зуд – фантомная память об огне, который поглотил его вместе со всеми амбициями рода Эшкрофтов. Ему кажется, что швы его идеального костюма сейчас разойдутся, обнажая подделку, и дыхание учащается.

Но Клод слишком долго тренировался держать лицо. Он слегка склоняется вперед, его тон становится нарочито доверительным:

– Мы с супругой, признаться, в торгах почти что дикари. Присматриваем себе полотно скорее в качестве инвестиции, чем как ценители искусства. – Он учтиво добавляет в слова сахара: – Но у вас, я уверен, в этом глаз наметан.

Дамы оживляются и расправляют плечи, примеряя на себя невидимую мантию наставниц.

– Ах, милый мой, ну что ж вы так, – отмахивается миссис Норвуд. – Все это приходит с возрастом.

Миссис Далтон поправляет подол платья, на которое едва не наступил проходящий мимо официант.

– Подойдите к одному из сотрудников, и вас обязательно сориентируют.

В подтверждение ее слов мимо них проходит долговязый юноша, прижимающий к боку пухлую папку и глянцевый журнал. Его темный костюм выглядит прискорбно мешковатым, точно он был заимствован у более дородного родственника; плечи юноши покорно сутулятся под тяжестью невидимого бремени, а рыжие волосы, хоть и приглажены воском, то и дело выбиваются непослушными прядями у висков.

– Артур! – окликает миссис Норвуд. – Милая пара только что перебралась в город. Им хотелось бы кое-что узнать, ты ведь им поможешь?

Артур оглядывается, улыбаясь до ушей, и из-за шрама в уголке губ улыбка получается кривоватой, словно неудачный росчерк на безупречной гравюре.

– Разумеется, мадам, – его голос звучит на удивление низко. – Чем могу быть полезен?

Камилла отвечает со светской учтивостью:

– Нам действительно нужна небольшая консультация.

– К вашим услугам, – Артур склоняет голову, демонстрируя образцовую выправку.

– Мы раздумываем над приобретением картины в наш новый дом. – Клод мягко берет Камиллу под локоть и уводит ее и Артура в сторону, подальше от чужих ушей. – Хотелось бы найти нечто исключительное. Присмотрели у вас парочку вариантов, но один заинтересовал особенно.

Артур извлекает планшет и подносит его к лицу. Устройство послушно оживает, узнав владельца.

– Помните ли вы название, сэр? – Он заносит палец над мерцающей поверхностью.

Камилла делает паузу, искусно имитируя задумчивость:

– Кажется, что-то с невестой... Ах да, «Портрет невесты».

Артур поднимает взгляд, и в его глазах вспыхивает нечто совершенно неподобающее скромному клерку.

– К сожалению, эта работа снята с торгов. Более того, недавно была похищена из галереи. Не слышали?

Клод оборачивается к Камилле и притворно удивляется:

– Вот как? Это ужасно.

– Да-да, – вторит она. – Вероятно, нам в руки попал устаревший каталог. У вас найдется актуальный экземпляр?

– Разумеется, – кивает Артур и протягивает им бумажный каталог. – Вот, держите.

Он поправляет бейджик на лацкане и добавляет:

– Если вам интересны полотна вроде «Портрета невесты», советую обратить внимание на работы Делакруа или, например, на коллекцию из поместья Ричмондов – ее недавно передали нам на выставку за неприлично маленькую стоимость.

Артур подается чуть ближе, понижая голос до доверительного шепота, словно предлагая им ложу в опере:

– А если захотите получить личную консультацию, просто обратитесь ко мне. Или к любому из консультантов с серебряным бейджем – нас легко узнать. Мы с радостью подскажем, какие полотна лучше подойдут под интерьер или характер владельца.

Камилла забирает каталог:

– Благодарю вас, Артур. Мы учтем.

Он по-мальчишески улыбается, становясь лет на пять моложе. И даже шрам ничуть не портит его лицо, излучающее доброжелательность:

– Буду рад.

Они отходят на пару шагов, и Камилла тихо говорит:

– Я отвлеку Артура, а ты посмотри, что у него есть на «Портрет невесты». И... – Она оборачивается на дам, с которыми они беседовали ранее. – Теперь я понимаю, почему ты такой несносный. Я бы сошла с ума – вырасти в настолько душном обществе.

– В мой век, – Клод мягко тянет ее за руку, уберегая от столкновения с парой, кружащей в танце, – таких строптивых девушек, как ты, отдавали в пансион благородных девиц на перевоспитание.

Уголок ее губ дергается вверх.

– А я слышала – в психиатрические лечебницы. Думаешь, мне пойдет смирительная рубашка?

Клод отступает и насмешливо разглядывает ее, хотя слова цепляют болезненные воспоминания о матери. На долю секунды маска дает трещину. Он вспоминает серые стены, запах хлорки и угасающий взгляд. Камилла меняется в лице, растеряв все веселье.

– Прости. – Она делает шаг к нему. – Я не подумала.

– Все в порядке. – Клод быстро возвращает улыбку, привычную, безупречную, почти правдоподобную. – Много лет утекло.

– Перестань. – Камилла качает головой и осторожно проводит пальцами по внутренней стороне его лацкана. – Ты же знаешь, что со мной не обязательно притворяться.

Клод отвечает ей легким, почти невесомым кивком.

Это признание: да, она его раскусила.

Они вновь смешиваются с толпой гостей, обмениваясь пустыми фразами и поддерживая разговоры, в которых смысла не больше, чем пузырьков в дешевом шампанском. Они выжидают удобный момент.

Тем временем Артур перемещается по залу с грацией заведенной куклы. Клод и Камилла следуют за ним, сохраняя дистанцию, подобно теням на картине. Наконец юноша останавливается в боковом проходе, где высокие вазы с белоснежными лилиями создают подобие ширмы. Он кладет планшет поверх папки, погружаясь в чтение документов.

Клод тянет Камиллу на себя:

– Пора.

Она поворачивается к нему.

– Старайся не поднимать головы, чтобы не попасть в камеру. Наверняка за всеми наблюдает охрана. Как только Артур направится обратно к планшету, я сниму с тебя маску.

Клод увлекает Камиллу в глубокую тень за алой портьерой. Здесь, в пыльном полумраке, они надежно скрыты от взглядов любопытной публики и вездесущих камер. Клод чуть склоняется. Камилла касается его скул, затем медленно проводит пальцами к подбородку и задерживает их на губах, где должен быть шрам.

– Ты можешь не пялиться на меня так? – бурчит она, и Клод ощущает ее приятное дыхание на своих щеках. – Я не могу сосредоточиться.

Он усмехается, прикрыв веки. Мягкое покалывание – и через мгновение из зеркала на него смотрит чужое отражение. Камилла берет со столика бокал, делает вид, что идет в уборную.

– Ох, простите. – Она останавливается рядом с Артуром. – Хотела украсть у вас немного времени. Позволите?

Камилла протягивает ему глянцевый каталог, увлекая в обсуждение полотен. Она уводит его по коридору, схватив под руку. Артур послушно следует за ней, хоть и опешив от напора. Отходят они ровно настолько, чтобы Клод смог проскользнуть незаметно.

Он подходит к столу, протягивает руку между вазами с пышными лилиями и берет планшет. Экран мгновенно оживает, узнав лицо «владельца». Несколько секунд он медлит, собираясь с мыслями. Сколько утекло лет, а Клод по-прежнему вздрагивает от звона телефона и от мигающих окон уведомлений, будто все это – колдовство, в которое почему-то все верят.

Он открывает внутреннюю базу аукционного дома. На экране всплывают карточки лотов – описание, дата поступления, история торгов, примечания. Клод скользит пальцем по стеклу, стараясь не задерживаться, чтобы не привлечь внимание: «Портрет невесты», автор не указан, происхождение – частная коллекция Харлоу. Внизу – вкладка «Запросы клиентов». Несколько касаний, и появляется список.

Мелькают имена: миссис Элеанор Лэнгдон, мистер Чарльз Белфорд, сэр Тао Чэн, миссис Маргарет Хэлвэй и мистер Леонард Кросс. Он проговаривает их про себя, боясь забыть. Затем возвращает планшет на место и, как только отступает в тень за портьеру, слышит приближение голосов. Камилла снимает маску, возвращая Клоду его черты.

Он выжидает и выходит на свет.

– Дорогая! – Клод небрежно машет рукой, привлекая внимание, и направляется к ним привычной легкой походкой. – Везде тебя ищу.

Камилла оборачивается, и в ее глазах на миг вспыхивает облегчение, которое она тут же подменяет светской виноватостью:

– Прости. Мы заболтались. Еще раз спасибо вам за помощь, Артур.

– Всегда рад.

Они прощаются и выходят в общий зал.

– Получилось? – нетерпеливо шепчет Камилла.

– Да. Есть где записать имена, пока не забыл?

– Минутку. – Она лезет в сумочку и хмурится, глядя на экран телефона. – Астрид прислала сообщение. Тот символ на зонте – это семейный герб. И принадлежит он роду Белфордов.

– Белфордов? Его упоминали дамы. И он есть в списке. – Клод пытается вспомнить остальных. – Среди прочих. Тех, кто делал запросы о «Портрете невесты».

Внезапно хрустальные люстры гаснут. Зал тонет во тьме, и испуганные возгласы разносятся эхом, рикошетя от стен. Кто-то роняет бокал – стекло звонко разбивается, раздается вскрик. Несколько секунд длится оцепенение, а затем паника вспыхивает, словно брошенная в пороховой погреб спичка. Клод пытается нащупать Камиллу, но пальцы хватают лишь пустоту. В темноте кто-то толкает его, платье Камиллы шуршит совсем рядом, и на секунду кажется – вот она, но под пальцами только воздух.

– Кэм! – взывает он, пытаясь перекрыть нарастающий гул.

Свет возвращается так же внезапно. «Белгравия» выныривает из кошмара: дамы, бледные как мел, жмутся друг к другу, мужчины грозно оборачиваются по сторонам.

– Ох! – Одна из женщин хватается за запястье. – Мой браслет! Его нет!

Камилла – в полном смятении – оказывается на полу, Клод тянется, чтобы поднять ее, но в тот же миг его пальцы проходят сквозь нее. Он застывает, глядя на свою бледно-синюю ладонь. Звуки отдаляются, и весь мир летит в пропасть. Холод – колючий и резкий – возвращается: проникает вглубь, разрастается, как иней по стеклу, и забирается под ребра. Клод ощущает покалывание на кончиках пальцев, и вместе с ним приходит знакомое чувство – то самое, что он умело отточил за годы заточения.

Одиночество.

Оно разъедает Клода изнутри. Он стоит посреди зала, полного людей, но никто не смотрит в его сторону. Для них его не существует. И впервые Клод ловит себя на мысли: а существует ли он вообще?

– Ох! – восклицает Артур, шарясь по полу. – Моя папка!

Но он тут же приходит в себя и протягивает руку Камилле, помогая ей встать. Она отряхивает подол, пытаясь унять дрожь.

– Вы в порядке, мисс? – Артур озирается. В его руке сжат алый цветок. – А где ваш супруг? И где миссис Далтон? Я нашел ее заколку.

Камилла сжимает губы, поднимает на Клода взгляд. И в этот миг на ее лице отражается калейдоскоп чувств – боль, растерянность и страх.

Ее пальцы машинально скользят по голой шее, но колье на нем нет.

Глава 4. Афера со вкусом пряников

Астрид

Для Астрид пробковая доска в кабинете выглядит как гигантский аналоговый сервер, где вместо кабелей – шерстяные нити. Красные и синие линии перепутываются, связывая фотографии, обрывки газет и квитанции в одну громоздкую схему. Каждый элемент здесь – это узел данных, и Астрид пытается понять, какой из них ведет к финальному боссу, а какой – просто визуальный шум.

В центре – портрет мистера Харлоу: острый взгляд, идеально выглаженный воротничок, закрученные усы. Чуть ниже снимок миссис Харлоу – со слишком безупречной улыбкой, чтобы быть искренней. Между ними – тонкая нить, рядом с которой приклеена маленькая карточка с надписью от руки: «Белфорд?»

Еще одна линия уходит к вырезке из свежего выпуска «Аномалиста». Заголовок гласит: «На благотворительном вечере похищено второе полотно. Роковая случайность или серия преступлений?» Она соединяется со стикером с вопросительным знаком. От стикера идет линия к распечатке с вором, который напал на Руби в Бюро.

Сбоку приколота фотография рубинового колье. И чуть в стороне – статуэтка Давида, сфотографированная на полке старого шкафа. Между ними стоит знак вопроса и крупными буквами написано: «Похищено, кем и зачем?»

«Портрет невесты» и «Пленница» висят выше всех, как главные вопросы, которые пока не получается закрыть.

Воздух в кабинете густой от запаха пыли и кофе. Лампа на длинной штанге склонилась над столом, отбрасывая пятно света, как прожектор для допроса. Тени колышутся, и стена с доской кажется живой, словно само расследование притягивает к себе взгляды и шепчет подсказки тем, кто готов их услышать.

Развалившись на софе рядом с сопящим Кассом, Астрид закидывает в рот кусок малинового пирога и машинально косится на коридор. Сегодня всем сотрудникам Бюро торжественно вручили по паре варежек – кропотливо связанных, как и все, что выходит из-под рук миссис Черри.

Астрид не фанат корпоративного мерча. И не многовато ли заботы для места, которое она привыкла считать временным убежищем? Да и до зимы было еще далеко, поэтому при воспоминании от подарка по спине снова пробегает холодок.

Обычно она не лезет в чужие дела, но закрытые замки действуют на нее как вызов: если есть дверь, значит, ее можно вскрыть, а там – была не была...

Однажды, ковыряясь в системе безопасности Министерства, Астрид наткнулась на досье. Шифрование было почти любительским, и искушение оказалось слишком велико. Она лишь мельком заглянула в замочную скважину, но этого хватило, чтобы потом неделями стыдливо прятаться в своей коробке.

Миссис Черри почувствовала неладное почти сразу. И видимо, из Министерства пришло письмо с просьбой разъяснить ситуацию.

– Подглядывать нехорошо, мисс Вейл, – сказала она тогда, не повышая голоса. В ее интонации не было и капли упрека, поэтому признание Астрид далось легко. И тогда миссис Черри рассказала ей то, чего не знал никто в Бюро, кроме Гидеона Деффа.

Оказалось, что раньше мисс Черри звали Галиной. Она родилась в СССР в одна тысяча девятьсот сорок пятом году в семье выдающегося физика, который работал в одном из секретных проектов, изучавших аномальные зоны. Во второй половине двадцатого века советские ученые стали все чаще сталкиваться с явлениями, которые не поддавались объяснению. Именно тогда в системе начали появляться первые «баги» – поколение девиантных детей, и Галина была в их числе. Разумеется, делиться таким ценным кодом сверхдержавы не спешили.

Способности Галины начали проявляться в возрасте одиннадцати лет. Отец наблюдал за ней и как ученый, и как встревоженный родитель. В Советском Союзе запустили засекреченную программу: особенных детей вывозили в закрытые интернаты, где, по слухам, над ними ставили эксперименты. Когда стало ясно, что за Галиной уже начали следить, ее отец принял судьбоносное решение.

С помощью старых связей в Чехословакии и Венгрии он вышел на западные контакты из британской разведки. Именно они и организовали бегство. Галина, будучи еще подростком, была тайно переправлена в Лондон, но ее отец остался на родине с пожилыми родителями. Он знал, что их может ждать, поэтому пытался отвести подозрения: по одной из версий, инсценировал смерть дочери, а по другой – свою. Но больше Галина его не видела.

Она так и не узнала, был ли ее отец расстрелян, сослан далеко на Север, исчез в одной из аномалий или сумел выжить. Этот вопрос так и остался висеть «ошибкой 404» – дверью, за которой нет данных, сколько ни обновляй страницу.

В последний момент перед расставанием он сунул в карман дочери клубок шерстяной пряжи и сказал: «Галечка, к зиме я обязательно приеду. Свяжи мне варежки».

Но он не приехал: ни в ту зиму, ни в следующую.

С тех пор Галина каждый год бралась за пряжу. Она боялась, что старые варежки окажутся слишком колючими или неподходящего цвета; большими, если отец исхудал; маленькими, если его руки огрубели. Это болезненное обещание встречи переросло в традицию. И хотя здравый смысл твердил, что отца давно нет в живых, Галина продолжала вязать.

Позже Астрид вновь попыталась войти в архив, но досье оказалось заблокировано. Пометка на экране требовала высшую степень доступа – Элоизы Галлет. Есть ли у миссис Черри способности или она тоже нулевик? По Бюро ходят самые безумные слухи, и Астрид иногда пытается их анализировать, но в этой задаче слишком много неизвестных.

– Астрид, ты слушаешь? – голос Руби вырывает ее из размышлений.

– Прости. Задумалась.

У ног печет обогреватель, но в кабинете по-прежнему сквозит из заклеенного окна. Касс переворачивается на другой бок, пихая Астрид затылком, и она кривится, словно ее коснулся сопливый слизняк. Когда миссис Черри подарила ему варежки, он, точно дитя, радовался сильнее всех. И сейчас, сопя рядом, Касс натянул на себя и их, и шарф, и шерстяной плед.

С момента возвращения Камиллы и Клода с вечера в «Белгравии» прошло меньше часа. За окном подступает ночь, и все в Бюро, кроме Касса, на нервах. Камилла касается голой шеи и с разочарованием опускает руку на стол. Эша спровадили в медальон, не обращая внимания на протест. И теперь без него непривычно тихо, будто из системы удалили важный драйвер.

– Итак, что у нас есть? – Руби садится на край стола и снова пролистывает папку с делом. – Пропадает «Портрет невесты». Следом «Пленница». Харлоу дал нам доступ к информации и повод сомневаться в его мотивах.

– Разве что он давно знает больше, чем говорит. – Камилла облокачивается на спинку кресла. – И я уверена, что дворецкий намеренно подсунул мне этот зонт. Зачем-то Харлоу нужно, чтобы я скорее обнаружила связь с Белфордом. Но не понимаю, почему он не указал на фотографии прямо.

Руби отпивает кофе из пластикового стаканчика, от чего бы Эша хватил инсульт.

– Навестить Белфорда – самое очевидное решение. – Она достает скомканный листок, на котором Камилла записала фамилии со слов Эша. – У нас есть список тех, кто делал запросы о «Портрете невесты», в котором он тоже числится. А еще там значатся Элеанор Лэнгдон, Тао Чэн, Маргарет Хэлвэй и Леонард Кросс.

Камилла щелкает пальцами.

– Миссис Лэнгдон? Харлоу упомянул, что женщина с таким именем подсказала ему передать «Портрет невесты» в галерею Тейт. Интересно, кто она...

Астрид ставит тарелку на пол и стряхивает с толстовки крошки.

– Я проверила каждого. Кросс уже как два месяца в Сингапуре. Если он и делал запрос, то удаленно. Хэлвэй – в больнице после операции. Сомневаюсь, что в ее возрасте думаешь о похищении. Скорее о титановом протезе в бедре. Тао Чэн – единственный, кто уже ответил на мое подставное сообщение. На китайском. И в Лондоне он был проездом.

Астрид замечает, как у Касса на подушку стекает слюна, и брезгливо отодвигается на самый край софы. Подцепить лишай или блох – это явно не тот бонус к зарплате, на который она рассчитывает.

– Так о чем это я? Мне пришлось копнуть глубже. – Астрид довольно улыбается. – Днем я проанализировала списки гостей с обоих мероприятий и сравнила их. Повезло, что Саут-Бэнк расщедрились.

Камилла ерзает.

– Не томи.

– Я искала пересечения. И как известно, когда ищешь, то обязательно находишь. Даже если в этой связи нет никакого смысла. Однако... – Она наклоняется, чтобы взять планшет с пола. – К моему удивлению, имя Белфорда всплывало и там и там. Были и другие участники, но они настолько сомнительные фигуры, что я бы рассмотрела их в последнюю очередь. У них богатая жизнь скучнее, чем у моего кактуса.

– Пришлешь мне все? – Руби опускает папку, ее взгляд становится предельно собранным. – Хочу перепроверить.

Астрид проводит по экрану пальцем, и на ноутбук Руби приходит уведомление.

– Уже, мисс Протокол. Кстати, о нашем меценате. – Она прокручивает в пальцах стилус. – Я покопалась в «чистой» репутации Харлоу. На первый взгляд он святой, но три года назад в местной прессе всплыл один эпизод. Нелицензированная охота в заповедной зоне.

Руби заинтересованно склоняет голову:

– В досье этого нет.

– Конечно нет. – Астрид скалится, обнажая брекеты. – Адвокаты Харлоу сработали быстрее, чем ликвидаторы в зоне прорыва. Новость стерли из всех баз, но интернет помнит все. И знаете, кто тогда активнее всех спонсировал экоактивистов, которые едва не довели Харлоу до суда?

– Белфорд, – тихо произносит Камилла. – Они явно друг друга недолюбливают.

– В яблочко, Бонбон. – Астрид выводит на экран логотип фонда «Зеленая Земля». – Белфорд вливает в них огромные суммы. Официально – «спасает вымирающих дроздов», неофициально – использует их как карманную армию, чтобы кусать Харлоу за пятки. Закиданная краской машина жены Харлоу – это не случайный акт вандализма, а очередной раунд их личной войны.

Камилла почесывает подбородок.

– Не удивлюсь, если Харлоу увел картину из-под носа Белфорда, чтобы насолить ему.

Астрид поджимает губы:

– Мотив налицо. Белфорд хотел вернуть ее, но кража из галереи?

– Не спешите с выводами. – Руби резко обрывает их, ее голос звучит сухо и отрезвляюще. – Мы имеем двух богатых мужчин, которые ненавидят друг друга. Это старая добрая грызня за влияние, но это не доказательство. У нас есть мотив, есть пересечение в списках гостей, но нет главного – связи Белфорда с самой аномалией.

Она обводит взглядом команду:

– Пока это лишь косвенные признаки. Нам нужно больше.

Камилла скрещивает на груди руки.

– Списки – слабая аргументация. Нельзя отметать подозреваемых только по этому принципу. Руби права. Мы забываем, что понятия не имеем, как пропали картины. – Она шумно выдыхает. – Надо проверить и персонал.

– Уже, Бонбон. – Астрид жмет на экран планшета. Ноутбук вновь пиликает. – Персонал не пересекается. Совсем. Даже подрядчики разные. И да, я понимаю, что могла работать команда. Я весь день потратила на поиск связей. Ни-че-го.

– Хорошо, а если...

Астрид ее прерывает:

– Если мисс Хэлвэй выкрала-таки обе картины на костылях? Или мистер Чэн – это мафиози, который перепродает вещички на «Алиэкспресс»? – Камилла надувается. – И не обижайся, Бонбон. Я понимаю, к чему ты клонишь. Вору не обязательно светиться в списках, но они – единственные серьезные зацепки. Нам же надо от чего-то отталкиваться. Помимо сломанного зонта.

Касс всхрапывает, и Астрид брезгливо отворачивается.

Камилла бросает взгляд на медальон на углу стола.

– Хорошо. Думаю, ты права. Я... – Она дергает заусенец. – Я не понимаю, как все эти дела связаны между собой, и это нервирует. Тот, кто пробрался ночью в Бюро, явно хотел заполучить «Портрет невесты». Кому, как не участнику системы, знать о нашей логистике?

Руби почесывает подбородок.

– Продолжай, Кэм.

– Я хочу сказать, что вор полез к нам, потому что думал, будто картина у нас. И что она пробудет в офисе, пока мы не переместим ее в Главный штаб. Вы же видели по камерам, как он уверенно искал сейф?

Руби и Астрид кивают. Касс снова всхрапывает, словно соглашаясь.

Камилла продолжает мысль:

– Понятия не имею, зачем вор взял статуэтку Давида. Утешительный сувенир? Выглядело именно так. Но пока я ехала в такси сюда, то много думала о том, что связывает все предметы. – Она показывает палец с бантиком. – Цвет. Рубиновое колье с красными камнями. У статуэтки красные прожилки.

– Допустим, – говорит Руби. – На «Портрете невесты» есть алые ленты, но я бы назвала их вишневыми. А что по «Пленнице»?

Астрид рассматривает пробковую доску с распечатками и констатирует факт:

– Ничего. И там и там синие розы. Красного нет, Бонбон.

– Знаю, – Камилла устало прикрывает веки, откидываясь на спинку кушетки.

Руби прикидывает варианты:

– Похитителей несколько? Нельзя исключать, что Камилла и Эш попали не в то место и не в то время. Давайте пока разделять эти два дела, но держать в уме, что наш вор из Бюро и похититель в галерее может быть одним и тем же преступником.

– Только есть кое-что еще. – Камилла открывает рот, и Астрид тут же добавляет: – Не томлю, да. У нас остались Белфорд и миссис Лэнгдон. Верно? Вторая есть в списке гостей того злополучного вечера в «Белгравии», и вы удивитесь. Я до нее дозвонилась.

– В такой поздний час? – Камилла возмущается так, будто Астрид побеспокоила ее любимую бабушку.

– Остынь, Бонбон. Пожилые леди как вампиры: к ночи восстают из гроба, чтобы греметь по батареям.

Камилла фыркает, не оценив юмора.

– Зачем ей было звонить, если ее нет в обоих списках гостей?

– Я пыталась связаться со всеми, кто делал запрос на «Портрет невесты», и эта дама не просто сняла трубку. Она пригласила нас в гости.

Руби поднимает брови.

– Нас?

– Я представилась представителем Королевского исторического общества. Сказала, что мы собираем устные свидетельства, связанные с частными коллекциями и исчезнувшими полотнами. Оказалось, что миссис Лэнгдон неровно дышит к истории. Ее муж скончался пару лет назад, а внуки разъехались. Почему бы нам не составить компанию милой и, – Астрид ухмыляется, – болтливой леди? Она двадцать минут рассказывала мне последние сплетни высшего света, а еще десять – про своего драгоценного пуделя, отошедшего на тот свет лет десять тому назад. Чем не бриллиант? Уверена, что мы можем добыть полезную информацию.

Руби набирает полную грудь воздуха и смиренно выдыхает.

– Ладно. Съезжу к ней завтра с... – Касс вновь всхрапывает. – Со стажером. А то он так впечатлился тем, как профессионально работает Бюро в Саут-Бэнк, что, боюсь, мы можем лишиться такого неутомимого сотрудника.

Камилла впервые за вечер улыбается. Когда она приехала из «Белгравии», бледная и растрепанная, без колье, это перепугало всех. В офисе надулся невидимый шар, который норовил лопнуть при любом неосторожном движении. Тяжелые мысли о штрафе и служебном разбирательстве ходили за Камиллой из комнаты в комнату. Поэтому эта слабая улыбка – маленький знак, что с ней все будет в порядке. Внутренний индикатор тревоги Астрид наконец-то переходит из красной зоны в зеленую, и тогда чашка чая кажется теплее, а пирог на тарелке – в разы вкуснее.

– Кстати, о сотрудниках. – Она разворачивает планшет, запуская видеоплеер. – Камилла попросила меня проверить записи с камер наблюдения, когда Харлоу снял «Портрет невесты» с продажи. Пришлось повозиться.

– Ты откопала что-нибудь? – Камилла тянется за планшетом.

– Увы. Конверт передали с курьером. И видеозапись из фойе это подтверждает.

Камилла приближает изображение и показывает эмблему на плече доставщика:

– Сможешь отследить эту службу?

– Уже пробила. Тупик. – Астрид достает из волос карандаш и прокручивает его между пальцами. – Чтобы покопаться в их заказах, придется залезать к ним в офис или через компьютер сотрудника. Но смысла в этом мало. Сомневаюсь, что истинный отправитель указал свои настоящие данные.

– А что с Артуром Девлином? – Руби добавляет его фотографию на стену с уликами. – Парнем, который передал конверт Белфорду.

Астрид отмахивается от назойливого хвоста Касса.

– Я с трудом дозвонилась до него. Представилась секретарем мистера Харлоу, но ничего из того, что мы и так знаем, он не сказал.

Руби упирается бедром о край стола.

– Тогда решено. Мы к миссис Лэнгдон, а вы...

– К Белфорду. Но сперва нам всем не помешает отоспаться. – Камилла закрывает крышку ноутбука, разбудив хлопком Касса. Он потягивается и зевает.

Астрид оживляется:

– А вы знали, что каждый год оперативной работы в аномальных зонах увеличивает риск внезапной остановки сердца во сне на...

– Астрид! – взывают все хором.

Она встает и бросает на прощание, напуская на лицо зловещее выражение:

– Сладких всем снов.

Когда дверь за ней захлопывается, Астрид слышит, как в кабинете становится тихо.

Руби

Такси останавливается на полупустой улице в Кенсингтоне. Здесь нет кричащих витрин или толп туристов, только шеренги узких домов цвета топленого молока, которые стоят впритык, будто подпирая друг друга плечами. Воздух пахнет мокрым асфальтом, а в кронах каштанов звенят капли, оставшиеся после утреннего дождя.

Руби сопротивляется до последнего, лишь бы не включать гарнитуру. В глубине души она понимает, что после инцидента на вечере «Белгравии» еще одна пара ушей им с Кассом не помешает. К тому же Астрид Вейл отличается упорством не менее раздражительным, чем у нее.

В динамике слышатся сдавленный смех и звон чайных ложек. Миссис Черри, похоже, решила, что обеденный перерыв – идеальное время для обсуждения свежих слухов из Главного штаба. По правде говоря, все в Бюро знают, что именно за этим она посещает медицинский бокс каждую вторую субботу месяца, а вовсе не из-за проблем со здоровьем.

Миссис Черри любит повторять: «Пускай считают меня типичной пожилой леди, которая трясется за свои старые кости. Зато я успею вынести и последние сплетни, и три новые ручки из приемной. Чем не шпионаж?»

Руби несколько раз постукивает по наушнику, но вместо тишины слышит веселое щебетание.

– Они как две птицы на проводе, – смеется Касс, расплачиваясь с таксистом. – Только током их не ударь, шеф.

– Не зови меня так.

Касс натягивает на голову капюшон от толстовки, спасаясь от ветра.

– Это почему? Ты ведь главная.

– Вовсе нет. – Руби останавливается у светофора и сверяется с адресом в приложении. – Комендант в Бюро – мой отец. Гидеон Дефф. Я всего лишь его замещаю. Это временно.

Он странно косится на нее, пряча руки в карманы джинсовой куртки, и перекатывается с пятки на носок.

– Что? Чего ты так смотришь, стажер?

– Я слышал, он...

– Пропал, – перебивает его Руби. – Но Министерство считает иначе. И откуда ты столько знаешь?

– Да все болтают о том о сем, – мнется он. – Я ведь на курсы при Штабе год ходил, прежде чем мне разрешили стажироваться. И до этого посещал. С тех пор как стало понятно, кто я есть.

Руби делает вид, что ее это не трогает, но внутри натягивается нить:

– И что же о моем отце говорят?

Касс шмыгает носом.

– Всякое.

– Дай угадаю. – Руби прячет телефон в сумку-почтальонку. – Они считают, что Гидеон Дефф сошел с ума и, вместо того чтобы закончить свои дни в изоляторе среди прочих обскуров, сбросился в реку. Или еще лучше – ушел в Изнанку.

– Да я и не... – Касс прикусывает нижнюю губу. – Прости. Лезу не в свое дело. Если хочешь, можешь меня ударить. Только не по лицу.

Руби с промедлением отвечает:

– Обычно я бью парней в пах. – Руби позволяет себе тень улыбки, глядя на то, как Касс инстинктивно отступает. – Но тебе повезло. Я выпила двойной шот эспрессо, поэтому у меня хорошее настроение.

Касс брезгливо кривится.

– Эспрессо? Оно же на вкус как жидкая ржавчина. Вот если добавить туда молоко, карамельный сироп... – Он мечтательно смотрит в небо. – И сырную пенку, и немного тыквенного пюре...

– Прекрати, меня сейчас стошнит. – Руби притворно изображает позыв. – Ты из тех, кто пьет ту траву?

– Матчу? Как ты узнала?

Руби оглядывает его так, словно он покрылся плесенью.

– Догадалась. Пошли. Нас высадили не на той стороне улицы.

Через переход они идут молча. Глядя на потемневшие фасады, Руби невольно думает о том, как легко этот город притворяется незыблемым. Обыватели видят историю в слоях краски, но сотрудники Бюро помнят: история Лондона – это история его шрамов.

Сотрудники Бюро «штопают» дыры, но паутина реальности велика. Иногда история сама вносит коррективы в отчеты. Так, в одна тысяча девятьсот пятьдесят втором в Лондоне вспыхнули аномалии. В хрониках это событие прозвали «Великим смогом». Однако мало кто знает, что все было не так очевидно, как казалось на первый взгляд.

Именно в тот год Министерство переживало внутренний кризис. После череды провалов в отделах начались споры о будущем всей структуры. Девианты требовали пересмотра условий службы и открыто выступали против приказов руководства. По Парижу прошла череда забастовок, и волнения перекинулись на соседние страны.

Над Лондоном образовался толстый слой смога, а из-за хаоса и нехватки рук часть аномальных зон осталась без наблюдения. Этим воспользовались фанатики из «Круга Отражений», жаждущие высвободить хаос Изнанки. Когда сеть контроля рухнула, в городе начали открываться разломы – аномалии, подобно хищникам, которые почуяли слабость. В угольном тумане вспыхнул розовый спектр, видимый лишь одаренным. Он разрастался стремительно, охватывая улицы, тоннели и целые кварталы.

Совместные группы Лондона, Парижа, Чикаго и Бомбея сумели заделать прорехи ценою многих жизней – и смог рассеялся. Но с тех пор в ткани мира остались раны: одни – под охраной Министерства, другие – выжидают своего часа, и, кто знает, возможно, однажды они вновь напомнят, что главная угроза вовсе не аномалии, а человек.

– Мы на месте. – Руби поправляет воротник плаща, возвращаясь в реальность.

Дом миссис Лэнгдон – типичный трехэтажный таунхаус викторианской эпохи с облупившимися перилами и аккуратным ящиком для писем. Не бедность, но и не роскошь – та грань, которую принято называть средним классом.

Они поднимаются по ступеням. Касс нажимает на звонок. Через минуту дверь открывается, и перед ними появляется хозяйка – миниатюрная женщина лет шестидесяти пяти. Руби подмечает детали: пышная шапка седых кудрей, розовая помада, передник поверх платья с кружевным воротничком.

– О, вы из... – она заминается, – клуба исторических исследований, да? Прекрасно, просто прекрасно! Заходите, мои дорогие.

– Благодарю. – Касс выдает обезоруживающую улыбку и пропускает Руби вперед.

Затем протягивает хозяйке бумажный пакет из кондитерской.

– Ох, вы с гостинцами! – Она радостно прижимает пакет к груди. – Какие же воспитанные молодые люди! Не то что мои дети. Уехали и практически не навещают. А без них так пусто, но их ведь не загонишь силой. Разве что жалостью, – причитает миссис Лэнгдон и уходит по коридору в соседнюю комнату. Ее голос отдаляется: – Молодость, что с них взять. Я хоть и в летах, но помню еще, каково это.

Руби разувается. Касс помогает ей снять плащ и забирает сумку. На вешалке Руби замечает одинокое твидовое пальто и красный берет – яркое пятно на фоне бледных стен. В прихожей пахнет свежезаваренным кофе и нагретой солнцем пылью. На полу гостей ожидают две пары пушистых тапок цвета розовой пудры. Руби продевает ноги, поправляет пуговицу на тесном кардигане и пару раз постукивает пальцем по скрытой гарнитуре.

– Картинка относительно стабильна, – говорит в ухо Астрид, которая снова что-то жует. – Если перестанешь дышать, мисс Протокол, то будет вообще замечательно. Но это лишь предложение. Я не настаиваю.

Руби подавляет желание ответить и лишь едва слышно хмыкает. Из коридора снова выглядывает хозяйка.

– Прямо и направо. – Она указывает в сторону комода с увядающим букетом в хрустальной вазе. – Располагайтесь. Сейчас приготовлю нам чай – и мигом к вам. Не терпится все-все обсудить!

Они проходят в просторную гостиную с высокими витражными окнами, полуприкрытыми голубоватыми занавесками. Подоконники заставлены цветами в керамических горшках, а вдоль стен расположились шкафы, пианино и сервант с фарфором. На полке, если задрать голову повыше, между романами о театре и старых пьесах – потертые томики Конан Дойля и Жюля Верна. Рядом лежит африканская маска, а в рамке на рояле – фотография с сафари: молодая Лэнгдон в пробковом шлеме держит бинокль, позади – слон, вздымающий пыль. Дом будто пытается казаться уютным, но дух авантюры так и просачивается наружу.

Миссис Лэнгдон возвращается с подносом, расставляет чашки и усаживается в кресло. На тарелках разложены пирожные и горка конфет. Руби замечает упаковку с иностранным шрифтом. Она берет из нее один шоколадный пряник, откусывает. На вкус он черствый, как залежавшийся на складе вещдок, но виду она не подает. Касс насыпает в чашку сахар и перемешивает.

– Я так рада, что вы пришли. Знаете, я обожаю читать увлекательные истории и рассказывать о старых картинах. В молодости я играла в театре. Правда, роли второго плана... Но публика тогда была благодарная. Сейчас все иначе. Все куда-то бегут, спешат. Приятное было время.

Она усмехается, подливая кипяток.

– Угощайтесь.

Касс тянется за пирожным. Их пальцы с миссис Лэнгдон едва не соприкасаются, и она отдергивает руку.

– Прошу прощения. – Она быстро возвращает себе самообладание. – Тоже люблю сливочный крем.

– Все в порядке. – Касс натужно улыбается и прячет руки в карманы. – Током ударило.

Ее английский звучит почти безупречно, только иногда на поверхности проступают аккуратные окончания, а слова она раскладывает, словно бусины в ряд. Руби вновь оглядывает комнату. Все предметы стоят не под ее рост. Книги на самой верхней полке. Слишком высоко для человека, который настолько увлечен чтением, как говорит. Дом явно обжит... но не ею. Пора менять тактику. Если собеседник водит тебя за нос, дай ему то, чего он не ждет, – правду. На ней преступники спотыкаются чаще всего.

– Простите, мэм, – произносит она с осторожностью, разглядывая томик Агаты Кристи на столике рядом. – Мы не из исторического общества. Нас наняли, чтобы разузнать о редких полотнах. И я пойму, если вы сейчас же попросите нас уйти.

Касс давится чаем и смотрит на нее так, будто Руби только что решила обезвредить бомбу обычной шпилькой для волос. В ухе раздается возмущенный вскрик Астрид:

– Эй! Ты чего творишь?

Миссис Лэнгдон лишь тихо охает, но в ее глазах не видно ни испуга, ни обиды. Напротив – в них вспыхивает живое, почти хищное любопытство.

– Ах, как интересно... Спасибо за вашу честность, дорогая. Нынче это редкий товар. Особенно когда им делятся бесплатно. – Она кладет руки на подлокотники. – Тогда, думаю, у нас будет куда более захватывающая беседа, чем я ожидала.

Касс прокашливается.

– Мэм, если не возражаете, спрошу так же прямо: мы связывались со многими, кто интересовался «Портретом невесты», и только вы согласились встретиться. Почему вы так легко приглашаете к себе незнакомцев? Не поймите неправильно – это, хм, довольно смело.

Миссис Лэнгдон склоняет голову набок.

– Смело? Может быть. Но, юноша, знаете ли, одиночество куда страшнее. Спасаюсь книгами да телевизором. – Она приглаживает передник. – У меня есть пара старых подруг, но они говорят исключительно о лекарственных травах и сердечных каплях. Бывший муж давно умер, внуки и дети выросли. А я... Я люблю гостей. Даже тех, кто стучится по ошибке.

– Миссис Лэнгдон, – перехватывает нить разговора Руби, – я слышала, что на одном из аукционов мистер Харлоу устроил настоящее шоу из-за «Портрета невесты».

– Ах, Уильям. – Она оживляется, перекладывая ногу на ногу. – Конечно. Он достойный мужчина. Весь такой простак, без титулов. Поднялся с нуля. Все сам, представляете? Только упорство и эта его милая угрюмость. – Она делает паузу и понижает голос. – А вот жена его... Простите, я не хочу быть грубой, но это чистая напускная карамель. Приторная, как десерт с похорон. Вечно этот ее смех...

– Вы ведь были в «Белгравии», когда мистер Харлоу сорвал торги? – Руби пристально вглядывается в лицо хозяйки. – Опишите атмосферу. Вы заметили кого-то, кто выглядел расстроенным? Или, наоборот, слишком довольным?

Миссис Лэнгдон разводит руками.

– Ох, там поднялась такая суматоха! Сказать по правде, я так разнервничалась, что толком ничего не поняла. Кошмарный вечер, просто кошмарный.

– Понимаю, – отзывается Руби. – Еще мистер Харлоу упомянул, что именно вы посоветовали ему отдать «Портрет невесты» в галерею Тейт. Почему ее?

Миссис Лэнгдон на мгновение замирает. Ее пальцы, только что уверенно державшие ложечку, едва заметно вздрагивают, но она тут же расплывается в мягкой, обезоруживающей улыбке.

– Ох, вы же знаете, как это бывает. Слово за слово, обычная светская беседа... После того ужасного скандала на торгах Уильям выглядел таким расстроенным. Он только и твердил, что хочет поскорее избавиться от картины, лишь бы не видеть ее в своем доме. И я... – Она ведет рукой в воздухе. – Кажется, я подсказала ему первое, что пришло в голову. Тейт – это ведь так респектабельно. Я и подумать не могла, что все закончится громкой пропажей. Даже корю себя за длинный язык.

Она вздыхает, и в этом звуке Руби слышит слишком много театрального сочувствия.

– Значит, это случайность?

– Чистейшая случайность, дорогая. В нашем возрасте мысли иногда приходят и уходят быстрее, чем успеваешь их обдумать.

– А что вы скажете о Белфорде?

– О Чарльзе? – Миссис Лэнгдон вытирает пудру от пирожного с уголков рта. – Слышала, что его отец не позволил ему жениться на дочери прислуги. Но спустя двадцать лет, когда Чарльз единолично возглавил семью, он нашел свою первую любовь.

– Звучит как сказка, – Руби даже не скрывает скепсиса.

– Если бы не страшная авария, которая вскоре унесла бедняжку.

– Простите за странный вопрос, – подступается Касс, – а у нее, случайно, не были светлые волосы? Как у девушек с картин.

Миссис Лэнгдон опускает чашку на блюдце и разворачивает конфету – медленно, словно растягивая время, как ириску.

– Нет. Марта была русой – блеклой как моль, но я ее толком не знала, так что...

– Понимаю.

– У Чарльза особняк в Хэмпстеде, – продолжает она. – Живет там затворником, а начинал – приторговывая через одного скупщика, Реджинальда Хейза. Его уже лет десять не поймают. То ли жив, то ли сам стал привидением.

Руби отпивает чай, и имя Хейза активирует в ее голове архивный файл.

Реджинальд Реджи Хейз. В закрытых сводках Министерства он проходит под грифом «Призрак» – субъект, удерживавший власть над теневым рынком Лондона на протяжении многих лет. Это не просто скупщик редкостей, а архитектор подпольной системы, которая десятилетиями существовала в симбиозе с официальными ведомствами. Между Министерством и Хейзом действовал пакт: его склады в доках считались неприкосновенной территорией, пока он гарантировал, что опасные артефакты не всплывут на улицах.

Но в последние годы Хейз перестал играть по правилам. Его интерес перерос в одержимость, а склады превратились в черные дыры для предметов высшего класса опасности. МОР попытался ликвидировать сеть. Вспыхнул пожар. Хейза признали погибшим, но Руби знала: в их мире смерть без подтвержденного ДНК – это лишь временная смена статуса в базе данных.

Любопытно, что его имя всплыло из уст миссис Лэнгдон – пожилой актрисы, которая, казалось бы, проводит дни за беседами с подругами и радиопередачами. Интересно, откуда она могла знать о нем?

В груди Руби шевелится неуютная мысль. Она не отмахивается от нее, но и не дает ей поглотить себя – просто кладет в самый дальний ящик сознания, где хранятся догадки, к которым еще рано прикасаться.

– Прошу прощения, – уточняет Руби. – Вы знаете мистера Хейза лично?

Миссис Лэнгдон всплескивает руками, чуть не опрокинув поднос.

– О, что вы, милочка, нет, конечно! – Она мягко смеется. – Я живу скромно, не тот доход, чтобы разгуливать по аукционам с чековой книжкой наперевес. Но, знаете, имя этого человека – на редкость живучее. Его шепчут на приемах, в кулуарах театров, даже в буфетах музеев. Говорят, если кто-то хочет раздобыть вещицу поинтереснее открыток из лавки сувениров, обращается к нему.

Из кухни вдруг тянет запахом подгоревшего теста. Миссис Лэнгдон резко поднимается:

– Ах, пирог! Одну минутку. Я мигом.

Она выбегает в коридор, на секунду замирает, вертя головой. Затем разражается громким смехом, будто стараясь скрыть за ним неловкость, и исчезает. С кухни доносится бренчание посуды.

Касс поворачивается к Руби с тенью сожаления:

– Как думаешь... деменция? Она принесла вместо сахара соль.

– Касс, – шепчет Руби, – не говори так. Это невежливо. И... что? Соль?

– Да. А зачем я, по-твоему, потянулся за пирожным?

Руби улыбается.

– Для сладкого должна быть веская причина?

Когда миссис Лэнгдон возвращается с подносом, аромат пирога заглушает запах старой мебели. Она ставит его на столик, и Руби снова скользит взглядом по комнате.

– А вы давно здесь живете?

Миссис Лэнгдон разрезает пирог и раскладывает по тарелкам.

– Ох, и не упомнить.

Руби отставляет чашку:

– У вас красивый дом.

– Спасибо, дорогая. – В ее взгляде мелькает тень.

– Это вам спасибо за гостеприимство, но нам пора идти.

– Так скоро? Давайте я вам пирог с собой заверну!

– Не откажемся. Вы нам невероятно помогли. – Руби выбирается из подушек и поправляет съехавший кардиган.

Они выходят в прихожую. Пока миссис Лэнгдон суетится, упаковывая пирог, Касс помогает Руби накинуть плащ. Она выжидает момент и, имитируя минутную возню с воротником, незаметно опускает маячок в глубокий карман твидового пальто, висящего на вешалке.

Прощание проходит быстро. Хозяйка машет им рукой, закрывает дверь, но шагов не слышно. Не отходя, Руби громко произносит:

– Астрид, задействуй все протоколы. Дело нечисто.

В ухе раздается смех:

– Поняла тебя.

Руби и Касс спускаются по лестнице.

– Что еще за протоколы? – шепчет Касс.

Она пожимает плечами.

– Понятия не имею.

– Но...

Она утаскивает Касса за угол соседнего таунхауса и командует:

– Наблюдай!

Не проходит и минуты, как Касс выдает:

– Я думаю, она врет.

Руби поднимает бровь, продолжая наблюдать за крыльцом.

– Неужели?

Касс недовольно хмыкает, видимо сожалея, что не сразу заподозрил неладное. Хотя странные блуждания по комнатам заметил бы любой.

В ухе звенит голос Астрид:

– Я ведь проверяла информацию о ней. Состоит в гильдии, играет роли второго плана в театре. В нашей базе ее нет. А если и есть, то под другим именем.

– Как удобно, – отдаленно бормочет миссис Черри, постукивая ложкой по блюдцу. – Громко заяви, что ты голубка, и никто не усомнится, даже если запоешь как соловей. Книги разложили на виду специально. Хотели, чтобы вы сочли, будто леди не прочь поделиться информацией из-за духа авантюризма.

– Продолжайте. – Руби внимательно слушает.

Миссис Черри отпивает чай.

– Заметили, как она вывернула к Хейзу? Неспроста. Похоже, хочет, чтобы мы на него вышли. Но зачем? Время покажет.

Астрид хмыкает:

– Знаете, я начинаю верить, что вы однажды остановили преступников одними спицами.

– Спицами, душенька? – с удивлением отвечает миссис Черри. – У меня были только три вещи: мое обаяние, степлер и лак для волос.

– У меня теперь еще больше вопросов, – вздыхает Астрид.

Руби ловит вопросительный взгляд Касса и отвечает ему одними губами: «Долгая история».

– Но зачем миссис Лэнгдон соврала? – Он закрывает Руби от брызг из лужи, когда машина проезжает мимо.

Руби смотрит на фасад – за шторами выключается свет.

– Потому что, как и сказала миссис Черри, она хочет, чтобы мы нашли Призрака. И я больше чем уверена, что эта леди – девиант. Думаю, если Астрид сделает запрос и приложит фотографии, то мы обнаружим ее досье, хотя не исключаю грима.

– Уже отослала. – Астрид стучит по клавиатуре. – Кстати, как ты догадалась?

– Она отдернула руку, когда Касс потянулся за пирожным.

В динамике слышится шелест фантиков, и Астрид хлопает в ладоши:

– Браво! Я оставлю для тебя пару овсяных печений, которые испекла миссис Черри. В награду. Так и быть.

– А я не понимаю. – Касс поджимает губы. – Что не так?

– Это привычка, вышколенная годами работы на Министерство, – поясняет ему Руби. – Не трогай незнакомца, если не знаешь, что у него за способность. Обычная безопасность.

Улыбка озаряет лицо Касса:

– Ах, вот почему ты облапала меня при первой встрече! А я было решил, что ты следуешь правилам вашего клуба теневых ассасинов, но на деле, – он шепчет близко у ее лица, – ты любишь их нарушать.

Руби игнорирует его попытку поддеть ее, пожав плечами:

– Ты подкрался сзади, и я устранила угрозу, заломив руку. Мне ничего не угрожало.

– А теперь? – ухмыляется он.

– Что теперь?

Касс делает шаг вперед и склоняется над Руби, вынуждая ее задрать голову.

– Теперь ты не боишься меня трогать?

Руби, не меняя выражения лица, со всей силы пинает его по голени. Касс, взвыв, отпрыгивает назад.

– Чокнулась?

– Держи дистанцию, стажер.

– Эй, – встревает Астрид. – Не хочу отвлекать вас от брачного периода, но я слежу по камерам за улицей. И прямо сейчас миссис Лэнгдон пытается скрыться.

Руби выглядывает из-за угла. Пожилая леди, прихватив ручной чемодан, быстрым шагом цокает по асфальту прямиком к подъехавшему такси. Касс указывает на нее пальцем.

– Она... Она убегает!

Руби скучающе зевает:

– Я бы сказала – «уходит быстрым шагом».

– Мы не будем ее ловить? – не унимается Касс.

Руби прислоняется к стене, позволяя себе показаться целиком.

– Хочешь пробежаться, стажер?

– Что? – Касс ошарашенно наблюдает за удаляющейся фигурой. – Смотри, она садится в машину!

– Вижу.

– А сейчас затаскивает чемодан!

– Вижу.

– Там могут быть улики!

– Навряд ли. Разве что реквизит.

– Она прищемила пальто дверью! Открыла ее! И снова закрыла!

– Ка-а-ак будоражит. Шпионский детектив. Да, стажер?

Касс провожает взглядом отъезжающее вдаль такси.

– Смешно тебе? Почему мы ее не преследуем?

– Потому что я положила в карман ее пальто маячок, и Астрид прямо сейчас отслеживает его путь.

– Ты что? – Касс скрещивает на груди руки, точно ребенок, которому рассказали секрет позже, чем остальным.

– Поехали в офис. Посмотрим, куда приведет нас миссис Лэнгдон.

Астрид

Взрослая жизнь Астрид Вейл – это бесконечная череда поисковых запросов: от того, «как заваривать лапшу» и «почему при стирке сел шерстяной свитер» до «что делать, если в квитанции появился минус прямо перед суммой».

В «Красной розе» учили цитировать стихи великих поэтов, решать уравнения и не ломаться под давлением общества, но никто не объяснил, как оплачивать штраф за парковку или что будет, если не подать налоговую декларацию вовремя.

Обычно таким простым вещам учат родители...

Астрид никогда не испытывала жгучего желания ворошить архивы в поисках своего «исходного кода». Для нее прошлое – это поврежденный сектор диска, который проще изолировать, чем пытаться восстановить. Зачем тратить ресурсы процессора на поиски тех, кто когда-то просто нажал кнопку «удалить» в ее жизни? Лучше бы они умерли. Гордость или застарелая обида заставляли ее игнорировать любые вопросы о корнях, убеждая себя, что она сама по себе.

Но иногда любопытство брало свое.

Однажды, когда Астрид особенно долго сверлила взглядом монитор, борясь с желанием покопаться в прошлом, миссис Черри вдруг перестала постукивать спицами. Она посмотрела на Астрид так, словно видела за ее спиной тень.

– Неважно, откуда тянется нить, Астрид, – тихо произнесла тогда секретарь, и в ее голосе не было привычного щебетания. – Важно лишь то, в какой узор она вплетена сейчас. И спицы, деточка, всегда в твоих руках. Только в твоих.

Тогда Астрид лишь хмыкнула, сочтя это очередным нравоучением. Она восприняла это как подтверждение своей свободы: неважно, кто ее бросил, важно, что своей жизнью теперь она управляет сама, а в кармане толстовки всегда лежит ингалятор – подарок, который биологические родители оставили ей в наследство. Астрид любит повторять, что она «чихать хотела» на Министерство и их душные правила, но ирония судьбы в том, что иногда она не может сделать даже этого. Буквально.

Если бы Астрид не сбежала, все выглядело бы иначе. Система позаботилась бы – выдала личного консультанта, который давал бы наставления по «жизни на воле». Но Астрид пошла против правил и теперь находится в том мире, где ни один социальный работник не проверяет, позавтракала ли она и оплатила ли по счетам. Формально ее не существует.

Бюро решило вопрос: предложило работу и крышу над головой. «Неофициальное трудоустройство, – сказал тогда мистер Дефф, подмигнув. – Никто тебя не тронет. Даю слово». И с тех пор система закрыла на нее глаза. По крайней мере, пока Астрид приносит больше пользы, чем вреда.

Покинув стены приюта, все пришлось осваивать с нуля. Куда звонить, если внезапно выключили свет, а в раковине опять капает вода. Как выбирать стиральный порошок. Как вызывать сантехника и не переплатить за услугу втрое. Как отличить настоящие письма из банка от спама. И главное, как не потратить последнюю сотню на сладости, когда впереди еще неделя до зарплаты.

Последний квест Астрид стабильно проваливает. Поэтому, согнувшись за столом своей конуры, она доедает вторую пачку кислого мармелада. На экране монитора мигает маячок Руби, который остановился на станции метро «Ватерлоо» и не двигается с места.

Пока появилось свободное время, Астрид решает проверить досье Белфорда – формальность, которую она может делать с закрытыми глазами. Однако уже на первом экране что-то идет не так. Страница существует, но доступ к ней заблокирован – не служебным паролем, а высшей степенью допуска, отмеченной сигнатурой Министерства.

Она хмурится, быстро заполняет форму запроса, прикрепляя пояснительную записку, и отправляет пакет в Главный штаб. Ответ прилетает через две минуты – отказ. Без объяснения причин, без обратной связи. Обычно в таких случаях хотя бы перезванивают. Но здесь – тишина. Даже система, кажется, предпочла не вмешиваться.

Астрид лениво потягивается, полностью погруженная в мерцание мониторов. В коридоре царит тишина, которую не нарушает ни один звук: ни привычный стук каблуков, ни предупреждающий скрип старых половиц.

– Тук-тук, – Руби материализуется в дверном проеме так внезапно, будто ее только что загрузили в эту локацию. Она щелкает выключателем у стены. – Почему не работает свет?

Астрид подскакивает на стуле, едва не смахнув кактус на пол. Сердце делает кульбит и уходит в режим экстренной перезагрузки.

– Твою ж... Руби! – она шумно выдыхает, пытаясь унять дрожь в руках. – Прекрати это делать. Клянусь, я привяжу к твоим ботинкам колокольчики. Или консервные банки.

Астрид никогда к этому не привыкнет. Видимо, годы в «Клубе для шиноби со сложным названием» прошли не зря, и шаолиньские замашки отпечатались на уровне кода. Ее походка превращает Руби в бесшумную тень. Для дзюдо это идеальная база, но для нервной системы Астрид – чистый террор.

– Ох, не мешай мне вырабатывать мелатонин, – ворчит Астрид. – У меня и так сбит режим, а тут еще ты со своими ниндзюцу.

Руби улыбается, словно признавая поражение:

– Миссис Черри сказала, что нам пришло письмо.

– Ах да, – Астрид протягивает ей конверт глубокого синего оттенка и вдыхает через ингалятор. – Ты удивишься.

За Руби заходит Касс. Волосы взъерошены, а на ногах шуршат отвратительного синего цвета бахилы.

– Святая Маргарита! – заторможенно моргает Астрид. – Это еще что за полиэтиленовая мерзость?

– Приучаю вас к порядку. Раз вы не согласились на тапочки.

Руби вертит плотный конверт и достает из него письмо, написанное от руки. Сургучная печать цвета крови сломана. Астрид надеялась, что так Главный штаб наконец-то решил изящно поощрить своих сотрудников купоном на пиццу, но внутри оказалась куда более любопытная находка.

– Откуда оно? – Руби просматривает бумагу в свете настольной лампы.

– Пришло перед вашим возвращением. – Астрид отъезжает на стуле от стола, чтобы размять спину. – Оно бы пролежало в почтовом ящике до утра, если бы миссис Черри не приспичило прогуляться до книжной лавки. Там сегодня скидки.

– Скидки? – воодушевляется Касс.

Тяжелая рука Руби ложится на его плечо:

– Не отвлекайся, стажер.

Астрид присматривается к ним двоим и сворачивает губы в трубочку, чтобы ненароком не улыбнуться. Руби-Роуз Дефф из тех людей, которых трогает разве что ветер. Единственный баг в ее системе контроля случился в ту безумную ночь, когда Бюро всем отделом закрывало годовой отчет. До полуночи оставалась ровно минута. Не успей они вовремя, им грозили бы штраф и неминуемая лекция от отдела бухгалтерии, которая по уровню урона сравнима с радиационным облучением.

Руби тогда с красными от недосыпа глазами нажала кнопку «отправить» и подскочила, позволив Камилле и Астрид стиснуть себя в объятиях. Ровно на две секунды, после чего мисс Протокол опомнилась и резко отстранилась, восстанавливая дистанцию. У Астрид срабатывает похожий триггер, стоит ей засечь чужую руку в радиусе своих чипсов. Ничто так не будоражит, как мародерство.

– Эй! – Она хлопает Касса по ладони. – Это частная собственность.

– Это чипсы.

– И они мои, стажер.

Он по-кошачьи фыркает.

– У меня есть имя.

– Тише вы. – Руби пробегается по письму взглядом и зачитывает его вслух: – Похоже, вас не так-то просто обвести вокруг пальца. Раз уж вы подошли настолько близко, давайте избавим друг друга от пустых формальностей. Мне нужен «Портрет невесты».

Руби многозначительно поднимает брови и продолжает:

– Я готов поделиться любой информацией, которую вы не получите в публичных архивах. Аванс я вам уже выдал. Ваше дело, как им воспользоваться. Все, что от вас требуется, – это оставить полотно в последнем поезде на станции «Ватерлоо». Какой поезд? Вы поймете. Приходите одни. Иначе наше соглашение будет разорвано. Второе письмо ожидайте вечером. В нем я расскажу подробности встречи. Друг Реджинальда Хейза.

Слова из конверта повисают в комнате, как тонкий провод между двумя мирами: миром, где правят отчетность и правила, и миром вне закона – темным и пугающим. Астрид видит, как Руби сжимает край письма и в ее взгляде вспыхивает то самое напряжение, что предвещает переработки. Она перечитывает написанное, беззвучно шевеля губами, и мрачнеет все сильнее.

– Друг Реджинальда Хейза думает, что картина у нас, – говорит Руби вслух. – Друг того самого скупщика краденого, которого вот уже десятки лет не может или не хочет поймать Министерство. Того, кто много раз убегал от «Воронов Тауэра». Того, кого считают мертвым. Ущипните меня. – Касс приближается к ней, и она шикает на него: – Не вздумай.

Он делает шаг назад, сдерживая смех.

– Ладно-ладно, только не бей. – К нему возвращается серьезность: – Я слышал, что в Министерстве этого Призрака терпели, пока он с ними сотрудничал по особо... щепетильным делам.

Астрид усмехается.

– Такие, как он, делают ровно столько, чтобы усидеть на двух стульях.

– Какой аванс он имеет в виду? – Касс почесывает затылок. – Что-то из жизни Белфорда? И что еще за «друг»? Я скорее поверю во врага.

– Я проверю информацию о его семье. – Астрид делает мысленную пометку. – Руби?

– Ему нужна картина, которой у нас нет, – подчеркивает она, а затем распутывает нить разговора дальше: – Похоже, ему и в голову не пришло, что та могла раствориться в воздухе. И я его понимаю. Если бы не видела это собственными глазами, то ни за что бы не поверила.

Касс подсвечивает телефоном полки, где в коробках запрятаны вещи, которые в Бюро принято называть «барахлом Астрид». Но каждый раз, когда им нужна помощь с техникой, ее хранилище резко превращается в «сокровищницу». Пускай и покрытую годовой пылью.

– Ты знаешь, что такое «влажная уборка»? – занудствует Касс.

Астрид сбрасывает с плеча дреды:

– Это называется «атмосфера».

– Я бы подобрал другое слово.

– А я бы могла написать тебе отрицательную рекомендацию, и после стажировки тебе будет светить тот самый отдел, которым пугают всех новичков.

Касс напрягается и убирает телефон в карман.

– Морг?

Астрид напускает зловещий вид:

– Хуже. Работа в нашей команде.

– Хей, – ворчит Руби. – Вернитесь к делу. Если это и правда кто-то связанный с Призраком, то нам придется сообщить «Воронам».

– И лишиться премии? – Астрид косится на кактус, которому уже необходимы пересадка и горшок побольше.

– И лишиться премии. – Руби опускает руку с конвертом, будто сдавшись. – Хотя... – Она внезапно оживляется. – Мы можем придержать эту информацию, пока не будем уверены наверняка, что это именно Хейз.

Астрид пододвигается ближе к столу и щелкает по клавиатуре. На экране вспыхивает досье.

– Если уж речь зашла о нем, то знакомьтесь. – Она чуть наклоняется. – Ирена Мрозек. Гражданка Великобритании, родилась в Польше. Пятьдесят пять лет. Пришлось повозиться, чтобы найти ее. Грим отменный.

Руби и Касс переглядываются. На них смотрит женщина лет на десять моложе, чем миссис Лэнгдон. От прежней мягкости – ни следа. Никакой розовой помады и копны завитков. Черные волосы собраны в гладкий пучок, губы плотно сжаты. Скулы выточены как у скульптуры, по которой прошлись ножом.

– Подозревается в связях с нелегальными арт-дилерами, – Астрид зачитывает выжимку из личного досье. – Несколько раз проходила по делам о черном рынке. Филигранно подделывает почерк и умело фальсифицирует документы. Есть сведения, что работала с Реджинальдом Хейзом. Ее зовут его Тенью.

Руби вспоминает слова миссис Лэнгдон: «Спасибо за вашу честность, дорогая. Нынче это редкий товар». Теперь все сходится. Кто, если не Мрозек, мог сравнить честность с товаром? Только та, кто привыкла продавать и покупать свою совесть.

Похоже, спектакль куда масштабнее, чем Руби предполагала. Ирена Мрозек выманила «Портрет невесты» из защищенного особняка прямо в галерею Тейт. Все интереснее и интереснее...

Астрид постукивает ногтем по экрану.

– Если верить архивам, то миссис Мрозек уже умерла. Пять лет назад. Официально – сердечный приступ. Неофициально – исчезла с тремя ящиками контрабанды из Египта и больше не всплывала.

Касс присвистывает:

– Значит, она снова в игре.

Астрид покачивается в кресле.

– Или никогда из нее не выходила.

Руби вновь возвращается к конверту с письмом и вертит его в руках.

– Друг Призрака – это Мрозек? – Вопрос повисает в воздухе. – Впрочем, важнее, что он уверен, будто картина у нас. Он отправляет в Бюро человека, но тут его планы по взлому сейфа срываю я. И теперь мы получаем предложение сделки. Кажется, все логично. Но что-то здесь явно не так.

Руби наклоняется к монитору, уперев ладони о столешницу.

– А куда нас привел маячок?

Астрид открывает карту.

– На станцию «Ватерлоо». Она вышла из такси, прошла через туннель Лик-стрит и спустилась в метро. Там сигнал и пропал.

– Не пойму, – выпрямляется Руби, – зачем лишнее звено в виде миссис Лэнгдон? Призрак мог прислать письмо до нашей с ней встречи. Результат был бы тем же. В чем смысл?

– Чтобы мы подумали, будто умнее, чем есть на самом деле, – заключает Астрид. – Вы правда верите, что такая женщина, как Мрозек, позволила бы нам раскрыть ее?

– Согласен. – Касс почесывает подбородок. – Обратила внимание на упаковку пряников? Уверен, они куплены в польском магазине. Это издевка. Она раскидала нам подсказки.

Руби ловит его взгляд.

– В надежде, что мы последуем за ней?

– Но мы этого не сделали, – отвечает ей Касс. – Спутали планы. И тогда другу Призрака пришлось писать нам лично.

Астрид рассматривает карту и, не отрываясь, спрашивает:

– Допустим, вы правы. Но что бы случилось, если бы вы решили поехать за ней?

Руби озвучивает повисшую в воздухе мысль:

– Мы бы угодили в ловушку?

В кабинете воцаряется тишина, нарушаемая лишь мерным гудением системного блока.

– Возможно, к нам и правда присматривались, – нарушает молчание Руби.

Касс неспешно бродит туда-сюда, сцепив руки в замок за спиной.

– А что насчет сделки? Мы пойдем на это?

– У нас нет того, что он просит, – отрезвляет всех Руби.

– Я могу ее подделать, – у стены материализуется Эш, и кто-то вскрикивает. Возможно, сама Астрид, но ей приятнее думать, что это Касс.

Эш лениво подходит ближе, изучая свой и без того идеальный маникюр:

– Знаю, идея отдает безумством.

– Неужели? – Руби сверлит его взглядом. – Вздумал надурить «друга» одного из самых разыскиваемых преступников? И ради чего?

– Сперва послушайте. – Он распрямляет спину, явно готовясь к презентации безумного плана. – Нам ведь всего-навсего нужно выйти с ним на встречу лицом к лицу. Обман – это лишь крохотная лазейка к информации, которая у него есть. Я перерисую полотно, чтобы не идти с пустыми руками. Времени в обрез, поэтому получится грязновато, но этого хватит.

Астрид прокручивается на стуле, сгорая от нетерпения.

– Итак, мы всерьез решили ввязываться в дела Призрака?

– Мы уже там, оглянись, – разводит руками Эш. – У нас ничего нет. Мы топчемся на месте. У вас на кону стоит премия, но мои ставки выше. А я не хочу отправиться на склад артефактов в Париже доживать свои дни в пустоте. И у меня аллергия на французов!

Руби удивленно хлопает ресницами:

– С чего ты решил, что мы отправим тебя на склад?

Эш отводит взгляд.

– Из-за того, что произошло в поезде. Я не дурак. – Он набирает полную грудь воздуха, резко выдыхает и начинает тараторить: – Камилла практически не вызывает меня, а сегодня и вовсе уехала на встречу к Белфорду одна. А еще я знаю, что ты уже дважды отвозила медальон к мистеру Харгривзу в Клеркенуэлл, где оставила приличную долю ежемесячного бюджета за чистку и реставрацию. Если мы сможем закрыть такое громкое расследование и выйдем победителями, то... – Он сглатывает. – То я докажу свою полезность Бюро и Министерству.

– Эш, – Руби шаркает ногой, но словно передумывает в последний момент и стискивает одну руку другой. – Ты часть команды. Это будет всегда.

– Даже если моя личность начнет расслаиваться? – холодно бросает он в ответ.

Руби сжимает губы, а Астрид сосредоточивается на подсчете досок на паркете. Одна, две, три...

– Скажу как есть, – твердо говорит Руби. – Никто не сталкивался с таким особым случаем, как ты. Это редкость, чтобы призрак сохранял свою целостность. Но ты не вещь, которую можно отдать. Если бы здесь был мой отец... – Она останавливается на полуслове, пытаясь собраться с мыслями. – Но его здесь нет.

Астрид тянется к ней, но Руби качает головой.

– Все в порядке. Я правда понимаю, что извожу вас своей надеждой на его возвращение. Но пора признать, что сейчас мы совершенно одни. – Она смотрит прямо на Эша. – И заранее простите меня за эту слащавость, но выслушайте.

Астрид прижимает комбинацию на клавиатуре, и появляется диктофон. В этот момент она жалеет об одном – об отсутствии попкорна.

Руби продолжает:

– С нами больше нет старшего наставника, который все это время прикрывал нам спины. Теперь каждое решение, которое мы делаем, каждый выбор, который совершаем, влечет за собой серьезные последствия. И разгребать их тоже нам. Вместе. Точка.

Если кто-то из нас ошибется, то это проблемы команды. Если кто-то падает – команда его ловит. Если одному тяжело и плохо... – Она делает паузу. – Я бы могла сказать, что в этом случае мы обнимемся, но клянусь, если кто-нибудь из вас сейчас подойдет ко мне, я его ударю.

Клод делает вид, что смущенно смахивает воображаемую слезу:

– Ах, мисс Протокол, если бы я имел возможность в этом бестелесном теле, то непременно бы расплакался.

Плечи Руби расслабляются.

– Ладно, – возвращает она деловой тон, – мы отвлеклись. Рассказывай свой план, Эшкрофт.

Камилла

За кулисами официальных аукционов и музейных каталогов существует иной мир – тот, где ценные вещи бесследно пропадают, а потом появляются в домах достопочтенных джентльменов где-нибудь в Холланд-Парке. Этот мир, скрытый от глаз большинства, называют черным рынком. У него нет ни границ, ни адреса. Он прорастает в щелях системы, питаясь человеческой жадностью.

Люди с ресурсами – отличный рычаг давления, и высокопоставленные покровители в Министерстве пользуются этим без лишних терзаний. Выгоду получают все: информацию, влияние или возможность решать проблемы тихо – без огласки и последствий.

Одни торгуют там безобидными проклятыми предметами, другие же перепродают вещи, способные причинять вред. Все, что не прошло через руки Министерства, рано или поздно оказывается за чертой закона. В тени этих сделок действуют нулевики и девианты, у которых порой нет даже отметки в реестре. Но если ты не существуешь на бумаге, это еще не означает, что тебя невозможно поймать.

Камилла и сама задавалась вопросом, почему же зияющую язву не прикрывают раз и навсегда. Ответ лежал на поверхности: потому что она не просто криминальная сеть, а узел взаимных выгод и удобных компромиссов. Черный рынок – это хаос, а с хаосом проще договориться, чем пытаться его обуздать.

По протоколу любой аномальный предмет должен отправиться в хранилище Главного штаба, а оттуда – в Париж, в Министерство странностей. Там все особо опасные вещи нейтрализуют и позднее возвращают в музейные коллекции под видом внезапной находки. Но есть вещи, которые запирают под замок, а иногда – теряют их по пути. Случайно или нет, но следы ведут туда же: на черный рынок, где редкие артефакты с запертыми в них призраками ценятся дороже человеческой жизни.

Деньги. Деньги. Деньги.

Все грехи мира падают к ногам тех, кто ими обладает.

Мэйфэйр – одно из тех мест, где Камилла чувствует себя лишней. Дешевой бижутерией среди ограненных алмазов. Когда с детства несешь на плечах слишком тяжелую ношу – чужие слабости, чужие долги, чужие ошибки, – в тебе поселяется разъедающее чувство неполноценности. И оно не проходит с годами. Оно прячется, пока кто-то не взглянет на тебя пристальнее, чем другие, и не закричит: «Самозванка!»

Иногда Камилле кажется, что ее способность к маскировке выросла из обмана. Обмана себя и обмана окружающих. С детства она привыкла выходить из дома с лицом, принадлежащим незнакомке. Той, кто вынужденно улыбается и делает вид, что все хорошо.

И кажется, эта маска срослась с ней навсегда.

В одиннадцать лет система забрала у Камиллы отца. Когда его отправили в изолятор, она была единственной, кто знал правду: он не вернется. Папа списан, как и сотни тех, кому так же не повезло.

Камилла росла со знанием, что даже самый послушный винтик может выйти из строя и отправиться в утиль. А быть полезным не означает быть под защитой. Система – не опора, а лицемерный механизм, прикрывающий собственные ошибки, но так уж сложилось, что эта стабильность – то единственное, что у Камиллы есть.

Так и сегодня, сжав руль в машине, ей приходится снова себе об этом напомнить. Если бы не работа в Бюро, то кто знает, что бы с ней стало. Смогла бы она так же эффективно запереть свою уязвимость и никому не показывать, будто самую постыдную вещь на свете? Болезненная правда: система отобрала у нее старую жизнь – система подарила ей новую.

Камилла отпускает воспоминания. Улица встречает ее холодным блеском в занавешенных окнах и ровным гулом машин, в котором прослеживается усталость старого города. Она захлопывает дверцу, поправляет перчатки и останавливается у черной лакированной двери. Дом, как и его хозяин, старомоден и до неприличия осведомлен о собственной статусности.

Ей понадобилось два звонка, чтобы оказаться здесь. Первый закончился обрывистым «мистер Белфорд занят». Второй – отчаянной ставкой: «Я пришла по поручению мистера Харлоу». Имя сработало, подобно ключу, давно забытому в замочной скважине. Через полчаса ей перезвонили и предложили приехать. «Сегодня. Только недолго. Он уезжает в поместье», – добавил секретарь.

Перед чугунной оградой у дороги стоит черный «Бентли» – блестящий, как чернильная капля мазута в свете солнца. Возле капота, заложив руки за спину, дежурит шофер в безупречном пальто. Он скучающе наблюдает за стаей беспокойных птиц, рассевшихся на ветке старого вяза с уже пожелтевшими листьями.

Камилла отрывает взгляд и делает шаг к воротам. Проходит через калитку, ступает на гравийную дорожку, ведущую к дому. Пальцы машинально поправляют воротник пальто. Теперь Камилла чувствует, как за ней наблюдает город – с безмолвным, насмешливым интересом. Она делает вдох и звонит в дверь. На пороге появляется лакей и бесстрастно произносит:

– Мисс Уидби? Мистер Белфорд ожидает вас.

Камилла заходит внутрь. В отражении зеркала – чужое лицо: без веснушек, с холодными голубыми глазами и идеально уложенными локонами. Из глубины коридоров веет легким холодом, словно дом давно разучился принимать гостей.

Лакей помогает ей снять пальто, и она следует за ним по длинному коридору, ощущая приступ дежавю. Под ее ногами глухо поскрипывает паркет. Дом встречает ее тишиной – густой, почти вязкой. В нем чувствуется то особое безмолвие, какое бывает в старых особняках, где окна открывают лишь для того, чтобы выветрить старые слухи.

Гостиная выглядит огромной, но пустые стены и тяжелые шторы, почти не пропускающие свет, превращают ее в темную коробку. На стеклянном столике стоит безупречно чистая пепельница. Запаха дыма нет. В углу на паркете остались вмятины, которые выглядят так, будто раньше здесь стоял рояль.

Камилла скользит взглядом по комнате – слишком аккуратной, чтобы быть настоящей. Даже воздух, кажется, выставлен здесь на продажу. Пахнет дорогими ароматическими диффузорами – приторный, синтетический аромат, от которого хочется проветрить помещение.

Камилла присаживается на самый край кресла. Она не решается опереться на спинку, стараясь сохранить осанку. Пальцы приглаживают прическу, затем принимаются теребить тонкую ткань рукава блузки. Под маской кожа все еще неприятно зудит, напоминая о цене, а мысли возвращаются к Белфорду.

Все, что о нем известно, – это лишь то, что доступно в открытых источниках. Когда Астрид попыталась открыть его досье, система выдала отказ. Высший уровень допуска. Ни объяснений, ни обратной связи. Само наличие его в реестре говорило громче слов: это не просто человек с улицы. И теперь, сидя в выхолощенной гостиной, Камилла ловит себя на мысли, что считает удары настенных часов, пока наконец дверь не открывается.

В комнату заходит Чарльз Белфорд. Высокий, худощавый, с ровной осанкой, словно ее поддерживает не привычка, а гордость. Кожа болезненно бледная, под глазами залегли тени. На вид ему под шестьдесят, но на деле – всего лишь пятьдесят два.

Он склоняет голову:

– Добрый вечер, мисс...

– Уидби. – Камилла привстает и протягивает руку.

– Мисс Уидби. – Его ладонь крепко обхватывает ее. – Чаю?

– С удовольствием. – Камилла возвращается в кресло.

Белфорд кивает дворецкому и садится через столик напротив. Камилла замечает, как он мимолетно потирает безымянный палец правой руки, где остался четкий след от кольца.

– Признаюсь, вы меня удивили, – протягивает Белфорд и смотрит на Камиллу с легкой, почти ленивой заинтересованностью. – Мы с мистером Харлоу не общались вечность. Неужели он решил закопать топор войны? – Угол его губ чуть дергается. – Хотя куда любопытнее другое: почему он прислал вас, а не позвонил сам?

В голосе нет раздражения – только сдержанное любопытство.

– Буду с вами предельно откровенна, – лукавит Камилла. – Мистер Харлоу попросил меня разобраться в одном щепетильном вопросе. Но вы, как я вижу, человек занятой, поэтому позвольте перейти прямо к делу.

Камилла достает из сумочки конверт и одну за другой выкладывает из него фотографии.

– Это миссис Харлоу. А еще ваш шофер и ваша машина.

Белфорд достает из кармана лупу и рассматривает снимки, поднеся их близко к носу.

– Откуда они у вас?

– Мне передал их мистер Харлоу.

– И почему бы не спросить у нее самой? – усмехается Белфорд.

С языка Камиллы уверенно слетает ложь:

– Уже.

– Неужто? – Белфорд перекидывает ногу на ногу. В его манерности Камилла считывает едва заметную трещину – он слишком старается казаться расслабленным. – Поделитесь же скорее. Так увлекательно. Что вам удалось из нее вытащить?

Камилла делает вид, будто подбирает слова, а в голове – пустота. Она понятия не имеет, что на самом деле связывает Белфорда и миссис Харлоу, но, если сейчас покажет это, он поднимется и уйдет.

Думай, Камилла. Думай.

Она вспоминает разговор с миссис Далтон на аукционе в «Белгравии» и брошенную фразу про брачный договор.

– Миссис Харлоу говорила, что хочет развестись. – Камилла смотрит прямо на Белфорда. – Но, по ее словам, контракт составлен так, что она останется ни с чем. Неудивительно, что ей понадобилась помощь.

На его лице мелькает тень улыбки.

– Интересная версия. Вы хотите сказать, мисс Уидби, что я оказываю... поддержку разочарованным в любви дамам?

– Я хочу сказать, что миссис Харлоу не из тех, кто идет на риск без выгоды. – Камилла наклоняется вперед. – И вы тоже.

Белфорд долго молчит.

– Вы наблюдательны, – нарушает он тишину. – Да, она приходила. По моей инициативе.

Камилла старается не выдать ни удивления, ни торжества.

– Зачем?

Он медленно ворочает слова во рту:

– У нас с ее мужем... давняя история.

– Я наслышана. – Камилла убирает фотографии в сумку. – На аукционе в «Белгравии» вы соперничали за «Портрет невесты».

Белфорд прищуривается.

– Вижу, вы о многом осведомлены, мисс. Жаль, что старина Харлоу передумал ее продавать и закрыл торги. Но я не отчаялся. Взял не менее прекрасную. Глаз не оторвать.

Камилла вспоминает слова Харлоу о том, что его жена терпеть не могла «Портрет невесты» и мечтала от нее поскорее избавиться. Вопрос назревает сам собой:

– Решили, что Харлоу будет проще уговорить расстаться с полотном через его жену?

– Всего лишь предложил безобидную сделку. Она убеждает мужа выставить картину на торги, и я заплачу приличную цену. А часть денег – лично в руки. Ей бы хватило на многие годы вперед.

Камилла делает вид, будто это именно то, что она ожидала услышать.

– Щедрое предложение. Но теперь этой картины нет. Она исчезла.

Белфорд сцепляет пальцы на груди.

– Правда? Впервые слышу. Простите, мисс Уидби, я не слежу за пустыми новостями. – Он показывает на помутневшие глаза. – Глаукома. И у меня слишком мало времени на сплетни.

– А на чужих жен хватает, – говорит она себе под нос.

Белфорд улыбается как человек, которого невозможно задеть.

– Вы опасная женщина, мисс Уидби. Осторожнее с тоном – он может выдать то, что вы на самом деле ищете.

Камилла замирает. Он почти поймал ее. Но «почти» – это все, на что он способен. Поэтому она выбирает перейти сразу к сути:

– Простите за мою наглость, но я должна спросить. Я знаю, что вы связаны с Министерством. А теперь доступ к вашему личному делу закрыт.

Белфорд потирает след от кольца.

– Неужели? Должно быть, я важный человек.

Он шутит, но Камилла не смеется.

– Должно быть.

– А из какого вы ведомства, мисс?

Камилла достает красное удостоверение с рубином на обложке и подталкивает его к соседнему краю столика. Белфорд его даже не открывает. Ей хочется спросить, какие у него способности и есть ли они вообще, но внутренний регламент надел на нее намордник. Будь здесь Руби, она бы гордилась тем, как хорошо Камилла усвоила правила.

Вслух она говорит:

– Я из Бюро. Моя фамилия О’Брайер. Уточняю, если захотите подать иск за вторжение.

Она шутит, но он даже не улыбается. Их разговор становится все страннее.

– Давно ко мне не заходили... коллеги. Зачем вы здесь? Я много лет на пенсии. – Белфорд всего на миг отводит взгляд к пустоте у стены, где мог бы отлично вписаться рояль. – Дайте угадаю, вы здесь вовсе не из-за старины Харлоу?

– Не только. – Камилла откидывается на спинку кресла, закидывая ногу на ногу. – Я расследую дело о пропаже картин. Простите, что пришлось вас обмануть, но иначе к вам не пробиться.

– Вот оно что. – Белфорд склоняет голову. – Значит, «Портрет невесты». А что же еще пропало?

Камилла решает, что скрывать смысла нет:

– «Пленница». Знаете о ней?

– Ах да. – Он задумчиво поджимает губы. – Я видел ее всего раз, на вечере в Саут-Бэнк. Она показалась мне... отталкивающей. Этот капкан из лент, держащий юную девушку... Признаться, и «Портрет невесты» – картина весьма специфическая.

– Удивительно, что ваша фамилия фигурирует и там и там, сэр. – Камилла сдержанно улыбается.

Белфорд дарит улыбку в ответ, но морщинки не трогают его глаз.

– Понимаю, к чему вы клоните. Это совпадение и в самом деле вызывает вопросы, но седеющий джентльмен со странностями еще не означает «вор». Зачем мне красть то, что я мог бы купить? Да, не «Портрет невесты», но «Пленницу»? Вполне.

Камилла обдумывает его слова.

– Это может показаться бестактным, но... – Она ерзает в кресле. – Но все девушки с полотен – блондинки. Вы...

Белфорд избавляет ее от лишней неловкости:

– Одержим ими? Мне так уже говорили. Что мне вам сказать? Отчасти так оно и есть. Этот образ невинной красоты навевает мне... – Он прочищает горло. – Дурные мысли. Знаете, когда я смотрел на те картины, то будто бы вглядывался во тьму. А темнота, как известно, манит куда сильнее света. Возможно, я видел в тех девушках образ дочери, которой у меня никогда не было. Моя жена... Она погибла в аварии после нашего воссоединения. Да и для рождения детей, как видите, я староват.

– Мне... жаль. – Камилла неловко поправляет волосы. – Соболезную вашей утрате.

– Не стоит. – Белфорд достает из кармана винтажные часы на цепочке и поглаживает корпус. – Каждому из нас на этой земле отведено свое время. Просто наше с вами еще не пришло.

Камилла присматривается к позолоченным часам.

– Красивые. Такие сейчас вряд ли делают.

– Подарок. – Он щелкает замком, открывая часы, и долго всматривается в циферблат своими затуманенными глазами. – Я уже не вижу, который час, но они ценны мне как память.

– Это семейная реликвия? – мягко подталкивает его Камилла.

Белфорд поднимает голову и мельком бросает взгляд на ростовое зеркало в тяжелой раме, висящее на противоположной стене. На долю секунды его лицо искажается, как от резкой вспышки боли. Он хмурится, его лоб прорезает глубокая складка, а рука, сжимающая часы, начинает заметно дрожать.

– Я... – Он замолкает, словно прислушиваясь к звукам, которых Камилла не слышит. – Простите, мисс Уидби. Я вдруг понял, что совершенно не помню...

– Сэр, – в гостиную заходит прислуга. На подносе стакан воды и флакон из темного стекла. – Прошу прощения, что отвлекаю вас и вашу гостью, но время...

Белфорд дергано проводит по пальцу со следом от кольца и срывается:

– Я же просил не беспокоить меня!

Женщина прижимает стакан с водой к груди и бледнеет с каждым выдавленным словом:

– П-простите, я...

– Гостье пора идти, – обращается он к прислуге. – Мы закончили.

– Д-да, сэр. Я провожу ее к выходу.

Белфорд захлопывает часы с резким металлическим звуком и поспешно прячет их в карман. Камилла удивляется перемене настроения, но злить фигуранта дела в ее краткосрочные планы не входит. Поэтому она поднимается с кресла, отряхнув брюки.

– Спасибо, что уделили мне время, мистер Белфорд.

– Всегда рад. Передайте Уильяму, что ему стоит присмотреться к даме своего возраста, и, возможно, тогда она увидит в нем куда больше, чем выгоду.

– Всего... доброго. – Камилла направляется к дверям.

Прежде чем исчезнуть в коридоре, она оборачивается:

– Мистер Белфорд?

– Да? – Он поднимает голову, убирая часы в карман брюк.

– Помните, вы предложили мне чай?

– Ах, да, чай, конечно.

– Но никто его так и не принес.

– Погода в Лондоне меняется быстрее, чем подают эрл грей. – Белфорд чуть усмехается, поглядывая в окно, где проступает стянутое грозовыми облаками небо. – Вам лучше не задерживаться, мисс Уидби. Дождь, похоже, собирается.

Он делает короткую паузу и как бы невзначай добавляет:

– Кстати... Как вы поняли, что на тех снимках – моя машина? Я не смог разглядеть номера. Что же меня выдало?

Камилла чуть улыбается краем губ.

– Дождь. Вас выдал он, сэр.

Белфорд приподнимает брови, но вопросов больше не задает.

Прислуга, не поднимая взгляда, провожает Камиллу к выходу и помогает накинуть пальто. Ее руки дрожат, а лицо отливает сероватым оттенком.

– Вы в порядке? – заглядывает ей в глаза Камилла.

Женщина пытается объясниться на ломаном английском:

– Простите, мисс. Не спала вторые сутки.

– У вас дети?

– Да, да. – Она неловко теребит передник. – Переворачивают жизнь с ног на голову.

Когда Камилла хочет задать еще пару вопросов, женщина протискивается к двери и указывает на выход:

– Хорошего дня, мисс.

– И вам. Спасибо за... – Дверь захлопывается прямо перед ее носом. – За гостеприимство.

Воздух снаружи кажется влажным и прохладным, как дыхание старого дома. Капли дождя уже редкими уколами бьют по каменным ступеням. Камилла спускается, достает телефон – экран мертв.

– Да чтоб тебя, я же зарядила с утра.

Она оглядывается. На углу, как спасительный ориентир, маячит красная телефонная будка. Камилла заходит внутрь и набирает номер Харлоу, прижимаясь плечом к холодному стеклу.

В трубке – дребезжащие помехи, будто звонок проваливается вглубь колодца, потом возвращается оттуда глухо и искаженно.

Хлопает дверь. Камилла оборачивается – Белфорд спускается по ступеням. Шофер спешит открыть перед ним дверцу. Он садится, бросив пару коротких фраз, и автомобиль плавно трогается с места.

Камилла следит, как удаляется блестящая крыша машины под дождем. В затемненном стекле просвечивает лицо Белфорда – бледное, как из воска, с неподвижными глазами. В трубке раздается хриплый голос:

– Харлоу.

– Добрый день, – Камилла старается, чтобы ее голос звучал ровно, но под кожей все еще вибрирует остаточное жжение от маскировки.

– О, мисс О’Брайер! Надеюсь, вам есть что мне поведать.

Камилла настороженно оборачивается. По улице пробегают редкие прохожие, прикрываясь сумками и газетами от дождя.

– И давно вы знаете мое настоящее имя?

– Я навел справки сразу после того, как вы покинули мой кабинет. – Харлоу делает паузу, чиркает спичка. – Лучше расскажите, как продвигаются дела. Слышал, что на приеме произошло... потрясение.

– Для начала ответьте, – резко парирует она. – Я проанализировала фотографии и без труда вышла на Белфорда. Про вас там не судачит разве что немой. Весь этот фарс с зонтом, который ваш дворецкий так услужливо подсунул... – Камилла стискивает челюсть. – Вы использовали нас.

– Скажем так: я предоставил вам инструмент, – голос Харлоу остается деловым. – Я не доверял мисс Уидби, но я доверяю чутью ищеек, которым нечего терять. Вы ведь отлично справились, не так ли? Вы нашли то, что я не мог искать открыто.

В голове Камиллы щелкают шестерни, складывая картинку воедино. В мире больших денег и теневых рынков информация – единственная валюта, имеющая вес. Харлоу не мог пойти к Белфорду сам – в их кругах это сочли бы признанием слабости. Он не мог пойти и в полицию – огласка уничтожила бы его репутацию быстрее, чем любой скандал. Ему нужны были они. «Негерои» из пыльного офиса, которые готовы лезть в любую грязь за крупицу правды и которые так вовремя постучались в его дверь.

– Вы все усложнили, – произносит она тише.

– В бизнесе это называется делегированием рисков, – протестует Харлоу. – Но скажу так: назови я вам имя Белфорда сразу – вы бы искали лишь подтверждение моих слов. А я хотел увидеть, способны ли вы искать самостоятельно.

– Значит, зонт все-таки принадлежал ему?

– Да, моя супруга неосмотрительно принесла его в дом, и дворецкий это быстро заметил. Выяснить происхождение было делом пары звонков. Но меня интересовало другое: зачем ей понадобилось садиться в машину к моему конкуренту, прекрасно зная, что мы с ним не ладим.

– И почему же вы с ним не ладите? – она спрашивает, хотя ответ лежит на поверхности.

– Обычный конфликт, который тянется годами, – отзывается Харлоу. – Представьте себе тигра и мышь. И уверяю вас, мисс, тигром в этой истории выступаю вовсе не я.

Камилла постукивает пальцами по сумке, в которой лежат распечатки, сделанные Астрид по всем фигурантам расследования.

– Из-за охоты? Потому что он вливает деньги в экологические проекты?

Харлоу усмехается.

– Неужели вы столь наивны? Белфорд спонсирует десятки «зеленых» фондов, но только потому, что они прикрывают его сделки. Он инвестирует в землю, в редкие угодья, в заповедники, а затем через третьи руки получает контроль над ресурсами. Экология для него просто вывеска.

Камилла выдыхает.

– Белфорд просил вашу жену уговорить вас выставить «Портрет невесты». Обещал передать ей часть денег напрямую, поскольку знал, что она хочет развода, но по брачному договору бы ничего не получила. Она согласилась, но вы сорвали их договоренности.

– Вот как. – На той стороне слышится, как разливается напиток. – Стоило догадаться. Белфорд фанатичен до белокурых девушек с полотен. Я увел ту картину у него из-под носа много лет тому назад. А он не терял надежды вернуть ее. Безумец. Значит, у него был мотив обокрасть галерею.

В трубке повисает тишина. Камилла всматривается в грозовое небо через размытое каплями стекло будки и возвращается мыслями в зал «Белгравии».

Камилла выдерживает долгую, тяжелую паузу, слушая шум дождя по крыше будки.

– Я выполнила наши договоренности?

Харлоу обдумывает ответ и сухо произносит:

– Более чем. Благодарю за помощь, мисс О’Брайер. Мы с вами квиты. А насчет остального – могу пожелать лишь удачи и... хорошей погоды. И не забывайте: иногда выигрывает тот, кто даже не садится за шахматную доску.

Он кладет трубку, и Камилла тут же набирает сообщение Астрид: «Проверь Марту Белфорд. И все, что связано с ее прошлым». Она нажимает «отправить», и в этот момент небо над Кенсингтоном гремит так сильно, что по коже пробегает дрожь. Дождь превращается в сплошную стену.

Когда Камилла уже едет в офис, телефон на передней панели оживает. Камилла останавливается на светофоре и принимает звонок, вслушиваясь в помехи.

– Эй, Бонбон, – голос Астрид звучит непривычно серьезно. – Ты удивишься, но в этом деле явно не хватает пары страниц.

– Рассказывай.

Слышно, как на том конце провода с характерным щелчком открывается жестяная банка газировки. Астрид делает глоток и начинает чеканить факты:

– Марта Белфорд погибла в автокатастрофе еще два года назад, и об этом почти нет информации. Ее будто стерли.

Камилла сглатывает. Перед глазами встают пустой, затуманенный взгляд и бледные руки, сжимающие золотые часы.

– Это уже серьезно, Астрид. Свяжись с Руби.

На линии воцаряется тишина. Гром гремит все ближе, словно преследует Камиллу по пятам. Она наблюдает за проезжающими мимо машинами и чувствует, как под кожей начинает зудеть от предчувствия беды. Ведь чем глубже они копают, тем яснее становится: это дело плохо пахнет.

Руби

Руби смотрит на экран монитора, где мигает уведомление об успешно отправленном рапорте в Главный штаб. Она передала рапорт о возможной связи Белфорда с пропажей картин. Скоро это станет юрисдикцией МОРа или «Воронов Тауэра» – вопрос лишь в том, насколько «грязным» сочтут дело наверху.

У Бюро нет полномочий стучать в закрытые двери, если замок на них повесили в самом Министерстве. Руби трезво оценивает ситуацию: передача дела по регламенту не приравнивается к провалу, а значит, показатели Бюро останутся в норме. Это единственный плюс в текущем уравнении. Жаль потраченных ресурсов и времени, но им в Бюро не привыкать заходить в тупик.

Но Руби не спешит отменять встречу с таинственным другом Реджинальда Хейза. Эш тем временем вовсю работает за мольбертом рядом, фальшиво подпевая мелодиям из граммофона, словно в кабинете только он один. Вокруг него расставлены проклятые вещи из сейфа. По отдельности они почти безвредны, но вместе создают аномальный фон – ту самую зыбь, что позволяет ему удерживать материальную форму.

Руби задумывается, щелкая резинкой по запястью. Когда они впервые открыли то письмо, ее пульс участился от одной лишь фразы: «Я готов поделиться любой информацией, которую вы не получите в публичных архивах».

Она сразу вспомнила об отце. Эта возможность казалась единственным рабочим маяком в зоне полного радиомолчания. И хотя свет маяка мог завести ее прямо на рифы, это было лучше, чем продолжать бессмысленный дрейф в неведении.

Астрид в порыве эмоций даже не заметила, как легко Руби согласилась придержать информацию и не сообщать о письме «Воронам». А Касс... Касс наблюдал. На его лице читался вопрос, будто он уже разгадал в ней то, в чем Руби боялась признаться даже самой себе.

Логика ей подсказывает: если Белфорд и правда замешан – репортеры «Аномалиста» слетятся к нему в особняк, как стервятники. Информация о картинах наконец прояснится, и окно возможностей перед ней захлопнется навсегда, а «друг» Хейза потеряет к ним всякий интерес. Этот человек – единственный, кто пообещал правду, не прошедшую через фильтры Министерства. Если Руби сейчас отступит, то упустит шанс раскопать дело отца.

Она – удивив саму себя – выбирает не правила, а возможность. До тех пор, пока из Штаба не придет официальное подтверждение о передаче дела другому отделу, Бюро обязано доработать текущую заявку. Бюрократическая инерция – ее последняя союзница. У Руби есть время, прежде чем система провернет свои шестерни и выставит ее за дверь, а пока... Она все еще в деле.

Дверь кабинета распахивается с привычным грохотом – Астрид влетает внутрь, принося с собой хаос. Ее волосы собраны в пучок проводами, а на толстовке виднеются крошки от чипсов.

– Когда ты сказала, что нужно серьезно поговорить, – Астрид скалится, обнажая брекеты, – честное слово, я напряглась.

Следом входит Камилла с подносом, на котором дымятся чашки. Касс замыкает шествие, неся пакет из пекарни.

– Скажите, что это не растворимый кофе, – ворчит Эш, не отрываясь от холста.

– Это чай. – Камилла ставит поднос на стол, едва не задев стопку папок.

– В пакетиках? – в его глазах появляется надежда.

Камилла улыбается ему как самому привередливому эстету в комнате.

– Твой любимый листовой. Миссис Черри заваривала его ровно три с половиной минуты, я засекала.

Кабинет мгновенно заполняется шумом, смехом и шуршанием оберток. Руби чувствует, как на нее накатывает волна неуместного и живого тепла. Она неуютно съеживается в кресле, глядя, как ее команда болтает о деле Белфорда, растаскивая его на догадки, как и выпечку на столе. Касс прислоняется к стеллажу, Камилла разваливается на кушетке, а Астрид садится на пол рядом с ней, скрестив ноги.

Руби понимает, что не может позволить им рисковать собой ради ее личной цели. Она должна рассказать им правду. Они имеют право отказаться от авантюры. И часть ее даже искренне хочет, чтобы так оно и случилось. Чтобы они взяли ее за плечи, встряхнули и сказали, что сейчас самое время сдаться...

– Послушайте, – Руби повышает голос, и шум стихает. – Я уже отправила рапорт в штаб. Скорее всего, к вечеру придет приказ о передаче дела, и нам останется только следить за новостями. Это означает, что встреча с другом Хейза теперь не наша проблема.

Эш отрывается от мольберта.

– Почему я слышу в твоем голосе «но»?

Она переводит дух, чувствуя на себе четыре пары выжидающих глаз.

– Но этот человек обещал информацию, и я подумала, а что, если он...

– Знает о твоем отце? – заканчивает за нее Касс. – Я уже понял, что сильнее твоей тяги к правилам только твое упрямство.

Руби поднимает руки, пресекая возможные возражения:

– Я понимаю, что не имею права просить вас об этом. Это нарушение протокола и огромный риск. Я не хочу, чтобы вы в это ввязывались. Встречу с этим человеком я возьму на себя.

Камилла ставит свою чашку на стол.

– Руби-Роуз, – произносит она с упреком в голосе. – Ты серьезно думаешь, что мы позволим тебе встретиться с этим пугающим типом в одиночку? И погоди, у нас ведь нет подлинника. Как ты заплатишь за информацию?

– Заплачу из денег, отложенных на университет.

Камилла разводит руками:

– Но это же твой шанс вырваться.

– Это мой единственный ликвидный актив. – Руби выпрямляется, и ее взгляд становится жестким. – Кэм, я не такая, как ты. Я всего лишь Руби-Роуз Дефф, и я хороша в скучной рутине, которую мы все здесь зовем «зевотой» вместо «работы». Лекции по гражданскому праву не сделают меня счастливее. Они сделают меня бесполезной.

Касс, до этого молча вертевший в руках пустую чашку, спрашивает:

– А если мы разозлим его подделкой настолько, что он не станет слушать и навредит тебе?

На губах Руби появляется слабая ухмылка.

– Тогда передадите мои координаты в штаб. Пусть знают, где забрать мой труп.

Никто не смеется.

– План паршивый. – Эш элегантно поправляет воротник, – а значит, без меня вам не обойтись.

– Это все звучит, – задумчиво растягивает Астрид, и в ее глазах читается азарт, – как подарок на Рождество!

Касс едва заметно улыбается:

– Четырехлистный клевер всегда должен быть под рукой.

Руби чувствует, как в горле встает ком, и молча кивает.

– Тогда за дело.

Глава 5. Допрос по-гавайски

Клод

За окном подкрадывается вечер. Солнце уплывает за крыши, и свет в кабинете тускнеет – мягко, как дыхание уставшего дня. Клод стоит у мольберта. Деревянные ножки едва поскрипывают под тяжестью подрамника, а холст поблескивает влажной краской, послушно впитывая новые мазки.

От потрескавшейся вазы за его спиной исходит фантомный аромат увядших столетие назад цветов. На столе лежат наручные часы, которые шепчут одно и то же время, а рядом – старая шкатулка, которая монотонно рассказывает стихи на французском. По отдельности они почти безвредны, но вместе создают необходимую аномальную зыбь – ту самую, без которой Клод не смог бы даже удержать кисть.

На экране ноутбука перед ним – «Портрет невесты». Он склоняется к нему ближе, щурится, водит кистью по холсту осторожными мазками, стараясь уловить не цвет, не тон, а мелкие детали, в которых и сокрыта душа картины.

Когда-то, в тридцатых, на подобную работу у него уходили недели, если не месяцы. Он бродил от лавки к лавке, выискивая нужную бумагу или старый пигмент у старьевщиков. Тратил бесчисленное количество часов на изучение техник и еще столько же на их кропотливое освоение. Сейчас же у него время до ночи. Но и задача не убедить эксперта, а всего лишь создать видимость – тень от оригинала, чтобы выйти на встречу не с пустыми руками.

Клод улыбается, вспоминая, как однажды подсушивал полотно у камина, чтобы по поверхности пошли трещины, похожие на старческие морщины. А в начале своего пути, когда он впервые понял, что может на этом подзаработать и помочь отцу с карточными долгами, с ним произошла щекотливая ситуация.

Будучи юным и избалованным подростком, выросшим в роскоши, Клод Эшкрофт обладал скверным и воистину бунтарским характером. Судьба свела его с одним арт-дилером по имени Генри – человеком утонченным, лукавым и, как тогда казалось юноше, способным заменить ему фигуру брата, который к тому времени уже почил в окопах войны.

Генри не мог не заметить сияние таланта, и вскоре Клод стал для него золотой жилой. Каждая новая работа находила покупателя, и чем больше рос успех, тем сильнее Клод чувствовал, что им пользуются.

И в один день он решил – хватит. В качестве протеста, прежде чем приступить к новой подделке, он тончайшей кистью вывел свинцовыми белилами послание на холсте: «Вас поимели. Это фальшак». Он знал, что картину наверняка просветят рентгеном, и ждал почти с детским нетерпением, когда обман раскроется. Скандал разразился стремительно: газеты, сплетни, шепот в аукционных залах. Клод добился своего – о нем заговорили, но только не так, как он мечтал.

Он хотел показать, что его искусство имеет цену, что стоит ему мазнуть кистью – и любой подлинник потеряет смысл. Но мир не оценил вызова. С тех пор отношения с покровителем охладели, а единственное, что их согрело, – это пожар в доме Эшкрофтов. Генри пытался его спасти, но было уже слишком поздно. От дружбы и обид остался лишь пепел.

В современном мире поддельщик вроде него вымер бы быстрее, чем высох первый слой грунта. Тогда все было иначе, а люди... Люди практически не изменились. Обыватели ошибочно полагают, что подделать картину – дело легкое. Повтори чужие мазки, добавь подпись – и готово. Но чтобы холст задышал, нужно прожить чужую жизнь – жизнь художника, которого никогда не встретишь. Нужно знать, что он ел на завтрак, с кем пил, кого любил. И Клод верил, что только так и рождается искусство подделки.

Он отставляет кисть, отходит на шаг и присматривается к промежуточному результату. «Невеста» упрямо не хочет ему поддаваться. Клод вздыхает, вытирает пальцы о тряпку и поглядывает в сторону кушетки.

Камилла устроилась на ней в мягких тапочках, с планшетом в руках. Рыжие волосы выбились из пучка и падают на лицо. Она нетерпеливо заправляет пряди за ухо, полностью погруженная в чтение. На ее коленях – хаос из распечаток и папок, а на картонной коробке, временно заменяющей столик, стоит тарелка с сэндвичем, который методично разобран на части: лук – в одну сторону, листья салата и сыр – в другую.

Последние лучи закатного солнца пробиваются сквозь разбитое окно и ложатся на ее щеки, подчеркивая россыпь веснушек. Пылинки кружатся в воздухе, словно кто-то взболтал свет. Клод смотрит на задумчивый наклон ее головы и сжатые вокруг стилуса тонкие пальцы.

Камилла нервничает. Это видно по тому, как она закусывает нижнюю губу, листая по экрану планшета, или по напряженному изгибу бровей, когда она делает пометки. После ее возвращения от Белфорда напряжение не спадает. И пускай у нее есть свой кабинет в дальнем конце коридора, заставленный вешалками с одеждой и реквизитом, Камилла предпочитает работать здесь, под треск старого граммофона и сомнительные попытки Клода насвистывать в такт песне.

Миссис Черри, добрая душа, принесла ей чай. Камилла тянется к кружке, отпивает пару глотков и ставит обратно. Снова возвращается к планшету, будто мир вокруг перестал существовать.

Клод солгал бы сам себе, если бы не признал: с той командировки в Гровроузе между ними витает недосказанность. Винил он в этом треклятый аномальный город, который обманчиво вернул ему тело на слишком долгий срок. Непростительно долгий для того, кто обречен жить во тьме медальона. Чувствовать нормальность в ненормальном теле – запретный плод, который медленно убивает ядом.

Возможно, тогда Клод позволил себе лишнего, и это сыграло с ним злую шутку. И несмотря на то что ничего постыдного для джентльмена не случилось, его терзала смесь чувств, словно акварель смешалась с масляными красками. Подобные мысли о девушках печатают на дешевой бумаге и читают в темноте. Стыдно о таком даже думать, но он, как околдованный, не мог перестать.

Все это следовало бы выбросить, как испорченный холст, но в своем уродстве он представал таким прекрасным, что Клод продолжал хранить его. Если бы он только мог разобраться, где оригинал, а где копия. В себе самом или в том, что на сердце. Порой ему кажется, что все переживания лишь мастерская подделка. И страшнее всего осознание: а вдруг подделка – это он сам?

Принято считать, что в артефакте запечатлевается не личность человека, а лишь ее отпечаток. Клод, пожалуй, мог бы с этим смириться, если бы не чувствовал себя настолько живым.

Не отрываясь от планшета, Камилла спрашивает:

– По-твоему, я не знаю, что ты наблюдаешь за мной?

Клод возвращается к работе над полотном.

– От тебя ничего не утаишь, О’Брайер.

– О чем задумался?

«О тебе», – проскальзывает у него в мыслях, но говорит он совсем другое.

– О таинственном друге Хейза.

– Если хочешь знать мое мнение, Эшкрофт, то твой план ужасен. Вы сошли с ума. Призрак обнаружит подделку, а наши тела всплывут в Темзе. И разложение, между прочим, мне не к лицу.

– Ты нагнетаешь. – Он сверяется с оригиналом и поправляет штрихи кистью. – Если у него есть информация об отце Руби, она любезно попросит ее раскрыть.

– Забыл, что в сделку входит «Портрет невесты»? Уверена, обманом мы только разозлим этого человека. Касс не зря опасается. Мы даже не знаем, куда ввязались. – Она взволнованно прикусывает щеку. – Я поддержала вас в этом безумстве, но не могу перестать думать о последствиях. В самых страшных красках, Эш.

Клод перехватывает ее встревоженный взгляд.

– Не исключено. Но заметь, если поместить ложь в красивую раму, то на нее обязательно найдется покупатель. – Он зачесывает волосы пальцами. – Друг Хейза всего лишь очередной делец, чья совесть стоит не дороже дешевой репродукции. Назовем его информатором.

– Надеюсь, ты прав, – бросает она и вновь уходит в дела.

Клод тайком рассматривает Камиллу и осознанно – или не очень – выхватывает ее черты и переносит на невесту с полотна: острый изгиб подбородка, упрямую линию губ. Не так явно, чтобы испортить оригинал, но для любого, даже начинающего, подмастерья все сразу стало бы очевидно.

– Я все никак не могу выкинуть из головы этого Хейза, – добавляет Клод. – В тридцатых я знал одного арт-дилера. Его звали Генри. Генри Хейз. Хейзы – старинная лондонская семья, торговцы антиквариатом и произведениями искусства.

– Намекаешь, что они могут быть в родстве?

– Если бы в досье на Реджинальда Хейза было меньше белых пятен, я бы мог... – Клод встряхивает головой, прогоняя навязчивый образ. – Нет. Глупость. Конечно же, это совпадение. И сейчас вряд ли важно.

Камилла задумчиво склоняет голову к плечу. Молчит. Оценивающе рассматривает Клода и только потом аккуратно спрашивает:

– Ты болтливый, но о себе редко рассказываешь. Почему?

Он ухмыляется – скорее нервно, чем с издевкой:

– Ты тоже, О’Брайер.

Камилла решительно откладывает планшет и бумаги в сторону, пересаживается на край кушетки – поближе к мольберту.

– Что? – Клод замирает с кистью в руке.

Ее глаза загораются озорным блеском.

– Давай сыграем, Эшкрофт.

– Я не игрок, – произносит Клод чересчур резко, вспоминая об отце, и тут же жалеет об этом. – Прости, вырвалось. Это... неважно.

– Давай сыграем, – настойчивее повторяет она. – Ты мне должен.

– Неужели? И когда успел?

– В доме моей матери. Мне неловко, что ты увидел лишнее. Теперь твоя очередь.

Его рука с кистью замирает над холстом.

– Моя очередь для чего?

Камилла растягивает губы в улыбке.

– Краснеть, конечно же.

Клод борется с нарастающим любопытством и тем, что прячется глубже, – азартом, который всегда в нем жил. Сколько бы он ни презирал слабость отца, очевидно, в нем течет гнилая от пороков кровь Эшкрофтов.

– И какие же правила, О’Брайер?

Она прижимается боком к спинке кушетки.

– Я задаю вопрос – ты отвечаешь. Солжешь? – Ее пальчик угрожающе тычет в него. – На твоей совести. Если говоришь откровенно, то имеешь право спросить меня о чем угодно в ответ. И каждый из нас может сказать «пас», но тогда игра останавливается.

Клод взвешивает риски. Ему хочется узнать о ней больше, и в то же время он боится и вправду узнать о ней больше. Нелепый парадокс.

– Сыграем же. – Он присаживается на край стола, понимая, что любопытство однажды погубит его. Либо оно, либо Камилла О’Брайер.

– Я начинаю! – перехватывает она инициативу. – Ты уже заставил меня краснеть, мой черед.

Клод понимает, что она говорит о ночи в доме своей матери, но все равно задерживает дыхание и облизывает губы, думая совсем о другом. Он проклят. Совершенно точно и бесповоротно проклят.

– Итак, – Камилла устраивается поудобнее. – Видела, как ты стоял над «Руководством по ненормальным делам», которое я случайно оставила открытым на главе о призраках. Зачем?

Клод отвечает с заминкой. Его голос звучит спокойно, но внутри сгущается тревога:

– Там было сказано, что призраки – это остаточные проявления. Эмоции. Обрывки. Копия разбитой вазы, но не оригинал.

– И?

– Я... – Он спотыкается, рассматривая подделку на мольберте. – Я много размышлял о том, что произошло в поезде. А что, если я тоже всего лишь тень человека, погибшего при пожаре?

Камилла подхватывает кисточку с гобелена, который прикрывает сейф, и теребит ее.

– Мистер Дефф предполагал, что твоя мама была девиантом. Она могла связать тебя с медальоном при жизни.

– Откуда... – Клод убирает руки в перчатках в карманы брюк, чтобы казаться увереннее. – Стоило догадаться, что все знают.

– Это лишь предположение, но оно многое объясняет, хотя и не все. – Камилла ерзает на кушетке, не сводя с него глаз. – Если она, как и мистер Харгривз, умела помещать призраки в предметы, создавая артефакты...

Клод подхватывает ее мысль:

– Это умение не гарантия моей целостности. Ты же знаешь, что ему еще ни разу не удалось повторить мой опыт. К тому же мама погибла намного раньше, чем случился пожар. Будь это ее рук дело, я бы застрял в медальоне ребенком.

Он видит, что Камилла готова возразить, но закрывает перед ней невидимую дверь:

– Моя очередь.

Он надувает щеки, изображая детскую непосредственность.

– Спрашивай.

Вопрос возникает сам собой:

– Расскажи о своем детстве. О том, что считаешь важным.

Камилла скрещивает руки, принимая закрытую, почти оборонительную позу.

– То, что считаю важным я? Или то, что важным счел бы ты?

– А есть разница?

– Огромная.

– Тогда второе.

Ее лицо искажает гримаса недовольства, но все же она начинает рассказ:

– Мне пришлось рано повзрослеть. Министерство методично уничтожало моего отца, и он закончил свои дни в изоляторе. Мать не справилась с ролью вдовы и стала пить. Она понятия не имела, кем был отец и кто я такая. Ни мои братья, ни сестры не унаследовали способности.

Клод внимательно слушает. В ее интонации нет ни капли изящества – только голая, неприкрытая правда, которая не нуждается в раме. Камилла без энтузиазма продолжает:

– Иногда к нам в дом приходили кандидаты в отчимы, но ты удивишься, как быстро убегает мерзавец, если наставить на его голый зад двухствольное ружье. Моя очередь.

– Но...

– Моя очередь, Эшкрофт. Как ты понял, я изучила твое досье вдоль и поперек. – Она отмахивается, пресекая его попытку вставить хоть слово. – Не осуждай меня. Я читала досье на каждого из вас под песни Тейлор Свифт с бокальчиком. Приятно осознавать, что кому-то в жизни так же не повезло, как и мне.

Клод принимает ее желание умалчивать подробности и спрашивает:

– И какой твой следующий вопрос?

Камилла встречается с ним взглядом. В ее глазах – вызов.

– Хочу узнать о твоем отце.

– Ты целишься в самое сердце, – выдыхает Клод.

– Скажи «пас», и игра остановится.

Ему стоит так и сделать. Свернуть этот разговор, пока он не добрался до самого пепла. Но сдаться – значит признать поражение.

– Не хочу быть тем, кто пасует первым. – Клод складывает руки на груди, зеркаля ее позу. – Мой отец не был злодеем. Он был... слабым. Когда семья разорилась, ему не пришло в голову ничего умнее, чем сесть за карточный стол. Он пытался вернуть блеск фамилии, но лишь разводил грязь на холсте.

– Оу. – Камилла на мгновение смягчается. – Я бы сказала, что мне жаль, но...

Клод позволяет себе хрупкую улыбку.

– Но?

– Но я бы не хотела, чтобы меня жалели. И не привыкла жалеть других.

– Ты же понимаешь, что жалость и сочувствие – разные вещи? – Клод склоняет голову, пытаясь рассмотреть Камиллу под другим углом. – Принимать свое болезненное прошлое как часть себя – единственный путь к исцелению. Без этого невозможно двигаться дальше.

Ее взгляд становится мрачнее грозовых туч за окном Бюро.

– Если бы я позволила себе жалость, кто знает, что бы со мной стало? Может, я бы так и осталась в том кошмаре. И я принимаю прошлое. – Она кивает на его руки в перчатках. – А ты, похоже, нет, раз не расстаешься с ними. Почему?

Он замолкает, ощущая тяжесть в груди.

– Принять прошлое и отпустить не всегда одно и то же.

– Говоришь загадками. – Она упрямо вскидывает подбородок.

– А ты недоговариваешь. Моя очередь. – Клод собирается с духом и решается на волнующий его вопрос: – В Гровроузе ты сказала, что если бы я не был призраком, то...

– Пас! – Камилла вскакивает с места и начинает собирать рассыпанные по полу листы в папку. – Поиграли и хватит.

– Но я не... – не успевает Клод договорить, как в коридоре слышатся шаги.

В кабинет заходят Руби и Касс, которые взяли на себя исследование станции «Ватерлоо», пока Астрид отсыпается после бессонной ночи на работе.

– Есть успехи с картиной? – Руби бросает рюкзак на пол. – Мы не нашли ничего подозрительного. Следов аномалии тоже нет. Понятия не имею, почему друг Призрака выбрал именно это место для встречи.

В кабинете физически ощущается неловкость. Касс отпивает из стаканчика, зевает и переводит взгляд с Камиллы на Клода. Его зрачки чуть расширены – он считывает напряжение в воздухе быстрее, чем любой детектор.

– У вас тут что, кто-то умер? – невинно интересуется стажер.

Камилла, не глядя на Клода, направляется к выходу, бросив через плечо короткую, как пощечина, фразу:

– Только мое настроение.

Руби устало опускается на кушетку, вытянув ноги в бахилах. Клод смотрит на кусок полиэтилена и чувствует, как внутри него все протестует против вопиющего варварства.

– Что это с ней? – Руби трет виски.

– Эпиляция, – ворчит Клод, с остервенением вытирая кисти о старую тряпку. – Овуляция. Я не знаю. Женщины непостижимы в любой век.

Касс прыскает кофе, и брызги разлетаются в стороны, едва не задев идеально выглаженный лацкан Клода.

– Что у нее, прости? – переспрашивает Касс, давясь смехом.

Руби кашляет в кулак, пытаясь скрыть сорвавшуюся улыбку.

– Не обращай внимания. Придется провести ему ликбез.

Руби

В туннеле Лик-стрит бетон давно проиграл хаосу. Гул шагов отскакивает эхом от его стен, и кажется, что сам город прислушивается к ним. Пахнет краской. Пространство от пола до потолка забито граффити. Слой наползает на слой, создавая иллюзию застывшего времени, но Руби знает – это фасад. Можно вернуться сюда завтра и обнаружить, что чья-то вчерашняя попытка заявить о себе уже погребена под новым пластом чужих амбиций.

За спиной свистит ветер. Руби инстинктивно втягивает шею, плотнее кутаясь в шарф. Ей чудится, что туннель смотрит на них сотнями нарисованных глаз – проверяет, насколько далеко они готовы зайти. Камилла идет чуть позади, стряхивая капли дождя с плаща. Касс настороженно всматривается в пустоту впереди и перехватывает поудобнее картину, упакованную в защитный металлический кейс. Пускай внутри подделка, но все должно выглядеть так, будто это опасный артефакт с призраком, требующий сдерживания.

Иногда между ними проскакивают неловкие реплики, чтобы снять напряжение, но тишина тут же берет свое. Руби и сама прислушивается к каждому шороху, изучает лица редких прохожих и постоянно проверяет, не пропала ли связь с Астрид, которая осталась в фургоне неподалеку.

Будь Клод рядом, он бы непременно заметил, что раньше художники прятали подпись, словно произносили свои имена шепотом. Теперь же искусство само стало подписью – нарочито кричащим вызовом. Но Клода здесь нет. Он восстанавливается в медальоне, который Камилла сжимает в кармане плаща. Руби украдкой наблюдает, как та опускает голову, думая о своем.

Иногда ей хочется спросить, что происходит, но между ними не сложилось тех связей, что обычно зовут дружбой. Ни совместных вечеров после смены, ни спонтанных поездок, ни откровений под шум дождя. Они работают бок о бок – вместе, но каждая по-своему одна. И это угнетает...

Камилла О’Брайер из тех девушек, на которых Руби смотрит с восхищением. В любую погоду, при любых обстоятельствах и в любом настроении она остается воплощением врожденной красоты. Не той, что с глянца или из-под ножа пластического хирурга, а той, что держится на внутреннем стержне. Даже подвернув ногу на ровном месте или шлепнувшись прямо на лестнице, ей всегда удается увлечь окружающих заразительным смехом.

Когда она только появилась на пороге Бюро, все приготовились к худшему – грядет буря. Но их соперничество свелось к борьбе за последнее печенье в банке или за право не оставаться за бумажками в пятницу вечером. Однажды, когда напряжение между ними стало почти осязаемым, Камилла, не отрываясь от монитора, вдруг спросила:

– Ты смотрела «Дьявол носит Prada»?

– Конечно, – уверенно солгала Руби, лишь бы не отставать даже в такой дурацкой мелочи, как кино. Повела себя – к мозгоправу не ходи – по-детски глупо.

Камилла тогда лишь коротко кивнула:

– Так вот, я устала от всей этой корпоративной грызни. Соперничество между двумя девушками утомительно. Согласна?

После того разговора их негласный спарринг сошел на нет, поэтому Руби не сильно удивилась, что Камилла поддержала ее в авантюре с «другом» Призрака. Но приятный момент был испорчен. В почтовый ящик упало еще одно письмо. Вместо предполагаемой встречи – короткая, холодная инструкция: «Оставьте картину в одиннадцатом вагоне. Северное направление на Бейкерлоо. Платформа номер три».

Все идет не по плану, но отступать поздно. Будь здесь отец Руби, он бы непременно ее поправил: «Планы не разваливаются. Они меняются, подстраиваясь под новые переменные». В этом вся суть Гидеона Деффа – ни шагу назад. Если бы на свете был еще один настолько же упрямый человек, что и он, миру бы не поздоровилось.

Ее отец всегда оставался верен себе, делу и, прежде всего, семье. Руби восхищала в нем эта твердость, но теперь, когда его нет рядом, она начинает понимать, какой ценой ему давался баланс. Как можно сохранять лояльность всему сразу, если одно непременно требует предать другое? Может быть, в этом и заключалась его главная тайна – держаться, даже когда уже не за что, и все равно не отступать.

Она делает глубокий выдох, вытесняя голос отца из головы, и следует за Камиллой и Кассом. Они заходят в полупустой вестибюль станции «Ватерлоо». Запах креозота бьет в нос. По громкой связи звучит объявление – ровный, безжизненный голос сообщает о скором закрытии. Это же сообщение дублируется бегущей строкой на электронном табло. С каждой секундой станция пустеет, будто город медленно выдыхает.

Подброшенный Мрозек маячок они обнаруживают в урне. Траволатор стонет под ногами, и Руби сжимает резиновый поручень крепче. Внизу они проходят через турникет прямиком к линии Бейкерлоо. Пространство гудит от пиликанья валидаторов, грохота дверей вагонов и шума колес в глубине шахт. Еще один спуск – и пульс набирает обороты. Поворот налево. За ним – туннель, заклеенный рекламным мусором. Указатель ведет на северное направление.

Касс задерживает взгляд на схеме метро, и его взгляд оживает, как у ребенка в цирке:

– Если картину планируют забрать со станции «Бейкер-стрит», то нам придется наведаться в дом 221b.

– Разумеется, – фыркает Камилла. – А потом на чай к миссис Хадсон. Ты захватил лупу, детектив?

Он широко улыбается, нагоняя их быстрым шагом. Из-за края картины, которую он тащит, едва выглядывает его любопытный нос.

– Только свое обаяние.

Руби переглядывается с Камиллой, преодолевая очередную лестницу:

– Тогда мы обречены.

– Ха-ха. – Касс наигранно смеется. – Полегче, у меня тонкая душевная организация.

Камилла ухмыляется, ее глаза недобро блестят в тусклом свете ламп.

– Мы таких, как ты, едим на завтрак, стажер. – Она хватает его за рукав и клацает зубами прямо у уха. – Если заплачешь, съем прямо здесь.

Хвост показывается у него из-под куртки и распушается, как от удара током. Касс издает хриплый смешок и отступает к стене.

– Не пугай ты его так, Кэм. – Руби подмигивает Камилле. – Если он упадет в обморок, то рапорт писать тебе.

– Да-да, – шутливо шипит на них Касс. – Издевайтесь надо мной.

Руби смеется, чувствуя, как расслабляется внутренний зажим. Сказать, что обаяние Касса на нее действует, – значит признать поражение. А проигрывать она умеет только на татами: там, где это часть честного боя с понятными правилами. Вне спортивного зала любая уступка чувствам кажется ей опасной неисправностью, которую она не может себе позволить. Особенно на работе.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – Камилла загораживает ей путь. – Ты еще можешь передумать. Мы найдем другие зацепки.

– Мы в тупике, Кэм. Мне даже не дают доступ к его делу.

Касс опускает полотно, и Руби кладет руку на ящик, чтобы удержать от падения. Их ладони случайно соприкасаются, но она не отстраняется, чтобы не выдать себя. Улыбка сходит с его лица, и он слишком серьезно для того, кто только что дурачился, произносит:

– Я все еще настаиваю на том, чтобы пойти с тобой.

Она выдерживает его взгляд.

– Мое решение не обсуждается.

Касс поджимает губы и шаркает ногой.

– Говоришь как босс.

Она не успевает придумать колкость: из туннеля доносится нарастающий гул. Пол под ногами начинает мелко вибрировать. Платформа изгибается дугой, поэтому сначала слышно громыхание колес, и лишь затем появляется синеватая кабина машиниста.

Руби прижимает тангенту на воротнике:

– Астрид, проверка связи. Прием.

– Слышу тебя. Все чисто. На станции ничего подозрительного, хотя... постойте-ка...

– Что? – Руби вертит головой. – Астрид, прием!

– Вижу одну сумасшедшую. Кажется, она хочет сигануть на рельсы. Или нет? – В наушнике шуршит упаковка – то ли чипсы, то ли мармелад. – Оу, показалось. Это всего лишь ты и твое упрямство. Прием.

Руби сжимает челюсти, подавляя желание грубо ответить.

– Ты закончила?

– Рассказать тебе статистику смертей в лондонском метро за прошлый год? Прием.

Руби срывает наушник и встает у края желтой линии, провожая взглядом пролетающие мимо вагоны:

– Девять, десять, одиннадцать...

В кармане лежит ее камень-талисман. Она сжимает его напоследок и подходит к желтой линии. Поезд тормозит, высвистывая, и перед ней распахиваются красные двери. Руби подхватывает поддельную картину и шагает в вагон, оглядываясь по сторонам.

Пусто.

Она выравнивает картину у дверей и отходит в противоположный конец вагона, натянув капюшон. Двери захлопываются с тяжелым пневматическим вздохом. Тонкий розовый дымок стелется по полу, цепляясь за ботинки, и Руби резко оборачивается, уходя в защитную стойку.

Из тумана выныривает черный кот с бубенчиком на шее.

– Касс? – выдыхает она, чувствуя, как внутри все вскипает от возмущения. – Что ты творишь? Я же велела не лезть!

В окне мелькает лицо Камиллы, которая шепчет губами: «Прости. Это все он».

Состав дергается и трогается.

– Плохой, очень плохой кот, – бормочет Руби, плюхаясь на сиденье.

Касс запрыгивает рядом и обвивает лапы хвостом, делая вид, что ее слова его вообще не касаются. Поезд набирает скорость, и вместе с нарастающим гулом в груди Руби растет и волнение. Одна станция пролетает мимо, вторая. Ничего не происходит. Руби начинает думать, что за картиной никто не придет, и вытирает взмокшие ладони о штаны.

– Смотри-ка, – она пытается бодриться, косясь на кота. – Похоже, правда доберемся до Бейкер-стрит.

Но ее голос предательски дрожит. И дело совсем не в сквозняке.

Вдруг по спине пробегают мурашки. Свет мигает и гаснет. Пространство тонет в темноте, оставляя Руби один на один со стуком собственного сердца. Она включает фонарик, судорожно выхватывая детали из темноты.

Касс спрыгивает с сидения, выбегает перед Руби и шипит в пустоту, выгибая спину.

– Кто там? – Руби делает шаг вперед, стараясь не терять равновесия.

Дрожащий луч проскальзывает от картины до стен и выхватывает на другом конце вагона движение. В сорока футах от нее материализуется фигура, будто сотканная из тени. Она направляется прямо к ней, и Руби переставляет ноги, готовая дать отпор. Незнакомец изучает ее, склонив голову к плечу, и тянется к поручню, хотя ход поезда плавный.

– Ты друг Призрака? – голос Руби звучит хрипло. – Мне нужно поговорить.

Вагон неожиданно встряхивает, и Руби, теряя опору, всем весом впечатывается в двери. Всего на миг реальность за окнами дает сбой: ей мерещатся проржавевшие стены и узкие, сочащиеся тьмой коридоры. Вагон заливает розовый спектр. Секунда, и картинка пропадает. Руби моргает, и свет возвращается, заставляя ее сощуриться.

Когда глаза привыкают, становится очевидно: незнакомец исчез, а вместе с ним и картина. Если бы Руби верила в фокусы, она бы сочла это мастерской иллюзией, достойной аплодисментов. Но увиденное не поддается здравому смыслу, а фокусы она ненавидит с детства. Ровно с того дня, когда иллюзионист на ее восьмилетии с пафосным видом запустил руку в цилиндр и не достал оттуда кролика. Пока другие дети разочарованно ныли, Руби сделала первый взрослый вывод: если реальность преподносит тебе чудо, значит, тебя надурили. И сейчас это «чудо» стоит ей самого важного – контроля над ситуацией.

Поезд медленно притормаживает на станции «Оксфордская площадь». Двери открываются. Пошатываясь на дрожащих ногах, Руби выходит на платформу. Сердце колотится так, что она не сразу узнает свой голос, когда надевает наушник и пытается выйти на связь.

– Астрид? Прием.

На той стороне – тишина, словно между ними обрубили невидимый провод.

– Астрид, ты меня слышишь? – пробует она снова и снова. – Ответь. Прием!

Ее окутывает розовый туман, и Касс снова принимает человеческий облик:

– Что это было? Он растворился в воздухе.

В динамике раздается треск, а за ним – чужой, пугающе спокойный женский голос. В его интонациях Руби слышит насмешку, от которой внутренности скручивает ледяным жгутом:

– Астрид немного устала, поэтому она прилегла отдохнуть.

Связь обрывается резким, режущим звуком, оставляя в ушах лишь звенящую пустоту.

Астрид

Кап. Кап. Кап.

Темно. Звуки капель разносятся эхом, и каждый их удар по металлу отмеряет секунды. В ноздри бьет запах затхлости, мазута и ржавчины, словно Астрид оказалась в канализационном коллекторе.

Живот предательски урчит, и первая мысль, которая приходит в голову, – пицца. Та самая, оставленная в машине: c двойным сыром, который сейчас наверняка превратился в безвкусную резиновую корку. Хотя даже это лучше, чем гавайская с ананасами.

– Пришла в себя? – раздается мужской голос неподалеку.

Астрид дергается от испуга, и запястья пронзает жгучая боль.

– Даже не пытайся. Если не хочешь свалиться вместе со стулом.

– Святая Маргарита! – выдыхает Астрид. – Я жива, храни пепперони! Но как насчет того, чтобы включить свет, мистер Похититель? И где мой ингалятор? У меня астма.

Мистер Похититель с недовольством сопит:

– Ты дурная? Открой глаза.

Сперва ей хочется бросить пару ядовитых фраз, но стоит Астрид почувствовать тяжесть век, его слова обретают смысл. Она с трудом вспоминает, как открыть глаза, и, сделав это, привыкает к ощущениям жжения.

Вокруг – металлическая коробка. Над головой мигает лампа, подвешенная на длинном проводе. Ее желтый круг света раскачивается, словно от дыхания. Стены из железных листов стянуты болтами. Иногда слышится глухой толчок, будто огромный зверь шевелится под кожей металла, а глубоко под ногами отзывается вибрация, напоминающая его сердцебиение. Все здесь сшито наспех и явно давно.

В пяти футах от нее, сложив на груди руки, стоит высокий человек в маске и темной одежде: ни кусочка открытой кожи, кроме глаз, которые внимательно наблюдают за ней, как босс в конце уровня, уверенный, что у игрока не осталось ни одной аптечки.

На столе возле него разбросана груда хлама: ржавые инструменты, скрученные провода, банка с мутной жидкостью, но кроме них – причудливые вещи: от винтажного зеркальца и диадемы до перчаток и шкатулки с бижутерией.

Вдоль стен штабелями выстроены тяжелые металлические ящики и укрепленные кейсы – свинцовое напыление, усиленные замки, электромагнитное экранирование. По такому же принципу собран сейф в Бюро, который сдерживает аномальный фон всех тех штук, которые начинаются на «про» и заканчиваются на «клятые».

Все это напоминает хаотичный склад контрафакта. Астрид вспоминает пожар в доках, где, по заверениям Министерства, сгорели и сам Реджи Хейз, и тысячи его дорогих игрушек.

Кто же ты, друг Хейза?

И друг ли ты ему?

Астрид переводит взгляд влево – в дверь вставлено круглое мутное стекло. За ним – только чернота, но кажется, будто живая. Астрид замирает, чувствуя, как холод пересчитывает ее позвонки.

– Я читала один темный роман с перчинкой. – Она старательно изображает на лице уверенность и спокойствие. – Мне не нравятся ролевые игры. Но если я тебе настолько понравилась, то мог бы сказать.

Мистер Похититель не издает и звука. Если бы Астрид до этого не слышала его голос, то решила бы, что перед ней застыл жутковатый манекен. Уверена, так одеваются грабители драгоценностей из Лувра или гости тематических вечеринок для взрослых. Скучно.

Лампочка мигает, и он раздраженно вздыхает.

– А мне не нравится, когда меня держат за дурака. – Мистер Похититель кивает туда, где к стене прислонена, судя по всему, подделка, нарисованная Эшем. – Все просто: твои друзья отдают мне оригинал – и ты возвращаешься к ним. Возможно, даже целой и невредимой.

– Возможно?

– Зависит от твоей и их сговорчивости.

– Кстати, о картине... – Астрид ерзает на стуле, проверяя, насколько сильно завязаны веревки. Затянуты на совесть, как удавка в профессиональном узле. – Ты не читаешь новости? Ее у нас нет. Мы не собирались обманывать тебя, а хотели поговорить. Заплатить за информацию, раз у нас одна общая цель.

Он смотрит на Астрид с прищуром.

– Вы были в галерее Тейт.

– Да, потому что нам поступил вызов. Картина исчезла вместе с аномалией. Зачем мне лгать, когда я привязана к стулу в вонючем подвале?

Мистер Похититель принюхивается.

– Ты драматизируешь.

– У меня тонкое обоняние. Воняет трусом, который прячется за маской.

– Это обычно работает? – Он делает к ней шаг. – Манипуляция? Думаешь, я сниму перед тобой маску, потому что ты уязвила мое эго?

– А я уязвила? – Она пожимает плечами. – Могло ведь сработать.

– Постой-ка. – Мистер Похититель упирает ладонь в металлическую балку прямо над ее головой и наклоняется. – Ты сказала «исчезла вместе с аномалией». Что ты имела в виду?

– «Постой-ка»? – хмыкает Астрид, выдерживая тяжелый взгляд. – Не хочу показаться занудой, но ты разве не видишь, что я обездвижена? Чисто технически я даже не стою.

Он отшатывается и отходит ей за спину. Астрид слышит, как что-то волочится по металлическому полу. По телу пробегает дрожь. Ей хочется откусить себе язык и впредь помалкивать. Но – хвала пепперони! – мистер Похититель всего лишь ставит перед ней другой стул, перекидывает через него ногу и садится, уперев руки в обшарпанную спинку.

Классическая поза «плохого парня». Астрид держит пари, что сейчас ее ждут угрозы, и он предсказуемо произносит, растягивая слова:

– Ты, кажется, не понимаешь, в какую игру ввязалась.

– С другом Призрака? – Она невинно хлопает ресницами, стараясь не рассмеяться ему в лицо. Страх – последнее, что она позволит ему увидеть. – Или ты его секретарь?

Когда они находятся так близко друг к другу, Астрид может разглядеть его гладкую кожу в разрезе маски. Этого недостаточно для выводов, но по крайней мере перед ней не старик-извращенец.

Мистер Похититель молчит, тщательно обдумывая ответ, точно подгружая новые данные. Затем тянет руку в перчатке к ее лицу и хватает за подбородок – не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно крепко, чтобы обозначить статус «кошки» и «мышки».

– Повторяю вопрос в последний раз. Что означает «исчезла вместе с аномалией»?

Лампа над ними вновь мигает, и ее свет отыгрывает отблесками в его темных зрачках. Астрид отвечает с напускным спокойствием:

– Буквально растворилась в воздухе. Как и «Пленница» с благотворительного вечера в Саут-Бэнк. Мы расследуем оба дела.

– «Пленница»?

– Ты совсем не читаешь газет? Знаешь, иногда буквы складываются в предложения и приносят пользу. Попробуй, тебе понравится.

Она прикусывает язык, но мистер Похититель пропускает ее колкость мимо ушей и достает из кармана бомбера рацию. Прижимает кнопку и говорит, не разрывая зрительного контакта:

– Принеси мне последний выпуск «Аномалиста». Прием.

– Вас поняла, сэр. Скоро буду, – доносится из динамика женский голос. Он вертится в голове, подобно дурацкой мелодии, которую не можешь вспомнить.

Астрид пробивает мелкая дрожь, но не от страха. Ей холодно. Да так, что стучат зубы. Она только сейчас понимает – толстовка и штаны липнут к телу. Мистер Похититель внимательно следит за ней, после чего отодвигает стул и поднимается с места.

– Раздевайся. Только верх.

Астрид вся сжимается.

– Ч-что? Вот так, без кат-сцен и прелюдий?

Он издает раздраженный звук, делает резкое движение рукой, и в свете лампы блестит лезвие ножа. В этот момент Астрид проклинает себя и свой помойный рот.

– Ох, похоже, у тебя нет чувства юмора, приятель, – она нервно смеется.

Мистер Похититель подходит к ней, и Астрид зажмуривается. Конечно же, ничего ужасного не происходит. Он всего лишь разрезает веревку, видимо промахнувшись мимо горла. И снова появляется перед ней со свертком ткани в руках. Ножа у него в руках, к счастью, уже нет.

– Переоденься. Не хочу, чтобы ты заработала воспаление легких и Министерство спустило на меня всех собак. – Он оглядывает ее. – Хотя им вряд ли будет дело до нулевика.

Астрид потирает запястья и берет кофту.

– Могу встать?

Мистер Похититель отходит на шаг.

– Нет.

– Ладно. Отвернешься или хочешь посмотреть? – бросает она с вызовом.

В его взгляде не проносится даже тени интереса. Он складывает руки на груди и нетерпеливо притоптывает ботинком, теряя самообладание. Астрид ничего не остается, как подцепить свою толстовку через голову, оставаясь в одном топе. И в этот момент, когда ее гнездо с дредами застревает в вороте, ее будто пронзает током.

Идея рисковая, но или так, или всплыть в Темзе. Астрид кряхтит, делая вид, что совсем запуталась, и нащупывает в волосах сначала скобы для степлера, а только потом канцелярский нож. Но оставляет его на месте.

– Господь! Да как ваше Бюро еще не распустили. Вы безнадежны.

Астрид вздрагивает от прикосновения его перчаток, и он помогает ей расправиться с ловушкой, в которую она попала. Наконец, увидев свет, Астрид натужно улыбается, хотя ее все еще ощутимо потряхивает.

– Шустрее, – командует мистер Похититель, отходя на шаг.

Она берет с коленок кофту, нюхает и, только убедившись в свежести, расправляет ее, чтобы надеть. Но мистер Похититель внезапно перехватывает ее за запястье и бесцеремонно тянет руку к свету.

– Откуда у тебя это?

Астрид не сразу понимает, что он говорит о шрамах – тонких, вырезанных бритвой линиях. Она привыкла к ним настолько, что они давно стали фоновым шумом, который просто перестаешь замечать. Или научилась делать вид, что прошлое заперто, как в клетке.

Каждая насечка равна году, прожитому в стенах детского дома. Но эти отметины были не выбором, а ритуалом, который Астрид ненавидела до скрежета зубов. Как будто тем, кто там рос, и без того не хватало причин для боли.

Мистер Похититель ждет ответа, но она демонстративно отворачивается.

– Какая же ты упрямая. – Он скидывает бомбер на спинку стула и закатывает перед ней рукав. – Видишь?

Она хмурится.

– Ты из «Синей розы»?

– А ты из «Красной». У тебя заметно больше отметин. Во сколько тебя удочерили?

– Меня не удочеряли, – зачем-то делится Астрид, на секунду позабыв, что минуту назад она была связана.

– То есть ты сбежала.

– Предпочитаю говорить: «Ушла, пока никто не видел».

Астрид готова поклясться, что в его глазах отражается удивление, которое он тут же скрывает за встречным откровением:

– Меня усыновили в одиннадцать, когда проявились способности.

Их прерывает ритмичный стук каблуков по металлу. Дверь со скрипом открывается, и в помещение заходит сперва белый пудель, а за ним – миссис Лэнгдон собственной персоной. Вернее сказать, Ирена Мрозек. При ней надменный взгляд, а угольные волосы зализаны в экстремально короткой стрижке. Для ее лет обтягивающий костюм сидит на ней не сильно хуже, чем на Ларе Крофт или Аде Вонг.

Пудель вертится у ног Мрозек, как заведенная игрушка. Астрид замечает ошейник с крупными рубинами, подозрительно напоминающими колье, украденное с аукциона в «Белгравии».

«Нет, – отгоняет она дурацкое предположение, – что за глупость? Кто в своем уме будет разбирать дорогое украшение ради аксессуара для пса?» Но взгляд так и цепляется за отблеск камней.

Ирена Мрозек протягивает мистеру Похитителю газету:

– Как продвигается?

Он рассматривает руку Астрид и задумчиво говорит:

– Интересней, чем я ожидал. Спроси ее о картине. Хочу знать наверняка.

Астрид пытается сделать глубокий вдох, но холодный, пропитанный мазутом воздух застревает в горле. Легкие намекают, что ингалятор остался в фургоне. Кофту она натягивает быстро, но пальцы уже плохо слушаются – то ли от озноба, то ли от того, что ее персональный счетчик выносливости мигает красным.

Мрозек встает напротив и приподнимает ее подбородок, крепко сжав пальцами. Куда сильнее, чем это делал до нее мистер Похититель.

– Где «Портрет невесты», мисс Вейл?

– Я не знаю.

Мрозек морщит нос, похожий на птичий клюв: то ли тут и в самом деле воняет, то ли она сосредоточивается.

«Интересно, – проносится в мыслях, – она в курсе, что физиогномика антинаучна?»

– Хорошо, – Мрозек сухо заканчивает вуду-анализ.

Мистер Похититель подкидывает ей идей:

– Спроси, как он пропал.

– Как исчез «Портрет невесты», мисс Вейл?

– Я уже говорила, что понятия не имею. Пропал вместе с аномалией. – Астрид взмахивает руками, вырываясь из хватки Мрозек, и мистер Похититель тянется к бедру, где закреплен нож. – Хоп! И нету... Эй, не надо тыкать в меня острыми предметами.

– Она говорит правду, – озвучивает свой вердикт Мрозек и пошатывается, будто ей поплохело. – Или верит в хорошо подстроенную кем-то ложь.

– Вы девиант? – слетает с губ Астрид, но ее даже не слышат.

Мистер Похититель озабоченно всматривается в лицо Мрозек, и она отмахивается.

– Я не хрусталь. Не переживай.

Он немного расслабляется и раскрывает газету. Астрид уже видела свежий выпуск. На главной странице кричащий заголовок: «Похищенный из шляпы кролик, или Дерзкое ограбление в лондонской галерее».

– Это о «Невесте»? – Он разворачивает первую полосу к Астрид, и она кивает. – Расскажи, что вы обнаружили в галерее, во всех подробностях.

От такой наглости у Астрид вылетает смешок.

– Чувствуешь разницу между «поделиться информацией взамен на другую» и «раскрыть факты о ходе расследования за так»? А она есть.

Мрозек сморщивается, подобно залежавшейся в пицце пепперони.

– Мисс Вейл, вы забываетесь. Оглянитесь. Это не Главный штаб, где вы можете ставить нам условия.

– Будете пытать меня? – Астрид улыбается, оголив брекеты. – Начните с пиццы с ананасами – я ее ненавижу. Пока вы будете ее разрезать, я все скажу сама. И верните наушники. Как мне слушать трукрайм-подкасты?

– Она хочет заболтать нас до смерти? – закатывает глаза Мрозек.

– Я разберусь. Возвращайся... – Мистер Похититель осекается. – И принеси ингалятор.

– Как скажешь.

Мрозек бросает на Астрид последний взгляд, подхватывает пуделя на руки и молчаливо исчезает за дверью, оставив за собой только эхо шагов.

– У меня затекли ноги, – врет Астрид, а сама присматривается к похитителю.

– И что мне сделать? Массаж?

– Позволь встать.

Мистер Похититель потирает пальцами переносицу, на мгновение зажмурившись.

– Жаль, что твои друзья из Бюро не поехали тогда с миссис Лэнгдон. Уверен, они не такие раздражающие, как ты, и мы бы быстрее нашли общий язык. – Он взмахивает рукой. – Вставай, но не вздумай делать глупости, или опять свяжу.

Астрид поднимается и разминает бедра, икры и ступни, как перед тренировкой в спортзале. В настоящем зале она была ровно один раз, когда Камилла всучила ей годовой абонемент, который сама получила в подарок от Руби. Настоящий круговорот издевательств в природе.

– Планировал двойное похищение? Почему не в доме?

Он странно на нее смотрит, и Астрид догадывается о причине:

– А! Дай угадаю, ты не можешь проворачивать свои фокусы, где пожелаешь. – Она спрашивает, будто невзначай: – Кстати, а где мы?

Астрид вспоминает видеозапись, на которой вор напал на Руби, и прикидывает разницу в росте. Мистер Похититель прислоняется к стене, держа ладонь на бедре с ножом.

– Ты много болтаешь.

– А ты проник в наше Бюро и пытался вскрыть сейф.

Он молчит, а затем командует:

– Сядь обратно.

И Астрид слушается.

– Ай! – она вскрикивает и хватает за ногу. – Ай-ай-ай!

– В чем дело?

– Мышцу свело. – Астрид морщится и шипит, изображая страдания.

Мистер Похититель приближается к ней настороженно, как зверь. В свете лампы его силуэт кажется еще крупнее.

– Издеваешься? – процеживает она сквозь зубы. – У меня в ноге иглы!

Или сейчас, или игра окончена.

Пульс ускоряется.

«Кап. Кап. Кап», – отсчитывают капли.

«Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум», – стучит сердце.

Мистер Похититель нагибается, опускаясь на одно колено. Не теряя времени, Астрид бьет каблуком ботинка ему в бедро – туда, куда, по ее памяти, Руби воткнула вязальную спицу.

– Ах ты... – выдыхает он. Затем вскакивает, опрокидывая стул, и бросается на нее, зацепив за ноги. Астрид падает на живот, быстро переворачивается, но похититель припечатывает ее к полу, пытаясь поймать за запястья. Ослепленная паникой, она хватает его за край маски и тянет на себя.

– Прекрати, дурная! – Он отдергивает голову, и маска-череп остается у Астрид в руках.

Время обманчиво замедляется, как в затянутой кат-сцене. Над ней завис бледный парень. Высокий нос, рыжие брови и распахнутые от удивления глаза, которые отличаются от фотографии, но ошибки быть не может. Без шрама, который, судя по всему, был частью грима, как и линзы.

Это Артур, чтоб его, Девлин. Тот самый сотрудник из «Белгравии». Его мальчишеское лицо не бьется с низким голосом, и от этого в голове Астрид всплывает жирное уведомление: «Ошибка синхронизации». Это все равно что запустить пиксельную инди-игру, в которой главный герой вдруг заговаривает голосом из пафосного голливудского боевика.

Астрид приходит в себя первой: выдергивает из дред канцелярский нож и всаживает лезвие в Артура. Он взвывает от боли и ослабляет хватку. Едва соображая, Астрид прикладывает все силы, чтобы оттолкнуть его. Поднимается и делает рывок к двери.

Она вылетает в коридор, жадно хватая ртом воздух. Металлический пол дрожит под ногами, воздух гулко звенит, будто внутри огромной жестяной банки. В темноте слышно, как глухо капает вода. Слева и справа – одинаковые лестницы. По стенам тянутся трубы и висят ржавые сетки.

«Так, – судорожно соображает она про себя, – Мрозек ушла влево».

Астрид бежит направо, поскальзывается, слышит за спиной тяжелые шаги и хриплое дыхание. Ступеньки под ней скрипят, норовя обрушиться. Сердце стучит в висках, легкие горят. Она врывается в помещение, захлопывает за собой дверь и прижимается спиной к холодному металлу.

Перед ней – огромное мутное окно, напоминающее обзорный экран в кабине пилота, но в разы больше. За ним – абсолютная чернота и сплошная стена дождя, который разбивается о стекло мелкой, ритмичной дробью. По потолку мечутся тени, а приборы на панели молчаливо догнивают под слоем пыли и розовой паутины. Сверху свисают черные и толстые, как силовые кабели, жгуты. Они напоминают мертвые лианы или выпотрошенные внутренности старого судна.

В коридоре раздается тяжелый топот. Астрид медленно оборачивается и пятится, пока не упирается поясницей в пульт управления. Дверь рывком распахивается, и на пороге появляется мистер Похититель.

– Ты совсем дурная, – выдыхает он облако пара.

Астрид прищуривается, переводит взгляд на мутное стекло, потом снова на него. Под ногами стонет металл, и только теперь становится ясно, почему лампа над ее головой покачивалась.

– Мы... на корабле?

Артур «Знать бы кто» Девлин вытирает испарину со лба и вытаскивает нож.

– Иди за мной. Если не хочешь пойти на дно.

Астрид сжимает кулаки. Вариантов немного: либо подчиниться, либо проверить прочность его терпения. Весь путь вниз Астрид идет впереди, представляя, как лезвие упирается в спину. Когда они возвращаются обратно, она проходит вглубь и оборачивается:

– Выглядишь паршиво. Мы пробежали всего ничего, а ты весь побелел.

Он поглаживает бедро и, прихрамывая, делает шаг, затем еще один. Астрид нащупывает на столе продолговатую вещь и замахивается ей, но Артур успевает перехватить запястье.

– Да угомонись же ты, – произносит он без злости, скорее с усталостью. – И отодвинься.

Астрид так и делает, не упуская его из виду и не выпуская из рук...

– Это наш Давид! – Она смотрит на статуэтку с красными прожилками в трещинах. – Зачем тебе кусок камня? Это же... пустышка. С него даже проклятие снято.

– Люблю сувениры, – сухо бросает Артур.

Он открывает ящик стола и достает аптечку. Долго копошится в ней, игнорируя ее присутствие, после чего резким движением всаживает себе в ногу шприц и прижимает поршень. Она вспоминает Руби и ту злосчастную спицу.

– И любишь отхватывать от девчонок, клептоман.

– Твоя подруга проворная, но ей повезло, а вот тебе не очень. – Он с грохотом закрывает ящик. – Ты видела мое лицо.

– Технически я вижу его и сейчас, – отшучивается Астрид, а сама пятится вбок. – Теперь тебе придется меня убить?

– Если ты не перестанешь трещать без умолку, то да.

Сверху раздается грохот. Лестница за стеной снова бренчит и стонет. Через минуту Мрозек толкает дверь и оглядывает их обоих с выражением лица, которое невозможно расшифровать.

– Я слышала шум.

– И поэтому пришла только сейчас? – ворчит Артур.

Она вытирает уголок губ.

– Пила чай. И есть любопытные новости.

Артур подозрительно косится на Астрид. Мрозек делает небрежный жест рукой, унизанной кольцами:

– Пусть останется. Это касается и ее.

– В чем дело?

– Мы перехватили вызов от патруля. – Она нервно постукивает носком ботинка по металлическому полу. – Обнаружена аномалия в особняке Белфорда.

Артур и Астрид спрашивают в один голос:

– Белфорда?

– Я говорила тебе, что его стоит проверить.

Астрид вертит головой от Мрозек к Артуру:

– Он фигурирует у нас в деле, но...

– Что? – Артур повторяет слова, сказанные ею же ранее: – Обменяемся информацией, раз у нас одна общая цель.

Если ее и обманут, то Астрид всегда сможет написать в рапорте, что ее пытали гавайской пиццей. Была не была.

– Мне нужна любая полезная информация про исчезновение Гидеона Деффа.

Мрозек даже не меняется в лице, а Артур в недоумении сводит брови:

– Кто он? Делец? Перекупщик?

– Гидеон Дефф... – Мрозек пробует имя на вкус, словно дорогое вино. Она не сводит глаз с Астрид, и в ее взгляде на миг вспыхивает холодное веселье. – Да, мы пересекались однажды. Но боюсь, мне нечего добавить. Пресный и преданный своей работе винтик системы.

– Я никогда не слышал этого имени. – Артур прокручивает нож-бабочку. – Но я даю тебе слово разузнать, что с ним случилось.

Астрид смотрит на него, не веря своим ушам.

– Подожди... Это так теперь работает? Весь твой офер – это обещание? Ты хочешь, чтобы я просто поверила тебе на слово?

Артур выпрямляется, несмотря на боль в ноге, и его взгляд становится жестким, лишенным всякой иронии.

– В моем мире – да, это работает именно так. И если ты пришла ко мне за информацией, то придется играть по правилам.

Астрид возмущенно вскидывает руки.

– Технически меня сюда притащили силой.

Артур закрывает глаза и мучительно вздыхает.

– Господи... Ты невыносима.

Астрид понимает, что ей ничего не остается, кроме как довериться своему похитителю.

– Единственное, что мы обнаружили, – осторожно рассказывает она, следя за их реакцией, – это закрытое досье. Возможно, Чарльз Белфорд – девиант. Или нулевик. До пропажи полотен он пытался заполучить «Портрет невесты» через жену Уильяма Харлоу. Торги сорвали, и картина ушла галерее. Это ты и сам знаешь, верно?

В голове Астрид щелкают тумблеры, выстраивая логическую цепь. Она мысленно пролистывает логи последних дней. Белфорд хотел заполучить «Портрет невесты» через торги, но Артур не мог позволить этому случиться, и тут до нее доходит:

– Те фотографии... это ваших рук дело? – Она ловит взгляд Артура, ища подтверждение. – Вы не хотели, чтобы Белфорд купил картину. Вы знали, что он не отдаст ее просто так. Поэтому вы сорвали торги.

Мрозек вскидывает одну бровь, и Астрид добавляет:

– Из плохо охраняемой галереи картину легче украсть, чем из частной коллекции богача. Но вы не учли аномалию. Мы опередили вас.

– Она вообще замолкает? – игнорирует ее Мрозек.

Артур улыбается, хотя сам мертвецки бледен.

Погодите-ка...

– Вы связались с моим Бюро?

Мрозек переглядывается с Артуром, и он ей кивает, точно дозволяя сказать больше.

– В этом нет необходимости, – заявляет она. – Я знаю, о чем вы думаете, мисс Вейл. Будь вы девиантом, давно бы все поняли.

Астрид ловит на себе два взгляда – холодный Мрозек и тусклый, но цепкий Артура. Она хмурится, засовывает руки в карманы толстовки, пытаясь сложить факты в понятную ей картинку. И это напоминает ей тот самый день, когда подростком она впервые собрала компьютер: подключила провода к материнской плате, проверила все винтики и разъемы, нажала кнопку – и ничего. Тогда она долго и муторно перебирала возможные ошибки, пока система не ожила.

Так и сейчас. Она мысленно примеряет карту Лондона: от туннеля до Темзы всего минут пятнадцать езды, но даже если бы ее вывезли к воде... Этот корабль мотает, пусть едва ощутимо. А еще эта рухлядь настолько проржавела, что ей место на дне океана, а никак не на глазах у жителей города.

Астрид поглядывает на Мрозек, вспоминая, как той поплохело, когда она использовала способность. Потом – на Артура, который выглядит так, будто его пропустили через центрифугу. Можно списать болезненный вид на потерю крови, но что-то здесь не так: тени под глазами залегли глубоко, кожа тусклая, как у Руби или Камиллы, когда они слишком долго используют свои силы. Нет, даже хуже.

И тут в памяти вспыхивает знакомый абзац из «Руководства по ненормальным делам» – строчка о феномене устойчивых пространственных и временных искажений, о мире, где ночь никогда не кончается. Время здесь течет иначе: для Астрид прошли часы, а там, в реальности, ее команда едва успела спохватиться. Щелчок – и все сходится.

Астрид медленно моргает и высказывает свое предположение:

– Мы попали через карман в Изнанку?

Мрозек улыбается как человек, наконец, услышавший правильный ответ.

Глава 6. Дом вверх дном

Руби

Городская резиденция Белфорда на Мэйфэйр теперь кажется Руби всего лишь уменьшенным макетом, игрушечной копией в сравнении с его огромным поместьем. Оно окутано тенями старых лип, возвышается над долиной в Суррее, словно наблюдает за приезжими из темноты. По фасаду тянутся узкие балконы и резные башенки, увитые плющом. Окна горят во всем доме, хотя ночь уже поздняя.

Перед фургоном Бюро вырастают металлические ворота, увенчанные шипами, как короной. Сбоку, под кронами пышных деревьев, виднеется сторожевая будка, в которой мерцает лампа.

Касс просовывает голову между сиденьями и протягивает с благоговейным ужасом:

– Это же прямо как особняк Брюса Уэйна.

Руби и Камилла в унисон закатывают глаза. Камилла плавно тормозит, не выключая фар, и в их свете появляется слабый розоватый спектр.

– Твою ж... – Она сдает назад, стараясь не заезжать в аномалию глубже.

Руби сверяет обе пары часов и хмурится.

– Расхождение уже в две минуты.

Задняя дверь резко распахивается, и кто-то в салоне вскрикивает. Руби разворачивается на шум и видит картину: Эш, обретя телесность, закрывает рот рукой, а другой светит лазером от мышки в растрепанную Астрид; Касс заслоняет его, выставив перед собой... степлер. Устрашающее зрелище.

– Вы долго, – пыхтит Астрид, но без укора. – Со мной все в порядке. Я объясню позже, но у нас проблема.

Она забирается внутрь, расталкивая парней, и включает оборудование подобно пилоту в кабине самолета – кнопка за кнопкой. На главном экране появляется символика Министерства. Астрид заходит в программу, и перед ней открывается трехмерное изображение особняка. На соседнем мониторе шкалы датчиков предупреждающе мигают красным.

– Во-первых, – Астрид отбирает мышку у все еще ошарашенного Эша, – меня протащили в Изнанку. Они хотели получить «Портрет невесты», но мы сумели договориться и обойтись без пыток гавайской пиццей.

– Пыток чем? – Касс косится на нее, не выпуская из рук степлер. Другая его рука замерла, будто он тянется поправить штанину. Поймав взгляд Руби, он прокашливается и лыбится, как придурок.

– Забудь. – Астрид собирает дреды в пучок. – Эй, мисс Протокол, разве дело Белфорда не лежит на столе в штабе?

Руби отвечает, не отрываясь от планшета:

– Официального уведомления о передаче дела не поступало. Я проверяла почтовый ящик трижды – там пусто.

– Глюк в системе? – Астрид скептически приподнимает бровь.

– Скорее обычная ее неповоротливость. – Руби пожимает плечами, хотя она и сама задается тем же вопросом. – Это все еще наше дело. И мы обязаны его доработать. Так что хватит искать оправдания, чтобы ничего не делать. Работаем.

Астрид кивает, достает черную сумку с приборами и кидает ее Эшу.

– Разбери и раздай.

– С каких пор ты приказываешь? – Эш пытается возмутиться, но, встретив прищуренные женские взгляды, моментально втягивает голову в плечи. – Феминизм придумал Сатана.

В лоб Эшу летит медальон с водительского сиденья, и он тут же переобувается:

– Но я не против. Слушаю и повинуюсь, мои грозные леди.

Вторую сумку Астрид передает Руби.

– К чему такая спешка? – Камилла поворачивает зеркало, чтобы видеть салон. – Как насчет рассказать, что с тобой произошло?

– Ах да. – Астрид останавливает свое хаотичное движение и отпивает колы из открытой Кассом банки: – Во-вторых, мой похититель и тот, кто напал на Руби в Бюро, уже проник на территорию, когда я вам позвонила из будки охранника.

– Ближе к делу, Астрид, – Руби теряет терпение.

Астрид поворачивается к ней:

– В-третьих, меня похитили Артур Девлин и Ирена Мрозек.

– Они и правда связаны с Хейзом? – уточняет Касс.

– Прости, стажер, что не допросила их. Была привязана к стулу на консервной банке в Изнанке. – Она поднимает руки, чтобы остановить начавшийся галдеж. – Все вопросы потом. Важнее, что «Портрет невесты» мы наверняка уже упустили. Я ждала вас полтора часа, пока вы добирались от Лик-стрит. За это время можно вынести целую комнату.

Руби надевает гарнитуру:

– Ты видела, как этот Артур выносил полотно?

– Нет. Возможно, он вышел с другой стороны или...

– Или? – подается к ней Касс.

– Он пользуется карманами, чтобы перемещаться. Вы же и сами видите: для вас прошли считаные минуты, а я провела там часы.

– Артур – обскур? – На лице Касса появляется гримаса отвращения, но он быстро берет себя в руки.

– Вряд ли. – Астрид проверяет связь, и на крыше фургона скрипит антенна. – Ему и Мрозек было паршиво. Будь они обскурами, Изнанка бы их подпитывала, а не истощала.

– Так почему тебя отпустили? – Камилла собирает волосы в хвост. – О каком уговоре идет речь?

Астрид стучит костяшками пальцев по монитору:

– Они перехватили вызов патруля о доме Белфорда, и Артур протащил меня через карман неподалеку отсюда. – Она смотрит на Камиллу, будто ищет поддержки в глазах той, кто точно поймет всю ее боль и страдания: – Мы шли пешком.

– Кошмар! – восклицает Камилла. – Встретится мне в темном переулке, я ему еще пару шрамов наставлю.

– Это был грим, Бонбон, и...

Руби ее перебивает:

– Они сказали, как картины оказались у Белфорда?

– Нет. Я упомянула, что Белфорд есть у нас в системе. Возможно, они знают о нем больше, чем мы. И еще, Руби. – Астрид теребит колечки в дредах. – Артур дал слово, что разузнает о твоем отце. Взамен на ту информацию, что я слила о Белфорде. Я пойму, если ты решишь сдать меня в Штаб за рассекречивание данных.

В фургоне повисает напряженное молчание. Руби чувствует, как кирпичик за кирпичиком разрушается фундамент ее слепого следования правилам, который выстраивался годами. Раньше сама мысль о подмене данных в отчете вызвала бы у нее физическое отторжение, сравнимое с пропущенным ударом в солнечное сплетение. Но сейчас, когда на одной чаше весов лежит сухая директива Министерства, а на другой – безопасность ее команды и шанс найти отца, весы почти не колеблются.

Она удивляется этой внезапной гибкости, и в памяти всплывает голос отца. Он часто повторял, что Руби слишком упряма в своем желании подогнать реальность под устав. «Жизнь – это не свод правил, Руби, – говорил папа, запечатывая очередной конверт. – Жизнь – это череда решений. И порой единственно верное решение – это то, которое нарушает все мыслимые инструкции». Тогда она злилась, но теперь понимает: отец всего лишь видел мир шире, чем позволяли учебники Министерства.

– Ты не сделала ничего плохого, Астрид. Тебя похитили, помнишь?

Астрид поднимает указательный палец в воздух:

– Технически это произошло, когда мы решили встретиться с преступником после передачи дела.

Руби вздыхает.

– Если в Штабе не станут интересоваться деталями, мы дружно об этом забудем. Лишняя информация только перегрузит отчет. Все согласны?

Камилла и Эш кивают без тени сомнения. Касс медлит. Руби задерживает на нем взгляд:

– Касс?

Он вздрагивает, будто его застали врасплох, и потирает затылок.

– Да... да, разумеется.

– Так, работаем по стандартной схеме. – Руби перехватывает контроль, чувствуя прилив адреналина. – Дом большой. Заходим и разделяемся на пары. Касс, – он распрямляет спину, – ты со мной. Эш с Камиллой.

Эш протягивает медальон Камилле, склонив голову в изящном, почтительном поклоне:

– Госпожа.

Камилла ловит артефакт с коротким «пф-ф», глушит мотор и выходит на гравий. Руби следует за ней, подтягивая лямки рюкзака. Она проверяет заднюю дверь фургона, откуда Касс и Эш выгружают тяжелые сумки с оборудованием.

– Что по показателям? – Руби заглядывает в салон.

– Связь пока стабильна. Доступа к датчикам температуры у меня нет. По моим прикидкам – умеренный уровень по ШИАД, однако... – Астрид напряженно рассматривает план дома, мерцающий на экране в виде трехмерной сетчатой проекции. – До особняка футов триста, а зона уже расползлась за ворота. И еще...

– Знаю. Расхождение на пару минут, а мы только на стыке. – Руби показывает на рюкзак за спиной. – Я захватила хрономаяк^[27]. Если есть временные сдвиги, то могут быть и петли.

Астрид цитирует методичку, будто читая мысли Руби:

– «Аномалия с признаками временной дестабилизации склонна к ускоренному росту и переходу в критическую фазу, если коррекция не проведена в первые тридцать минут».

Руби закусывает щеку.

– Наберется два балла – вызывай ликвидаторов. И не вздумай лезть в аномалию. Героям – геройство, а нам – работа. Помнишь?

– Поняла. Опять все веселое достается им.

Руби закрывает одну створку двери, и Астрид хватает ее за рукав толстовки:

– Эй, мисс Протокол!

– Да?

– Будь осторожна. Вы все. – На ее лице пробегает тень, но Астрид тут же смазывает ее кривой ухмылкой. – Не хочу писать отчет о потерях личного состава.

– Не придется. И Астрид, – Руби переминается с ноги на ногу, – мне жаль, что из-за меня ты подверглась опасности. Прости.

Астрид мягко улыбается и уже через секунду возвращает прежнюю маску:

– Купон на три огромные пиццы с пепперони. Без ананасов.

– Ты... ты серьезно?

– И новую механическую клавиатуру с подсветкой. Взамен той, что ты конфисковала в прошлом квартале за «нарушение тишины» и утилизировала в урне вместе с банановой кожурой.

Руби вспоминает раздражающий звук клавиш, который был слышен даже из кабинета, но выдыхает:

– Договорились.

Астрид улыбается и вынимает из ящика маленькую аптечку.

– А это возьми для Бонбон.

– Не очень-то ты в нее веришь. – Руби кладет коробку в рюкзак.

– Если бы не верила, – Астрид сбрасывает дреды с плеча, пародируя Камиллу, – то предложила бы тебе большую. И...

– Что?

– Не хотела вас пугать. – Астрид почти прикрывает вторую створку двери и шепчет в образовавшуюся щель, чтобы не слышали остальные: – Кажется, охранник в будке мертв.

* * *

Сперва Руби и сама думает, что охранник отправился на тот свет. Но когда она тянет к его шее руку, чтобы прощупать пульс, ее запястье перехватывает Касс:

– Присмотрись к съехавшим очкам. На них конденсат. Он спит.

Будто в подтверждение его слов охранник по-джентльменски тихо всхрапывает.

– Не трогай. – Касс разжимает пальцы. – Мало ли что.

Она приподнимает брови, и он поясняет:

– Не хочу вызволять тебя из чужого сна. Ты же в курсе... – Касс смущенно почесывает затылок. – В курсе, что мне снится. Со мной лучше не застревать.

Руби оглядывает мужчину за столом. Касс прав: прикасаться к спящему в зоне аномалии особо опасно. Но в одном он ошибается – ей под силу сопротивляться. Ловцы осваивают заслон только на третьем году обучения, а Руби справилась за два. Контроль всегда помогал ей. Правда, у этого есть обратная сторона: чтобы снять заслон и войти в чужой сон, ей приходится тратить куда больше сил, чем большинству.

– Больно много ты знаешь. – Она открывает ворота, прижав кнопку. – Ночами учишь лекционный материал и поэтому постоянно зеваешь?

Касс притворно охает за ее спиной:

– От тебя ничего не скрыть. Не зря ты босс.

Руби хочет отшутиться, но ее прерывает внезапно вернувшееся к жизни радио. Из динамика доносится знакомая мелодия, словно вырванная из прошлого, и Руби тут же узнает мотив. По коже пробегают мурашки.

– Это «Старая сладкая песня любви».

Она останавливается, и Касс утыкается носом ей в макушку.

– Впервые слышу, – бурчит он, потирая ушибленный нос.

– Ее напевала призрак из «Портрета невесты». В галерее, где произошла первая пропажа. Раз картина в доме, то и Артур тоже.

Касс подталкивает Руби к металлической лестнице.

– Звучит так, будто пора сваливать.

Руби спускается к остальным и бросает ему через плечо:

– Это просто песня, но не забывай правила. – Она останавливается на последней ступеньке и поворачивается к Кассу, задирая голову. – Услышишь голос – ни за что и ни при каких обстоятельствах не отводи взгляд от картины.

– Если твоя цель была меня подбодрить, то результат прямо противоположный. Мне стало в разы страшнее.

Руби цокает языком и идет обратно к фургону. Ее встречает пара озабоченных глаз.

– Охранник жив. Уснул.

Камилла с облегчением выдыхает:

– А я уже испугалась, что из-за тела на нас свалится больше писанины. – Она складывает на груди руки. – Не смотрите на меня так, будто я снова опрокинула рождественскую елку.

В фургоне что-то с грохотом падает.

– Снова? – приглушенно кричит Астрид и появляется в окне, совершая цирковой кульбит из салона на передние сиденья. Затем она агрессивно опускает стекло, а оно, как назло, заедает на середине. Похоже, его и правда пара починить...

Астрид высовывает наружу лишь лицо:

– Ты клялась, что это был порыв ветра!

Камилла смотрит на нее с равнодушием:

– И ты ведь поверила.

– А, так это я теперь виновата?

Астрид тянется к ней из окна, но Камилла вовремя отступает. Эш благоразумно делает шаг назад, уходя с линии атаки.

– Последний раз, когда я видел женскую драку, на дворе стоял одна тысяча девятьсот двадцать восьмой год. С тех пор меня преследуют кошмары. Прошу вас, леди.

Руби утягивает Камиллу к воротам и командует остальным:

– Идемте скорее, пока Годзилла не напала на Кинг-Конга.

– Я украшала ее два часа! – орет им вслед Астрид, и все ускоряют шаг.

Подъездная дорога петляет сквозь заросший парк. Фонтан перед домом давно пересох. На дне тускло поблескивает треснувшая мозаика с ангелами. Их лица выглядят выцветшими, словно само время пыталось стереть следы их присутствия.

В мутном пруду отражаются каменные статуи – неподвижные, точно призраки, которые лишь притворяются спящими. У подхода к воде, если приглядеться, виден деревянный мостик. В ночи он так резко обрывается, что от одного только вида зарождается странная тревога.

Особняк возвышается над розовым туманом, который густыми клубами стелется в траве. Каждый шорох заставляет всех вздрагивать и оборачиваться, но в темноте прячутся лишь их страхи. Руби останавливается, упирая ладони в грудь Касса и Эша, преграждая им путь.

– Смотрите. – Она показывает вверх. – На втором этаже мигает свет.

Команда переглядывается и молча продолжает движение к каменной лестнице, засыпанной палой листвой. Эш замирает на последних ступенях, его брови сдвинуты к переносице.

– Странно, – произносит он непривычно серьезно.

– Что именно? – Камилла поправляет ремешок сумки.

– Дом богатого джентльмена, а выглядит запущенно. Поглядите. – Эш шаркает ногой, поднимая пыль. – Листья не убраны. Газон не подстрижен. Пруд зарос ряской. Фонтан весь во мху, и даже если его отключили с осени, такой не зарастает за месяц. Я не знал ни одного лорда, который допустил бы подобный беспорядок.

Касс покачивается на пятках:

– И какой мы делаем из всего вывод?

– Я бы посмел предположить, что здесь никто не живет, но это абсурд, верно? – Эш разводит руками. – Или у Белфорда есть веская причина запустить свой особняк. Почему не видно прислуги?

– Тогда выясним, в чем же дело, – кивает на дверь Руби.

Эш мнется, не спеша подниматься дальше.

– Что не так? – спрашивает его Касс.

– А как же наш ритуал? – Эш протягивает руку ладонью вниз. – Предлагаю его изменить.

– Понятия не имею, о чем ты. – Касс накрывает его ладонь своей и взмахивает хвостом. – Но я в деле.

Камилла присоединяется:

– Это так по-детски.

Руби нехотя повторяет за ними, и Эш с благодарностью кивает, будто вот-вот настанет самый важный момент в их общей истории.

– Один за всех... – Он делает театральную паузу, подбирая слова. – Но мы не герои.

– Раз! Два! Три! – кричат все, кроме Касса, и через секунду башня из рук вяло рассыпается, и команда расходится в разные стороны с абсолютно безразличным видом.

Касс в недоумении вертит головой, и Камилла хлопает его по плечу:

– Привыкай, стажер. Это наш максимальный энтузиазм.

В наушнике Руби раздается сухой треск:

– Не знаю, чем вы там заняты, но без звука это выглядит воистину шедеврально. Не хватает той ободряющей речи от мисс Протокол.

– Той? – Камилла оборачивается к Руби. – Что я пропустила?

– О, ты пропустила ту самую речь, – отвечает Касс с заговорщицким видом. – Тот самый подбадривающий монолог перед финальной битвой, как в фильмах про супергероев.

Камилла косится на них. В ухе снова трещит:

– Не грусти, Бонбон, у меня есть запись.

Руби зажимает тангенту:

– Запись?!

Астрид громко зевает:

– О да. Теперь я включаю это перед сном вместо медитации.

Руби отвечает ей серьезным тоном:

– Я тебя убью.

Астрид открывает банку газировки:

– Прости, помехи в эфире. И я тебя люблю. Помашите в камеру.

Со стороны ворот доносится назойливое жужжание, и к ним подлетает «Пикси». Крохотный дрон Астрид зависает в паре футов, мигая красным глазом объектива. Руби показывает устройству средний палец и рывком дергает на себя массивную входную дверь. Из темноты прихожей прямо под ноги Руби вываливается тело.

* * *

Пока команда отходит от шока, Руби достает смартфон. Сигнал слабый, но связь есть. Она открывает список контактов, находит личный номер редактора «Аномалиста». Руби делает два снимка трупа на фоне узнаваемых дверей и отправляет их вместе с текущими координатами адресату. Затем молча блокирует экран и убирает телефон во внутренний карман комбинезона, застегивая молнию до упора.

– У него в спине нож, – сообщает очевидное Эш.

– И судя по запаху, – Камилла отходит, брезгливо зажав нос, – уже пару дней. Кто это?

Руби присаживается на корточки и присматривается.

– Похоже, дворецкий. – Она подносит микрофон ближе к губам, предваряя реакцию Астрид: – Если ты сейчас пошутишь, я за себя не ручаюсь.

– Играешь на опережение, – смеется Астрид.

Эш, поправив перчатку, вскидывает указательный палец:

– Вообще-то, остроту готовил я. – Он кивает на труп. – Хотел заметить, что нам не хватает только убийцы-садовника, и можно закрывать дело.

Руби потирает переносицу, пытаясь унять начинающуюся пульсацию в висках. Камилла молча зажимает Эшу рот, и он нечленораздельно мычит, пытаясь сопротивляться.

– Думаешь, это из-за тумана? – вмешивается Касс. Он наклоняется над телом, совсем не боясь вида крови. – Психоз на фоне аномалии?

– Есть такая вероятность. – Руби поднимается и отряхивается. – Аномалию обнаружили недавно, но ей может быть день, неделя и даже месяцы. В такой глуши если что и находят, то обычно на повышенном уровне опасности. За границей Лондона такое редкость, а персонал, судя по всему, боялся вскрывать нарастающие причуды хозяина. – Она переступает труп и включает фонарик. – Я зайду первая. Ждите здесь.

– Погоди, – Касс подхватывает сумку. – Я с тобой.

Камилла тянет его назад за шиворот, как котенка:

– Угомонись, стажер. Она способна постоять за себя.

– Да я ведь... – Он смотрит в темноту холла, а затем на Руби. Видимо, ее измученный вид говорит громче слов, поэтому Касс отступает: – Понял. Делать, когда просят. Не делать, когда не просят. Никакой самодеятельности.

Руби щелкает пальцами.

– Схватываешь на лету. – Она переключает фонарик на розовый спектр и проходит дальше. Нажимает на выключатель, и – вуаля! – холл заливает теплый свет. Люстра пару раз мигает, будто приветствуя гостей, и Руби оглядывается.

Холл встречает ее запахом пыли и прелости. Высокий потолок с лепниной уходит в тень второго этажа, на стенах висят портреты в массивных рамах, и ей мерещится, что они наблюдают за ней десятками пар глаз. На мраморном полу – засохшие бурые пятна, которые тянутся вглубь коридора.

Похоже, оттуда раненый дворецкий и приполз.

Руби идет по следу крови. С каждым шагом все отчетливее слышны размеренные удары, напоминающие глухой стук сердца. Она сжимает лямку рюкзака и осторожно переступает через серебряный поднос, брошенный у порога кухни. На металле осталась вмятина, словно им пытались прикрыться, как щитом.

На длинном столе стоят тарелки с остатками ужина: хлеб потемнел, мясо заплыло плесенью. У плиты – деревянный блок для ножей, но одна ячейка пуста. Из приоткрытого окна врывается ночной ветер. Створка глухо бьется о стену, а белая занавеска колышется, напоминая фату невесты.

– Вот и источник шума, – шепчет Руби.

Пальцы покалывает от холода. Она подносит их к лицу, пытаясь согреть дыханием; изо рта вырывается облачко пара. Люстра под потолком дважды моргает. И вдруг – топот ног за спиной. Руби разворачивается на пятках, но успевает разглядеть лишь ускользающую тень.

Она выходит на связь с Астрид:

– Похоже, мы не одни. Прием.

В тишине особняк поскрипывает, жалуясь на собственный возраст. Кажется, это его вековые кости ноют от боли, и от этих звуков по спине пробегают мурашки.

Наконец в наушнике раздается ответ:

– Поняла тебя. Прием.

Руби достает из рюкзака хрономаяк – маленький прибор с циферблатами, размером с телефон. Затем сверяет время на нем со своими часами. Расхождение и там и там уже около трех минут, поэтому Астрид запаздывает. Но самое неприятное – это красный индикатор, который оповещает о риске временных петель.

Выключив лампы, Руби направляет розовый луч фонарика вниз. На полу проступают призрачные следы босых ног. Руби проходит за ними сквозь плотный туман обратно к выходу, где тоже щелкает выключателем. Холл погружается во тьму.

Свет скользит по стене, лестнице и старинному зеркалу в раме. Руби вздрагивает: отражение движется не синхронно, а так, будто оно на пару секунд отстает. И тогда позади появляется женская фигура. Бледное лицо, светлые волосы, размытое белое платье мелькают и исчезают, точно мираж.

* * *

Команда разделяется. Руби и Касс уходят исследовать правое крыло особняка и, ничего не обнаружив, поднимаются на второй этаж. Узкие коридоры петляют, как лабиринт, а двери таят в себе опасность, точно капканы.

Когда Руби с Кассом открывают очередную дверь, свет полностью гаснет. Весь этаж погружается в вязкую тьму, и становится так тихо, что даже в могиле глубоко под землей покажется веселее.

– Какого... – Касс включает фонарик.

Руби старается отыскать причину:

– Похоже, генератор вырубился. Просто совпадение.

Касс сопит носом, и Руби выдавливает слабую улыбку:

– Расслабься, стажер. Если на нас нападет призрак, ты испугаешь его своим визгом.

– Между прочим, – бурчит Касс, – в приветственной методичке было написано: «дружелюбная атмосфера и уважение к коллегам».

– Поздравляю, – отзывается Руби. – Ты единственный, кто ее прочел до конца.

Из-за старых окон тянет холодом. Половицы стонут под ногами. Тусклый луч фонарика выхватывает фрагменты лепнины, облупившуюся позолоту и кривые картины, повернутые под странными углами или перевернутые вверх тормашками.

Руби вытаскивает из рюкзака лидар для сканирования пространственных искажений и пару раз стучит по корпусу, чтобы прибор заработал. Экран приветственно мигает и после сканирования проступает карта коридора – линии пересекаются и расходятся, словно архитектура перекраивается в реальном времени.

– Здесь что-то не так, – шепчет Руби. – Мы уже минут двадцать ходим по кругу.

– Думаешь, сбились с пути?

– Не совсем. – Руби проводит лидаром в том месте, где расходится стык между обоями. – Дом с нами играет. Видишь? Вот здесь стена... но она фальшивая. Ее не должно быть, судя по плану здания.

Она подходит к ней ближе. Гладкая поверхность расходится, как рябь на воде, и на секунду Руби кажется, что из глубины кто-то смотрит на нее в ответ. Но это лишь очередное отражение в зеркале.

Руби делает шаг и проходит сквозь туго сплетенные нити аномалии. Разрываясь, они превращаются в розовую дымку и рассеиваются в воздухе.

– Смотри. Узел аномалии защищает себя.

Поколебавшись, Касс следует за ней в очередной коридор, за очередной поворот, к очередному сюрпризу. Видимость настолько плоха, что луч от фонарика не дотягивается до дальней стены. Руби наступает на ковер и мгновенно теряет опору.

Лидар выскальзывает из пальцев. Бедро царапается об острый край досок, и его пронзает жгучая боль. Фонарик летит в пропасть, бьется о каменный пол с глухим звуком. Руби успевает уцепиться, но руки соскальзывают. Из горла вырывается сиплый хрип.

– Руби! – голос Касса звучит глухо, как со дна колодца. – Держись! Держись за меня!

Она поднимает голову, и все вокруг расплывается. Сквозь пыль и дымку проступает силуэт Касса. Руби бросает взгляд вниз. На первом этаже, между колышущимися тенями, бродит, точно хищник, фигура – девушка с белесым лицом и пустыми глазами. Ее рука тянется к лодыжке Руби. Руби вскрикивает и хватается за плечи Касса. Он перехватывает ее за талию, рывком вытаскивает, и оба валятся на пол, тяжело дыша.

– Ты цела? – Оказавшись под ней, он убирает с ее лица налипшие волосы.

Руби приподнимается на дрожащих руках.

– Все нормально. Просто... испугалась.

Касс помогает ей встать, но не отпускает – придерживает за поясницу, будто догадывается о слабости в ногах.

– Откуда здесь дыра? Погоди, что? Она только что была здесь. – Он крутится в поисках пролома, но на его месте – ровный пол.

– Временное искажение, – отвечает Руби, поднимая лидар. – Возможно, когда-то тут шла стройка или проходила реставрация. Чем дольше мы здесь находимся, тем глубже аномалия залезает к нам в головы. Надо поторопиться.

– Не так я представлял стажировку. – Касс хлопает по фонарику, чтобы тот перестал мигать, и светит вглубь коридора. – Уверена, что нам туда?

– Да. Если дом чинит нам препятствия, значит, мы приближаемся к узлу. – Руби достает из рюкзака аптечку. Иронично, что ей она пригодилась первее, чем Камилле. Кстати, о ней...

– Касс, свяжись со второй группой. – Она вытаскивает антисептик и обрабатывает бедро, шипя от боли.

– Понял. – Касс достает рацию и пробует связаться. – Кэм, Эш? Прием.

Оборвав бинт зубами, Руби обматывает его вокруг ноги и фиксирует.

– Не отвечают. Повод беспокоиться?

– Повод двигаться дальше. – Она выпрямляется, чувствуя головокружение. – Вероятно, временной разрыв еще и внутри аномалии. Так бывает. Неравномерные провалы. Подождем.

– А если не ответят? – не унимается Касс.

Руби забирает из его руки фонарик.

– Давай будем решать проблемы по мере их поступления.

Они продолжают движение, хотя шаги уже не такие уверенные.

– Умеешь взламывать замки? – Руби дергает за ручку.

Касс, не сказав ни слова, с силой толкает дверь плечом и выламывает ее.

– Позер. – Она заходит в просторную ванную, и дыхание перехватывает.

На кафеле, в самом углу, сидит девушка. Судя по одежде – прислуга. В ее руке зажаты окровавленные ножницы, будто она защищалась или... Нападала. Она спит, но ее веки беспокойно дергаются.

Касс приседает возле нее и проверяет пульс.

– Жива. Просто спит. – Он приглядывается, склонив голову, и отодвигает воротник ее блузки. – Похоже, ее душили. Остались ссадины и...

Девушка распахивает остекленевшие глаза. Прежде чем Касс успевает отпрянуть, она бросается на него и хватает, приставив окровавленные ножницы к его горлу. Ее губы двигаются, но слов не разобрать. Из уголка рта стекает слюна.

– По... м-мо... ги... те...

– Что за... – Касс тянется к ботинку.

В следующую секунду ее тело сотрясает сильнейший спазм. Глаза закатываются, изо рта идет пена. Девушка бьется в конвульсиях.

Руби оттягивает Касса и снимает с крючка полотенце.

– Надо положить ее на бок.

Действуя слаженно, они переворачивают девушку. Ее мышцы напряжены, как стальные тросы, а руки хаотично молотят воздух. Руби быстро сворачивает полотенце в тугой валик и подсовывает ей под голову, смягчая удары затылком о пол.

Вскоре конвульсии стихают. Касс отходит, а Руби прикладывает два пальца к ее сонной артерии, прямо поверх багровых синяков. Выжидает. Еще и еще. Затем очень медленно убирает руку и, ничего не говоря, пятится, пока не касается холодной стены. И тут силы разом покидают ее, будто питание отключили от розетки. Руби сползает по стене рядом с Кассом и обхватывает колени руками.

Оба молчат. Касс косится на нее, явно не решаясь задать вопрос, ответ на который уже висит в воздухе, заполняя собой пространство. Наконец голос Руби прорезает тишину:

– Пульса нет, – она констатирует смерть с безразличием настолько хрупким, что его разбивает даже пристальный взгляд Касса. Он склоняет голову набок, внимательно изучая ее лицо.

– Ты в порядке? Руби, ты вся побелела.

– Знаешь, – она неловко улыбается, сдерживая подступающую тошноту, – а ты ведь должен приносить удачу.

Касс отводит взгляд, сцепляя пальцы в замок.

– Я приношу удачу тем, кто в нее верит.

– Вот оно что... – Руби выдыхает облако пара и прижимается затылком к холодной плитке. – С этим у меня всегда были проблемы.

– С верой?

– С удачей.

Касс подтягивает колени, стараясь не касаться тела мертвой девушки.

– Я видел, как иногда ты достаешь...

– Кулон? – Руби запускает руку в карман и показывает Кассу серебряную цепочку с синим камнем. У него грубые края, графитовые вкрапления и перламутровая крошка, которая переливается на свету. Касс бережно берет его в руки:

– Откуда он?

Руби прикидывает, чего ей будет стоить откровение. Жизнь уже доказала: у всего есть цена – и у лжи, и у правды.

– Ты не обязана рассказывать. Я лишь пытаюсь отвлечься.

Она забирает у него кулон. Стоит коснуться камня, как перед глазами вспыхивает образ матери – тот самый, с редких фотографий, где она неизменно улыбается, притягивая своим светом людей, как мотыльков. Руби не довелось ее узнать, но память о ней живет под ребрами – тихим эхом в каждом ударе сердца.

– Моя мать – обскур, – она говорит это так тихо, что слышно, как Касс задержал дыхание. – Отец нашел меня в заброшенном доме. Он говорил, что мама скрывалась до последнего, пока... Пока не проиграла самой себе.

– Она... – Касс не договаривает.

– Я не знаю, что с ней стало. Погибла или рыщет по Изнанке в обличье монстра. – Руби на секунду прикрывает глаза, пытаясь отогнать эту картину. – С детства мне снятся кошмары, и в одном из них я всегда проваливаюсь. Кричу, зову на помощь, но никто не приходит.

Касс молчит.

– А кулон... – Руби прокручивает камень между пальцами, и он вспыхивает в свете фонарика, будто внутри спрятался крошечный закат. – Похоже на необработанный сапфир. Ты знал, что он и рубин – один и тот же минерал?

Касс сводит брови, и она поясняет:

– Корунд. Оксид алюминия. Разница только в том, какие примеси его окрашивают. – Руби прячет кулон в карман. – Отец забрал его из дома, где нашел меня. Я сжимала его в руке. Странно, да? – Голос становится хрипловатым. – Раньше я думала, что мне повезло. За чертой Лондона аномалии крайне редки и находят их слишком поздно. Рук не хватает.

– А твое спасение, когда ты была ребенком? – Касс пытается поймать ее взгляд. – Думаешь, дело вовсе не в удаче?

– Я так кричала, что меня, видимо, услышали соседи.

– То есть в удачу ты не веришь.

Она хмыкает и, нащупав на запястье резинку, щелкает ей по коже.

– Верю, что надеяться нужно прежде всего на себя.

Касс поднимается на ноги, и на короткий миг его штанина задирается над ботинком. Руби замечает отблеск, и сердце ухает в груди.

– Кажется, теперь я твой четырехлистный клевер. – Касс протягивает ей руку. – Можешь на меня положиться.

Его губы растягиваются в улыбке – той самой, от которой, по убеждению Руби, должны расцветать засохшие цветы и оживать дохлые птицы. Улыбке, сулящей одним счастье, а другим – крупные неприятности.

Она принимает помощь и задерживает взгляд на его темных глазах, веснушках и той дурацкой крохотной родинке на подбородке, что так ее раздражает.

– О чем задумалась? – Касс наклоняется к ней, осторожно выбирая из ее волос запутавшиеся розовые нити аномалии.

Руби смотрит на него в упор и выдает первое, что приходит на ум:

– О трупе у нас в ногах?

Касс с досадой вздыхает и отступает к двери:

– Идешь?

Руби протискивается мимо раковины, едва не поскользнувшись на подмороженной плитке. Касс придерживает ее за локоть, помогая восстановить равновесие.

– Три вопроса, стажер.

– Что?

– Мы только что суммарно задали друг другу три вопроса. Теперь я могу спросить тебя о чем угодно, а ты обязан ответить честно.

Они выходят в коридор.

– Эй, почему ты?

– Очевидно, потому что я первая заметила это.

– Но я ведь не знал о правилах!

Заметив его скептический взгляд, Руби решает пояснить:

– Папа придумал эту игру. Я была скрытным ребенком. Это был единственный способ вытянуть из меня информацию, не прибегая к пытке оливками.

Она разводит руками, как бы говоря: «Представляешь?»

– Что тебе сделали оливки? – смеется Касс, следуя за ней вглубь дома.

– Выросли. – Она поглядывает на него через плечо. – Итак, один вопрос. Один честный ответ. Зачем ты на самом деле устроился к нам?

Шаги за спиной пропадают. Руби оборачивается. Касс смотрит на нее так, будто стрела только что попала в яблочко прямо у него над головой, а он даже не подозревал о мишени.

– Ты не спишь по ночам. – Она начинает загибать пальцы, делая шаг к нему. – Ты уверенно разбираешься в материале, на изучение которого у стажеров уходят месяцы. Ты ведь не думал, что я поверила в твою тягу к знаниям?

– Я же проходил адаптационные курсы, – выдает он явно заготовленную фразу.

– На них не рассказывают, кто такие ловцы снов. Там дают лишь базу. – Руби делает еще один шаг. – Но я знаю, где обучение начинают именно с девиантов.

Касс сжимает в руке сумку. Руби прищуривается:

– При нашей первой встрече ты выругался: «Святой Тауэр». Так говорят либо «Вороны», либо те, кто работает с ними в связке. – Она чеканит по слогам: – Ли-кви-да-то-ры.

– Руби...

– Почему не «Вороны»? Таких, как ты, там встречают охотнее.

– Таких, – Касс облизывает пересохшие губы, – как я?

– Да. – Руби ухмыляется. – Обманщиков, мистер Кэтлинг.

– Руби, я не...

– И еще... – Она вновь делает шаг. Теперь она настолько близко, что могла бы коснуться его. – Я в курсе, что у тебя под правой штаниной спрятано оружие. – Луч от фонарика падает на его ботинок. – Показывай.

Низкий, утробный гул рождается в недрах земли, и стены начинают вибрировать. Дом трясет, как спичечный коробок в руках великана. Ноги не держат Руби, и она припадает к стене, пытаясь сохранить остатки равновесия. С потолка сыплются штукатурка и пыль. По стенам змеятся свежие трещины. Пара толчков, и все прекращается. А потом... в дальней части дома раздается женский крик.

Они срываются с места и бегут по коридорам на шум. Перед ними возникает двухстворчатая дверь. Касс толкает ее плечом, и оба вваливаются в зал. Луч от фонарика выхватывает кушетку. Кушетку, на которой неподвижно лежит Чарльз Белфорд.

Астрид

Обе группы не выходят на связь вот уже двадцать семь минут и одиннадцать секунд. Астрид нервно накручивает на палец синюю прядь, затем принимается терзать провода. Выстукивает рваный ритм ногтями по столу. Сдирает сухую кожу с губ до тех пор, пока не чувствует на языке металлический привкус крови.

Пункт номер семь из стостраничного договора, который она подписала с Министерством, гласит: «Нулевому сотруднику запрещается». Подпункт семь точка три: «Покидать наблюдательный пост и входить в аномальную зону до тех пор, пока Мониторинговый отдел реагирования не предупрежден о пропаже отряда».

Иными словами: прежде чем личный счетчик жизней обнулится, не забудь сообщить начальству, где искать твой труп. Хорошая новость: Астрид уже позвонила в МОР, и оперативная группа наверняка в пути. Плохая новость: до особняка Белфорда им добираться часа полтора. Прыгать по карманам Изнанки они еще не умеют, а жаль...

Аномальная зона, по ее расчетам, выйдет на пиковую мощность уже через тридцать минут. Времени в обрез. Каждая минута, проведенная в ней, наносит физический и ментальный урон. И кто знает, чем все обернется, если не вызволить отряд прямо сейчас. Как именно?

Астрид проанализировала архитектуру дома, получив сигнал с лидаров. Теперь она знает каждый коридор, каждый поворот и каждый тупик этого лабиринта. И если ее софт не подводит, то узел аномалии находится на втором этаже – в самой дальней части особняка.

Она опускает с крыши ретромикрофон и дает команду системе:

– Если в фургон проберутся незваные гости – включай режим самоуничтожения.

На центральном мониторе всплывает окно голосового ассистента. Он анализирует запрос, включив анимацию с кактусом в горшке, и сообщает:

– Простите, мисс Вейл. Вынужден огорчить: функция самоуничтожения не предусмотрена текущей прошивкой.

Астрид перекидывает сумку через плечо и спрыгивает на гравий:

– Мог бы подыграть.

Ассистент с воодушевлением откликается:

– Давайте я включу им радио «Белый шум», мисс Вейл. Уверен, на этой частоте любые гости почувствуют себя крайне неуютно.

– Да-да, отличная идея, – ехидничает Астрид. – Но лучше напугай их эфиром Би-би-си с новостями из мира политики. И выкрути громкость на максимум.

Она захлопывает фургон и направляется к дому. Пруд в темноте блестит, как пятно разлитого мазута. Луч от фонарика задерживается на каменных статуях и возвращается на дорогу, застеленную розовым покрывалом.

Еще недавно Астрид думала, что одиночество – не выбор и не поза, а способ выживания. Жить проще, когда в твоем файрволе нет открытых портов для других людей. Но за время, проведенное в команде, многое поменялось – тихо, почти незаметно, как фоновое жужжание кулеров в стационарном компьютере. Ты их почти не слышишь, но именно они не дают процессору перегреться и превращают хаос в рабочий порядок. И когда страх потери маячит на горизонте, Астрид понимает, что не готова вновь остаться одна.

Раньше Астрид считала Бюро удобной безопасной зоной – временной базой, где можно подзарядить девайсы и переждать бурю перед следующим уровнем. Но теперь она понимает: это и есть дом.

А еще это люди, которые принимают ее целиком. Люди, которых целиком принимает она. Ведь уйти – это не всегда про свободу. Иногда это всего лишь болезненный откат к привычной пустоте. И пускай ей по-прежнему непривычно ощущать себя частью команды, Астрид знает, что именно здесь она и должна сейчас быть.

Чем ближе к особняку, тем сильнее туман клубится вокруг ее ног. Под подошвой, на ступеньках, шуршат опавшие листья. Дверь приоткрыта, а на пороге лицом вниз лежит труп дворецкого. Астрид переступает через него, попадает в холл и проверяет выключатели – ничего.

Пахнет как в серверной, где система охлаждения сдохла лет десять назад. Скривившись от своих бурных фантазий, она кладет руку на поручень лестницы и прислушивается.

Из правого крыла доносится топот, но вскоре пропадает.

– Ребят? – пищит ее голос.

Астрид идет на шум и чувствует себя настолько же глупо, как персонаж из ужастика, который пробирается в жуткий подвал, чтобы проверить, почему погас свет. Спойлер: обычно этот персонаж не доживает до финальных титров.

С этими мыслями она минует столовую и заходит в гостиную. По углам сплетена паутина аномалии. Когда на нее попадает свет, нити переливаются и подрагивают. Свет от фонарика выхватывает камин, а над ним – раму.

На первый взгляд – обычное полотно, но Астрид узнает в нем знакомые детали «Портрета невесты», пропавшего из галереи. Только теперь, точно баг, вместо девушки по крепости бродит другой человек.

Астрид подходит ближе. Сердце гулко бьется в груди. Перед ней – Артур Девлин. Он озирается через плечо во тьму, будто увидел нечто ужасное, а по его шее стекает кровь. Лицо у него мертвенно-бледное.

Если накрыть картину сейчас, это не спасет Артура – это его погубит, а так у него есть пусть и крохотный, но шанс. Ей всего лишь нужно выйти из комнаты, увеличив дистанцию. Чем дальше призрак от артефакта, тем он слабее. А с призрачным «бугага» Астрид уж справится...

Стараясь не отводить глаз от холста, она медленно пятится к выходу. Засовывает свободную руку в карман, нащупывает ингалятор и делает судорожный вдох. Лекарство немного проясняет сознание.

– Прости, приятель, – шепчет она в пустоту и шаркает ногой. – Меня ждет команда. Но ты не переживай, скоро прибудут ликвидаторы, и тебя вызволят. Потом отправят под суд, но какой план не без изъяна, правда?

Астрид перестает дышать. Она чувствует, как на затылке поднимаются волоски. В отражении до блеска натертой вазы, стоящей на комоде, мелькает силуэт. И за спиной, точно тень, появляется призрачная девушка. На ее губах играет довольная улыбка. Секунда – и она кладет ладони Астрид на плечи сзади и наклоняется, обдавая холодом:

– Уйдешь, и я убью его.

– Ох, как же мне плевать, – предательски дрожит Астрид.

Призрак усмехается:

– Тебе ведь не привыкать сбегать, верно?

– Хорошая попытка пролезть в голову, но у меня уже есть личный мозгоправ.

На соседней стене с грохотом распахивается окно. С книжных полок начинают сыпаться тома, но, вместо того чтобы упасть, они зависают в воздухе, как в густом желе. Мимо нее пролетает газета, в которой она узнает последний выпуск «Аномалиста».

«Левитация отдельных предметов, – на автомате прочитывает она, – равняется двум баллам по ШИАД. Чем выше уровень аномалии, тем сильнее и опаснее призрак». Это означает, что ситуация стремительно ухудшается.

И словно в подтверждение пространство пульсирует. Вибрация пробегает по полу, и предметы, как по команде, подскакивают – пустая чашка, ваза с засохшими цветами, пепельница. Они дребезжат, падают, и вдруг тишина лопается от оглушительного крика призрака.

В гарнитуре раздается нестерпимый писк, и Астрид сбрасывает ее на пол, зажав уши ладонями. Виски сдавливает боль. Зеркала на стенах колеблются, стекло покрывается трещинами, и осколки летят по комнате, рассекая воздух. Она успевает прикрыть голову руками, падает на колени. Мир выворачивается наизнанку, и Астрид понимает, что совершила ошибку: она отвела от картины взгляд.

Все звуки сперва пропадают, будто из аудиокарты выдернули штекер, а потом возвращаются. В воздухе появляется запах соли, серы и миндаля. В ушах звенит ночь, провоцируя приступ тошноты. Совсем близко слышно, как волны бьются о скалы, и это безумство вынуждает Астрид раскрыть глаза.

Она включает запасной фонарик. Луч выхватывает из тьмы стену, заросшую мхом с переплетениями стеблей. На них распустились гроздья синих бутонов, а пол усыпан облетевшими лепестками. От холода сводит скулы.

– Эй? – отражается многослойным эхом голос Астрид. – Эй? Эй? Эй?

Она поднимается с колен. Сзади мельтешит тень, и не успевает Астрид уклониться, как чужая ладонь ложится на ее рот, а сильные руки тянут в сторону. Пахнет кровью. Астрид пытается сопротивляться, но шепот у самого уха заставляет передумать:

– Ш-ш-ш! Иначе она найдет нас.

Астрид узнает его.

Это Артур, чтоб его, Девлин!

– Пока бутоны открыты – нам ничего не угрожает. – Он чуть ослабляет хватку. – Если захлопнутся, значит, призрак поблизости и надо бежать. На одном месте лучше не задерживаться. И шуметь – плохая затея.

Артур отпускает ее, и она отскакивает к противоположной стене коридора. Между ними нет и фута дистанции, но сейчас это кажется комфортной пропастью. Выглядит Артур так, будто пробежал марафон, а потом извалялся в грязи, как непослушный пес: одежда вся в пыли и паутине, на бедре – там, где раньше был нож, – пусто, а портупея из ремней расстегнута на груди. На шее запеклась кровь. Много крови.

Он поднимает воротник водолазки, пряча укус. «Что, мистер Похититель, – думает Астрид, – не нравится, когда замечают ваш просчет?»

Артур проводит языком по внутренней стороне нижней губы.

– Я выяснил все эти правила на собственной шкуре.

Астрид приглушает фонарик, чтобы не привлекать внимание.

– Как ты попал в ловушку?

Он отвечает с заминкой, потирая запястье:

– Я не ожидал, что в спальне появится другая девушка. С лентами. Обычно я не прочь поиграть в связывания, но только на своих условиях.

Астрид закатывает глаза, игнорируя его шуточки:

– Пленница?

– Да.

– А ты везунчик. Призраки редко работают сообща.

В «Красной розе» ей мало доводилось общаться с противоположным полом, но к девятнадцати годам она поняла про них простую, но важную вещь: если человек с XY-хромосомами несет чушь, включив «бредогенератор», то здесь три варианта – или он нервничает и пытается хорохориться, или тур по барам был плохой затеей, или... пора лезть за перцовым баллончиком.

Он улыбается.

Или это предвестник инсульта?

Святая пепперони, лишь бы он не умел читать мысли!

– А ты? Как оказалась здесь?

– Аномалия набрала силу – и призрак едва не зарезал меня осколками от разбитого окна.

Артур делает к ней шаг, но отступать некуда.

– Вижу. – Он проводит пальцем по ее щеке, и Астрид чувствует жжение. – У тебя здесь царапина. Лучше вытереть, она чувствует свежую кровь.

Он отходит обратно в тень, и выражение «провалиться сквозь землю» не кажется ей таким уж безумным. Астрид хлопает по карманам сумки и достает оттуда спрей. Пшикает себе на щеку, прикрыв глаза, и протягивает Артуру:

– Это обеззараживающий клей. Обработай укус. – Он с подозрением забирает маленький баллончик. В его ладони он кажется совсем крохотным. Астрид уточняет: – Как давно ты здесь?

– Пару часов. Не уверен.

Она спрашивает первое, что приходит на ум:

– Почему ты помог мне?

– Тебе? – Артур кривится. – Я помогаю себе. Из любой картины есть выход, а ты умная и... – Он не договаривает, прислушиваясь к тишине: – Надо уходить.

– Но я ничего не слы...

В глубине раздается мелодичный напев, от которого волосы встают дыбом. Артур хватает Астрид за запястье и тащит за собой вглубь коридора. Она не сопротивляется, но любопытство сильнее:

– Как ты понял? Роз поблизости не было.

– Я... – Артур запинается, его пальцы на ее руке смыкаются чуть сильнее. – Я ощущаю ее кожей. И тебе не кажется, что сейчас не самое подходящее время для болтовни?

Астрид пропускает его замечание мимо ушей, замедляя шаг:

– У тебя реактивная чувствительность?

– А у тебя рот закрывается? – Артур, не дождавшись ответа, снова дергает ее вперед. Астрид возмущенно фыркает, но не спорит.

Такая способность – настоящий чит-код, редчайший билд девианта. Иметь встроенный радар, который чувствует аномальный фон, – это мечта. Если бы Астрид могла выбирать себе суперсилу, она бы отдала за такой апгрейд многое. И даже последний кусочек пиццы с пепперони.

Коридоры сливаются. Каждый новый поворот напоминает предыдущий, и голова идет кругом. Мышцы горят. Дышать становится все сложнее, словно на шею повесили камень. Это не крепость. Это лабиринт. И куда бы они ни свернули, их раз за разом возвращает в исходную точку с полотна – к окну и розам на стене.

Астрид закатывает рукав толстовки – стрелки на часах замерли на одном месте. Они не останавливаются. Сердце бьется в висках. Мышцы ног горят. Дыхание сбивается, но Астрид оттесняет мысли об ингаляторе в сторону – прочь со своего пути.

У любого явления есть закономерность – это ее мантра с тех пор, как она пришла в Бюро. «Думай же, Астрид, – повторяет она. – Сколько можно ходить кругами! Погодите-ка... Кругами?»

– Есть предположение. – Астрид резко тормозит, пытаясь отдышаться. – Картина – это замкнутая петля. Каждый раз, когда мы делаем полный цикл движения, система сворачивается внутрь самой себя.

Артур моргает, глядя на нее так, будто она перешла на эльфийский. Астрид приходится объяснять на пальцах:

– Представь длинную бумажную полоску. Если ты ее перекрутишь и склеишь концы, получится петля, у которой нет ни «внутри», ни «снаружи». По ней можно идти бесконечно.

Она взмахивает руками.

– Повороты – иллюзия выбора. Это не коридоры, а поверхность Мебиуса: у нее нет начала и конца, есть один непрерывный путь, который возвращает нас к исходной точке. Поэтому мы постоянно оказываемся у окна.

– Допустим. – Артур потирает виски. – Как нам выбраться?

Астрид осознает, что выход из петли не в движении по ней, а в нарушении ее симметрии – нужно пройти через ось, где пространство само себя переворачивает. Разрыв даст возможность выхода – или у них ничего не получится, и их иссушенные тела останутся здесь навсегда.

Она вцепляется ему в плечи, позабыв о приличиях:

– Ты чувствовал себя особенно странно, пока мы тут?

– Например... – Артур едва сдерживает смех. – Сейчас?

– Я серьезно! Ощущал излом пространства?

Он отводит взгляд.

– Как узел аномалии?

– Да-да, – Астрид активно кивает, потряхивая его.

– Кажется, я знаю, где это, но... придется побегать.

Астрид чувствует, как ее горло сдавливает, и залезает в карманы жилетки, но там лишь фантики от конфет и жвачки.

– У нас проблема.

– Давай, добей меня.

Она хватается за шею:

– Я задыхаюсь.

– Прости, что?

– У меня же астма. – Астрид старается не поддаваться панике. – Мой ингалятор остался в реальном мире. Выпал из рук у картины.

И в этот момент пространство содрогается от крика призрака. Стены трясутся или трясется она – не разобрать. Артур ловит ее испуганный взгляд:

– Вздумаешь потерять сознание – мне придется делать тебе искусственное дыхание. – Он скалится, хотя в глазах мелькает тень беспокойства.

Астрид мутит при одной только мысли о его губах.

– Отвратительно. И абсолютно бесполезно.

– Именно. – Он нахально улыбается. – Поэтому сделай одолжение. Не умирай.

Астрид не привыкла работать в команде. Даже попав в Бюро, она продолжает учиться. Учиться полагаться не только на себя, но и на других. В этом они с Руби схожи. Доверять оказывается куда сложнее, чем разобраться с огнетушителем, когда загорелась духовка. Но, кажется, сейчас у Астрид попросту не остается выбора. Она срывается с места, и Артур бросается следом.

Круги превращаются в марафон. Это место – совершенно точно и не подлежит возражению! – испытывает ее на прочность. Когда сил совсем не остается, Артур неожиданно тормозит, поднимая пыль, и Астрид проскакивает по инерции дальше.

– Здесь. – Он касается камня так, будто нащупал скрытую кнопку в текстурах.

– Ты уверен? – хрипит Астрид.

– Да.

Астрид выкручивает фонарик на максимум и замечает, что розовый свет искажается. Вот она – точка инверсии. Астрид делает уверенный шаг сквозь стену. Реальность ломается по линии симметрии, и перед ними разворачивается коридор. Пространство расправляется, как если бы кто-то развернул ленту Мебиуса обратно в плоскую ленту.

– Артур?

Она протягивает руку сквозь камень, нащупывает ремень на его водолазке и тянет на себя. Он упирается, но проходит насквозь и осматривает себя. Затем трогает брюки, будто мог оставить стратегически важную часть себя там.

– Что? – замечает он ее насмешливый взгляд. – Я ненавижу фокусы с детства.

Астрид возмутительно цокает.

– Это математика.

Они быстро движутся по узкому переходу. Каждый вдох дается с усилием. Голова кружится, но впереди маячит заветный свет – открытая настежь дверь. Добравшись, они влетают в нее и оказываются под открытым грозовым небом. Артур с лязгом задвигает засов и оседает на камни, а Астрид судорожно ловит ртом воздух, прижимаясь к стене. Рядом шумят волны, а воздух пропитан солью и водорослями.

– Похоже, мы на самой вершине башни, – говорит Артур, и дверь содрогается.

– Как думаешь, – Астрид пятится, – сколько она выдержит?

Артур забирается на каменный выступ и смотрит вниз. Ветер треплет его рыжие волосы, и в ночи они кажутся почти угольными, будто погасшее пламя. Он стоит у самого края. Небо затянуто плотными, как чернила, тучами, а брызги от волн серебрятся в свете луны. На его губах появляется одна из тех улыбок, которая не сулит ничего хорошего.

Призрак с еще большим остервенением молотит в дверь. Если бы Астрид не была так занята попытками не упасть в обморок от нехватки кислорода, она бы непременно оценила его упорство.

Артур поворачивается, протягивает ей ладонь – легкое движение, в котором нет ни тени страха:

– Потанцуем?

Еще один удар – и петли срываются. В проеме появляется Невеста. Вода капает с платья на пол. Кожа бледная, а под ногтями – черная грязь. Фонарик подсвечивает ее лицо – почти детское. По щеке призрака скатывается слеза, но в следующую секунду губы кривятся в зверином оскале.

Артур хватает Астрид за шиворот и подтягивает, как куклу, наверх. Она покачивается, цепляясь за его плечо. В темноте трудно разобрать, сколько отсюда до уровня моря. Смертельно много – хорошее описание.

– Высоко, – кричит ей Артур, словно читая ее мысли. – Надо прыгать.

– Ты спятил! Я не... – Астрид орет, потеряв под ногами опору, и стремительно летит к бушующему морю. Зажмурившись, она чувствует, как ударяется о твердую поверхность, отбив лопатки и копчик.

На глазах проступают жгучие слезы. Пальцы судорожно скребут по ворсу ковра, цепляясь за реальность в поисках ингалятора. Нащупывают знакомый пластик. Сжимают его, едва не выронив. Руки не слушаются, но инстинкт самосохранения заставляет ее прижать мундштук к губам и сделать спасительный вдох.

Ей кажется, что вечность проходит в ожидании, пока спазм в бронхах решает разжаться. Она заставляет себя выдыхать – медленно, через силу, борясь с желанием начать глотать воздух ртом, что сделает только хуже.

Постепенно сердце сбавляет ритм, но тело продолжает бить мелкая дрожь. Астрид находит в себе силы поднять голову. Артур исчез. В гостиной подозрительно нет ни звука. Опираясь на край дивана, она медленно подтягивается. Колени подгибаются, перед глазами плывут розовые круги, но она заставляет себя встать.

– Поблагодаришь потом. – Артур прижимается к ней со спины, подставив к ее горлу нож. – А теперь без лишних движений.

– Серьезно? – Астрид не планирует сдвинуться даже на дюйм. – Я спасла тебя из картины.

Нож давит на кожу чуть сильнее, напоминая, кто здесь главный босс.

– Это как посмотреть. Ты бы не нашла выход, если бы не я.

В тишине дома их дыхание сливается в единый ритм, и Астрид быстро сдается. Но только потому, что потратила слишком много времени, которого у нее давно нет. Команде нужна помощь.

– Отпусти меня, – шипит она сквозь сжатые зубы.

И Артур отталкивает ее.

– Отойди к дальней стене.

Она так и делает, скучающе подняв руки вверх. Сейчас – лучший момент, чтобы сожалеть о всяком: о том, что людям, носящим маски, лучше не доверять, и о том, что если тебе дарят абонемент в клуб дзюдо, то стоит соглашаться.

Артур накрывает картину с невестой черной вуалью, экранируя ее, и вылезает с ней в окно. В гостиную врываются холодный ветер и шум дождя.

– Я занесла тебя в черный список, Артур Девлин. Так и знай.

– Меня зовут Арчи. – Он оставляет нож на подоконнике, свесив ногу наружу. – Арчибальд Хейз.

Астрид на секунду теряется, но раздражение быстро берет вверх:

– Думаешь, я не сдам твое настоящее имя Штабу?

Арчи усмехается.

– Надеюсь, что сдашь. Скоро им придется слышать его чаще. Не вся слава отцу.

Он перекидывает вторую ногу, готовясь прыгать.

Астрид взмахивает рукой:

– Постой! – Арчи оборачивается. – Белфорд девиант? Ты ведь понял, как он похитил картины, верно?

На лице Арчи отражается сомнение. За окном накрапывает дождь, переходя в ливень.

– Он почти как твоя лента Мебиуса, поэтому тебе лучше поторопиться. – Он салютует ей двумя пальцами от виска. – Еще увидимся, дурная.

– Я не... понимаю, о чем ты.

Астрид не успевает придумать ничего более дерзкого, чем показать ему средний палец, но Арчибальд, чтоб его, Хейз уже исчез в ночи. Она подбегает к окну, выглядывает вниз. Ни картины. Ни похитителя. Только дробь дождя и одна серебряная ложка поблескивает на подоконнике...

Камилла

Связь с командой оборвана. После еще одного поворота еще одного коридора единственная – пускай и сомнительная – мысль, которая приходит Камилле на ум, тут же слетает с ее губ:

– Я хочу уволиться, Эшкрофт.

Она толкает дверь, проходит сквозь спальню, декорации которой один в один повторяют предыдущую, и из нее попадает на открытую террасу. Камилла подходит к балюстраде, увитой колючим плющом, и глубоко выдыхает:

– Давай постоим тут немного. Мы все равно застряли в петле.

Ее страшно раздражает, как Эш снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и расправляет широкие плечи. Раздражает, как он с присущим ему изяществом поправляет перчатки. Раздражает, насколько сложно ей отвести взгляд, когда он заправляет волосы назад. Как плавно разминает шею.

– Надень. – Он накидывает на нее пиджак и облокачивается рядом, но больше ничего не говорит. Не торопит. И когда вдалеке вспыхивает молния, Камилла настолько обессилена, что даже не вздрагивает.

Чем дольше она служит в Бюро, тем яснее ощущает себя винтиком – таким, который выйдет из строя, и его с легкостью заменят новой деталью. Ей кажется, что на каждом из них невидимыми чернилами выбит срок годности. По ночам она все чаще слышит, как тикают часы, отсчитывая года, дни, часы и минуты. Система уверяет, что заботится о девиантах, но правда в том, что система заботится лишь о себе самой.

– О’Брайер, – Эш нарушает молчание, и ее внутренний голос стихает. – Что тебя так гложет?

«Гложет? – мысль вспыхивает как спичка. – Как насчет... всего?»

Сколько Камилла себя помнит, она всегда росла с убеждением, что особенная. Папина дочка. Обладательница сокровища, недоступного большинству, – дара. В детстве это слово звучало для нее почти сакрально. Но с годами, особенно после того, как Министерство списало отца, все изменилось. «Дар» стал звучать иначе. Сухо и бездушно, точно штамп в ее трудовом договоре.

Камилла выбрала Министерство не сердцем, а страхом. Актерская карьера казалась хрупкой, как тонкое стекло, и она ухватилась за то, что выглядело надежным. И теперь, стоя на холодной террасе, она ясно видит: на самом деле она боялась провалиться в ту же бездну, что поглотила ее семью после утраты.

И каждый раз, вспоминая отца, она чувствует, как внутри поднимаются сомнения. Если бы он был рядом... поддержал бы ее? Или посмотрел бы так же потерянно, как в последние месяцы, когда служба выжимала его до капли?

И от этих метаний снова становится не по себе.

«Действительно ли я здесь, потому что хочу? – крутится у нее в голове. – Или я просто не умею ничего другого?»

Камилла понимает: она не уверена, что управляет хоть чем-то. Ее жизнь движется по инерции – потому что так положено, потому что ее убедили, потому что другого пути будто бы нет. Бесконечный отыгрыш ролей. Роль старшей сестры. Роль терпеливой дочери. Роль верного сотрудника. Но какова ее роль для себя самой?

Все это и есть ответ на вопрос Эша. То, что ее гложет. Все и сразу.

Она разворачивается спиной к парку и обхватывает себя руками:

– Иногда я чувствую себя предательницей.

Мысль выражена и остается между ними, как искра в темноте. Камилла уже жалеет о сказанном, но Эш спрашивает:

– Из-за отца?

Она с промедлением кивает.

– Он так много работал, что даже не заметил, как подошел к краю. И вот, взгляни на меня. – Камилла разводит руками, и пряди падают ей на лицо. – Я застряла в очередной аномалии, рискуя всем, и ради чего? Чтобы однажды оказаться в изоляторе? Мы не герои, но почему постоянно геройствуем? Мир не скажет нам спасибо. Мир даже не знает о нашей жертве! Я...

Камилла поджимает губы.

– Я задыхаюсь здесь. Нас используют, а потом, – она кивает в сторону темного коридора, – потом нас спишут и заменят новыми деталями. И никто, слышишь, никто даже не вспомнит, что мы когда-то пытались быть кем-то большим, чем просто винтики в этой проклятой машине!

Она пытается отдышаться, осознав, что выпалила все без фильтра. Сбросила приросшую к коже маску, которую она годами носила не снимая. Эта честность пугает ее больше, чем любой монстр в Изнанке.

Эш немного ждет, а после произносит:

– Рамы для картин придумали, чтобы сохранить их красоту. Они защищают их от износа и одновременно определяют границы искусства.

– Ты с этим согласен? Что без рамы существовать невозможно?

– Так считают многие. – Он лениво пожимает плечами.

Камилла смотрит на него исподлобья:

– Это не ответ.

Эш подходит ближе, заправляет ей за ухо выбившуюся прядь. Камилла не отстраняется.

– Уход от ответа – это тоже ответ. – На его щеке появляется ямочка. – Но раз ты настаиваешь, то думаю, что, если поместить красивую картину в раму, и та может обернуться ей клеткой, однако... – Эш касается медальона, который так привычно висит на ее шее. – Порой это единственный способ существовать.

– Прости. – Камилла опускает взгляд. – Я знаю, что ты не выбирал.

– Все в порядке. Если бы не система, то мы бы никогда не встретились. – Эш смотрит на нее внимательнее, чем ей бы хотелось. – Но я рад, что я сейчас здесь.

– Я тоже этому рада, – она говорит это настолько тихо, словно делится секретом, предназначенным только для них двоих.

Эш плавно опускает взгляд ей на губы, и Камилла перестает дышать.

– И все-таки... – Он сглатывает. – Насчет того, что произошло в Гровроузе...

– А что там произошло?

В ее сознании щелкает тумблер, годами отработанный по одной и той же схеме: если догоняют – беги. Не позволяй себя поймать. Любовь приносит боль и разочарование, а близкие уходят. А если нет, то от них остается лишь оболочка, которая не способна на ответные чувства, – тень, а не человек.

– Кэм. – Эш тянется к ее руке. – Один честный ответ. Помнишь?

Камилла ощетинивается:

– Я посмотрела на тебя чуть дольше обычного, и ты решил, что это сигнал? Призыв к действию? – На лице Эша залегают тени, но она уже не может остановиться: – Один поцелуй – и ты потерял голову.

– Боги, О’Брайер, не обязательно быть такой... колючей. – Эш отступает, разочарованно качая головой. – Я лишь хотел...

– Чего, Эшкрофт? – Она отворачивается от него, прячась в полях, горах и озерах, которые едва различимы в ночи: – Ты призрак, а я – девиант. Ты уедешь в хранилище раньше, чем мне стукнет тридцать. Не понимаю, на какой ответ ты рассчитывал.

«Не понимаю, на что рассчитывала я», – тут же обрывает она саму себя, но уже не вслух.

Последние слова вылетают особенно ядовито – в надежде, что оттолкнут его. Оттолкнут настолько далеко и сильно, что ей не придется встречаться с собственными страхами. Не придется снова испытывать боль от потери, как было с отцом, матерью...

Она вздрагивает, чувствуя холодное прикосновение к шее. Эш нежно проводит по ее затылку кончиками пальцев, и по коже мгновенно разбегаются мурашки – колкие, как иней на вереске.

– Я знаю, зачем ты это делаешь, – его голос звучит опасно близко. – И я бы солгал, если бы сказал, что мне от этого менее больно.

– Эш. – Она вцепляется в каменные перила, закрыв глаза. Позволяет себе насладиться ощущением, которое пробуждает внутри то, что она так отчаянно и старательно пытается спрятать.

Возможно, у нее попросту не осталось сил сопротивляться.

Возможно, это начало, а возможно, так выглядит их конец.

И в этот момент все прекращается. Камилла растерянно оборачивается, и Эш отходит, спрятав руки в карманы брюк.

– Не стоило этого делать. Прости.

Он устало прикрывает веки, будто ему тяжело даже смотреть на нее. В его длинных ресницах играет лунный свет, отливая серебряными бликами, а губы плотно сжаты.

Камилла делает к нему шаг:

– Клод, я...

Дом содрогается. Разбитое стекло глухо звенит, и по полу террасы проходит тонкая, как порез, трещина. Камилла хватается за стену и направляет фонарик в темный дверной проем. В комнате скользит тень.

– Эш?

Она ищет его глазами, но на террасе пусто. Миг – и он снова появляется перед ней, словно и не пропадал вовсе.

– Кэм?

– Знаю. Аномалия разрушает дом. – Камилла задирает рукав и сверяет обе пары часов, затем фиксирует показания хрономаяка. – Похоже, время вновь сдвинулось, но разрыв все еще увеличивается.

Нащупав тангенту на воротнике, она еще раз пробует выйти на связь:

– Астрид? Прием.

В ответ гарнитура взрывается треском помех, и Камилла в отчаянии выдергивает наушник.

– Что с архитектурой? – Эш подходит ближе. – Комнаты все еще перемещаются?

На пол террасы падают первые капли дождя. Камилла достает лидар, но экран пару раз мигает и гаснет. Заряд сел, а это означает, что они петляют здесь уже больше двух часов. Эш поглаживает Камиллу по спине, и ее плечи оседают, выдавая усталость сильнее слов.

– Нужно продолжать двигаться. – Она продевает руки в его пиджак, пытаясь согреться.

Эш кивает, выкрутив фонарик на максимальную яркость. Подбирает с пола сумку, и они возвращаются в дом. Луч от фонарика выхватывает на ковре осколки разбитой вазы и бирюзовые следы босых ног.

Камилла и Эш переглядываются. Им не нужно произносить это вслух. Как бы дом ни играл с ними, путая комнаты и двери, призраки всегда перемещаются по реальному плану, следуя скрипту. И если они пойдут по отпечаткам ног, то смогут вырваться из петли...

– Ты думаешь о том же, о чем и я, О’Брайер?

Ее губы складываются в насмешливую улыбку:

– Вряд ли. Я не собираюсь выносить отсюда сувениры.

Эш оскорбленно смахивает невидимую пылинку с белоснежной рубашки.

– Ты звучишь как граммофон, переживший троих хозяев и один пожар, – отдаляется он в темноту коридора.

– Прости, что?

Камилла нагоняет его, и Эш с серьезным видом говорит ей:

– Такая же упрямая.

Она вздергивает подбородок и проходит мимо, задев его бедром. За спиной раздается его глубокий смех, который эхом рикошетит от стен, отзываясь волной дрожи по телу.

Завернув за угол, они уже в бесчисленный раз проходят мимо ванной, где размеренно, как метроном, капает вода из крана: «Кап... кап... кап». А в соседней комнате то включается, то умирает в белом шуме телевизор.

Ручка одной из дверей внезапно дергается. Пульс подскакивает.

– Проверим? Или сделаем вид, что ничего не видели?

Эш толкает дверь ногой и заходит первым.

– Пусто, – говорит он. – Никого.

Камилла осторожно шагает следом.

Комната похожа на девичью спальню: туалетный столик с зеркалом, по его краю – ленты, невидимки, блестящие заколки; на столешнице забытая щетка с запутавшимся светлым волоском и фен, как будто хозяйка отлучилась в душ и скоро вернется. На кровати лежит белое платье. Не свадебное – простое, легкое. Такое надевают в жаркий день, чтобы прогуляться в парке или пригласить гостей на чай у пруда.

Камилла наступает на что-то твердое и светит фонариком в пол. На ковре лежит открытый дневник. Она поднимает его и бегло пролистывает, выронив засохший цветок, который, видимо, служил закладкой. Сперва кажется, что это личный дневник со взлетами и падениями, но при внимательном изучении витиеватого почерка оказывается кулинарной книгой.

Похоже, хозяйка комнаты любила готовить. Удивительно для дома с прислугой.

Камилла отряхивает книгу от пыли и аккуратно кладет у платья на кровать. И когда они уже собираются уходить, платяной шкаф в углу начинает дрожать. Сначала едва заметно, как от сквозняка, потом сильнее, словно вся одежда на вешалках решила устроить бунт.

Камилла пятится к стене, вжимаясь в обои, и шкаф затихает. Эш осторожно подходит к нему и приоткрывает со скрипом створку. Из ниши, как громоздкий чемодан, вываливается тело – посиневший мужчина со следами удушения. Камилла вскидывает руку к губам, сдерживая тошноту. Гнилостный запах мгновенно вытесняет аромат цветочных духов.

Эш присаживается на корточки и переворачивает ладонь покойника к свету.

– На коже отпечатки краски.

– Художник? – голос Камиллы дрожит.

– Похоже на то. – Эш поднимается, стряхивая пыль с брюк. Затем проводит ладонью по лицу, пытаясь сбросить напряжение, и внезапно нервно смеется: – Фраза «скелеты в шкафу» никогда еще не звучала настолько буквально.

Камилла видит, как он сжимает руки в кулаки, будто пытается вернуть себе привычное самообладание, но маска дает глубокую трещину. Он бледнеет, всматриваясь в нутро шкафа, как в пропасть.

– Эй, – Камилла делает шаг к нему, игнорируя запах смерти. – Что случилось? Ты в порядке?

Эш вздрагивает и переводит на нее затуманенный взгляд.

– Прости... Нахлынули дурные воспоминания.

Камилла осторожно кладет ладонь ему на плечо.

– Все в порядке. Можешь мне рассказать.

– Мой отец... – Эш сглатывает, поправляя перчатки. – Мой отец полагал, что закрытое пространство – лучший инструмент для воспитания джентльмена. Считал это достойной мерой наказания для мальчика, который любит воздушные замки, как и... его мать.

– Ох, Клод... – выдыхает Камилла. Ей хочется обнять его, но она лишь поглаживает его по лопаткам.

– Клянусь, я вовсе не планировал вызывать жалость. – Он вскидывает голову, в его глазах вспыхивает прежний гордый блеск, перемешанный с затаенной обидой. – Эти чувства... их сложно держать в узде.

– Я понимаю. – Камилла берет его за руку и утягивает за собой. – Пойдем отсюда, пока этот шкаф не решил, что еще не наелся.

Они выходят, и дверь мягко захлопывается за их спинами, будто дом выдохнул с облегчением. Следы ног приводят их в библиотеку. Она настолько огромная, что напоминает форт, выстроенный из букв.

Стены до потолка заставлены книгами. В воздухе висит запах старой бумаги и пыли. Тяжелые портьеры цвета запекшейся крови закрывают высокие окна, а сквозь полосу между ними проглядывает лунный свет.

– У меня аллергия на пыль, – внезапно выдает Эш, очищая рубашку от розовой паутины.

– Нет у тебя никакой аллергии!

Он хватается за сердце:

– А могла бы быть.

Луч фонарика скользит по полу. Синие отпечатки тянутся прямо к окну.

– Подожди. – Камилла останавливается. Сердце частит, сбиваясь с ритма.

Из-под тяжелой занавески видны ступни – грязные, словно призрак бежал по саду во время грозы. Эш хватает первое попавшееся под руку: тяжелый чугунный совок для камина.

– Не зли ее. – Камилла настороженно оглядывается.

– До приезда ликвидаторов, – Эш только крепче сжимает металлическую ручку совка, – я планирую защищаться всеми подручными средствами, О’Брайер.

Камилла молчаливо принимает его слова и подсвечивает стену, свободную от шкафов. На ней развешаны полотна в резных рамах. На одном из них изображен Белфорд. Он стоит с девушкой на крыльце дома, сдержанно касаясь ее поясницы. Из его кармана свисает золотая цепочка часов.

– Кто она? Красивая, но... такая бледная. И эти посиневшие губы. Смотри, как с мертвеца рисовали. Разве это не жутко?

– Судя по деревьям, – Эш подходит вплотную и склоняется к холсту, – это весна–лето.

Он осторожно касается кончиком пальца мазка на платье девушки и нажимает сильнее. Затем подносит нос к полотну и втягивает воздух. Его лицо кривится в гримасе брезгливости, будто уловил запах магазина художественных товаров, где все пропитано растворителем и отчаянием студентов-недоучек.

– Мягкая. И внизу, в складках ткани, есть подпись... – Эш прищуривается, вглядываясь в детали. – Здесь написано «Лео».

Камилла направляет свет на торец рамы. Эш разглядывает подрамник с видом патологоанатома, проводящего вскрытие:

– Древесина без потемнения, даже скобы блестят. И посмотри здесь. – Он проводит пальцем по торцу холста. – Ни желтого налета, ни трещин, ни пожелтевшего лака.

Он отступает на шаг, скрещивает руки.

– Картине месяца три, максимум полгода. И писали ее в спешке, не давая слоям просохнуть. Если тот парень из шкафа и в самом деле художник, то он торопился.

– Или торопили его. – Камилла рассматривает бледную кожу девушки. Ее стеклянный взгляд. Они выглядят как куклы, которых поставили на крыльцо и забыли убрать.

– Вы пришли за ней? – звенит за спиной. – За Кларой.

Камилла и Эш одновременно оборачиваются. С потолка свисают вишневые ленты. На них, как на качелях, раскачивается белокурая девушка – черты лица острее, чем у Невесты, а легкую ночную рубашку портят пятна сухой травы и грязи.

Пленница.

– Кто такая Клара? – спрашивает Камилла.

Пленница ее игнорирует. Она невинно хлопает ресницами, изучая Эша как редкий и не слишком удачный экспонат:

– Ты... такой же, как и я? Почему ты помогаешь им?

Эш перехватывает чугунный совок поудобнее.

– Они не враги.

– Ты смешон! – шипит Пленница. – Они охотники!

Камилла хватает тяжелый латунный подсвечник со столика рядом:

– Это не охота. Ты разрушаешь этот дом, как и сознание невинных жертв.

– Говоришь как Клара. – Пленница спрыгивает на пол. Вместо нападения она принимается лениво расхаживать вдоль стеллажей. Ее пальцы медленно скользят по корешкам книг, словно она чертит невидимую границу своей территории. Подол ночной рубашки волочится по паркету, собирая паутину и пыль.

Она бросает мимолетный взгляд на медальон, висящий на шее Камиллы, а затем вновь переводит его на Эша.

– Ты позволил ей посадить себя на цепь? А я-то думала, что мы одинаковые.

– Он не такой, как ты, – отрезает Камилла, выставляя подсвечник перед собой, как щит.

Но Пленнице уже не до них. Она оборачивается в пустоту коридора и оголяет в оскале клыки. Ее лицо искажает гримаса ужаса и злости, а из горла вырывается настолько пронзительный крик, что Камилле приходится закрыть уши руками. Когда все стихает, в библиотеке остается только запах серы.

В коридоре скрипят половицы. Ближе... и ближе... Кто-то громко дышит – сопит, точно могильщик, которому приходится выкапывать яму ночью. Эш вскидывает совок. Камилла крепче сжимает подсвечник. Оба стоят напряженно, плечом к плечу.

Луч от фонарика выхватывает тень, и наконец в дверном проеме появляется фигура.

– Вы серьезно? – спрашивает запыхавшаяся Астрид.

Она переводит взгляд с совка на подсвечник и обратно, скептически выгнув бровь.

– Решили защищаться вот этим?

Она припирает к стене картину с Пленницей, накрытую то ли сдернутой занавеской, то ли пледом. После чего отряхивает ладони и выпрямляется, потирая поясницу.

– Уф... Фонарик сел. И пирометр почти сдох. У вас не найдется аккумулятора? И да, не благодарите за ваше спасение.

Руби

На софе, среди смятых подушек, лежит Чарльз Белфорд. На его сероватой коже проступают ветви синеватых вен, под глазами залегли глубокие тени, а впалые щеки покрыты седой щетиной. В свете фонарика он выглядит как изношенный, выброшенный на свалку винтик.

Рядом, держа его за руку, сидит девушка-призрак. Ее легкое белое платье испачкано в грязи. Под тонкой тканью выступают острые лопатки, напоминающие сломанные крылья ангела. Спутанные, потемневшие от влаги волосы облепили лицо, а в прядях запутались зеленые нити водорослей и мелкая ряска.

Под ботинком хрустит стекло. Руби отвлекается и опускает взгляд в пол: в розоватом тумане просматривается старинное ручное зеркало, покрытое трещинами. Ковер вокруг пропитан багровыми пятнами. В ноздри бьет кислый, тошнотворный запах забродившего вина и застарелого пота. Особняк, который снаружи пытался казаться величественным, внутри окончательно капитулировал перед распадом.

Призрак поднимает голову, реагируя на свет.

– По... помогите, – ее голос звучит хрипло, надломленно.

Касс выходит вперед, заслоняя Руби плечом. Его движения лишены прежней небрежности. Он не смотрит на призрака с жалостью – он оценивает ее как объект. В Руби вспыхивает раздражение, которое удивляет ее саму, но сейчас лишние эмоции лишь помеха, и она избавляется от них с точностью киллера.

– Кто ты?

– Клара. – Она сильнее сжимает ладонь Белфорда.

Руби опускает фонарик, направляя луч в пол. В его свете черты призрака кажутся совсем детскими. Клара смотрит на Руби пустыми, затянутыми белесой пленкой глазами, и по щеке сползает слеза, оставляя за собой блестящий след инея.

– Что с ним? – Руби указывает на бледного, едва дышащего Белфорда.

– Я не знаю... – Клара запинается, ее подбородок дрожит. – Он не просыпается.

Руби делает осторожный шаг вперед.

– Кто он тебе?

– Отец. – Она поджимает губы.

Ее слова парализуют. Руби пытается собрать детали воедино, но голова идет кругом. Миссис Лэнгдон, она же Мрозек, говорила, что отец Чарльза Белфорда не позволил ему жениться на дочери прислуги. Но через двадцать лет, когда Чарльз возглавил семью, он отыскал свою первую любовь, а потом... она погибла в аварии. Два года назад.

– Клара. – Руби подходит ближе, но сохраняет дистанцию вытянутой руки. – Твою мать звали Мартой, верно?

Клара кивает и опускает голову. Влажные белокурые волосы закрывают лицо.

– Почему о тебе нет упоминания в документах? – вмешивается Касс, расхаживая по залу. – Если вы родственники.

– Я... Я была уже взрослой, когда мы приехали. – Ее призрачная форма идет рябью, теряя стабильность. Клара обхватывает себя руками и издает тихий всхлип, который постепенно переходит в пугающий смех. Мгновение, и эмоции исчезают, как по щелчку пальцев, но слезы продолжают течь.

На стене напротив софы виден четкий след – вмятина в штукатурке от удара кулака. Чуть ниже, у самого плинтуса, разбросаны пустые бутылки. Они лежат грудой, будто их с яростью метали в невидимую мишень.

– Чарльз... Отец... – Клара поглаживает его по лбу. – Не хотел меня отпускать. Я просила, умоляла. Почему он забыл обо мне? Почему запер в темноте?

– Послушай... – Руби замечает на ковре золотые часы с цепочкой. Она тянется к ним, но Клара вскрикивает и бьет себя по голове снова и снова.

– Все неправильно! Я хочу, чтобы это прекратилось! Разбудите его!

– Клара, – Руби не обращает внимания на истерику, – что с тобой произошло?

Она вновь отключает все чувства и не моргая смотрит в пустоту перед собой, словно поломанная кукла. Руби не доводилось видеть, как выглядит призрачная эрозия вблизи. Похоже, Белфорд – от отчаяния или из-за потери рассудка – звал ее слишком часто.

– Я умерла, – шепчет Клара.

От нее исходит тяжелый, затхлый запах стоячего пруда и гниющей листвы.

– Ты знаешь как? – Руби старается не вдыхать глубоко.

Клара шевелит посиневшими губами, но слов не разобрать. Из ее горла вырывается влажный булькающий звук, будто легкие все еще полны воды. Руби опускается перед ней на колени.

– Эй! – Касс стучит по роялю, привлекая к себе внимание. – Не приближайся к ней.

В зале становится холоднее, и изо рта вырывается облако пара.

– Не ты отдаешь приказы. – Руби сверлит его взглядом, под которым расплавился бы даже металл. – Стажер.

– Дело твое. – Касс пожимает плечами и продолжает осматривать зал. Его движения выверенны, как у человека, которому не нужно подсказок, чтобы понять, где искать. Он отслаивает обои, оголяя пульсирующий разлом, затем подсвечивает такой же у окна.

– Здесь все трещит по швам. – Касс отодвигает комод, и за ним скрывается еще один. – Дом в любой момент может провалиться в Изнанку, босс.

Руби возвращает взгляд к Белфорду: грудь едва поднимается, веки дрожат, а по виску стекает тонкая капля пота, хотя губы синие от холода. Кажется, что он выглядит даже худее, чем на фотографиях. Болезненно.

– Что с ним, Клара?

– Он сказал, что устал. Но как бы я его ни будила, не просыпается. И прислуга... – Клара шмыгает носом. – Они как с ума посходили. Клянусь, я не хотела причинить им вреда, но те картины... Те девушки. В них столько боли.

– Это не твоя вина. – Руби поднимает часы. Стрелки на них встали. – Туман влияет на разум. Ты знаешь, как давно он появился?

Клара сжимает подол платья, рассматривая узор на ковре.

Касс запрыгивает на рояль так непринужденно, будто особняк не рушится на глазах.

– Объясни, – в его голосе звенит сталь, от которой даже Руби становится не по себе. Он добавляет чуть спокойнее: – Без деталей мы не сможем... ему помочь.

Клара ищет поддержки у Руби, и та выдыхает:

– Он прав. Разломов много, а нам нужно найти источник – главный узел.

– Узел? – Клара перебирает пальцами, сцепляя их в замок. – Точку отсчета?

– Да. – Касс явно теряет терпение. – Это пошло с картин?

– Нет. – Она опускает взгляд на руки Руби. – Кажется, все началось с меня.

Руби поднимает цепочку, чтобы Касс понял, о чем речь.

– Ты заперта в них?

Клара склоняет голову.

– Дай угадаю. – Касс подгибает под себя ногу, не спуская с призрака холодных глаз. Обращается он к Руби: – Ее отца поглотила обскуризация.

Она приоткрывает рот, но слова так и липнут к языку:

– Как ты понял?

– От него смердит. – Он брезгливо принюхивается. – Запах разложения личности ни с чем не спутаешь. Я запомнил его на всю жизнь.

Дом отвечает на это новым толчком. С комода с грохотом падает ваза, увлекая за собой пепельницу. Осколки разлетаются по паркету, но Касс спокоен.

– Она – одна из причин хаоса. – Он переводит взгляд, полный презрения, с Клары на Белфорда. – Но аномалия явно связана с ним. Узел формирует вокруг себя вторичные очаги, и ни один призрак не способен на такое сам.

Руби осознает: он прав. Особняк разрушается на глазах, а призраки могут жить в аномалиях месяцами, не причиняя настолько серьезный ущерб. Если Чарльз Белфорд – тот последний пазл, без которого не складывается картина, то, возможно, есть шанс все откатить. Но для этого...

– Я разбужу его, – Руби поднимается и делает решительный шаг к Белфорду.

Касс в два счета оказывается рядом и оттягивает ее от софы, схватив за локоть.

– Это исключено. Нельзя так рисковать.

Руби вырывает руку.

– Следи за языком, стажер.

Он устало потирает между бровями.

– Руби, ты на меня злишься. Я понимаю, правда. – Касс сжимает ее плечи, вынуждая выслушать, и наклоняется так близко, чтобы его шепот предназначался только ей: – И обещаю все объяснить позже, но...

Она отшатывается, смеряя его взглядом:

– Ты забыл, кто я? Ходить по снам – моя работа, Кэтлинг.

Уголок его губ дергается, и зрачки настолько расширяются, что радужка кажется почти черной. Касс преграждает ей путь к Белфорду.

– Я не позволю. Дождемся ликвидаторов.

– Будет поздно. – Она закатывает рукава водолазки. – Уйди с дороги.

– Или будешь драться? – Всего на секунду Касс снова прежний, но миг – и веселье испаряется. – Не хочу сделать тебе больно.

– А я хочу, ты даже не представляешь насколько.

Касс поднимает руки в воздух.

– Хорошо, давай по-твоему, но... – Он ныряет в карман куртки, и в его руке тускло поблескивает металлический куб. – Но переиграем.

Руби чувствует, как внутри все сжимается от узнавания. Это куб-ловушка – редкая и крайне опасная проклятая вещь, предназначенная для захвата призраков. Если бы все было так просто, такими игрушками снабдили бы каждого сотрудника Бюро, но Министерство держит их под строгим учетом. Одно неверное движение – и куб не просто поймает призрака, он сделает овощем любого человека, чей разум уже поглощен им.

Касс замахивается, готовясь швырнуть куб к ногам Клары.

– Нет! – вскрикивает Руби.

Она реагирует на уровне инстинктов, отточенных в «Будоквае». Рывок вперед, жесткий захват. Она выкручивает руку Касса. Куб выскальзывает из его пальцев и с металлическим звоном падает на паркет.

Касс ловко выныривает из-под захвата, отталкивая Руби. Она чувствует, что он сдерживается, чтобы не навредить ей, и от этого осознания закипает злость. Касс тянется за кубом, но Руби успевает первая. Она замахивается и бросает его как можно дальше. Попадает прямо в окно. Стекло разбивается, и куб исчезает в ночи. С концами.

– Святой Тауэр, Руби! – Касс вспыхивает, разводя руками. – Что ты наделала?

Руби смотрит на разбитое стекло и спрашивает себя о том же самом: «Что я наделала?» Это было необдуманно. И что, если это был их единственный шанс спастись из особняка? Почему ей вдруг стало не все равно? Почему судьба Чарльза Белфорда, человека, который уже почти перестал им быть, имеет для нее значение?

Ответ приходит мгновенно, сухой и неоспоримый: она не убийца. Руби никогда не обрывала чужую нить жизни и не верит, что способна на это. Риск слишком велик. И пробраться в сон Белфорда – шанс. Пускай и крохотный.

И правда в том, что даже если Руби решится променять Бюро на отряды ликвидаторов, она провалит первый же квалификационный тест. Она уже слышит в голове голос, задающий главный вопрос из анкеты МОРа: «Готовы ли вы пожертвовать меньшим ради спасения большего, мисс Дефф?» И всегда в этих словах сокрыто двойное дно.

Руби тяжело дышит и поднимает на Касса затуманенный взгляд:

– Если запереть Клару, Белфорд обречен. Мы не знаем, насколько глубоко она проросла в его сознании.

Касс криво усмехается, и эта гримаса кажется Руби совершенно чужой. Настолько, словно он пришил к лицу маску, которую до этого прятал.

– Тебя серьезно заботит жизнь этого человека? – Он указывает на софу. – Считай, обскура? Руби, посмотри на него. Он переступил черту. Убил невинных людей и едва не прикончил нас.

Запутавшись, Руби переводит взгляд на Белфорда. Касс прав в одном: Чарльз не святой. Но это не дает им права действовать как палачи, и в ее голове наконец щелкает последний замок.

– Откуда у тебя этот куб, Касс? – Ее голос звучит тихо, но в нем больше нет сомнений. – Такие игрушки не выдают кому попало.

Лицо Касса меняется. Напускное безразличие осыпается, как старая штукатурка. Он на мгновение отводит взгляд, сжимая кулаки.

– Ты и правда из МОРа, – чеканит Руби. – Все это время ты притворялся. Но ради чего?

Он молчит, явно терзаясь остатками совести, и Руби расценивает это как лучший момент, чтобы застать врасплох. Она бросается на него – без страха, будто снова твердо стоит на татами. В ее голове все просто: очистить путь к Белфорду и проникнуть в сон. Если Касс не хочет ей навредить, то не посмеет разорвать их контакт силой.

Она смещается вбок, уходя в низкую стойку. Подсечка, отработанная годами: быстрый крюк ногой, захват локтя и рывок, чтобы вывести его из равновесия. Но Касс... улыбается. На долю секунды – почти лениво.

Он предугадывает ее движения так быстро, что Руби на секунду теряется, замешкав. Касс пользуется этим и выворачивает ей руку. Всего один поворот корпуса – и ее ладонь прижата к пояснице. Плечо простреливает жгучая боль. Руби с шумом втягивает воздух.

Разрыв между их навыками становится очевидным. Ей не тягаться с одним из ликвидаторов, чья жизнь выстроена на тренировках. Теперь-то она понимает, откуда взялись те синяки в их первый день знакомства.

Драка в Ньюэм, говоришь?

Лжец ты, Кэтлинг.

Касс прижимается к ней, удерживая, и его горячее дыхание щекочет за ухом.

– Просто прекрати, – он шепчет спокойно, почти умоляюще.

Это бесит ее только сильнее.

Она со всей силы бьет затылком, и слышен приятный хруст. Касс отпускает ее со стоном и отшатывается, прикрыв лицо ладонью.

– Ауч! – Он глухо выдыхает. – Ты покалечить меня решила?

Руби не отвечает. Она пытается обойти его защиту, чтобы схватить за шиворот, но Касс уворачивается. Он неуклюжий, но лишь тогда, когда хочет. Сейчас его движения выверенны: блок предплечьем, шаг назад, мягкое давление на ее центр тяжести.

Он не пытается навредить ей. Он просто... тянет время до приезда ликвидаторов. В ней рождается ярость. МОР не позволит ей спасти Белфорда. Это исключено. Он живой мертвец.

Руби делает выпад вперед, ныряя под его руки, но Касс снова угадывает маневр. Он хватает за оба ее запястья и рывком прижимает к своей груди. Нависая над ней, Касс кажется еще выше, крепче и куда раздражительнее, чем раньше.

Руби умеет проигрывать бой. Поражение не кажется ей унизительным, но не здесь. На татами.

– Да остановись же ты! – выдыхает Касс.

Гнев затмевает ее разум. Мешает мыслить ясно, и несколько лет тренировок буквально коту под хвост. Она пыхтит и выгибается, стараясь вырваться.

До чего сильный!

Особняк идет ходуном. Из глубины комнаты раздается рык. И прежде чем Руби успевает сообразить, за спиной Касса мелькает тень.

Клара.

Она запрыгивает на него. Бледные руки обвиваются вокруг шеи, и острые клыки пробивают кожу. Касс дергается, издавая хрип. Пальцы инстинктивно хватают воздух, выпустив Руби.

Не теряя зря времени, она подбегает к софе и падает на колени. Прислоняет ладони к вискам Белфорда и зажмуривается, пытаясь сосредоточиться в окружении хаоса. Сердце бешено стучит. Мышцы ноют. Дыхание сбито. В таком состоянии ей будет сложнее, но выбор сделан.

– Пора просыпаться, – шепчет Руби.

Вспышка, и реальность проваливается в пропасть.

* * *

Мир собирается заново. Открыв глаза, Руби обнаруживает себя в холле особняка. В солнечном свете летает золотистая пыль, из кухни тянет ароматом свежего кофе, а у подъездной дороги хлопает багажник, и вскоре с лестницы доносятся шаги.

Дверная ручка поворачивается. В дом заходит человек, которого Руби видела посмертно, – дворецкий. Живой и без ножа в спине. Следом – Белфорд. Он опускает на мраморный пол старый чемодан и выцветшую от времени сумку. За ним неуверенно поспевает женщина – лет на десять моложе. Последней появляется Клара. Она осматривает интерьер так, будто один только вид роскоши оскорбляет ее.

Женщина мягко берет Клару за плечи и подводит к зеркалу в резной раме.

– Посмотри, милая. Здесь тебе понравится. Теперь это твой дом.

Клара демонстративно закатывает глаза, надевает наушники и молча поднимается по лестнице, даже не удостоив отца вниманием. На рюкзаке за ее спиной поблескивает брелок со скрипичным ключом. Белфорд провожает ее растерянным взглядом, и на мгновение кажется, что он хочет пойти за ней, но в последний момент передумывает.

– Чарльз. – Женщина протягивает ему руку, и они переплетают пальцы. – Дай ей время. Не каждый день узнаешь, что твой отец – один из богатейших людей Лондона.

Она целует его в щеку, и Белфорд приглаживает ее упрямые кудри.

– Марта, я... так скучаю.

Руби ловит взглядом их силуэты в зеркале и от неожиданности отступает к стене. В отражении только Белфорд. Один. Его рука касается воздуха, словно Марта не человек – болезненное воспоминание. Его улыбка смазана тенью, а спина сгорблена, как у человека, который давно растерял веру.

В зеркале мраморная плитка холла изъедена трещинами, забитыми грязью. С потолка по стенам стекает черная жижа, будто дом плачет. Деревянная лестница сгнила и просела. Обои свисают клочьями. От хрустальной люстры над головой остался только ржавый скелет, а под ногами Белфорда поблескивают острые осколки стекла.

Белфорд резко разжимает пальцы, отпуская фантом Марты. Он стискивает кулаки и, не оборачиваясь, уходит в соседнюю комнату. Руби бросает последний взгляд на мертвое зазеркалье и следует за ним.

* * *

Руби стоит в тени книжных шкафов и наблюдает. Здесь, внутри чужого сна, библиотека залита янтарным светом, а от хрустальных люстр по стенам прыгают яркие блики. Декорация выглядит почти убедительно, если не считать того, что за окнами застыла абсолютная пустота.

Клара проходит мимо стеллажей, скучающе водит пальцем по корешкам книг и напевает песню, не открывая рта. В дверях появляется Белфорд. На нем домашний свитер, на лице – осторожная улыбка, будто отрепетированная в коридоре. Он подходит к дочери не сразу. Сперва держит дистанцию – примеряется к расстоянию, которое имеет право занять.

– Клара, – произносит он негромко.

Она даже не оборачивается:

– Чарльз.

Белфорд шагает вперед и протягивает ей сверток, перевязанный розовой лентой.

– Это... для тебя.

Клара оборачивается. Ее взгляд – смесь снисходительности и усталости.

– Ты серьезно? – Она упирает руки в бока. – Решил подкупить меня подарком? Как предсказуемо и поверхностно.

Белфорд отрицательно качает головой.

– Все не так. Клянусь, это на память. Пожалуйста. Просто посмотри.

Она осторожно снимает ленту двумя пальцами, как если бы это был не подарок, а ловушка. Руби выглядывает, вытянув шею. Внутри свертка – толстая старая книга в потемневшей от времени коричневой коже. Страницы пожелтели, а между ними зажат сухой василек. Белфорд виновато – почти смущенно – улыбается и неловко прячет руки за спину.

– Это кулинарная книга моей бабушки, – объясняет он. – Она любила записывать туда рецепты, но я ни разу не видел ее у плиты. Думаю, она любовалась своим идеальным почерком.

Клара листает страницы, и уголки ее губ ползут вверх. Осознав это, она захлопывает книгу и прокашливается. Затем демонстративно разворачивается к полке, пряча румянец.

– Спасибо. Возможно, с ней я буду ненавидеть готовку чуть меньше.

Белфорд прокручивает на пальце золотой перстень с синим камнем:

– Если хочешь, я могу распорядиться, чтобы привезли рояль. Из моего дома на Мэйфэйр. Только если ты правда хочешь. И если, – он улыбается, – не сочтешь это предсказуемым и поверхностным.

Клара поворачивает голову.

– Рояль? – Она размышляет, пытаясь скрыть ликование, но блеск в глазах говорит за нее.

Он мягко кивает – так, будто его и правда устраивает даже эта крохотная трещинка в стене между ними.

– Ладно. Так и быть. Но... – Она вскидывает подбородок. – Это ничего не значит.

– Если тебе так комфортнее.

– И... Чарльз. – Клара водит пальцем по кулинарной книге. – Мне приглянулся пруд. Построишь для меня мостик? Я люблю плавать.

– Я обо всем позабочусь.

Клара бегло благодарит его и быстро проходит мимо. Подарок прижат к груди, и Руби уже знает: эта книга будет перечитана ею не раз. Белфорд же вновь остается один среди книжных полок. Его взгляд затуманен, а плечи опускаются под невидимым весом.

Он шепчет, и слова едва можно разобрать:

– Я обо всем позабочусь. И о тебе, и о маме. Обещаю. Я все исправлю.

Сцепив руки в замок, он скрывается за дверью, и Руби чувствует, как янтарный свет в библиотеке начинает тускнеть, уступая место наползающей тьме.

* * *

Гром разрывает небо, и вдалеке, как предостережение, сверкает молния. На мгновение сад превращается в высвеченный негатив из высоких дубов, черного зеркала пруда и густой травы, простирающейся вдаль парка.

Клара спускается по лестнице, едва удерживаясь на босых ногах, и бежит без оглядки. В одной ночнушке, липнущей к телу. Особняк вырастает за ней, точно чудовище, которое вот-вот оживет и отправится на охоту, а ее силуэт размывает стена дождя. В ночи она напоминает оторванную тень – одну из тех, что принадлежат замершим статуям.

Она бежит прямо к воде.

Руби замечает, как Белфорд бросается следом.

Клара спотыкается и обессиленно падает на колени, захлебываясь слезами. Вцепляется пальцами в траву и кричит – так пронзительно, что звук, кажется, рвется дальше, в ночные поля за шапки гор.

Белфорд растерянно опускается рядом с ней, сжав ее плечи, но Клара тут же срывается:

– Не трогай меня! Это все ты! – Она яростно бьет его кулаками в грудь. – Если бы не этот переезд, она бы не села в ту машину!

Каждое слово для него словно удар ножом. Белфорд сгибается, но не отстраняется. Он перехватывает ее руки, прижимая к себе.

– Клара... Клара, хватит... – Его голос утопает в шуме дождя. – Прости меня.

Она дергается, пытаясь вырваться, но вскоре сдается и обессиленно повисает тряпичной куклой на руках отца. Он гладит ее по спине, бормоча что-то трудноуловимое.

Вдруг, набравшись сил, Клара отталкивает отца и бежит прочь – к пруду. Вспышка молнии озаряет жуткую картину: перила и доски уже оплетены тонкой, едва заметной розовой паутиной.

– Клара! – Нечеловеческий крик Белфорда перекрывает шум ветра, но его дочери уже нет. Не было ни всплеска воды, ни крика, ни звука падения тела. Она просто исчезла, растворившись в розоватой дымке тумана.

Белфорд влетает в воду, поднимая брызги. Ныряет с головой, выплывает, жадно хватая воздух. Его руки лихорадочно шарят в мутной глубине, путаясь в скользких стеблях кувшинок и тине.

Руби наблюдает за ним, и ей кажется, что проходит целая вечность. Белфорд ломается на ее глазах. Он зовет дочь, снова и снова, пока голос не срывается на хрип. Руби смотрит на мерцающую розовую паутину, и леденящая догадка пронзает ее: Клара не просто утонула. Она попала в часы, уже будучи в аномалии. Но откуда взялась сама аномалия?

Наконец, совершенно обессиленный, Белфорд выползает на берег. Он падает лицом в траву, его плечи содрогаются в беззвучных рыданиях. В нос бьет запах ряски, влажной земли и безнадеги.

И в этот момент Руби замечает, как из темноты появляется женщина, искалеченная как после тяжелой аварии: кровь, ссадины, синяки покрывают тело с головы до ног.

Марта.

Она подходит к мужу и обнимает его сзади за плечи. Руби делает шаг ближе – неуверенно, боясь ее спугнуть.

– Это твоя вина, Чарльз, – холодно говорит Марта, запуская пальцы ему в волосы.

Белфорд замирает, а когда поворачивает голову, то Марты уже нет.

* * *

Просторная гостиная освещена мягким светом ламп, блики от витражных дверей серванта рассыпаны по стенам и полу. В углу стоит отполированный до блеска рояль. Клара сидит за ним на скамье, пальцы едва касаются клавиш. Она играет неуверенно, будто каждое движение требует неимоверных усилий. Но мелодия постепенно обретает опору.

Белфорд стоит чуть позади. Не вмешивается, жадно слушая.

Когда Клара спотыкается на аккорде и вздрагивает, он делает к ней шаг.

– Продолжай... пожалуйста. Это очень красиво.

Ее плечи опускаются, как сложенные крылья у продрогшей в мороз птички.

– Папа... – шепчет Клара. – Я устала.

В ответ Белфорд с силой бьет кулаком по крышке рояля. Звук удара сливается со звоном разбитого стекла – окно рядом пробивают мощные лозы плюща, и осколки разлетаются по залу, как острые иглы.

Руби вжимается в занавески, а Клара зажмуривается, боясь пошевелиться. Стебли рвутся внутрь. Шипы цепляют за платье, вонзаются в бледную кожу и, вкусив крови, превращаются в синие бутоны прямо из ран. Клара вскрикивает и пытается встать, но ее руки и ноги скованы.

Белфорд обхватывает ее плечи, наклоняется к ее уху и шепчет сквозь стиснутые зубы:

– Я никогда тебя не отпущу, слышишь? Никогда.

Кровь стекает на пол, просачиваясь в фаску паркета. Плющ сжимает ее шею, точно змея, и Клара дергается всем телом. Губы предсмертно приоткрываются в последнем вдохе, и голова безвольно опускается на грудь. Белокурые волосы рассыпаются. Розовая лента соскальзывает на пол.

Из тени на другой стороне комнаты звучит голос Руби:

– Чарльз.

Он оборачивается. В его стеклянных глазах отражается все разом – страх, любовь и тьма, которая проросла в его разуме и распустилась безумием. И уже не отличить, где заканчивается его влияние на похищенные картины, а где начинается их над ним.

– Уходи, – устало говорит он.

Он направляется к Руби. Так она думает сперва, но Белфорд обессиленно садится на кушетку и закрывает лицо ладонями. Когда он опускает руки на колени, на щеках остаются дорожки из черных слез.

Дыхание Руби учащается. Она понимает – это кошмар, не реальность. Но даже сон способен перекусить шею, если вести себя неосторожно. Особенно сон обскура.

– Вам нужно проснуться, Чарльз.

В его руках – старинное ручное зеркало в потемневшей серебряной оправе. Он не отрывает взгляда от стекла, словно боится, что, если моргнет, мир окончательно рассыплется.

Он отвечает в пустоту:

– Ради кого я должен проснуться? Я потерял... Кого? Кого я потерял? – Он повторяет это тише, и в его голосе проступает первобытный ужас. – Я не... Я не помню лица. Почему я не вижу ее лица?

Внезапно он вскакивает и с яростным воплем швыряет зеркало в стену. Раздается оглушительный звон. Стекло разлетается на сотни осколков, которые веером осыпаются на паркет.

Руби щелкает резинкой по запястью, чтобы унять пульс.

– Вы заперли свою дочь в клетке.

Белфорд застывает. Его плечи опускаются.

– Я любил ее... Мою Клару. – Он складывается пополам, раздираемый кашлем такой силы, что на ладонях остаются черные, маслянистые брызги. Затем обхватывает голову руками и мерно покачивается из стороны в сторону.

Руби пытается достучаться еще раз:

– Чарльз?

Белфорд поднимает на нее удивленный взгляд:

– Кто вы? Где я?

– Вы спите в своем доме, который вот-вот затянет в Изнанку. Меня зовут Руби-Роуз Дефф, и я... – Она мешкает. – Я девиант, сэр. Из Центрального бюро.

– Девиант? – Он рассеянно вертит головой. – Зачем вы пришли?

– Я здесь из-за пропавших картин.

Белфорда сотрясает судорога, и он сжимает кулаки, стискивая челюсть. Когда приходит в себя, то снова спрашивает:

– Та девушка... Она приходила ко мне на Мэйфэйр. – Руби кивает. – Но я уже сказал, что не крал картин.

Он говорит это так искренне, что Руби почти ему верит.

– Обе находятся в вашем доме, Чарльз. С призраками внутри, которые только усилили аномалию.

– Невозможно, – отсекает он и потирает испачканные руки, погружаясь во тьму своих мыслей. Затем он моргает и отрешенно интересуется: – Я и правда перетянул их через карманы?

– Перетянули? – Руби осмеливается подойти чуть ближе, потому что выбраться из сна она может или через прикосновение, или, что становится все менее вероятным, если сам Белфорд найдет в себе силы очнуться.

– Я так сильно хотел их... – Его губы кривятся в подобии улыбки. – Так хотел.

– Чарльз, что произошло с Мартой?

– Она... – Белфорд сцепляет пальцы в замок. – Она погибла в аварии.

– И вы не смогли это пережить? Тогда и началась обскуризация? – Вопросы сыплются один за другим, и Руби уже не пытается смягчить углы. – Узел аномалии зародился в вас. И когда Клара утонула, она застряла в часах. Вы были в этот момент рядом с ней, верно?

Он вскакивает, опомнившись.

– Клара? – Его голос переходит в крик, и контроль утекает на глазах. – Где моя дочь?

– Чарльз? – Руби сокращает между ними расстояние. Если все потеряно, то ей нужно уходить. – Прошу, выслушайте меня. Дело серьезное. Ваша дочь...

– Клара... – Белфорд замечает мертвое тело, застывшее у рояля. – Клара!

И именно здесь – на этом отрезке его истории – Руби понимает, что не справилась... Она подбирается к Белфорду, чтобы коснуться его и выбраться из сна, пока он трясет свою мертвую дочь. Он даже не замечает, как впиваются шипы и красная кровь смешивается с черной. Клара безвольно висит на руках отца. Ее посиневшая кожа истерзана цветами, точно паразитами. Руби тянется к Белфорду, и глаза Клары внезапно распахиваются.

– По-мо... ги мне, – шепчут посиневшие губы.

Руби отшатывается, потеряв свой последний шанс, и Белфорд звереет при виде нее. Рубашка трескается на его спине, оголяя черные заостренные позвонки. Руки и шея удлиняются, пальцы скрючиваются, а кости ломаются с отвратительным хрустом. Он срывает с себя кожу вместе с лохмотьями, а под ними – угольные мышцы.

Ноги выгибаются под неестественным углом. Лопатки прорываются наружу, спина изгибается дугой, словно его собирают заново, уничтожая все человеческое. Рот разрывается до ушей. Клыки вырастают быстрее, чем он успевает втянуть воздух. Ступни удлиняются, и он тяжело опускается на четыре конечности, выпуская из ноздрей пар.

Принюхавшись, он медленно поворачивает морду к Руби. На месте глаз – светящееся белое око без зрачка и без век. Оно фокусируется на ней, и Руби пятится, спотыкаясь.

Один неуверенный шаг, и доски с треском проваливаются под ней. Руби летит в зияющую черноту, раздирая ладони о щепки, а силуэт обскура нависает над краем пропасти, как тень, которая хочет нырнуть за ней следом.

* * *

Каждый вдох разрывает легкие. Ноги печет огнем. Руби врезается на повороте в стену и рывком отталкивается, заставляя себя двигаться дальше. За ее спиной несется обскур, ломая двери и раздирая когтями пол. Она слышит его дыхание. Ощущает кожей липкий страх.

Бедро изнывает от боли. Бинт пропитался кровью, и Руби оставляет на стене отпечатки багровых пятен. Коридор тянется бесконечно, будто ей назло. На следующем повороте она на полной скорости врезается в препятствие, выбивая остатки кислорода из легких. Чужая ладонь накрывает ей рот.

– Это я, – шепчет Камилла, прижимая к стене.

– Откуда ты... – Руби перехватывает ее руку, утаскивая за собой. – Неважно. Надо бежать!

– От кого? – Камилла упирается пятками.

– От обскура! Он прямо за... – Руби оборачивается, вслушиваясь в каждый звук.

Особняк размеренно поскрипывает, жалуясь на старые кости. Ветер свистит, проникая сквозь щели. Под ногами поскрипывает паркет, но кроме этого – ничего.

– Клянусь, Белфорд гнался за мной, Кэм!

– Верю. Выглядишь паршиво. – Она сжимает ладонь Руби: – Нужно найти Астрид. Нас разделило.

– Астрид? – Руби шипит сквозь стиснутые зубы: – Что она здесь делает? Что ты здесь делаешь? С ума сошли?

Камилла игнорирует нотации. Она стучит по фонарику, и луч пробивает тьму.

– Касс сказал, что тебя нужно вытаскивать.

– Касс? – Руби прищуривается, чувствуя, как внутри снова ворочается раздражение. – Ему нельзя доверять.

– Поче...

Вдалеке разносится вой. Звук рикошетит от стен, затрудняя определение дистанции. Ясно одно: обскур снова взял след. Они срываются с места и заскакивают в ближайшую дверь. Вдвоем наваливаются на туалетный столик, придвигая его к двери. С него падают безделушки и книга. Руби присматривается, поднимает ее и сдувает пыль.

– Кулинарные рецепты. – Камилла достает между страниц засохший цветок, и он тут же рассыпается пылью. – Мы нашли такую же в реальности.

Руби проводит пальцами по выпуклым строчкам.

– Подарок Белфорда. Видимо, мы в комнате Клары. Его дочери. Касс рассказал тебе?

– В общих чертах. – Камилла оглядывается. – Что с особняком?

– Сознание Белфорда проецирует окружение и детали по памяти. – Руби поднимает с ковра банку духов без этикетки. – Одно воспроизводится детально, а другое – смазанно. Иногда страхи и травмы во сне могут обретать разные... формы. Нужно быть осторожней.

Камилла подсвечивает платяной шкаф, покрытый плесенью и розовой паутиной.

– В реальности там труп. Давай не будем проверять.

Руби приподнимает брови и кивает, вернув книгу на туалетный столик.

– Хватит потрясений на сегодня.

Они опускаются на пол у стены, соприкасаясь плечами, и молча смотрят в окно, за которым простирается беспросветная тьма. Это все еще дом Белфорда, но его будто перемололо время. Руби узнает и почерневшие стены, и изъеденный старостью пол. Так выглядело отражение в зеркале, когда Чарльз стоял в холле с Мартой. Так выглядели кошмары, мучившие ее с детства.

– Кэм?

– М-м? – Она крепче сжимает фонарик, пытаясь унять дрожь в руках.

– Кажется, это Изнанка.

Камилла подтягивает колени к груди.

– Но ведь во сне?

– Я никогда не была во сне обскура. – Руби вглядывается в черные пульсирующие канаты, свисающие с потолка, и выдыхает облако пара в сложенные ладони. – В учебниках об этом не пишут. Наверное, так и выглядит разложение личности.

– Думаю, Белфорд болеет давно. Похоже, он принимает таблетки. Видела флакон в его доме на Мэйфэйр. Если это те самые... – Камилла замолкает, перебирая кончик хвоста. – Моему отцу их назначили на втором уровне обскуризации, и он продержался на них пару лет, продолжая работать. Марта погибла в аварии два года назад. Если с той трагедии все и началось, то... Я хочу сказать, что...

Слова повисают в воздухе, и Руби подхватывает их:

– Знаю, о чем ты думаешь. Похоже, Белфорд стоял на контроле не первый год, и Главный штаб знал о его состоянии. Иначе он бы не смог получать рецепт.

Камилла потирает предплечье, стараясь согреться.

– Если так, то за ним должны были наблюдать. Такие изменения психики сложно не заметить при еженедельном контроле в медбоксе. Почему его упустили? – Она дергает заусенец на пальце. – Если ты из элиты, то тебе дозволено больше?

Руби щелкает резинкой по запястью, чувствуя нарастающую тревогу.

– Давай не делать поспешных выводов. Наверняка всему есть логичное объяснение.

– Предлагаешь не ввязываться? – раздражается Камилла.

– Знаю, ты злишься. Я тоже, Кэм. – Руби разворачивается к ней. – Но коррупционный скандал – последнее, о чем я сейчас думаю. Давай сосредоточимся на том, чтобы выжить?

Камилла смотрит на нее не моргая, а затем отворачивается.

– Мы защищаем вас от угрозы, а значит, заслуживаем абсолютного доверия. Так они говорят нам. – Она поджимает губы. – Когда мой отец умер в изоляторе, мне сказали, что он герой. Я плакала, потому что мне нужен был не герой. Я хотела вернуть папу.

Руби неловко ерзает.

– Ты никогда не рассказывала.

Камилла прижимается затылком к стене, прикрыв веки.

– Это есть в моем досье.

– Есть, но досье – это всего лишь листы бумаги. Им не нужна поддержка.

Камилла ухмыляется, и Руби легонько ее толкает плечом.

– Что?

– Да поверить не могу, что ты только что обесценила свои любимые бумажки.

Руби закатывает глаза:

– Ох, да заткнись!

Камилла перехватывает ее руку и прижимается к плечу.

– Не сердись. Кто тебя полюбит сильнее, чем я? – Руби каменеет, и Камилла отстраняется: – Все в порядке? Прости, больше не буду тебя трогать. Честно!

– Нет-нет. – Руби прокашливается в кулак. – Я просто не знала, что ты... Что мы... Дружим?

Камилла сводит брови, и Руби становится еще более неуютно.

– Чего ты так смотришь?

– Руби-Роуз, – она произносит ее имя тем покровительственным тоном, каким отчитывают нерадивых стажеров или забывчивых старушек. – Напомнить, кто постоянно помогает тебе закрывать отчеты после полуночи?

– Ты, но...

– Никаких «но»! – Камилла вскидывает палец. – Я приношу тебе кофе из кофейни за два квартала, потому что однажды ты обмолвилась, что там, цитирую, «не жженый помет». А кто отменил все планы на Хеллоуин, когда ты слегла с температурой и покрылась теми странными розовыми пятнами? Твои соседи до сих пор обходят меня стороной.

– Да, потому что ты заявилась ко мне в костюме химзащиты, как из фильмов про смертельный вирус, – ворчит Руби. – И ты сама сказала, что у тебя не было никаких планов.

Камилла красноречиво фыркает.

– Во-первых, это был дизайнерский наряд для вечеринки, который я назвала «антиподкаты». Во-вторых, у меня были грандиозные планы: пересмотреть «Один дома» под пиццу.

Руби невольно улыбается, но Камиллу уже не остановить:

– А кто вытаскивал тебя из подвала бурлеск-клуба, когда ты застряла в дверях пожарного выхода?

– Эй! Я преследовала подозреваемого! – Руби пытается защитить свою профессиональную репутацию.

– О да, только не того. – Камилла усмехается, ее взгляд теплеет. – И между прочим, ты отдала мне свои запасные туфли, когда я сломала каблук и была готова идти по Шафтсбери-авеню босиком.

На мгновение обе затихают.

– Погоди, – до Руби начинает доходить, но она продолжает смотреть с недоверием.

– Мне перечислить весь список с самого начала? – Камилла скрещивает руки на груди, выжидающе глядя.

– Нет, пожалуйста, избавь меня от этого. Просто... мы ведь никогда не виделись вне Бюро. Не ходили в кино, не выбирали вместе платья. Мы не...

– А как ты думаешь почему? – перебивает Кэм.

Руби моргает, пытаясь найти логическое объяснение.

– Потому что мы... коллеги?

– Потому что мы все время на работе! – Камилла выдает это с присущей ей театральной экспрессией, а затем понижает голос до шепота. – У нас почти нет выходных, а если они появляются, мы тратим их на то, чтобы просто не свалиться с ног.

Руби молчит. В ее голове шестерни наконец-то встают в нужные пазы. Эта простая истина, которую она так долго игнорировала, кажется теперь очевидной.

Камилла добавляет уже мягче:

– У меня нет настоящих друзей вне Бюро. Есть приятельницы, знакомые... Но вы с Астрид – самые близкие люди, что у меня есть. Я даже не думала, что ты сомневаешься.

Руби опускает взгляд на носки своих ботинок.

– Прости... Наверное, я просто не умею проявлять чувства. И замечать чужие.

Камилла толкает Руби плечом, вынуждая посмотреть на нее, и лукаво приподнимает бровь:

– Обнимемся?

– Исключено.

– Да, ты права. – Кэм вздыхает, кутаясь в пиджак Эша. – Оставим это на потом.

– До лучших времен, – кивает Руби.

Они с серьезным видом пожимают друг другу руки, стараясь выдержать секунду абсолютного комизма. И тут дверь старого платяного шкафа распахивается с оглушительным скрипом. Из него вываливается тело. Руби и Камилла вскрикивают, инстинктивно прижимаясь друг к другу.

В этот же миг комнату ослепляет яркая вспышка смартфона. С пола, кряхтя и отряхивая толстовку от пыли, пытается подняться Астрид. Она невозмутимо лопает пузырь от жвачки, не выпуская телефон из рук.

– Ха! Все засняла. Будет чем вас шантажировать.

– Как... – Руби теряет дар речи. – Что ты делала в шкафу?

– Я очнулась в столовой. Пошла разведать обстановку. Потом услышала шум и спряталась в шкафу. Вы в курсе, что тут бродит монстр? Он гнался за Кларой, и только это спасло меня.

Астрид проводит пальцем по экрану, лыбясь во весь рот.

– Миленько вышло.

– Немедленно удали! – выкрикивает Камилла, неуклюже поднимаясь с пола.

Астрид убирает телефон в карман и проговаривает по слогам:

– Ни-за-что.

Руби встает и стряхивает с одежды налипшую паутину.

– Мы во сне, Астрид. Оно не сохранится.

– Уверена?

– На все сто.

– А жаль. Такой компромат был бы.

– Жить надоело? – Камилла отшучивается, и ее ведет в сторону. – Ох...

Астрид подхватывает ее за поясницу.

– Эй, Бонбон, ты в порядке?

Камилла вытирает со лба испарину.

– Это же всего лишь сон. Почему так паршиво?

Астрид издает короткий ехидный смешок:

– Бонбон, я же говорила: зря ты обналичила тот годовой абонемент в спортзал, который тебе подарила Руби.

Руби резко приходит в себя и заставляет Камиллу вздрогнуть.

– Ты что сделала?

Астрид виновато втягивает голову в плечи.

– О-оу... Кажется, я нарушила режим секретности.

– Руби-Роуз, не смотри на меня так! – вспыхивает Камилла, мгновенно забывая об усталости. – И вообще, – она мстительно тычет пальцем в сторону Астрид, – она сделала то же самое с твоим сертификатом в «Будоквай»! Сдала его обратно в кассу на следующий день! И купила на эти деньги новую видеокарту!

– Мы обсудим это в офисе. – Руби со всей силы щелкает резинкой по запястью. – Если выживем.

Из глубины дома доносится низкий, скребущий звук, словно наждачной бумагой водят по стенам. Шорох набирает плотность, и в нем угадывается скомканная, как лист бумаги, речь.

– Что это? – шепчет Камилла, натягивая ворот водолазки до самого подбородка.

Астрид прижимает ухо к обоям.

– Если я не схожу с ума, то это экономические новости.

Руби вслушивается, выхватывая обрывки слов.

– Это... радио Би-би-си?

– Да вы шутите? – возмущается Камилла, не принимая самое абсурдное объяснение на свете.

– Оно пробивается из реальности, – отвечает Астрид. – В фургоне сработала моя система оповещения. Похоже, прибыли ликвидаторы. Нам нужно потянуть время.

Их отвлекает шум за стеной. Из коридора доносится сопение и тяжелый, неспешный топот – звук, который не спутаешь ни с чем. Обскур близко.

– Мне нужно коснуться его головы. – Руби разминает шею. – Иначе я не смогу проснуться. Следовательно, и вы тоже.

Астрид тянется к шкафу и достает оттуда серебристый поднос с вмятиной.

– Не смотрите вы так. У вас есть оружие получше?

– Я вылезу через окно и отвлеку на себя. – Камилла решительно направляется к раме, но Астрид перехватывает ее за запястье.

– Не злись, Бонбон, но план так себе.

– Есть предложения получше?

Пол коридора отзывается стоном, и все трое переглядываются. Секунда – и Камилла уже у окна. Она дергает створку, но дерево разбухло и срослось с рамой намертво. Астрид выдергивает из гнезда в дредах канцелярский нож. Одно точное движение – лезвие входит в щель вместе с пластиком, Астрид наваливается всем весом, используя его как рычаг. Раздается треск, и окно поддается. Камилла перелезает через подоконник, ударяясь затылком, и охает.

– Живее, Бонбон! – шипит Астрид, удерживая раму. – Я не собираюсь умирать с тобой в обнимку!

– Я пытаюсь!

Дверь содрогается с такой силой, что штукатурка сыплется с потолка. Еще удар – и доски разлетаются в щепки. В образовавшийся пролом просовывается когтистая лапа с распухшими, изуродованными суставами. Руби понимает, что обскур быстрее перекусит ее пополам, чем она успеет коснуться его головы.

– Руби, давай же! – кричит Астрид. – Не время геройствовать!

Руби проскальзывает между балдахином кровати и дверью. Когти распарывают воздух в дюйме от ее лица. Один задевает скулу – жгучий след мгновенно вспыхивает на коже. Обскур издает истошный вопль, в котором смешиваются стрекот насекомого и человеческий вой.

У подоконника она врастает ногами в пол, судорожно перебирая варианты, но они – проклятье! – носятся кругами, будто стая испуганных птиц под стеклянным куполом. И в момент, когда очередная идея разбивается о предел, в сознании вспыхивает: у любого сна есть граница. Так ее учили, но Руби ни разу не применяла это на практике. Что, если территория особняка заканчивается у ворот? Вероятность ошибиться настолько же плачевна, как и шанс того, что она успеет обогнать обскура, однако...

– По крайней мере, – бубнит себе под нос Руби, вылезая в окно, – если я сдохну здесь, мне не придется закрывать отчеты за этот квартал.

Камилла подсвечивает ей с земли, а Астрид машет, точно сигнальщик, наводящий самолет на посадку. Прежде чем перекинуть вторую ногу, Руби замечает на углу рамы странные наросты. Они переливаются синеватым перламутром, и этот блеск выхватывает ее внимание из хаоса. Ей хочется сковырнуть образец, чтобы сравнить его со своим кулоном, но времени нет.

Она свешивается вниз, цепляясь за колючие стебли мертвого плюща. Все тело дрожит и ноет. Грохот из коридора заставляет ее активнее перебирать руками и ногами, но подошва соскальзывает. Руби успевает ухватиться за выступ – да так сильно, что мышцы спины и шеи сводит от напряжения.

Затем она спрыгивает на землю, потирая горящие ладони.

– Не пугай так. – Астрид шлепает ее по плечу. – Думала, ты переломаешь себе все кости, и мне придется заполнять отчеты за тебя.

– Мне приятно, что вы не бросили меня, но нам придется побегать. – Она показывает в сторону ворот. – По моим расчетам, там граница сна.

Ночь разрывается грохотом. Судя по звуку, обскур только что вынес дубовую дверь в спальню. Камилла хватает Руби за плечи, ее глаза расширены от ужаса:

– Ты не можешь знать наверняка!

– Не могу. – Руби задирает голову, и на ее лицо падает капля дождя. – Но у нас нет выбора.

Астрид тянет Камиллу за локоть.

– Она права, Бонбон. Мы отвлечем его, чтобы у нее была фора.

Камилла бросает на Руби последний встревоженный взгляд, и уже через пару вдохов они превращаются в две размытые фигуры, проглоченные тьмой. Дождь усиливается. Когда обскур с хрустом выбивает оконную раму на втором этаже, Руби вжимается в тень фундамента, ощущая спиной холодную, влажную кладку.

Стекло сыплется колючей россыпью, и обскур спрыгивает во двор, сотрясая землю. Руби задерживает дыхание.

– Эй! – кричат вразнобой Астрид и Кэм. – Мы здесь!

Обскур поворачивает морду на звук и одним рывком преодолевает футов десять. Руби срывается с места. Она бежит к воротам, стараясь не оборачиваться, но мельком видит, как обскур сокращает дистанцию – слишком быстро.

Он их вот-вот нагонит...

Смерть во сне не всегда смерть в привычной реальности, но последствия для психики могут стать сокрушительными. Если она погибнет во сне, то остальные проснутся. Глупо или смело? Пожертвовать меньшим ради спасения большего.

Руби вдруг понимает: она ошибалась. Тот самый вопрос из квалификационной анкеты МОРа, который она так боялась провалить, выворачивается наизнанку. «Готовы ли вы пожертвовать меньшим ради спасения большего?» – это не всегда про выбор между жизнью невинного и стабильностью города. Иногда это про тебя самого.

«Мы не спасаем мир, мы наводим порядок», – всплывают слова отца. А еще он всегда говорил: «Порядок нужен городу, а человеку нужны те, ради кого он захочет его сохранить».

Руби делает выбор, который не продиктован уставом.

– Я здесь! – кричит она во все горло, пытаясь перетянуть обскура на себя. – Поймай, если сможешь!

Обскур скользит по земле, тормозя на бегу. Его не разглядеть полностью, но белое око сверкает во тьме, фиксируя новую цель. Рывок – и он несется к ней. Руби ускоряется, гонимая страхом. Мокрые волосы липнут к лицу. Одежда промокла, и ее тяжесть ощущается как грузило. Трава чавкает под ногами, каждая кочка – враг. Мир сужается до хриплого, рваного дыхания и тяжелого топота за спиной.

Позади раздается низкое, почти человеческое рычание. Обскур настигает ее в два прыжка. Мощным ударом он швыряет Руби на землю, вышибая весь воздух из легких. Она переворачивается на спину, пытаясь отползти, но туша придавливает ее. Ребра трещат, как сухие щепки под прессом.

Руби вскрикивает, чувствуя, как когти впиваются в плечи. Обскур нависает над ней, готовясь сомкнуть пасть на шее. Тяжелые лапы вжимают в грязь, и Руби в ужасе смотрит в мертвенно-белое сияние вместо глаза.

Пасть обскура раздвигается, и из нее капает вязкая слюна. Горячее дыхание отдает гнилостным сладковатым запахом. Он склоняет морду ниже, почти касаясь ее лица. Секунда. Другая. И вдруг обскур принюхивается, вытягивает длинный язык.

По всему телу Руби пробегает дрожь, а к горлу подступает тошнота.

– Папа? – разрывает стену дождя голос Клары.

Мир гаснет, и Руби снова оказывается в гостиной. Не в Изнанке, но все еще во сне. Обскур медленно поворачивает голову на звук. Руби сжимается, ожидая, что ее раздавит весом, но монстр переступает через нее, даже не задев. Придя в себя, она со стоном отползает к окнам и обхватывает себя руками. Каждый вдох отдает болью в ребрах. Бедро печет.

Клара делает шаг вперед, протягивая руки.

– Папа... пожалуйста. Хватит. Давай вернемся домой, – шепчет она, и этим голосом можно было бы остановить бурю.

Обскур стонет – протяжно и жалобно. Он смиренно опускает голову и подходит к ней, переставляя лапы. Такой огромный, но послушный рядом с дочерью. Клара гладит его по черной обугленной коже.

– Все хорошо, – приговаривает она. – Я прощаю тебя, слышишь?

Клара обнимает его, прижимаясь щекой к его уродливой шее. Его плечи дергаются, и внезапно он издает воющий звук, рвущийся из пасти. Реальность сна идет трещинами, и Руби проваливается во тьму.

Очнувшись, она глотает ртом воздух, привалившись к кушетке. Перед глазами – Чарльз Белфорд. Он лежит неподвижно, уставившись в потолок остекленевшим взглядом. Из его груди торчит кинжал с рубином на рукояти. Алая кровь пропитывает белую рубашку, расползаясь по ткани.

Над Белфордом склоняется Клара. Она сидит на коленях и дрожащими пальцами перебирает волосы отца. Руби поднимает голову и встречается взглядом с побледневшим Кассом.

– У меня не было выбора, – выдыхает он. – Ты... ты так кричала, и я...

Слова оседают между ними тяжелым, неразрешимым грузом. Касс смотрит на свои руки так, будто и сам себе больше не доверяет. Руби разжимает пальцы Камиллы – и та дергается, приходя в себя. За ней пробуждается Астрид. Цепь сна разрывается.

По коже пробегает холод. Штукатурка осыпается с потолка мелкой крошкой, словно по старой памяти. Окна разбиты. На полу рассыпаны осколки стекла. Туман рассеялся. С ним ушла и вибрация. Особняк выстоял, но какой ценой?

Из коридора доносится ритмичный грохот шагов. Руби, Камилла и Астрид помогают друг другу подняться, молчаливо сбиваясь в кучу. Касс отходит к роялю, подняв руки над головой. Дверь распахивается, ударяясь о стену, и в гостиную врывается группа людей. Одинаковая черная форма, бронежилеты, красные нашивки на плечах – ликвидаторы МОРа.

Тяжелые ботинки гулко отбивают шаг по паркету. Звенят металлические карабины. Ликвидаторы вскидывают штурмовые винтовки, и розовые лучи подствольных фонариков выхватывают команду Руби из темноты, превращая их в живые мишени.

– Руки вверх, чтобы мы их видели! – бросает один из ликвидаторов. Его голос, искаженный маской, звучит механически, как из старого динамика.

– Отставить, – раздается за их спинами низкий женский голос. – Они из Бюро.

Фигуры в бронежилетах расступаются, и в комнату заходит девушка в мешковатой одежде. Руби узнает ее – они пересекались в Штабе. У агента Сол все то же выражение лица: смесь хронического недосыпа и раздражения от того, что кофемашина снова сломалась в самый разгар смены.

За ее спиной – ножны с катаной, а шея покрыта белесыми шрамами, как от когтей. Она выходит на свет, не замечая наведенных стволов, и, остановившись в шаге от Руби, раскрывает синее удостоверение прямо перед ее лицом.

– Агент Сол, Мониторинговый отдел реагирования, – произносит она, увлекшись грязью под ногтями. Вспомнив про существование Руби, Сол поднимает взгляд и вяло, почти издевательски улыбается: – Мы что, пропустили все веселье?

Ее слова задевают в Руби ту часть, о которой она даже не подозревала до сегодняшней ночи. Нет, она не испытывает жалости к тому, кто убил невиновных людей и чуть не прикончил ее саму. Но Белфорд... Белфорд был человеком, чей разум не выдержал веса утраты. Горе разъело его изнутри, а коррозия неизбежно привела к разрушению. И кто знает, сколько прочности заложено в каждом из нас?

Руби привыкла считать себя механизмом, не требующим отладки. «Мы нужны системе. Система нужна нам», – эта аксиома отца казалась ей незыблемой. Но сейчас, под прицелом стволов, формула дребезжит, как разбитое стекло. Или в ней говорит усталость?

На лице агента Сол нет ни тени сочувствия – только скука человека, уставшего от однообразия. Именно это цепляет Руби сильнее всего, и впервые за долгие годы службы она чувствует, как в ее убеждениях появляется трещина.

От мыслей ее отвлекает суета. Ликвидаторы расходятся по углам: осматривают места закрытых разломов, опечатывают помещение, изымают улики. Один из них подбирает с пола часы и, даже не смотря в сторону полупрозрачной Клары, равнодушно опускает их в портативный стабилизатор – маленькую металлическую коробку. Клара открывает рот в немом крике и мгновенно растворяется, оставляя на щеке отца лишь тонкий след инея.

Руби замечает призрачную фигуру Эша, наблюдающего из тени. Его лицо невозможно прочесть, но ей и не нужно. Он напуган увиденным.

– Что с ней будет? – Камилла сжимает свой медальон.

Ликвидатор с удивлением отшатывается, словно она еще один вещдок, посмевший подать голос. Руби прошибает холодный пот: для МОРа нет личностей, есть только объекты и сопутствующий ущерб. Так бывает, когда твой отряд приезжает на место преступления, где обычно ждут уже безжизненные тела.

– Стандартный протокол, – сухо бросает он и уходит, обрывая контакт.

Агент Сол, поставив ногу на винтажный кофейный столик, на весу заполняет бланк и протягивает его Руби:

– Явитесь утром в Штаб.

– Нас в чем-то обвиняют? – Астрид воинственно вскидывает голову.

– Если бы да, я бы не была столь приветлива, – Сол произносит это с абсолютным безразличием. – А ты, первогодка, – она щелкает пальцами, указывая на Касса, – на пару слов.

– Сол. – Руби привлекает ее внимание, раздавив под подошвой бокал. – Вы долго. Я отправила рапорт еще вчера днем.

На лице Сол не проскальзывает даже тень от эмоции.

– Выходные, Дефф. Есть претензии? Подай жалобу. – Она подмигивает. – Ты ведь так любишь проводить время с бесполезной макулатурой.

Руби сжимает кулаки, но от встречной колкости ее отвлекает взмах крыльев. Через разбитую раму в гостиную влетают два ворона – угольно-черный и альбинос. Белый остается на серванте, наблюдая за зачисткой, а черный пикирует в центр комнаты.

Из розового тумана, отряхивая рукава, выходит мужчина лет двадцати пяти. Пальто надето швами наружу, каштановые волосы всклокочены, на щеке – свежий порез от бритвы. Мужчина беспринципно всех расталкивает, продвигаясь к кушетке, и склоняется над телом. Руби замечает за его ухом татуировку в виде черного крыла.

«Вороны Тауэра». Шесть оменов, рожденных из упрямой лондонской веры в приметы. Они приходят туда, где уже пахнет крахом: когда обскур срывается в бега; когда черный рынок проклятых вещей рискует навредить людям; когда в дело вмешивается политика. Их девиз говорит громче слов: «Падут вороны. Падет Тауэр. Падет корона».

– Убит, – констатирует Ворон.

Агент Сол закатывает глаза:

– Твоя дедукция поражает, Холлоуэй.

Холлоуэй лишь ухмыляется.

– Я стараюсь. Не всем дано блистать, Сол. Кстати... – Он достает из кармана помятую сигарету и засовывает ее за ухо, брезгливо осматривая разруху. – Галлет будет в ярости.

Сол раздувает ноздри и пинает кушетку.

– Я не нанималась в няньки!

Холлоуэй отнимает у проходящего мимо ликвидатора прозрачный зип-пакет с ручным зеркалом и зачесывает волосы, любуясь своим расколотым отражением.

– Любопытно. Как аномалия разрослась до таких пределов прямо под носом у Штаба? А, Сол?

– Мне откуда знать, дедуля?

В пальцах Холлоуэя, как у фокусника, появляется зубочистка, и он прочищает ей застрявший во рту лист салата. Мерзость.

– Просто спрашиваю. Не бесись, солнышко.

Она пинает его в голень, и Холлоуэй скрючивается, громко смеясь.

– Меня зовут Сол! И... Да пошел ты! – Сол кивает Кассу. – Уходим.

Под его носом запеклась кровь. Похоже, это заслуга Руби. Касс подходит к их группе, опустив взгляд. Руки он прячет в карманы.

– Грязная работа, Кэтлинг, – похлопывает его по плечу Сол. – Но хорошая.

Когда они проходят мимо, Руби перехватывает Касса за локоть, вынуждая притормозить.

– Не хочешь объясниться?

Холлоуэй скрывается в коридоре, насвистывая веселый мотив. Касс смотрит ему вслед, а затем поворачивается к Руби без намека на былое нахальство.

– Встретимся на мосту после допроса. Приходи в полночь.

Руби хочет вцепиться в его ворот и вытрясти правду, но мир вокруг начинает опасно крениться. Время, проведенное в чужом кошмаре, запоздало требует оплаты. Руки немеют, все тело наливается тяжестью. И прежде чем окончательно провалиться в темноту, она слышит насмешливый голос Касса:

– Кажется, это входит у тебя в привычку...

Глава 7. Один за всех, и все мы... влипли

Руби

Руби сидит в комнате для допросов, сцепив перед собой пальцы. Под потолком мерцает лампа, издавая монотонное потрескивание. На столе лежат выключенный диктофон и папка, демонстративно оставленная на виду. Рядом стоит бумажный стаканчик с остывшим кофе, к которому Руби даже не притронулась. На стене напротив висит большое зеркало. Она знает: за ней наблюдают. Чувствует этот взгляд кожей. Если они ждут, что она начнет нервничать, то зря.

Руби тянется к папке, понимая, что именно этого от нее и добиваются. Это досье Чарльза Белфорда. На первой странице – его фотография и статус девианта. Ниже – код способности, который ни о чем ей не говорит.

Руби вводит значения в базу данных на телефоне, и экран высвечивает пояснение. Она перечитывает информацию несколько раз, вспоминая фразу Арчибальда Хейза, которую передала ей Астрид: «Он почти как твоя лента Мебиуса».

Оказывается, Белфорд умел открывать карманы реальности. Редкая и бесполезная сила в мире, где никто в здравом уме не полезет в Изнанку. Неудивительно, что он выбрал спокойную жизнь бизнесмена, а не вступил в ряды Министерства.

Когда обскуризация стала необратима, способность вывернулась наизнанку и извратилась. Если раньше Белфорд был хирургом, делающим аккуратные надрезы в ткани мира, то с развитием болезни он стал центром притяжения. И, вероятно, об этом даже не догадывался. Он так отчаянно желал картины, что полотна сами проваливались в карманы, перемещаясь в его особняк. Не сразу, а постепенно, разгоняя аномалию до пика.

Мысли Руби, словно привязанные невидимой нитью, возвращаются в тот грозовой парк, к черному зеркалу пруда. Она гадает, что на самом деле произошло в ту секунду между вспышками молний. Была ли это трагическая случайность или отчаянный выбор самой Клары? А может быть... И от этого предположения по спине бежит холод. Может быть, Белфорд, уже тогда обезумевший от потери жены, вцепился в дочь мертвой хваткой и не позволил покинуть дом?

Нет. Разве стала бы Клара просить о спасении отца, поступи он с ней настолько жестоко? А потом Руби вспоминает об эрозии ее личности. Можно ли доверять той, кто стала лишь фрагментированным эхом? Руби понимает, что вряд ли когда-то узнает правду, и, возможно, это к лучшему. Впервые голая реальность пугает ее сильнее, чем мистические догадки.

Неужели травма способна на такое – вырвать родную дочь из памяти, оставив лишь фантомную боль? Разве можно стереть своего ребенка? Так работает обскуризация? Ты забываешь себя и забываешь все родное, превращаясь в пустую оболочку?

Если Чарльз действительно заколотил мучительные воспоминания в самый глубокий ящик подсознания, то неудивительно, что они рвались наружу с силой, которая разрушила его изнутри. Он бессознательно перетягивал картины с девушками, похожими на Клару, пытаясь заполнить пустоту.

Интереснее и другое: что из его сна было правдой, а что вымыслом? Пленница и Невеста отражали безумие Белфорда – или их личная история влияла на его состояние, подменяя фрагменты личности? Сказать сложно.

Она перелистывает страницу, натыкаясь на «Акт изъятия имущества и регистрации вещественных доказательств». Сухая таблица с инвентарными номерами, где каждая строчка – это осколок чьей-то разрушенной жизни, переведенный на баланс Министерства.

Руби пробегает глазами по списку: инв. № B–014, полотно «Пленница» (Ф. Мейнелл), повреждение рамы, аномальный фон в пределах нормы; инв. № B–015, семейный портрет (Ч. Белфорд и К. Белфорд), масло, подпись «Лео»; инв. № B–016, карманные золотые часы (артефакт), заблокированы, содержат остаточный спектральный след объекта «Клара»; инв. № B–017, зеркало ручное с трещинами по центру; инв. № B–018, коробка с личной перепиской и финансовыми отчетами; инв. № B–019, золотой перстень с сапфиром.

Цифры и буквы сливаются и навевают скуку. Руби захлопывает папку. Формально дело «Похититель картин» закрыто. Виновник – обскур Чарльз Белфорд – ликвидирован, аномальный узел в Суррее купирован. Центральное бюро справилось с задачей, и этого достаточно. Система не любит копаться в пепле, если он больше не дымит, и Руби тем более не собирается лезть. Голова раскалывается.

Дверь щелкает. В комнату входит Элоиза Галлет – глава лондонского Штаба. Светлые волосы уложены в безупречный хвост – ни одна прядь не смеет нарушить геометрию прически. Строгий костюм сидит свободно, но взгляд Галлет не оставляет пространства для маневра. Помада съедена крепким кофе, который она попивает втайне от врачей.

Иногда миссис Черри приносит бесполезные сплетни, но мозг – странная штука. Руби склонна путать дни рождения коллег и помнить, что у секретаря из Штаба аллергия на арахис.

Галлет, не здороваясь, садится напротив.

Руби откладывает папку.

– Вы ведь хотели, чтобы я это прочла.

Уголок ее губ дергается, но улыбкой это назвать сложно.

– Хотела. – Она упирается локтем о спинку стула, изучая Руби как сложный, но предсказуемый инцидент.

Руби медлит. Она знает заранее, что услышит, но все равно спрашивает:

– Вы ведь были в курсе, что Белфорд теряет контроль? И позволили ему оставаться на свободе.

Галлет складывает руки на столе, не теряя самообладания.

– Чарльз был человеком с огромными ресурсами и полезными связями. Пока он был жив и мог распоряжаться состоянием, Министерство имело возможность финансировать программы, которые иначе пришлось бы сокращать. Бюджет – это тоже форма порядка, мисс Дефф.

– И это оправдывает случившееся? – спрашивает Руби. Голос звучит ровно, но внутри сжимается пружина.

– Я констатирую факт, – спокойно отвечает Галлет. – Не оправдание.

Руби парирует:

– Погибли люди.

– Мои методы могут вам не нравиться. Но Чарльз Белфорд сделал для нас больше, чем вы можете представить. И что бы ни произошло с ним в конце... Его вклад в систему спас тысячи жизней. Может быть, и вашу тоже. Или вы думаете, что стены, удерживающие хаос, не имеют цены?

Руби нащупывает резинку на запястье, но сдерживается.

– Вы хотите убедить меня, что в ваших действиях не было ничего... неправильного.

– «Неправильное»? – Галлет приподнимает бровь. – Это субъективная категория. В моем словаре есть понятие «целесообразность».

Руби молчит, и Галлет подается вперед. Ее взгляд становится жестким, как захват в партере.

– Я говорю с вами открыто только из уважения к вашему отцу. И мне бы хотелось, чтобы эта беседа осталась между нами, а под запись не попало ничего... лишнего.

Ее слова звучат вежливо, но скрытый смысл столь прозрачен, как и стекло.

– А в противном случае?

– В противном случае, мисс Дефф, нам обеим придется объяснять чуть больше, чем хотелось бы. Поверьте, это не выгодно ни вам, ни Министерству. И раз мы заговорили о целесообразности. – Галлет растягивает губы. – Как так вышло, что сын Реджинальда Хейза похитил моего сотрудника при исполнении?

Руби отзеркаливает:

– А как вышло, что рапорт о передаче дела затерялся? Надеялись, что мы трагически погибнем всей командой и избавим вас от лишних объяснений?

Галлет замирает на секунду, а затем разражается громким смехом. Звук настолько неожиданный, что Руби невольно напрягается.

– Ох, мисс Дефф! Мир полон досадных случайностей и странных событий. Не стоит строить теорию заговора. Информация по Белфорду была... щепетильной, но не настолько, чтобы марать руки в крови целой группы ценных сотрудников. – Она поправляет воротничок на блузке. – Я не злодейка, а менеджер.

– Хорошо, что я привыкла страховать риски. – Руби неотрывно смотрит прямо в холодные глаза. – Я успела отправить сообщение в «Аномалист». Если бы мы погибли, завтрашние заголовки не оставили бы вам шанса на бюрократические отговорки. Вы бы не смогли это замять.

Галлет молчит, и Руби видит, как на ее лице вспыхивает мимолетное уважение, смешанное с раздражением. Глава Штаба кладет на стол синюю папку с внутренним номером.

– Узнаете? Вы настолько часто делали к нему запрос, что такой настойчивости могу позавидовать даже я.

– Это последнее дело моего отца.

– Верно. Копия. И если вдруг выяснится, что вы получили к нему доступ, то мне придется заявить о взломе системы. Мы друг друга поняли?

Глубоко выдохнув, Руби кивает. Так закрепляется негласный договор. Простыми словами: «Вмешивайтесь настолько, чтобы не пришлось вмешаться мне».

– Что ж, – Галлет встает, – дам вам десять минут переговорить с командой. Не хотелось бы, чтобы ваши версии событий разошлись с официальным протоколом.

Руби поднимается, ножки стула со скрежетом проезжают по полу.

– Погодите. У меня есть просьба.

Галлет разворачивается на каблуках, приподняв брови.

– Дела вашего отца недостаточно?

– Хейз похитил рубиновое колье из другого дела. – Руби набирается смелости, стараясь, чтобы ее голос не звучал умоляюще. – Долгая и, поверьте, нудная история. Если мы не вернем вещдок в Штаб, то нас оштрафуют.

Лампочка над ними мигает, погружая лица в тень. Элоиза вздыхает.

– Пришлите мне документы с убедительной версией случившегося. – Галлет поправляет пиджак, будто ставя точку. – И я закрою на пропажу глаза. Постарайтесь не облажаться с формулировками, мисс Дефф.

Дверь за ней захлопывается, и Руби остается одна, чувствуя, как внутри нее что-то отказывается возвращаться на место. Недолго выждав, она выходит в коридор, и мысли о Белфорде приходят снова...

Его дом на Мэйфэйр был безукоризнен. Картина здоровой, роскошной жизни, в которой никто, кажется, не замечал ни малейшего изъяна. Никто не увидел сигналы (или не захотел). Никто не попытался ему помочь. Все смотрели на фасад, который был всего лишь декорацией. Реальный Белфорд жил не за ним, а в особняке, съедаемом чернотой, словно дом повторял его собственный распад. Аномалия разрослась не внезапно – она крепла вместе с болезнью.

Руби бредет по коридору и натыкается на Камиллу и Астрид, которые спят в креслах, прижавшись друг к другу. В стерильном освещении Штаба они выглядят особенно изможденными этой ночью.

– Как прошло? – Кэм зевает, с трудом размыкая веки.

– Мне нужно вернуться в пыточную. – Руби заставляет себя улыбнуться, щелкнув по запястью резинкой. – Со мной еще не закончили.

Она протягивает им папку с делом отца. Астрид мгновенно узнает инвентарный номер – тот самый, на который система раз за разом выдавала ей отказ в доступе.

– Тебе отдали его!

– Все... сложнее. – Руби кивает на медальон. – Кэм, зови Эша. Вся команда должна быть в сборе. Нам нужно принять решение.

Эш появляется в призрачной форме, и у него перекашивается лицо от невзрачного синего кулера рядом с ним:

– Я не готов лицезреть этот дизайнерский террор, – произносит он в своей надменной манере и демонстративно отворачивается.

Руби знает: за этим снобизмом скрывается страх. Клара стала для него первым призраком, который так походил на него. Не рвущаяся в сны, не утопающая в ненависти и не желающая навредить. Она была цельной, пока не началось разрушение. То, как с ней поступили ликвидаторы, ударило по нему особенно сильно. Холодность и безразличие.

Щелк – коробка закрыта.

Щелк – и Клары больше нет.

Щелк – и, возможно, ее никогда не будет.

Она затеряется среди пыльных стеллажей с вещдоками. Без должного ухода окончательная фрагментация личности неизбежна. Часы спишут или забудут до следующей инвентаризации. Такова участь вещей: они ломаются – и их выбрасывают.

Руби понимает, что Эш боится закончить так же. Боится сильнее, чем готов признать вслух. Отгоняя гнетущие мысли, она с шумом втягивает воздух, выдыхает – ровно, как учили, – и пересказывает разговор с Элоизой Галлет. Говорит быстро, будто опасаясь собственных сомнений.

Ей страшно увидеть осуждающие взгляды, но... Дослушав до конца, Камилла сжимает ее руку, Астрид набрасывается с объятиями, а Эш сдержанно поглаживает по спине. Никто не осуждает. Никто не обвиняет. И именно сейчас, в момент уязвимости, Руби понимает, что на самом деле означает «один за всех». Это не боевой девиз, не бравада из устава. Это право быть собой и все равно оставаться частью круга.

Она полностью осознает: Галлет предложила ей грязную сделку. Сделку совести. Промолчать о Белфорде – о том, что его держали на свободе с жадным расчетом. О том, что деньги спасали одних и одновременно погубили других. Можно было бы пойти против Штаба. Трубить о правде, как это делают герои в кино, – громко, красиво, с ветром за спиной. Но Руби не герой. Ее мир не черно-белый, как и она сама.

На кресле лежит синяя папка с делом отца, и Руби выбирает надежду. Это решение не делает ее святой и не делает ее монстром. Оно показывает, что она человек, который выбирает тех, кого любит. И когда команда молча остается рядом плечом к плечу, Руби наконец не чувствует себя брошенной.

В коридоре прокашливается Холлоуэй – один из «Воронов». На нем все та же помятая рубашка с пятном от соуса, которая небрежно закатана до рукавов. В волосах застряла стружка от карандаша, но взгляд внимательно изучает их. Холлоуэй уводит Руби в комнату допросов и садится напротив.

– Приступим? – Он кладет перед ней бумаги и ручку. – Распишитесь. Этим вы подтверждаете, что протокол ведется без принуждения.

Руби ставит подпись, не вчитываясь. Холлоуэй включает диктофон, сообщает номер дела и проговаривает стандартные протокольные фразы. Скучнее этого только заказ в пиццерии после бессонной ночи.

– Представьтесь.

– Руби-Роуз Дефф.

– Ваш идентификационный номер?

– Два. Три. Шесть, – механически произносит она. – Три. Шесть. Один. Восемь.

Долгий час они обсуждают все детали расследования по кругу, и Руби ощущает в груди давящее чувство. Она уже все рассказала. От и до. Каждый раз уточнения, одни и те же вопросы, снова и снова. Терпение давно на исходе. Она не ела с утра. В воздухе стоит запах дешевого моющего средства и кислого кофе.

– Когда вы приехали в дом Чарльза Белфорда, – Холлоуэй упирается подбородком в кулак, – что вы там обнаружили?

Руби старается сидеть прямо. Не скрещивать руки, не прижимать локти к телу. Сохранять вид человека, который ни в чем не виноват.

– Аномалию, – коротко отвечает она. – Я расписала в отчете.

Холлоуэй делает пометки в ноутбуке. Руби вылавливает момент и оттягивает бант у горла вишневой блузки, стараясь незаметно отдышаться. Если они отключили кондиционер, чтобы запытать ее до смерти, то у них почти получается.

– Что произошло с мистером Белфордом?

Руби поднимает голову. Сердце гулко отдает в ушах, и на мгновение она думает наплевать на дело отца и выложить правду. Но она уверена: Элоиза Галлет за стеклом смотрит на нее, как удав на свою добычу.

– Мистер Белфорд, – пробует она слова на вкус, – не справился с утратой, и его состояние ухудшилось.

– Как вы думаете, когда именно началась обскуризация объекта?

Пауза. Руби делает вдох – короткий, будто перед прыжком.

– Вероятно, незадолго до первого исчезновения картины.

Холлоуэй щелкает ручкой.

– И вас, как опытного сотрудника, не смутило, что это произошло так быстро?

– Моя работа – закрывать узлы аномалии. Задавать вопросы – это скорее по вашей части. Я всего лишь пылевой сотрудник. – Она невинно улыбается. – И нет, в «пылевой» не допущена ошибка. Оно от слова «пыль».

Еще щелчок. Холлоуэй начинает злиться.

– Перейдем к следующему объекту. Кассиан Кэтлинг. Что вам о нем известно?

Руби стискивает челюсть и заставляет себя выговорить:

– По всей видимости, ничего.

– Вы не были в курсе, что он из МОРа?

– Нет.

– Вы согласны с действиями, которые произвел мистер Кэтлинг в отношении мистера Белфорда?

– Согласна ли я с убийством? – не выдерживает Руби, повысив голос, но тут же возвращает спокойный тон. – Уверена, он действовал в рамках протокола.

– Вы не ответили на вопрос, мисс Дефф.

– Ответила.

Холлоуэй вновь щелкает ручкой.

– Если на вас оказали давление, то вы можете быть уверены в своей безопасности. Министерство гарантирует защиту свидетелям, готовым к... честному сотрудничеству.

Руби медлит, не отводя взгляда от его лица. До этой минуты она была убеждена, что «Вороны Тауэра» и Элоиза Галлет – это единый, монолитный механизм. Две руки одного ведомства, которые никогда не пойдут друг против друга.

Но это предложение Холлоуэя вбивает клин в ее привычную картину мира. Если Ворон предлагает защиту, значит, он признает угрозу, исходящую от Галлет. Машина не может воевать сама с собой, если только ее детали не начали изнашиваться, стираясь друг о друга.

Руби понимает: между Тауэром и Главным штабом наметилась трещина. И Руби сейчас – самый удобный инструмент в этой подковерной борьбе. Она чувствует себя как в спарринге, где противник неожиданно сменил захват, и теперь ей нужно решить: поддаться, чтобы позднее сделать свой выпад, или пытаться вырваться прямо сейчас, сильно рискуя.

– На меня давит только объем незаполненной отчетности, мистер Холлоуэй, – отрешенно произносит она, выравнивая спину. – И в моей безопасности я не сомневаюсь ровно до тех пор, пока следую букве устава. У вас есть другие вопросы по существу дела?

Он разочарованно вздыхает. Несколько секунд – молчание. Наконец над дверью тихо трещит динамик. Холодный голос Элоизы Галлет заполняет пространство:

– Спасибо. На сегодня достаточно.

Запись диктофона останавливается с оглушительным в тишине щелчком.

Камилла

Камилла сидит прямо, стараясь не выдать свою нервозность. Свет от лампы бьет ей в лицо. Она чувствует себя актрисой, оказавшейся на сцене под безжалостным лучом прожектора.

Ее пальцы живут своей жизнью: то накручивают рыжую прядь на указательный палец, то нервно теребят манжет блузки. Камилла старается сохранять спокойствие, но ладони потеют. В тесном помещении пахнет горячим кофе. Холлоуэй лениво постукивает ручкой по корпусу ноутбука, рассматривая папки перед собой. Он выглядит так, будто этот допрос – досадная помеха его законному перерыву.

– Скажите, мисс О’Брайер, когда, по-вашему, началась обскуризация Чарльза Белфорда?

– Когда исчезло первое полотно, сэр, – отвечает она, выдерживая паузу. – Возможно, месяцем ранее.

Холлоуэй прикован к экрану, где бежит дорожка аудиозаписи.

– Почему такая уверенность? – спрашивает он, пользуясь папкой как веером.

Камилла пытается сдержать смешок.

– А могло быть иначе?

Щелчок ручки. Холлоуэй наконец смотрит прямо.

– Здесь вопросы задаю я, мисс О’Брайер.

Камилла прикусывает язык. Ей хочется сорвать с Холлоуэя маску высокомерия, но она лишь изящно закидывает ногу на ногу.

– Прошу прощения, сэр. Я нахожусь в этой душной комнате уже много часов и начинаю думать, а не пора ли позвать адвоката. – Она изящным движением откидывает волосы с плеча. – Вы ведете себя так, словно я и правда в чем-то провинилась, хотя я всего лишь выполняла свою работу.

– Мисс О’Брайер. Вы упомянули, что при первой встрече с Белфордом прислуга принесла ему флакон. Это были об-блокаторы?

– Понятия не имею. – Камилла даже не юлит. – Я не фармацевт, сэр. Внутри могло быть что угодно: от витаминов до подсластителя для того чая, который мне, кстати, так и не подали.

– Любопытно, – Холлоуэй криво усмехается. – Видите ли, согласно официальной медицинской карте Министерства, мистер Белфорд был чист. Никаких назначений, никакой истории болезни. По документам он был образцово стабилен.

Камилла делает вид, что рассматривает пылинку на своем рукаве. Внутри все сжимается: она понимает, куда он клонит. Галлет подчистила файлы Белфорда, чтобы скрыть его состояние, или их никогда и не было.

– И что вы хотите от меня? Мне кажется, эти вопросы логичнее задать его лечащему врачу.

– О, я непременно их задам. – Холлоуэй облокачивается на спинку стула, не сводя с нее цепкого взгляда. – Но вы ведь не глупая девушка, Камилла. Вы девиант и понимаете, что обскуризация такого масштаба, способная сожрать целый особняк, не развивается за пару недель. Этот процесс гнил в нем годами. И кто-то в Штабе очень старательно закрывал на это глаза.

Камилла позволяет себе кокетливо взмахнуть рукой.

– Знаете, мистер Холлоуэй... Когда мужчины начинают бросать фразы в духе «ведь не глупая девушка», это означает только одно: у них закончились факты и они перешли к манипуляциям.

На его, признаться, привлекательном лице на долю секунды проступает раздражение – Камилла попала точно в нерв. Холлоуэй обращается к невидимой фигуре по ту сторону зеркала, не скрывая злости. И в маленькую допросную врывается ледяной тон Элоизы Галлет:

– Достаточно.

На губах Камиллы играет победоносная улыбка.

Клод

На столе перед Вороном лежит проклятый предмет в форме шара – усилитель. Он отливает розовым светом, создавая вокруг себя аномальную зыбь. Клод покачивается на стуле, наслаждаясь своей телесностью – с идеальной осанкой и скучающим выражением лица.

– Мистер Эшкрофт, – голос Холлоуэя звучит так сухо, словно он зачитывает опись имущества в ломбарде. – Как вы думаете, когда произошла обскуризация мистера Белфорда?

Клод отвлекается от изучения надоедливого заусенца и поднимает бровь.

– Хм. Полагаю, незадолго до того, как исчез «Портрет невесты»?

Холлоуэй делает пометку, не выдавая даже грани эмоции.

– Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

– Только когда задают скучные, – говорит Клод и снова увлекается маникюром. Он представляет Холлоуэя назойливым лакеем, решившим заговорить с господином без разрешения. И сопротивляться напору сразу становится легче.

Динамик над входом тихо щелкает, и Элоиза Галлет обрывает скучную интермедию:

– Спасибо. На сегодня достаточно.

Клод почтительно склоняет голову в сторону стекла и чуть улыбается. Холлоуэй с раздражением закрывает ноутбук, забирает все папки и отключает светящийся шар с самодовольной ухмылкой на криво выбритом лице.

– Извольте, сэр, – с издевкой бросает Холлоуэй и поднимает медальон.

В помещении становится холоднее. Клод не чувствует это кожей, но видит, как инеем обрастают стол, вещи и пол. Прежде чем окончательно исчезнуть, он концентрирует остатки своей силы в руке Ворона, сжимающей цепочку. И последнее, что слышит, это приятную слуху череду ругательств.

Астрид

Астрид сидит на жестком стуле, поджав под себя ногу. Ее волосы, затянутые в хаотичный узел, окончательно растрепались, и она методично прокручивает яркое металлическое колечко на дредах между подушечками пальцев. В животе громко урчит.

Холлоуэй с усталым видом листает папку.

– Мисс Вейл, вы дважды запрашивали доступ к досье Чарльза Белфорда.

Она молчит, представляя, как закажет самую большую пиццу с пепперони и неделю не выйдет из своей конуры. Наконец сделает кабель-менеджмент под столом и разгребет папки с делами. Холлоуэй выжидает, щелкая ручкой, затем повторяет:

– Почему вы не отвечаете?

Астрид пожимает плечами, не сводя взгляда с его переносицы.

– Я не услышала вопроса.

Холлоуэй сжимает ручку. Судя по тому, как побелели его пальцы, система парня близка к перегреву.

– Зачем вы посылали запросы, мисс Вейл?

– Это же очевидно. – Она лопает пузырь от жвачки. – Белфорд фигурировал в нашем деле.

– Когда вы прибыли к особняку, что вы обнаружили?

– Активную аномальную зону.

– Почему вы оставили наблюдение?

– Я действовала по протоколу. Позвонила в МОР, сообщила о ситуации и только потом отправилась на помощь.

– Вы рисковали жизнью. – Холлоуэй подается вперед, будто пытаясь найти брешь в ее обороне.

Она смотрит прямо на него, не моргая:

– Я спасала свою команду.

Холлоуэй выдает контрольный вопрос:

– Как вы думаете, когда именно произошла обскуризация мистера Белфорда?

Астрид отвечает не раздумывая:

– Думаю, тогда же, когда пропала первая картина.

Он кивает, стиснув ручку.

– А теперь расскажите об Арчибальде Хейзе.

Ее дыхание сбивается. Она облизывает губы и чувствует, как в груди нарастают гнев, обида и стыд. Если бы удалось повернуть время вспять, Астрид никогда и ни за что не доверилась бы преступнику. Дурная. Дурная Астрид.

Выложив только удобную информацию, она выдыхает.

Холлоуэй не унимается.

– Сможете составить фоторобот?

И в этот момент Астрид решает, что опишет портрет Арчибальда, чтоб его, Хейза с доскональной точностью. Мысленно она уже видит, как по всем ведомственным каналам расплывается его наглая физиономия с бородавкой на лбу.

Эпилог

В полночь Лондон затянут туманом. Фонари разливают желтый свет на мокрый асфальт, а ветер подгоняет Руби в спину, забираясь под воротник. Вестминстерский мост вибрирует под ногами. Он, как страж, застыл между двумя берегами и остается неизменным оплотом стабильности.

Руби останавливается на середине и упирается ладонями в холодный парапет. Музыка в наушниках гремит на всю мощь, но она не заглушает гул в голове – мысли наслаиваются друг на друга, как стопка заполненных бланков.

Город постепенно засыпает. Часовая башня по-прежнему рассекает его надвое, но теперь Руби знает: когда конструкция дает трещину, даже самые точные часы в мире начинают отсчитывать время до катастрофы. И сейчас она ощущает, что вернулась к началу – застряла в петле, которая затягивается на шее удавкой.

Накатывает привычная усталость. Бессонница – законная плата за использование силы – тенью следует за ней по пятам. Но эта темнота больше не кажется ей враждебной. Она лишь напоминает о том, что внутри Руби произошло необратимое изменение.

Еще совсем недавно, стоя на этом же месте, она думала, что система непогрешима, а правила – это каркас, удерживающий мир от падения в пропасть. Линии между добром и злом, порядком и хаосом больше не кажутся ей незыблемыми границами. Теперь это просто нити, которые дрожат под дождем.

Руби не чувствует паники. Только странную, холодную решимость. В дзюдо, если ты потерял равновесие, ты не борешься с падением, а используешь его инерцию, чтобы совершить бросок. Ей всего лишь нужно понять, куда именно направить этот новый импульс.

Звенит колокольчик, привлекая ее внимание.

– Боялся, что ты не придешь, – доносится из тумана.

Кассиан выходит на свет фонаря. Руби притворно пугается, глядя на вязаный розовый свитер с клеверами и разноцветные заколки в растрепанных волосах.

– Боже, Кэтлинг. Ты цел?

– Что? – Касс вертится, пытаясь рассмотреть себя. – Да что не так?

– Возле тебя взорвался аппарат с сахарной ватой? – Руби брезгливо, только указательным пальцем, упирается ему в грудь. – И как ты только выжил?

Касс отходит на шаг назад, надув щеки.

– Ха-ха. Очень смешно. Знаешь, если ты позволишь этому миру впустить в твою жизнь краски, то, возможно... – Она предостерегающе прищуривается, и он поднимает ладони в защитном жесте: – Понял. Затыкаюсь.

– Верное решение.

Касс облокачивается на парапет рядом с ней.

– Разве ты не должна на меня злиться?

– Ты солгал, и я злюсь. Но не настолько, чтобы побить тебя.

– Правда?

Руби шаркает подошвой по асфальту. Если она и злится, то на дыру в системе. Если бы у Бюро был доступ к базе МОРа, Кэтлингу ни за что не удалось бы провернуть свою шалость.

– Правда, – говорит Руби вслух. – Поэтому ты постоянно хотел спать?

– Я на первом году обучения. – Его хвост показывается из-под свитера. – Приходилось учиться по ночам.

– Учиться убивать? – язвительно бросает Руби. Гнев вспыхивает и тут же гаснет, оставляя после себя лишь сожаления о сказанном. Она прокашливается. – Я оштрафую миссис Черри. Если бы не она, то ты никогда бы не попал к нам на стажировку. И кстати... уши мне твои по-прежнему не нравятся.

Касс слабо улыбается, касаясь мочек.

– Уши?

– Забудь, – отмахивается Руби.

– То, что произошло с Белфордом... – Касс склоняет голову, изучая реакцию Руби. – Я думал, что он убьет тебя во сне. Клянусь.

– Ты не выглядишь как человек, испытывающий раскаяние.

– Он был обскуром. – Касс мрачнеет. – Прости, но у меня нет жалости к монстрам, из-за которых погибли мои родители.

Руби закусывает до боли щеку, и привкус стыда смешивается с горечью от несказанных слов. Она понимает его правду: в мире, где аномалии пожирают целые дома, нет места для сантиментов. Белфорд был угрозой, которую нужно было устранить. Касс поступил как идеальный инструмент – именно так, как учили его в МОРе.

Но именно это и колет ее изнутри. Потому что теперь Руби точно знает – у каждого монстра было имя. И возможно, однажды этим именем в списке ликвидаторов станет и она.

– Зачем ты лгал? – Руби разжимает замерзшие пальцы, которыми отчаянно вцепилась в парапет.

– Я как раз пришел сказать. – Касс берет ее руки в свои и растирает рукавами свитера. Она настолько ошеломлена этим жестом, что ей ничего не остается, как молча наблюдать. – Ты наверняка будешь злиться, но...

Не успевает он договорить, как у фонаря появляется Джим. Его глаза, затянутые белой склерой, прикованы к Кассу. Он смотрит на него так, будто тот застрелил Кеннеди, а потом спустил тело по реке на надувном банане с надписью «С любовью, МОР».

Руби машет ладонью перед лицом призрака:

– Джим, вы в порядке?

– Мисс Дефф, – его голос прошивает воздух ледяным холодом. – Этот юноша был на мосту в ту ночь, когда пропал ваш отец.

– Ах, это... – Касс потирает затылок. – За этим я и здесь. Пришел сказать, что у меня есть важная информация.

Благодарности

Знаю, вы проклинаете меня за клиффхэнгер. Что я могу сказать в свое оправдание? Ни-че-го. Ни стыда ни совести. И вот мы снова здесь, как я и надеялась. С кем-то мы уже успели стать ближе задолго до, а кого-то я встречаю на последней странице впервые.

Забавный факт: мне легко прописывать чувства героев, но, когда речь заходит о моих собственных, я оказываюсь неумехой. Вы часто присылаете мне слова поддержки и делитесь впечатлениями. Каждый раз я пишу вам «спасибо» по-своему, и в моей голове этого всегда недостаточно. К сожалению, я не умею иначе. Но давайте попробуем...

«Мертвые мальчишки Гровроуза» – книга, которую я долгое время считала своей личной ошибкой выжившего. Смогла однажды – смогу ли вновь? Так уж вышло (и я безмерно счастлива), что многим история о пятерых потерянных подростках помогла в тяжелые дни, а вы – даже не догадываясь об этом – помогли мне.

Все купленные вами бумажные экземпляры «Мальчишек», электронные копии, комментарии, отзывы и даже «мне нравится» в социальных сетях привели нас к изданию «Бюро ненормальных дел». И без вас – и это не преувеличение! – я бы осталась автором одной книги. Садясь за «Бюро», я брала вас за руку, и мы вместе творили историю. Даже сейчас, пока я пишу эти строчки, вы со мной рядом. И хочется верить, что туманный Лондон смог коснуться ваших сердец так же, как однажды это сделали со мной вы – просто ворвавшись в мою жизнь.

Все вы – прекрасные люди! Такие красивые, такие отзывчивые и такие сильные. Помните, что насколько бы мир ни трещал по швам, а темнота не подступала все ближе, вы не одиноки. Не одиноки, пока у вас есть вы сами, поэтому, пожалуйста, берегите себя. А реальность... Уж как-нибудь выстоит.

И конечно же, «Бюро» не смогло бы увидеть свет, если бы не мое любимое издательство «МИФ», которое поверило в меня уже трижды (с ума сойти!). Однако даже самый громоздкий механизм останется лишь набором проржавевших деталей, не будь у него сплоченной команды...

Спасибо руководителю редакции Анне Неплюевой. Спасибо моему ответственному редактору Дарье Облиновой. Спасибо арт-директору Александре Смирновой. Спасибо литературному редактору Анастасии Ивановой. Спасибо художнице lewisite. Выражаю огромную благодарность всем-всем, кто приложил свои силы к изданию. Настоящие герои, как известно, не носят плащи.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Анастасия Иванова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке и нахзаце, оформление блока lewisite

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Наталья Воробьева, Надежда Лин

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru