Кассандра Клэр

Король старьевщиков

Cassandra Clare

THE RAGPICKER KING

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc., Armonk, New York, USA и Nova Littera SIA.

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Copyright © 2025 by Cassandra Clare LLC

© Ефимова Н., перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

Пролог

Артал Гремонт, наследник чайной хартии Кастеллана, никогда особенно не любил океан. Да, разумеется, океан был источником его баснословных доходов. Быстроходные корабли доставляли из заморских стран в Кастеллан грузы чая и кофе стоимостью в миллионы крон, и владельцы этих кораблей были богаче самих Богов. В теории Артал ценил удобство морских путешествий; на практике он находил дальние плавания однообразными и очень, очень скучными.

С другой стороны, Гремонт почти все и вся находил скучным. Люди, окружавшие его, чаще всего были скучными и ограниченными. Большинство приемов и вечеров, куда его приглашали, были скучными. Быть сыном держателя хартии в Кастеллане, иметь деньги, но не обладать реальной властью тоже было скучно. А когда он попытался сделать свою жизнь интереснее, его изгнали из города под благовидным предлогом: родители якобы поручили ему руководить операциями компании в южных странах. Это было просто невыносимо скучно.

Однако в последнее время события приняли неожиданный оборот, и у Артала проснулся интерес к жизни. Трагически погиб отец, Артал унаследовал чайную хартию, и его вызвали в Кастеллан. Ссылка окончилась. Он заплатил за место на ближайшем судне, покидавшем гавань Тапробаны, – это был один из галеонов Лорана Адена, который теперь вез в Кастеллан груз тикового дерева. На корабле имелось шесть крошечных пассажирских кают, расположенных у кормы, но окна были только в просторной каюте капитана. Помещение, выделенное Гремонту, скорее напоминало чулан со встроенной в стену койкой и столом, привинченным к полу, чтобы он не переворачивался при качке.

Скука, скука, скука. Гремонт в раздражении расхаживал по каюте. На этом треклятом корабле было нечего делать, и он чувствовал, что скоро не выдержит. Когда он находился в таком состоянии, ему чаще всего приходилось что-то предпринимать, чтобы снять напряжение. Это была жизненная необходимость, подобная голоду или жажде.

Увы, Лоран Аден поддерживал на корабле железную дисциплину, и ему не было дела до нужд Артала. На прошлой неделе, после того как они покинули порт Фавара, люди капитана обнаружили молодую девицу, которую он тайком провел на корабль. По крайней мере, Артал успел немного поразвлечься, прежде чем Лорану донесли о девчонке и тот приказал немедленно убрать ее из пассажирской каюты. Они с капитаном обменялись не слишком любезными репликами, и Арталу дали понять, что, если он еще раз вытворит нечто подобное на «Черной розе», его вышвырнут на берег в ближайшем порту, будь он хоть сто раз владельцем хартии.

Он не знал, что сталось с девчонкой, да и не желал знать. Она заляпала кровью его любимую куртку, и это его разозлило. Хотя и не так сильно, как сейчас злила необходимость сидеть в тесной каюте.

Лоран запретил ему шляться по кораблю, но к дьяволу Лорана! Гремонт рванул на себя дверь и вышел в узкий коридор, тянущийся вдоль корпуса судна. Снял с гвоздя закрытый стеклянный фонарь. Надо идти с целеустремленным видом, сказал он себе, направляясь к лестнице, которая вела на верхнюю палубу. Если идешь быстро и уверенно, люди думают, что у тебя есть какое-то важное дело.

Он прошел мимо камбуза. Кок дремал на стуле, уронив нож, рядом стояло деревянное ведро с начищенной картошкой. Слава Богам, до Кастеллана оставалось всего несколько дней. Гремонту осточертела солонина, вареная картошка и сало.

На верхней палубе было свежо, дул приятный ветерок. Луна висела низко над горизонтом, на волнах подрагивала серебристая дорожка. Аккуратно свернутые канаты напоминали спящих змей.

Другой человек на его месте залюбовался бы видом: звезды мерцали, как бриллианты на черном бархате, морская гладь походила на лист рельефного стекла. Гремонт лишь бросил на воду злобный взгляд. Море было преградой между ним и Кастелланом, море отделяло его от всего, что он потерял, отправляясь в изгнание.

Скрип настила заставил его вздрогнуть; Артал понял, что не один. Он резко обернулся, но ничего не увидел; а в следующий миг из непроницаемой тьмы, словно призрак, выступила черная фигура. (Когда он впервые увидел этот фокус, то чуть в обморок не грохнулся от неожиданности; сейчас Артал уже более или менее привык к ее магическим штучкам.) Она была одета в костюм наемного убийцы: все тело, включая лицо, было скрыто гладкой темной тканью. Гремонта это нервировало, несмотря на то что он видел ее без маски и прекрасно знал, как она выглядит.

– Я пришла, чтобы поздравить тебя со свадьбой, Артал, – заговорила она. У нее был низкий, хрипловатый голос. Если бы он не знал, что перед ним женщина, то, скорее всего, принял бы ее за мужчину.

– Думаю, нет смысла спрашивать вас о том, как вы попали сюда с континента, – кисло ответил Артал. – На спине летучей мыши, а?

Она хмыкнула.

– Ты меня забавляешь. Откуда такое уныние? Разве так ведет себя мужчина, которому вскоре предстоит вступить в очень выгодный брак?

Он презрительно фыркнул.

– Антонетта Аллейн – это, по-вашему, «очень выгодная партия»? Вы же знаете, что я рассчитывал на большее.

– Я помню, что ты рассчитывал взять в жены Анжелику, принцессу Кутани. Но ее семья никогда не дала бы согласие; она принадлежит к королевскому дому, а отпрыски царствующих семей могут вступать в брак только с равными себе.

– Ну конечно, кому же знать об этом, как не вам.

Она фыркнула и без видимых усилий вскочила на перила. Она легко балансировала на узкой деревянной планке, а Гремонта замутило при одной мысли о воде, находящейся далеко внизу.

– Что-то ты мрачен, Гремонт. Надеюсь, ты не жалеешь о нашем соглашении? Не передумал?

Гремонту показалось, что кто-то провел ледяным пальцем по его спине. Он знал, что она владеет магией, хотя вырос в уверенности, что вся магия, кроме самой пустяковой, была уничтожена во время Раскола. Когда она впервые доказала ему, что он ошибался, он был потрясен до глубины души. В качестве напоминания о том дне у него остался шрам на тыльной стороне кисти – блестящий участок кожи, след от ожога, похожий на морскую звезду.

Даже теперь он боялся ее, хотя мысль об этом бесила его.

– Нет, – бросил он, – не передумал.

– Отлично. – Она смотрела на него сверху вниз – существо без глаз и без лица, черный силуэт на фоне бескрайнего ночного неба и темно-синего моря. – Надеюсь, ты не пошел в отца. Он тоже уверял нас в безграничной преданности, но в конце концов решил нас предать.

– Он всегда был слабаком, – буркнул Гремонт. Старик даже пальцем не пошевелил, чтобы избавить сына от изгнания; Гремонт этого не простил и не забыл. Мать была не лучше, но чего ждать от женщины? По крайней мере, она слепо любила его. – Вам не нужно напоминать мне о том, что вы потянули за нужные ниточки, и что только благодаря вам мне разрешили так быстро вернуться в Кастеллан. Я прекрасно знаю, кому обязан.

– Рада слышать, – произнесла она, – потому что у тебя появилась новая возможность. Шанс продемонстрировать свой ум. Твоя прекрасная невеста, Антонетта из семьи шелковой хартии, по-видимому, обладает ценной информацией. Нам нужно, чтобы к нам присоединился один человек, и она знает, как его найти.

– Антонетта? Вы серьезно? В ее пустой голове содержится какая-то информация? Вот уж не ожидал.

– Даже мышь раз в жизни может наткнуться на драгоценную крошку. Но речь не об этом. Я разрешаю тебе после свадьбы вытянуть из нее сведения. Любым способом. Используй все методы, какие сочтешь нужными.

– Правда? Любым способом? – Гремонт гадко ухмыльнулся. – Я вас не разочарую, госпожа.

– Постарайся не слишком увлекаться, Артал. Пока что Лиорада Аллейн боится нас больше, чем Аврелианов, но, если ее взгляды изменятся, это поставит под угрозу наши планы. Твой брак с Антонеттой – это еще один рычаг, которым мы можем воспользоваться, чтобы держать под контролем нашу дорогую Лиораду. Так что оставь девчонку в живых, будь так добр. Этим ты окажешь услугу мне лично.

– Разумеется, – ответил Гремонт. – Я в любом случае собирался оставить ей жизнь. Так будет намного интереснее. Моя собственная игрушка. Посмотрим, как она выглядит без своих шелковых платьев.

Темная фигура усмехнулась.

– Как приятно видеть тебя счастливым, Артал. Но не забывай: на Горе есть немало людей, которые желают нашего падения. Многие еще преданы Дому Аврелианов. Всегда носи при себе амулет. Он намного могущественнее, чем ты думаешь.

– Конечно. – Артал поднял руку и прикоснулся к подвеске, которую она дала ему в Тапробане, задолго до того, как он сел на корабль. – Было бы глупо с моей стороны отказаться от защиты. А если бы я был глупцом, вы не обратились бы ко мне с предложением о сотрудничестве.

Она ничего не ответила. Артала задело ее молчание; он в недоумении поднял голову и увидел, что женщина исчезла. Он бросился к борту и перегнулся через перила, но внизу не было ничего, кроме темной воды. Серебристая дорожка, оставленная луной, вела в Кастеллан.

Глава 1

Кел и Конор на Сеновале практиковались в искусстве владеть мечом.

Они уже давно не упражнялись – не было времени, поэтому оба действовали довольно неловко. Но постепенно дело пошло лучше. Джоливет часто говорил, что у тела существует мышечная память. Когда Кел явился на Сеновал, он еще не совсем проснулся, мышцы болели, руки и ноги едва слушались. Но сейчас, после часа тренировки в помещении, где они учились сражаться с детства, он пришел в себя; тело снова стало гибким, движения были стремительными и ловкими.

Плоская сторона его учебного меча со звоном ударилась о меч Конора. Кел наступал, пользуясь преимуществом, но на этот раз Конор прыгнул в сторону и вскочил на один из тюков сена, разбросанных по чердаку и служивших препятствиями. Потом поднял левую руку – это был сигнал перерыва.

Кел опустил оружие и расправил плечи.

Конор провел рукой по взмокшим от пота темным волосам и нахмурился.

– Нам нужно почаще тренироваться, – заметил он. – Я едва помню, как держать меч. Слишком много вечеров провел за письменным столом, никакой физической активности, если не считать царапанья пером по бумаге. За последние месяцы я совсем потерял форму и превратился в пудинг, Келлиан.

– Насчет пудинга я бы поспорил, – возразил Кел.

Конор был подтянутым и сильным, как всегда. Несмотря на занятость, он плавал и почти каждый день выезжал на своей лошади, Асти. Кроме того, разве королева еще вчера или позавчера не сокрушалась насчет того, как сильно он исхудал? Если у него и были проблемы со здоровьем, то скорее из-за бессонницы и работы до поздней ночи.

Но Кел не собирался затрагивать этот вопрос. Конор выслушивал от Кела вещи, которых не потерпел бы ни от кого другого, но резкая перемена, происшедшая с принцем три месяца назад – его странное новое увлечение государственными делами, – не подлежала обсуждению даже для его Ловца Мечей. Кел догадывался, что принц не желал обсуждать это потому, что работа служила для него чем-то вроде наказания или искупления грехов, но это была всего лишь догадка. Да, ему оставалось только гадать. Конор отказывался говорить о своих чувствах, а Кел не настаивал.

– Разумеется, мы можем тренироваться чаще, если хочешь, – ответил он. – Присоединяйся к нам с Джоливетом. Я готов помочь тебе в любом предприятии, которое поможет тебе избежать превращения в пудинг.

Он поднял меч, давая понять, что перерыв окончен. Конор рассмеялся, спрыгнул с тюка сена, одновременно вращаясь, и нанес горизонтальный удар. Кел ответил выпадом сверху вниз, и клинки встретились с оглушительным звоном. Кел отскочил назад, на безопасное расстояние, но Конор не отставал.

Они практиковались в фехтовании так давно, что уже наизусть знали приемы друг друга: Конор был слишком безрассуден, Кел – слишком осторожен. Во время боя они чувствовали себя свободно и могли беззаботно болтать, одновременно атакуя и парируя удары, бросаясь на противника и делая ложные выпады.

– Как ты, готов? – спросил Кел. – Это будет первое совещание в Палате Солнечных Часов после... э-э, за последние три с лишним месяца.

Он едва успел сдержаться, чтобы не ляпнуть «после резни в Сияющей галерее». Несмотря на то что Конор не уклонялся от разговоров о нападении на Дворец и убийстве маленькой принцессы из Сарта, он не любил вспоминать о том дне. Ему до сих пор снились кошмары, и он просыпался с криками; Кел, который спал в одной комнате с принцем, потом долго лежал без сна, напряженно прислушиваясь к дыханию Конора. Только после того как принц засыпал, он мог закрыть глаза.

Защита, ответный удар. Конор проворно пригнулся, отпрянул. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Кучка трусов, – бросил он. Он имел в виду владельцев хартий, одиннадцать самых влиятельных семей Кастеллана. – Половина из них, по-моему, уверены, что их всех перебьют в тот момент, когда они переступят порог Маривента.

Кел мог бы возразить на это, что страхи аристократов отнюдь не беспочвенны: в последний раз, когда они собрались в Маривенте на пир, их действительно едва не перебили.

– Разумеется, никто не признается в том, что это и есть главная проблема. Они постоянно находят себе оправдания: дела, загадочные болезни. Но Майеш распустил слухи о том, что я намерен сделать важное объявление, так что на этот раз любопытство вынудит их прийти.

Несмотря на мрачные настроения на Горе, Конор твердо решил, что ежемесячные собрания в Палате Солнечных Часов должны возобновиться как можно скорее. Он лично посетил всех глав семейств и напомнил им о том, что они не могут вечно прятаться по домам, как крысы в норах, а, напротив, должны вести себя решительно и выступить единым фронтом. В стране всегда действовали шпионы, которые, естественно, активизировались сейчас, когда правительство Сарта давило на Кастеллан, словно пресс для винограда. Принц прозрачно намекнул: если шпионы доложат своим хозяевам, что правящий класс Кастеллана до смерти напуган, в итоге всем будет только хуже.

– Да, твое объявление прозвучит как гром среди ясного неба, – заметил Кел.

Конор попытался нанести вертикальный удар; Кел парировал его выпад из четвертой позиции. Принц бросил на Ловца Мечей пронизывающий взгляд.

– Ты обеспокоен. Считаешь, я поступаю неправильно?

– Нет, – ответил Кел. – Но аристократы могут со мной не согласиться. В последний раз, когда ты сообщил, что женишься с целью решить проблемы государства, это плохо кончилось.

«Плохо» – это было еще слабо сказано. «Плохо» – это массовое убийство в Сияющей галерее, причина ночных кошмаров Конора. И причина, по которой Кел не только воздерживался от вопросов, но и вынужден был хранить собственные секреты. У него теперь имелось гораздо больше секретов, чем ему хотелось бы.

– Знаешь, это не только мое решение. Я принял его, посоветовавшись с Джоливетом и Майешем. И с матерью. Что касается отца... увы, придется им поверить мне на слово.

Да уж. На следующий день после убийств в Галерее король удалился в Северную башню и с тех пор не покидал ее. Слуги приносили ему пищу; он не выходил, не показывался, не разговаривал, не реагировал, когда к нему обращались. Майеш говорил, что это шоковое состояние – он называл болезнь короля «кататонией», – и уверял, что, подобно любой другой болезни, со временем оно пройдет.

И все же правду о состоянии короля тщательно скрывали. Кроме Кела, только Конору, Майешу, Джоливету и королеве было известно о том, что он не говорит, что «указы короля», исходящие якобы из Северной башни, на самом деле были указами Конора и что принц составлял их с помощью советников.

– Да, – кивнул Кел. – По-моему, обидно. Тебе все это время удавалось избежать войны с Сартом только благодаря своим дипломатическим способностям и стараниям. – Работа до рассвета, искусно составленные послания, извинения, не содержавшие признания вины, уступки без капитуляции. – Но никто не узнает о том, что это твоя заслуга. По крайней мере, Семьи Хартий не узнают.

– Возможно, – пожал плечами Конор. – Но я прекрасно знаю, что такое шантаж. – Его улыбка была грозной, как блеск клинка. – Сарту плевать на смерть принцессы. Они рады, что получили предлог, позволяющий предъявлять нам требования. А как только ты попадешься на крючок шантажисту, ты пропал. Он не оставит тебя в покое, он будет приходить снова и снова, будет требовать больше, и неважно, сколько ты заплатишь. Сарт не возьмет и не исчезнет в один прекрасный день, как это сделал Проспер Бек.

Проспер Бек. Иногда Келу трудно было поверить в то, что преступник, с которым он когда-то заключил сделку, чтобы спасти жизнь и рассудок принца, просто покинул Кастеллан. Именно появление Бека привело Кела в темный мир Короля Старьевщиков: Бек вздумал соперничать с Андрейеном, и Король Старьевщиков поручил Келу выяснить, кто именно на Горе финансирует разнообразные криминальные предприятия Бека. Кел тогда решил, что Бек – это более жестокая и опасная версия Короля Старьевщиков, преступник, не связанный кодексом чести, в отличие от Андрейена. Темная лошадка, непредсказуемый человек, способный на все.

Конор продолжал говорить о Сарте; Кел заставил себя забыть о Беке и сосредоточился на словах принца.

– Единственный способ сдержать Сарт – это продемонстрировать силу, дать им понять, что связываться с нами не стоит. Когда я заключу этот брак, страна получит деньги и военные корабли; после этого шантажировать нас станет слишком опасно. – В его серых глазах вспыхнули странные огоньки. – Кстати, о браке. Скоро приедет Артал Гремонт. Нам всем придется готовиться к нескончаемой демонстрации триумфа. Леди Аллейн превратит помолвку дочери и свадебные торжества в настоящий спектакль.

Кел на долю секунды помедлил и не успел отразить колющий выпад Конора; Конор постучал по его куртке острием учебного меча, защищенным специальной накладкой, словно говоря: «Будь внимательнее».

Кел деревянным голосом произнес:

– Ты прав, это будет ее триумфом. Наконец она достигнет того, к чему стремилась: выгодно выдаст Антонетту замуж. Интересно, на что леди направит свою энергию после того, как высохнут чернила на свидетельстве о браке.

– Думаю, сделает все возможное, чтобы захватить руководство чайной хартией Гремонта, ведь ей мало своей собственной, – усмехнулся Конор. – Придется мне внимательнее следить за этими двумя. Такие огромные богатства и власть, сосредоточенные в руках одной семьи... нет, это не к добру. Но, по крайней мере, Антонетта – девушка не амбициозная, – добавил он, – хотя мамаша наверняка начнет ее подстрекать.

Не амбициозная. Именно так все думали об Антонетте; и только Кел знал, что все ошибаются. Он помнил, как она сказала ему о том, что хочет контролировать шелковую хартию. В другой раз она заметила, что ее мать считает неприемлемым передать управление предприятием незамужней женщине, однако после свадьбы она сможет самостоятельно вести дела и распоряжаться состоянием до совершеннолетия наследников. Итак, Антонетта готова была связать свою жизнь с таким неприятным, грубым, порочным человеком, как Гремонт, ради того, чтобы получить контроль над самой ценной хартией Кастеллана. Это многое говорило о ее амбициях.

– С другой стороны... – пробормотал Конор, отклонил меч Кела, сделал движение клинком сверху вниз и коснулся плеча противника; Кел застыл, признавая победу принца. – Я часто думаю о фразе, которую сказал старик Гремонт перед смертью. Никому нельзя полностью доверять.

Кел на мгновение прикрыл глаза, вспоминая слова старого аристократа. Он, Кел, был рядом, когда умирал Гремонт, он был единственным, кто провожал несчастного в последний путь через серую дверь, а Гремонт его даже не узнал. Думал, что говорит с Конором.

«Никому не верьте, – сказал он. – Ни матери, ни советнику, ни друзьям. Никому на Горе нельзя доверять. Доверяйте только собственным глазам и ушам, иначе Серый Змей придет и за вами».

Эти слова предназначались для Конора. Кел пересказал принцу краткий разговор с умирающим в один из ужасных дней после нападения, когда Конор не спал ночами и до утра расхаживал по их спальне. Когда Кел повторил слова Гремонта, на губах Конора промелькнула призрачная улыбка.

«Да, ценный совет, – сказал он тогда, – но в нем не было необходимости. Я и без того никому не доверяю – кроме тебя, разумеется, но ведь ты же и есть мои глаза и уши, разве нет? Ты мне не советник, не друг, ты мне даже не брат. Ты, скорее, мое второе „я“. И сейчас ты нужен мне больше, чем когда-либо прежде. Не только для того, чтобы меня охранять, но и для того, чтобы смотреть и слушать. И рассказывать мне об увиденном и услышанном».

Кел промолчал в ту ночь. Он не мог сказать Конору, что и он, Кел, тоже лжет – пусть даже это делалось ради блага принца. Тогда не мог. Не мог и сейчас. Он молчал и скрывался, повторяя себе, что этим помогает Конору. Что однажды Конор узнает правду и простит ему предательство.

– О, как хорошо, что вы пришли, – воскликнула Антонетта Аллейн, с трудом выбираясь из-под огромной горы подушек, наваленных в изголовье ее позолоченной резной кровати. – Кто-нибудь, кроме Магали, видел вас около дома?

Лин Кастер покачала головой. На крыльце у нее действительно произошла небольшая стычка с Магали, горничной Антонетты; Магали была решительно настроена избавить Лин от верхней одежды и медицинской сумки, а Лин отказывалась расставаться и с тем, и с другим. Безмолвная борьба происходила под настороженными взглядами двух дюжин покойных Аллейнов, смотревших на женщин с портретов.

Лин до сих пор не привыкла к обстановке дворца Аллейнов. Он был не таким величественным и пустынным, как жилище Ровержей; напротив, он был забит самыми разными вещами: пейзажами в роскошных рамах, массивными серебряными вазами из нескольких ярусов с пышными букетами шелковых цветов, позолоченными часами, мраморными бюстами древних поэтов и драматургов. Все предметы мебели, которые можно было покрыть позолотой, были позолочены, а все остальное было отделано белым кружевом, напоминавшим фату невесты.

Горничная в конце концов сдалась, оставила в покое имущество Лин и провела ее по позолоченной лестнице в длинный коридор, устланный шелковым ковром ручной работы. Вдоль лестницы были развешаны зеркала в серебряных рамах, и Лин мельком взглянула на свое отражение: рыжие волосы, заплетенные в тугие косы, серое ашкарское платье без отделки, потертая кожаная сумка на плече. Без сомнения, она была самой простой и неприметной вещью в этом доме.

Лин невольно вспомнила тот первый раз, когда Антонетта вызвала ее к себе. Она удивилась, получив письмо с просьбой прийти, поскольку семья Аллейн была одной из богатейших в стране, но Антонетта была тверда. Она желала, чтобы Лин посещала ее каждую неделю, обязательно в один и тот же день и час, причем эти визиты следовало хранить в строжайшей тайне. Антонетта не сказала, почему назначила именно это время, но Лин из разговоров с Келом в Черном особняке поняла, что леди Аллейн еженедельно играет в карты с другими знатными дамами Горы, а это означало, что матери Антонетты, скорее всего, не будет дома.

Во время их первой встречи Антонетта Аллейн понравилась Лин, что было неудивительно, поскольку Антонетта сумела незаметно провести ее в Маривент, несмотря на многочисленную охрану, – и со временем Лин поняла, что эта девушка нравится ей все больше.

Антонетта была доброй, хоть и немного легкомысленной. Лин про себя сравнивала ее с кроликом, случайно попавшим в стаю шакалов, обитавших на Горе. Оказалось, что она практически не нуждается в медицинской помощи. Обычно они проводили вместе несколько часов, болтали и пили какой-нибудь целебный чай. Лин считала, что Антонетта платит ей за компанию, а вовсе не за услуги врача.

Она нашла Антонетту среди моря тканей: шелковые и атласные платья всех цветов радуги вываливались из шкафов, висели на вешалках и даже на оконных карнизах. Все поверхности были завалены меню, приглашениями, списками покупок и дел. Сама Антонетта устроилась среди груды шелковых подушек, создававших нечто вроде барьера между ее спиной и резным изголовьем кровати, которое представляло собой красивую, но весьма неудобную в качестве спинки для сидения позолоченную розу.

Пожалуй, комната Антонетты была наименее роскошной во всем доме. Стены были выкрашены в бледно-розовый цвет, напоминавший внутренность морской раковины. Конечно, здесь были и вазы с каскадами шелковых цветов, и диваны с подлокотниками в форме свитков, обитые тканями с изображением пасторальных сцен, пастушек и ферм. Но шелковых цветов было меньше, чем в вестибюле, и Лин не заметила ни одного мраморного бюста.

Антонетта отпустила горничную короткой фразой – «Оставь нас, Магали» – и жестом велела Лин запереть дверь изнутри, прежде чем приблизиться к кровати. Волосы Антонетты были распущены; золотые кудри были почти одного цвета с шелковым постельным бельем. Она была одета в светло-голубой халат с кружевами и смотрела на Лин с унылым выражением на лице.

– У вас есть что-нибудь от головной боли, вызванной напряженным планированием помолвки, которой невеста предпочла бы избежать? – спросила она.

Лин присела в ногах кровати и начала рыться в сумке в поисках экстракта ивовой коры. Она невольно улыбнулась, прочитав заголовок книги в кожаной обложке, которая лежала раскрытой на покрывале. «Холодное сердце одинокого короля».

– Праздник состоится на следующей неделе, все по-прежнему? – сочувственно спросила Лин. – Да, мне кажется, все действительно происходит слишком быстро. А он ведь еще не приехал в Кастеллан, верно?

– Его корабль прибудет в порт через пять дней, – без энтузиазма ответила Антонетта. Потом с надеждой взглянула на Лин. – Может быть, меня свалит какой-нибудь неизвестный науке тяжкий недуг, который помешает мне встретиться с женихом? По крайней мере, в течение месяца или двух.

Лин протянула Антонетте пакетик с лекарством.

– Таким образом вы лишь оттянете помолвку и свадьбу, – возразила она. – Мне хотелось бы...

Она не закончила фразу. Она уже знала, что человек, с которым собиралась обручиться Антонетта, Артал Гремонт, был не только значительно старше ее, но и имел плохую репутацию. Кел намекал на некий поступок, настолько отвратительный, что семья Гремонта была вынуждена отослать его за море. Знатным людям Кастеллана сходили с рук всяческие проступки и даже преступления; видимо, Гремонт действительно совершил нечто из ряда вон выходящее.

Лин беспокоило также равнодушие Антонетты ко всей этой ситуации. Брак устроила ее мать; Антонетта не имела права голоса в этом вопросе и настаивала на том, что она ничего не может сделать и не в силах переубедить леди Аллейн. Лин знала, что сама Антонетта хочет лишь одного: оставаться незамужней и управлять шелковой хартией. Но Лиорада Аллейн, по-видимому, не доверяла дочери: она сказала девушке, что если та не согласится выйти замуж и продолжить род Аллейнов, то она, леди Аллейн, оставит хартию, все богатства и власть, связанные с ней, какому-нибудь дальнему родственнику, а родную дочь лишит наследства. И теперь Антонетте оставалось надеяться лишь на то, что Гремонту не больше невесты хочется вступать в брак, что он оставит ее в покое и позволит ей вести жизнь богатой дамы с Горы.

– Думаю, у него есть любовница или он вскоре ее заведет, – произнесла Антонетта. – Если он будет очень к ней привязан, то быстро перестанет обращать на меня внимание. – Она взглянула на Лин. – Как вы думаете, это возможно?

– К сожалению, не имея опыта супружеской жизни, я ничего не могу посоветовать вам насчет того, как убедить мужа завести любовницу, – ответила Лин, лукаво усмехаясь. – Возьмите это и положите под язык.

– Вы очень требовательны, – сказала Антонетта. – По крайней мере, после свадьбы я по-прежнему буду с вами видеться. Не могу представить себе мужа, который не позволил бы жене время от времени вызывать домой врача.

– Вы ошибаетесь, такие мужья существуют. Мужья, которые дурно обращаются со своими женами, – осторожно произнесла Лин. Ей приходилось лечить немало женщин, которые упорно утверждали, что получили травмы исключительно из-за собственной неуклюжести, хотя прекрасно понимали, что Лин все знает.

Антонетта презрительно фыркнула.

– Гремонт пальцем меня не тронет, если хочет остаться в Кастеллане, – заявила она. – Насилие по отношению к благородной женщине карается изгнанием, даже если виновный – ее муж.

«Жаль, что этот закон не распространяется на простых жительниц Кастеллана», – подумала Лин, но потом упрекнула себя. Пусть хоть часть женщин будет защищена, это лучше, чем ничего.

Лин решила, что пора сменить тему, и указала на раскрытую книгу, которая лежала на кровати обложкой вверх.

– Хорошая книга? – спросила она. – Напоминает название повести сказочника.

– Это о принце Коноре, – ответила Антонетта, улыбаясь уголком губ. – Вы же знаете, в большинстве историй сказочников говорится именно о нем.

Лин почувствовала, что краснеет. Она всегда краснела при упоминании о наследном принце Кастеллана; это причиняло ей массу неудобств. Она опустила голову и начала бесцельно копаться в сумке.

– Но не во всех, я уверена.

– Именно во всех, – возразила Антонетта. – «Семь скелетов семи невест принца», «Принц с ледяным сердцем в золотой короне», «Принц в шелках и дама в лохмотьях» и еще «Жестокие законы испорченного принца»...

– По-моему, слишком длинные названия, – заметила Лин.

Антонетта пожала плечами.

– Всем нравятся принцы, особенно холостые. – Она принялась пристально рассматривать свои ногти. – Хотя ему недолго осталось быть холостяком, свобода скоро закончится.

Услышав это, Лин вздрогнула и подняла голову.

– Что вы имеете в виду?

– Скоро состоится помолвка Конора, – пояснила Антонетта, внимательно наблюдая за выражением лица Лин. – Все уже организовано. Он женится на Анжелике из Кутани.

Лин больше ничего не слышала из-за шума в ушах. Она вдруг вспомнила последний раз, когда она видела принца – в его карете, за воротами Солта. Вспомнила его последние слова, обращенные к ней.

«Тогда я проклят. Я проклят и вечно буду думать только о тебе. О женщине, которая считает меня презренным мерзавцем. Тщеславным мальчишкой, которому обязательно надо красоваться перед другими. О женщине, пострадавшей из-за этого тщеславия».

У нее не было возможности обдумать эти слова. И не было возможности сказать ему, что она не считает его «презренным мерзавцем». Через несколько часов после их расставания произошло это – резня. Кровопролитие в Сияющей галерее. «Великое Предательство». Нападение на Маривент получило множество имен. Оно случилось в ту ночь, когда Лин объявила себя Возрожденной Богиней, а корабли Дома Ровержей сгорели в гавани Кастеллана. Проснувшись на следующее утро, она увидела черные флаги на стенах Маривента, услышала погребальный колокольный звон, доносившийся из города, и подумала, что все это как-то связано с ней – с ее преступлением, с ее ужасной ложью.

«Я Возрожденная Богиня».

Но, разумеется, все было совсем не так. Майеш пришел к ней домой. Он выглядел ужасно, глаза провалились, лицо осунулось, и ей показалось, что он за одну ночь постарел на десять лет. Глядя на нее в упор, он произнес слабым, охрипшим голосом: «Бойня во Дворце. А теперь еще и это». У него не было сил даже гневаться на нее, так он устал.

Она заварила ему карак, чай с пряностями, и заставила рассказать обо всем, что произошло на Горе: о нападении, о смерти маленькой принцессы из Сарта, о том, что теперь будет с отношениями между Сартом и Кастелланом... И все это время она из последних сил сдерживалась, чтобы не выпалить: «Что с ним? ОН НЕ РАНЕН? У принца все хорошо?»

Она не имела права спрашивать об этом. Не имела права беспокоиться и о Келе, хотя судьба Ловца Мечей тревожила ее. Она спрятала руки под столом, чтобы дед не заметил, как они дрожат.

«Мы не можем позволить себе войну, – сказал он, и она поняла, что он говорит не о Кастеллане, а об их народе, об ашкарах. – Если на Кастеллан нападет другое государство, люди испытают потребность очистить страну изнутри. Они начнут спрашивать себя: а кто они такие, эти ашкары, которые живут среди нас, но не являются частью нашей нации? Может быть, им безразлична судьба Кастеллана? Может быть, они готовы предать нас?»

«Никто не обвинит нас в предательстве. Ты столько сделал для них, заи. Благодаря тебе они многое приобрели, даже за последние двадцать лет...»

Он посмотрел ей в глаза. Его взгляд был жестким.

«Ты говоришь сейчас как моя внучка Лин или как Возрожденная Богиня?»

У Лин пересохло в горле, и она с трудом сглотнула.

«Я могу все объяснить...»

«Не надо, – перебил он. – Я не понимаю, чего ты надеешься этим добиться, но молчи. Лучше, если я ничего не буду знать».

И в тот момент ей все стало ясно. Возможно, ее дед и махарам терпеть друг друга не могли, но в одном они были согласны: Лин Кастер не являлась Возрожденной Богиней, и ее ложь могла принести им всем только неприятности.

– Лин, – взволнованно произнесла Антонетта, – о чем вы думаете? – Она подалась вперед. – Неужели новость насчет Конора... неприятна вам?

– У меня однажды был пациент, которому воткнули шило в глаз, – ответила Лин. – Так что мало найдется вещей, которые мне неприятны.

– Очень хорошо, потому что у меня к вам есть просьба. И, возможно, вам не понравится то, о чем я попрошу.

– Не понравится? В каком смысле?

– Я хотела бы, чтобы вы пришли на праздник в честь моей помолвки...

– О нет, – воскликнула Лин и даже отпрянула. – Больше никаких праздников на Горе. Последний...

– Я слышала, вы очень хорошо танцуете, – продолжала Антонетта.

Лин внимательно посмотрела на нее, но широко раскрытые глаза аристократки выражали только неподдельное волнение.

– Мне нужен рядом человек, который сочувствует мне, Лин. Человек, который на моей стороне.

– А как же Келлиан? – спросила Лин. – Разве он не будет присутствовать?

Пришла очередь Антонетты отвести взгляд.

– Ну... да, но он будет в свите принца. Конор любит, когда друзья сопровождают его на приемах.

«Ну разумеется», – опомнилась Лин. Конор будет на этом празднике. При мысли о том, что она увидит его, ей захотелось бежать и спрятаться, но новый, властный внутренний голос прошептал: «Иди. Иди туда и встреться с ним лицом к лицу. Вскоре ты предстанешь перед эксилархом и Санхедрином. И в тот момент тебе нельзя будет думать о принце Кастеллана. Так что посмотри на него в последний раз и забудь о нем навсегда».

– Прошу вас, – говорила Антонетта. – Я одолжу вам одно из своих платьев. Любое, какое захотите. Вы будете неотразимы.

«Тебе будет проще расстаться с принцем навсегда, если в качестве доспехов на тебе будет роскошное платье», – сказала себе Лин.

– О, что ж, хорошо, если вы действительно нуждаетесь во мне, Ана, – произнесла она и натянуто улыбнулась. – Конечно, я приду.

«ВСЕ ХОРОШЕЕ ИСХОДИТ ОТ БОГОВ. ВСЕ ДУРНОЕ ИСХОДИТ ОТ ЛЮДЕЙ».

Взгляд Кела против его воли то и дело возвращался к словам, выложенным золотой мозаикой на куполе Палаты Солнечных Часов. Три месяца назад, когда главы Великих хартий Кастеллана в последний раз встречались здесь, он смотрел на сверкающие буквы равнодушно, но сегодня это изречение казалось ему зловещим.

Он сам толком не знал почему. В конце концов, объявление Конора было принято лучше, чем ожидал Кел. Конечно, услышав новость о помолвке, люди запротестовали. Кел уловил обрывки возмущенных фраз, возражения – вообще-то мы очутились в таком положении именно потому, что ему вздумалось жениться, – жалобы и недовольство тем, что принц ни с кем не посоветовался. Конор терпеливо ждал, пока стихнет шум. Было видно, что равнодушное выражение лица дается ему с трудом; оно было непривычным, как новый сюртук.

Когда аристократы замолчали, он произнес:

«Нашему новому союзнику известно о ситуации с Сартом. Нам пообещали приданое в размере ста тысяч крон и возможность пользоваться их флотом в случае войны. У них имеется десять тысяч военных кораблей. У Сарта нет ни одного; им придется просить, брать напрокат или похищать суда, и если они решатся на это, то, подойдя к нашей гавани, увидят десятки кораблей, готовых разнести их в щепки».

Его глаза превратились в серебряные щелочки, и Кел подумал о том, сколько времени и сил было потрачено на подготовку к этому моменту. Бессонные ночи, размышления о том, правильно ли он поступает. Совещания с Майешем, долгие часы, проведенные в Северной башне с советником и легатом над картами, бесконечными картами, утыканными булавками. Каждая булавка была подразделением армии. И на каждую булавку, означавшую отряд солдат Кастеллана, приходилось в десять раз больше булавок, означавших отряды армии Сарта.

В конце концов всем стало ясно, что у принца просто нет выбора.

Первым заговорил Казалет. Вполне естественно, подумал Кел; остальные главы семейств почти всегда соглашались с его мнением.

«Решение, достойное восхищения, монсеньер, – произнес он, – и, очевидно, принятое ради блага Кастеллана».

Если кто-то и собирался спорить с принцем, то после этих слов все недовольные прикусили языки. На лице Киприана Каброля было написано удовлетворение.

«Блестяще, – поддакнул он. – Сарт не выстоит под натиском объединенных сил. Они вообще не осмелятся выступить против нас».

Даже леди Аллейн не возражала. В конце концов, Антонетта была обручена, и Лиорада не могла больше надеяться выдать ее за Конора. Она рассталась с мечтой породниться с королевской семьей и смирилась с тем, что ее дочь будет просто очень, очень богатой.

Кел в глубине души надеялся увидеть Антонетту на совещании, но она не пришла. Он редко встречался с ней после того, как узнал о ее помолвке – об этом было объявлено всего через неделю после убийств в Сияющей галерее. Она больше не появлялась во Дворце, а когда Кел увидел ее однажды вечером в особняке Кабролей, она лишь улыбнулась неестественно радостной улыбкой и сообщила, что подготовка к свадьбе отнимает уйму времени. Она не думала, что на нее свалится столько хлопот, и, как он считает, ничего страшного не будет, если алтарь украсят розовыми розами? На языке цветов Кастеллана они означают непостоянство, но розовые розы – ее любимые...

Он не знал, как ему удалось уйти от нее, не сказав ничего такого, о чем он мог пожалеть впоследствии. Он все еще помнил, как несколько месяцев назад она умоляла его сделать что-нибудь, помешать этому браку – но в тот момент на нем был талисман. Антонетта приняла его за Конора. С ее точки зрения, Кел не мог знать о том, что сначала она была против брака с Гремонтом. Он не мог упомянуть об этом, не изменив своей клятве Ловца Мечей.

Внезапно ему ужасно захотелось бежать из Палаты Солнечных Часов, выйти на свежий воздух. Заседание окончилось, и аристократы обступили Конора. За спинами людей, пытавшихся привлечь внимание принца, Кел видел только яркое алое пятно, его бархатный плащ, и мерцающий рубин в короне.

Какое-то движение у двери привлекло его внимание. Легат Джоливет, командир Эскадрона стрел. Келу казалось, что после событий в Сияющей галерее в его волосах прибавилось седины, черты лица стали более угловатыми, орлиный нос заострился. Он мало говорил во время заседания, хотя постоянно был рядом с принцем все эти месяцы, давал ему советы и был подробно осведомлен обо всех его действиях. В ужасные дни, которые последовали за жестоким убийством сартской принцессы, ее телохранителя и двух послов, Маривент, затаив дыхание, ждал известий из Сарта. Именно Джоливет предложил продемонстрировать честность и открытость и немедленно отправить сообщение в Сарт с описанием происшедшего – с правдивым описанием, подчеркнул он; он напомнил о том, что убийства скоро будет обсуждать вся страна, рассказы дойдут до Аквилы, и король без труда уличит Аврелианов во лжи. Они солгали лишь в одном: дали понять, что письмо было собственноручно написано королем Кастеллана. Письмо написал Конор и подписался именем отца.

Ответ из Аквилы был коротким и холодным. Король Леандро д’Эон писал, что Сарт отдал свою принцессу королевской семье Кастеллана со всеми положенными формальностями. Луиза погибла на территории Маривента, и в этом был виноват Кастеллан. Чтобы избежать войны, Аврелианы должны были уплатить выкуп за убийство.

Король Сарта требовал миллион крон. Даже Майеш изменился в лице, услышав эту цифру. «Он издевается! – воскликнул советник. – Даже если вы продадите весь Кастеллан, вы не выручите такой суммы. Ни одна страна, за исключением, может быть, Кутани, не в состоянии отдать столько золота и выжить».

«Д’Эон просто дает нам понять, что хочет войны, – устало произнес Конор. – Он предлагает нам выход, но это не настоящее предложение».

«И не настоящий выход, – добавил Джоливет. Он обвел взглядом присутствующих. Его лицо было бесстрастным, как всегда. – Мы не будем платить. Мы найдем другой путь».

И они нашли другой путь, хотя непохоже было, что Джоливет обрадовался очевидному успеху их плана. Он кивком велел Келу следовать за собой и вышел из зала.

Кел протиснулся сквозь толпу к дверям и вышел из Звездной башни. Был жаркий, безоблачный день, солнце сияло ослепительно. Над городом, раскинувшимся у подножия Горы, висела золотая дымка, а океан превратился в далекое зеленое пятно.

Он нашел Джоливета в тени стены, окружавшей Сад Королевы. Лицо старого солдата было похоже на маску. Он был одет в красную с золотом форму, на пальце сверкала печатка со львом. Когда Кел приблизился, Джоливет вполголоса произнес:

– Насколько я понимаю, ты перескажешь в Особняке все, что услышал на совещании.

– Не вижу причин скрывать новость, – заметил Кел. – Скоро о помолвке будет говорить весь город, Король Старьевщиков так или иначе узнает обо всем.

Джоливет пробурчал что-то неразборчивое и скрестил руки на груди.

– Итак, ни ты, ни твои друзья пока ничего не добились.

У Кела едва не вырвался язвительный ответ. Из всех обитателей Кастеллана он в последнюю очередь выбрал бы легата Джоливета в качестве поверенного своей тайны – участия в делах Черного особняка. Но у него не было выбора. Джоливет почти что приказал ему объединиться с Королем Старьевщиков, надеясь с помощью преступника узнать, кто стоял за кровопролитием в Сияющей галерее.

Кел принадлежал Дворцу; он был собственностью Дворца. Если Джоливет отдавал ему приказ, он не мог отказаться его выполнять – это было равносильно бунту. Он, конечно, мог бы пойти к Конору, но в глубине души был согласен с легатом. Кто бы ни организовал нападение на Галерею, его целью были не дипломаты из Сарта, а человек повыше рангом.

Кел погнался за одним из наемных убийц и чуть не поймал его – или ее – на крыше здания. Он до сих пор помнил фигуру в черном, фигуру без лица, которую невозможно было узнать; он не понял даже, мужчина это или женщина. Он помнил, как застыл на краю крыши с мечом в руке и, не веря своим ушам, слушал шипение убийцы.

«Ты стоишь на пороге исторических событий, Ловец Мечей. Сегодняшний день знаменует собой начало падения Дома Аврелианов».

Конор был единственным ребенком короля, который, в свою очередь, был единственным выжившим из трех сыновей своего отца. Конец Дома Аврелианов мог наступить только со смертью Конора, а Кел дал клятву предотвратить гибель принца. Даже если для этого необходимо было выполнять приказ Джоливета, лгать принцу, хранить в тайне свое «расследование». Даже если для этого необходимо было объединиться с Королем Старьевщиков, самым известным и могущественным преступником Кастеллана.

– Мы продвигаемся вперед очень медленно, – ответил Кел. – Мы гоняемся за призраками. Никто ничего не знает о нападавших. В ту ночь погибло не менее тридцати мужчин, но в городе тишина, никто не ищет пропавших людей, никаких слухов. А Королю Старьевщиков известны все городские слухи.

Джоливет снова заворчал про себя.

– Ничто не происходит на ровном месте, без предупреждения, – сказал он. – Предупреждение просто может быть не таким, каким ты его себе представляешь. Ты должен обращать внимание на все необычные события в городе. На все, что не укладывается в общую картину.

Он бросил взгляд в сторону дверей Башни; на пороге появились Киприан Каброль, Джосс Фальконет и Люпен Монфокон и, разговаривая о чем-то на ходу, направились по гравийной дорожке в сторону Сада Королевы.

– Каброль, – хрипло пробормотал Джоливет. – Что ты о нем думаешь?

Кел помедлил немного, прежде чем отвечать, и внимательно взглянул на приближавшихся мужчин. На фоне белых башен Маривента они напоминали экзотических птиц с ярким оперением. Монфокон был, как всегда, разряжен по последней моде, в ярко-желтые брюки и дублет; Кел мысленно сравнил его с иволгой. Джосс был в красном, как птица-кардинал, но его костюм был расшит змеями медного цвета. Рядом с ними Каброль казался неприметным, но у его темно-серой куртки была подкладка цвета оперения зимородка, и ее было видно, когда он жестикулировал и широкие рукава спадали до локтей.

– Трудно доверять ему, зная, каким образом он заполучил хартию красителей, – тихо ответил Кел.

Еще три месяца назад монополия на импорт и торговлю красителями в Кастеллане принадлежала семье Роверж, наследник которой, Шарлон, был одним из близких друзей Конора, вместе с Джоссом и Люпеном. В ночь бойни в Сияющей галерее все корабли Ровержей, стоявшие на якоре в гавани Кастеллана, сгорели, и семья лишилась состояния. Через несколько дней они покинули Гору, захватив с собой лишь самое необходимое; их дворец и прочее имущество были проданы, чтобы покрыть огромные долги. Сама хартия отошла короне и Совету; позднее ее передали семье, выбранной Казалетом (и одобренной королем в теории и Конором – на практике). Это была семья Кабролей, крупных торговцев чернилами.

Семья состояла из трех человек: Киприана, старшего сына, Беатрис, его сестры, и их престарелой матери, которая редко появлялась в обществе после перемен, происшедших в их судьбе. Киприан был недурен собой, но держался надменно и, казалось, считал чем-то само собой разумеющимся тот факт, что ему передали управление одним из самых выгодных предприятий Кастеллана. И, возможно, у него были на то причины. Обсудив с Лин пожар в гавани, Кел нашел Майеша в Северной башне и загнал его в угол. «Мы ведь все знаем, что это Каброль сжег корабли Ровержей, верно?»

«О да, – ответил Майеш. Когда Кел пришел, старик изучал карту Сарта. Она была утыкана разноцветными булавками, но Кел не знал, что означают цвета. – Это ни для кого не секрет, Келлиан».

«И никто ничего не предпримет?»

«У семьи Ровержей было много врагов. – Майеш передвинул булавку. – Они разоряли и заставляли покинуть страну всех, кого считали своими конкурентами; Каброли были лишь последними из жертв, но первыми, кто решился дать отпор. Если бы не высокое положение Ровержей, они уже давно сидели бы в Ловушке. Многие люди на Горе и члены торговых гильдий считают, что Бенедикт получил по заслугам. – Советник с любопытством взглянул на Кела. – А как, по-твоему, Хартии переходят из рук в руки?»

«Только не так, – ответил Кел. Он представил себе гавань, освещенную светом пожара, пятна красителей, расплывающиеся на поверхности, морскую пену, окрашенную в желтый, алый, бирюзовый и лиловый цвета. Еще много дней после той ночи небо над Кастелланом было затянуто дымом, и закаты в городе были красными, как кровь. Победное знамя Кабролей. – Возможно, сейчас они обладают властью, но люди не забудут, каким образом они пробились наверх. Рано или поздно они поплатятся».

Майеш едва заметно улыбнулся. «Проницательное замечание, Кел. Ты назвал одну из причин, по которым аристократы ради захвата хартий не взрывают чужие корабли направо и налево».

«А что, существует и другая причина?»

«Черный порох очень дорого стоит», – усмехнулся Майеш и вернулся к своей карте.

– Анджуман! – крикнул Джосс. Он улыбался своей обычной ленивой, легкомысленной улыбкой. – Я так понимаю, ты уже знал, какую великую новость собирался сообщить нам Конор, а? Неудивительно, что ты клевал носом на заседании. Никаких сюрпризов для тебя там не было.

Кел сделал себе мысленную заметку: попрактиковаться в «спокойном, но заинтересованном» выражении лица. Очевидно, оно было не вполне убедительным.

– Да, я знал. Конору нелегко было принять это решение. Он долго сомневался.

– Вполне естественно, – хмыкнул Монфокон. Желтый костюм резко контрастировал с его смуглой кожей и буквально слепил глаза. – Один раз он уже чудом избежал тяжких оков брака. А теперь по собственной воле идет обратно в тюрьму.

– Конор редко просто идет куда бы то ни было, – возразил Джосс. – Я бы сказал, что он широкими шагами спешит в тюрьму с весьма целеустремленным видом. – Он обернулся к Джоливету. – Вы не согласны со мной, легат?

Джоливет буркнул что-то себе под нос насчет необходимости проверить посты, развернулся и ушел.

Каброль смотрел ему вслед, приподняв бровь.

– Приятный собеседник, – сухо заметил он. У него была необычная внешность: темные глаза в сочетании с волосами цвета красной черепицы Кастеллана. – Я люблю компанию солдат в таверне, но легат, судя по всему, является исключением из правил.

– Солдаты могут быть приятными собеседниками и собутыльниками, когда они не на службе, – возразил Кел, удивляясь про себя. Он не знал, почему ему вдруг захотелось защитить Джоливета, но не смог промолчать. – Возможно, вы этого еще не знаете, но Джоливет всегда на службе.

Каброль уставился на Кела и снова приподнял бровь.

– Охотно верю. Нисколько не сомневаюсь в его преданности стране и королевскому дому. И в преданности Конора стране, – добавил он. – Очевидно, принц вступает в этот брак ради спасения Кастеллана. И он наверняка заслужит благодарность народа. Включая нас, обитателей Горы.

Он говорил уверенно, гладко, как настоящий придворный. Кел не доверял ему и раньше, но сейчас его неприязнь лишь усилилась.

– Благодарность. – Монфокон отмахнулся от этого слова, как будто само понятие нагоняло на него тоску. – Послушайте, Анджуман, сегодня я устраиваю в «Каравелле» небольшую пирушку. Выпивка и куртизанки за мой счет. Прихватите с собой нашего юного принца. Ему необходимо развеяться.

– Да уж, действительно, и времени на холостяцкие развлечения осталось всего ничего, – рассмеялся Джосс. – Кроме того, он себя скоро загубит этими государственными делами, он столько работает после... – Джосс смолк и прикусил губу с неловким видом, что было для него необычно. Он крайне редко испытывал неловкость. – Гм, ну, в последние несколько месяцев. Он заслуживает небольшого отдыха.

– Я передам ему ваше приглашение, Люпен, – сказал Кел. Только в этот момент он понял, что не помнит, когда Конор в последний раз посещал бордели Храмового квартала – со своими друзьями или без них.

Монфокон направил на него указательный палец, обтянутый белой перчаткой.

– Скажите ему, что это важно, – произнес он. – Я хочу его кое с кем познакомить.

Джосс, к которому вернулось всегдашнее самообладание, хлопнул Монфокона по спине.

– Монфокон без ума от своего нового партнера, – заметил он. – Но ничего о нем не рассказывает. Отказывается даже назвать его имя.

Монфокон пожал плечами, но было видно, что он очень доволен собой.

– Я же сказал тебе, он предпочитает, чтобы его называли именем, под которым он выступал на Арене. Серый Змей.

Каброль рассмеялся и сказал, что это ерунда, и вряд ли Монфокон в минуты страсти называет своего партнера Серым Змеем, но Кел не слушал. Он был слишком потрясен, чтобы говорить; он застыл как вкопанный, глядя в никуда.

Марсель

В Лабиринте, на Якорной улице, почти у самых стен Солта, стоит храм, на дверях которого вырезаны танцующие скелеты. Много лет назад культ Анибала, Бога смерти, был популярен в стране, и для его поклонников был выстроен храм. Сейчас здесь располагается Лабиринт, самый криминальный район в городе, но когда-то это была нездоровая заболоченная местность, где ютились в хижинах бедняки. За долгие годы подошвы миллионов верующих, облаченных в черное, стерли ступени храма; люди приходили сюда даже после того, как поклонение Богу смерти вышло из моды и на тех, кто приносил ему дары, стали смотреть с подозрением.

В конце концов, после того как верующие перестали приходить, иерофант, первосвященник Кастеллана, приказал повесить на двери замок и заколотить окна. Отныне храм был закрыт для горожан. Однако здание не превратилось в руины; вандалы боятся гнева Анибала.

Марсель Сандоз, профессиональный пьяница и наркоман, любитель сока из маковых головок, часто дремлет на ступенях старого храма. Суеверия горожан ему на руку: его редко тревожат здесь, даже перед рассветом. Приняв очередную дозу макового сока, он видит цветные сны: вот он гуляет по летнему лугу в окружении смеющихся девушек в ярких шелковых платьях... И внезапно он просыпается, услышав чьи-то шаги.

Он с трудом разлепляет веки, моргает, щурится, пытаясь разглядеть что-нибудь в полумраке. Возможно, ему это приснилось, а может быть, это просто шомрим перекликаются на стенах Солта. Но жестокая головная боль и холод каменных плит помогают понять, что это вовсе не сон. Это реальность, и шаги приближаются.

Он карабкается на четвереньках вверх по ступеням и прячется в портике, за покрытой щербинами мраморной колонной. Бдительные. Они вечно его гоняют, стоит ему найти укромное местечко, чтобы поспать. Но когда он видит три темные фигуры, поднимающиеся по ступеням, по спине у него бежит холодок. Эти люди одеты не в красную с желтым форму Бдительных. Нет, они все в черном, как будто их цель – исчезнуть, скрыться в ночной тьме.

Один из неизвестных – мужчина с бритой головой, которая блестит в лунном свете, – заговаривает на иностранном языке; его интонации не мягкие, как у языка Кастеллана, он жесткий, гортанный. Странно. Путешественники из Малгаси редко появляются здесь. Это королевство, расположенное к северу от Сарта, окутано тайной, о нем ходят темные слухи.

– Cza vayuslam. Vaino sedantoanla.

Стройная фигура, самая тонкая из троих – женщина, – отвечает холодным тоном:

– Багомер, ты забыл мой приказ? Я говорила, что тебе следует больше практиковаться в языке Кастеллана.

Бритый мужчина бормочет с сильным акцентом:

– Я просто хотел сказать, госпожа, что этот храм заброшен. Здесь нас никто не побеспокоит.

– Мрачновато здесь, согласен? – довольно отвечает она.

Марсель теперь разглядел, во что она одета: в какой-то облегающий черный костюм, тесный, как змеиная шкура. Как будто ее тело выкрашено черной краской. Волосы скрыты под капюшоном, но Марсель видит ее лицо, бледное, с выступающими скулами, как у черепов, вырезанных на фризе храма.

– Янош, – резко обращается она ко второму мужчине, лицо которого пересекает жуткий бугристый шрам. – Передай послание Арталу Гремонту. Скажи, что в его город прибыла малгасийская принцесса, наследница трона Белмани. Это должно заставить его поторопиться.

Янош кивает и растворяется в ночи, а Марсель ощущает леденящий ужас. Малгасийская принцесса? Прожив много лет в Кастеллане, он твердо усвоил одно: если тебе дорога жизнь, следует держаться подальше от королевских семей и их дел. Всегда.

Как змея, он ползет на животе в дальнюю часть портика. К несчастью для него, грязная босая нога задевает пустую бутылку, которая валяется среди прочего мусора. Бутылка со звоном катится по мраморным плитам.

Марсель неуклюже поднимается на ноги; он хочет бежать, но действие наркотика еще не прошло, и ноги не слушаются. Он видит, что две фигуры, стоящие на ступенях, оборачиваются к нему. Видит, как женщина – малгасийская принцесса – недовольно морщится.

Потом ему кажется, что какая-то гигантская невидимая рука хватает его и поднимает в воздух. Он сопротивляется, но тщетно. Его швыряют на потрескавшиеся мраморные плиты, он падает на спину, чувствует острую боль. В ужасе глядя вверх, он видит над собой фигуру малгасийской принцессы; на ее лице, похожем на морду хищного зверя, появляется жестокая улыбка.

– Взгляни на это, Багомер, – говорит она. – Маленькая кастелланская мышка.

Мужчина, стоящий у нее за спиной, что-то недовольно бурчит.

– Избавьтесь от него, – говорит он. – Пока никто не увидел.

Марсель чувствует медный вкус крови во рту. Он сплевывает, пытается приподняться на локтях.

– Не убивайте меня, пожалуйста. Я сейчас уйду. Я ничего не скажу Бдительным...

– Нет, – произносит принцесса. На ее лице появляется почти мечтательное выражение. – Не скажешь.

Последнее, что Марсель видит в жизни, – это картина, которая вполне могла бы явиться ему в бреду, навеянном маковым соком. Яркие цвета, пламя, угроза. Чужестранная принцесса поднимает руку, разворачивает ее ладонью вперед, и из центра ладони вырывается струя огня, красно-золотая в центре, бронзового оттенка по краям. Магия, мелькает в голове у Марселя; он приоткрывает рот от изумления, потрясенный красотой этого зрелища, а секунду спустя превращается в кучку пепла.

Глава 2

– Сколько можно повторять! – воскликнул Джеррод. – Опирайся на края стоп, а не на пальцы ног. Ты «паук», ты ползаешь, а не танцуешь.

Кел повернул голову, чтобы бросить на Джеррода уничтожающий взгляд, но тут же ощутил головокружение. Только после того, как он начал обучаться искусству «пауков» – воров, которые умели с легкостью карабкаться по гладким стенам, – он узнал, что боится высоты.

Он никогда не задумывался о своем страхе высоты. Но вот Джеррод поступил на службу к Королю Старьевщиков и предложил его «команде» – Келу, Меррену Асперу и Кан Джиан – сделать из них «пауков».

Только Кел принял это предложение. От него не ускользнула ирония ситуации. Вообще-то Кел меньше всех должен был доверять Джерроду Белмерси: ведь тот, будучи подручным Проспера Бека, когда-то устроил Келу засаду в темном портовом переулке. Однако они сумели преодолеть неприязнь, а вот Меррен и Джиан, напротив, сначала относились к Джерроду с подозрением. Их преданность Андрейену была безграничной, а Бек, бывший хозяин Джеррода, до недавнего времени являлся соперником Короля Старьевщиков.

Три месяца назад Бек внезапно исчез из Кастеллана, и «паук» остался без работы. Андрейен успокоил своих подчиненных и развеял их сомнения, заверив их в том, что Джеррод станет для них не помехой, а полезным членом команды. Он даже приказал соорудить в оранжерее специальную стену для тренировок из гладких гранитных блоков, покрытых неравномерно расположенными трещинами и углублениями. (Джеррод предложил построить стену над искусственным ручьем, протекавшим по залу, аргументируя это тем, что присутствие крокодилов даст Келу дополнительную мотивацию. Но Андрейен отказался от этой идеи. «Крокодилы обошлись мне в немалую сумму, – сказал он, – а если они съедят Кела, у них наверняка случится несварение желудка».)

– И не смотри вниз, – добавил Джеррод. – Я же тебе уже говорил, нельзя смотреть вниз. И не смотри в сторону. И вверх. Не ищи взглядом трещины, за которые можно ухватиться. Нужно нащупать их.

Глядя прямо перед собой, Кел изменил положение. Когда он пришел в Черный особняк и обнаружил, что Андрейен занят на какой-то встрече, Джеррод предложил ему позаниматься лазанием по стене. Кел, который все еще нервничал после собрания в Палате Солнечных Часов и у которого в ушах до сих пор звучало имя «Серый Змей», согласился... но сейчас начинал об этом жалеть.

Лазание по стенам требовало полной концентрации, поэтому он надеялся, что это его успокоит. Когда он был мальчишкой и жил в приюте, он часто карабкался по скалам со своим другом Касом и мечтал в один прекрасный день стать «пауком». Тогда ему казалось, что это самое большее, чего может достичь бездомный сирота в Кастеллане: возможно, он не стал бы хозяином своей жизни, зато в его распоряжении оказались бы все головокружительно высокие здания города, его остроконечные башни и крутые крыши, его арки и стрельчатые окна.

Он неудачно поставил ногу, и она соскользнула. Он выругался. Одно дело – искать трещины пальцами, посыпанными мелом, и совершенно другое – пытаться упереться в вертикальную стену носком сапога...

– Вжимайся в стену, – крикнул ему Джеррод. Казалось, он уже отчаялся. – Представь, что она находится не перед тобой, а под тобой... О, добрый день, – произнес он совершенно другим тоном. – Я так понимаю, совещание уже закончилось?

Кел невольно взглянул вниз. Пол оранжереи устремился ему навстречу, и он сполз по стене почти на половину ее высоты, прежде чем смог остановить падение, неуклюже шаря по гладкой поверхности. «Наверное, со стороны я ужасно нелепо выгляжу».

После этого он разжал пальцы и свалился чуть ли не на голову Джерроду, но тот не обратил на него внимания. Бандит смотрел на Короля Старьевщиков, который только что вошел в зал в сопровождении Джиан и Меррена. Джиан была, по обыкновению, одета в шелковую куртку и штаны, расшитые пионами, ее черные волосы были собраны в узел и заколоты медной заколкой. Рядом с ней Меррен в своем выцветшем черном костюме выглядел как студент – впрочем, он и был студентом. Его блестящие золотые волосы напомнили Келу об Антонетте.

Он постарался выбросить из головы мысли об Антонетте. Заметил, что Джеррод смотрит вовсе не на Андрейена; взгляд «паука» был прикован к лицу Меррена, но молодой человек, как всегда погруженный в собственные мысли, ничего не замечал.

– А что будет, если ты свалишься с самого верха? – поинтересовался Меррен и, откинув голову назад, оглядел стену для тренировок. – У «пауков» есть какая-нибудь особая техника, как падать, чтобы не переломать себе ноги?

– Нет, – ответил Джеррод. – Он просто переломает себе ноги. Именно поэтому я пытаюсь научить его не падать.

– Ты все-таки смотри, чтобы он не покалечился; он мне еще нужен, – заметил Андрейен. В полумраке оранжереи зеленые глаза Короля Старьевщиков светились, как у кота. – Предполагаю, ты пришел, чтобы рассказать нам о собрании в Палате Солнечных Часов, Келлиан?

Кел принялся счищать мел с ладоней. Джиан сердито смотрела на Джеррода; она всегда смотрела на него сердито. Он работал на Короля Старьевщиков уже три месяца, занимался сбором информации в Кастеллане и в самых темных закоулках Лабиринта, но Джиан до сих пор не доверяла ему.

Джеррода это как будто бы не волновало – хотя, с другой стороны, трудно было определить, волнует его что-то или нет. Часть его лица была скрыта под серебряной маской. Теперь он снимал капюшон в присутствии Кела и остальных, и все могли видеть сетку тонких белых линий, которые уродовали его лицо. Шрамы расходились в стороны от его маски к вискам, пересекали скулы. Кел часто задумывался о том, как и где Джеррод Белмерси мог получить такие увечья.

– Да, – ответил Кел, стряхнув большую часть мела. Однако руки все равно остались сухими, и это было не слишком приятное ощущение. – Но я узнал еще кое-что...

Слова «Серый Змей» вертелись у него на языке, но Андрейен поднял руку, приказывая ему молчать.

– По порядку, пожалуйста, – произнес он. – Перескажи все, что обсуждали на собрании, с самого начала.

Кел вздохнул про себя, но подчинился. Когда они расселись на каменных скамейках у декоративного пруда, он описал произошедшее в Палате Солнечных Часов: нервозность аристократов, объявление Конора, реакцию Семей Хартий.

– Твой принц опять собрался жениться? – насмешливо бросил Джеррод. – Полагаю, никто не напомнил ему о том, как отлично все прошло в последний раз.

– Вообще-то кое-кто напомнил, а именно Монфокон, поскольку у него нет такта, – сказал Кел. – Но сейчас ситуация не такая, как три месяца назад. Сейчас необходимо предотвратить войну; королева и Бенсимон согласны с тем, что брак – наилучший выход. Аристократы испытали громадное облегчение, а если кто-то и был против, то эти люди очень хорошо притворялись.

– Зачем же им притворяться? Война никому не выгодна, – заметил Меррен.

– Ты ошибаешься, – возразил Андрейен. – Война всегда кому-то выгодна. И все-таки... – Он откинулся на спинку скамьи. – Кутани – самая богатая в мире страна. У них больше чем достаточно золота для того, чтобы заплатить любой выкуп, который потребует Сарт за смерть своей принцессы, или для того, чтобы собрать армию и отразить нападение Сарта, если дело до этого дойдет. Я впечатлен дипломатическим искусством Бенсимона и королевы.

– Конор вел большую часть переговоров сам, – вмешался Кел, и когда остальные недоверчиво покосились на него, упрямо добавил: – Я же вам говорил. Он изменился.

Джиан вытащила из кармана колоду карт и разложила их на каменном столике у пруда.

– Я видела Анжелику из Кутани, – к изумлению Кела, произнесла она. – При дворе короля Гымчосона. Она приезжала с официальным визитом. Она... прекрасна. – Джиан взглянула на карты, потом положила Льва поверх Плачущей Девушки. – Так прекрасна... это было почти что слишком. Принц Хи желал только одного: жениться на ней. Мне кажется, он на все был готов ради этого. Но отец запретил ему. Сказал, что такая красота приносит несчастье.

– Любопытно, – заметил Андрейен, положив подбородок на набалдашник трости. – Анжелика из Кутани могла бы выбрать любого. Почему она согласилась выйти за нашего принца, у которого, мягко говоря, имеется немало проблем?

Кел вздрогнул. Это замечание перекликалось с его собственными мыслями и сомнениями; Конор не делился с ним подробностями сделки, а он не спрашивал.

– Не знаю, что Кастеллан предложил Кутани, – сказал он. – Должно быть, нечто такое, чего нельзя получить у других.

– Несмотря на все недостатки принца, Кастеллан является ценным союзником, – напомнила Джиан. – Особенно для страны, которая так сильно зависит от торговли, как Кутани.

– Малгасийцы наверняка рассвирепеют, – усмехнулся Меррен. В его волнистых волосах застрял листочек с дерева. Он поднял руку, чтобы убрать лист, и Джеррод проследил взглядом за его движением. – По-моему, они очень хотели, чтобы Аврелиан заключил брак с их наследницей престола. И вот теперь он снова намерен жениться... и снова не на Эльсабет Белмани.

Кел развел руками.

– Могу привести тебе официальные доводы Бенсимона: если бы Конор женился на малгасийской принцессе, Сарт оказался бы зажат между двумя союзными государствами. Король Сарта почувствовал бы угрозу и, вероятно, даже счел бы нужным начать войну.

– А неофициально что говорят? – усмехнулась Джиан, положив карту Принца Мечей на Темную Вдову.

– Неофициально? Конор презирает семейство Белмани. Не только потому, что они лживы и коварны, но особенно потому, что они объявили ашкаров вне закона и перебили почти всех.

– А вот это интересно, – пробормотал Андрейен. – Немного найдется королевских семей, которых заботит судьба ашкаров. Видимо, Майеш старается изо всех сил.

– Только представьте себе: Конор Аврелиан, которого мучают угрызения совести, – с издевкой произнес Меррен. – Я всегда считал его аморальным типом.

– Не существует абсолютно аморальных людей, – возразил Кел. – И потом, дело не в морали, а в практических соображениях. Королевская семья Малгаси весьма неприятна сама по себе, но мало того: народ, кажется, это уже заметил. Источники Джоливета сообщают, что революция может произойти со дня на день.

– Как противник монархии, я в теории поддерживаю революцию, – объявил Меррен.

Кел улыбнулся, но невольно вспомнил слова короля Маркуса, обращенные к послу Малгаси: «Вы хотите посадить моего сына в клетку, как посадили меня!» Что-то темное было между дворами Малгаси и Кастеллана, какая-то тайная кровавая история, которая теперь навеки заперта в памяти короля, хранившего обет молчания.

– А что наш друг легат? – спросил Андрейен. В его голосе прозвучала раздраженная нотка; Король Старьевщиков понимал, что договор с Джоливетом был необходимостью, но Джоливет олицетворял Закон, а Андрейен возглавлял тех, кто шел против Закона. Ему никогда не пришло бы в голову искренне назвать легата своим другом. – Он ведь присутствовал на собрании? У него есть для нас какая-то ценная информация или, может быть, указания?

Кел покачал головой.

– У него заканчивается терпение, – произнес он. – Солдаты Эскадрона стрел допросили в Кастеллане всех, кто хотя бы слово сказал против Сарта. Но ничего не узнали.

– И поэтому он давит на тебя? – Неприятная нотка никуда не делась. – А ему не приходило в голову, что, если надавить слишком сильно, ты сломаешься?

Кел вдруг вспомнил слова, которые сказал ему Андрейен несколько дней назад, во время разговора наедине. «Боюсь, ты не сможешь выдержать двойную игру. Быть одновременно Ловцом Мечей и шпионом».

Он лишь пожал плечами в ответ.

– Джоливет, видимо, считает, что нам следует узнать больше, чем мы знаем сейчас...

– Ах да, он думает, это так легко, верно? – вмешалась Джиан. – Заставляет нас делать за него всю работу. – Она тряхнула головой. – Никто в Кастеллане не говорит. Ни с людьми с Горы, ни с нами. Нет никаких зацепок...

– Кстати, насчет зацепок, – начал Кел. – Сегодня вечером Монфокон устраивает попойку в «Каравелле».

Меррен поднял голову. Его сестра, Алис Аспер, была владелицей и управляющей «Каравеллы».

– И что? – фыркнул Джеррод. – Нам всем пойти и утопить свои печали в вине в компании распутных аристократов?

– Оргии аристократов – это вовсе не так увлекательно, как ты себе представляешь, – сказал Кел. – Но дело в другом. Монфокон пригласил меня и нескольких приятелей с конкретной целью: он хочет познакомить нас со своим новым партнером, известным под псевдонимом Серый Змей.

– Серый Змей, – пробормотал Андрейен. – Последние слова Гремонта?

Кел кивнул.

– Теперь ты думаешь, что Серый Змей – это реальный человек? Не метафора? Не лодочник с головой змеи из мифов? – спросил Андрейен.

– Темный Провожатый, – добавил Меррен. – Который перевозит души через реку в загробный мир.

– Гремонт говорил так настойчиво, взволнованно, – вспоминал Кел. – Я давно размышляю о том, почему он потратил свои последние секунды на разговоры о сказках. Но, возможно, речь шла вовсе не о сказке. А это означает, что сегодня вечером я буду в «Каравелле».

– И это означает, что ты будешь сопровождать принца? – поинтересовался Джеррод. – Или изображать его?

– Ни то ни другое, – коротко ответил Кел. Он старался говорить о Коноре как можно меньше. Он приходил сюда не для того, чтобы рассказывать о жизни Дворца. Возможно, принцу не суждено было об этом узнать, возможно, это не имело никакого значения, но груз вины за предательство становился немного легче, если он молчал о Коноре. – Я приду туда в качестве Кела Анджумана. Если этот Серый Змей действительно существует, я прослежу за ним и узнаю о нем, что смогу.

– Мне не нравится, что все это происходит в доме Алис, – нахмурился Меррен. – Я должен ей сообщить...

– Что сообщить? – перебил его Джеррод. – Что, по твоим сведениям, лорд Монфокон знаком с человеком, замешанным в нападении на Маривент? Вот как раз если ты ей все расскажешь, она окажется в опасности.

Меррен упрямо выставил вперед подбородок.

– Все равно я хочу присутствовать там сегодня.

– Будешь присутствовать, – успокоил его Андрейен. – А вы... – он взглянул на Джеррода и Джиан, – пойдете с ним.

– Нам придется замаскироваться? Ненавижу маскировку, – мрачно буркнул Меррен.

– Нет, – ответил Андрейен. – Маскировка тебе не понадобится. Вы останетесь снаружи...

– Меррен мог бы изображать работника борделя. Он достаточно красив для этого, – рассеянно заметил Джеррод.

– Я только что сказал, что ему не нужно переодеваться; слушай внимательно, Джеррод, – произнес Андрейен с легкой насмешкой. – Вы трое останетесь в карете, а Кел подаст знак, если вы ему понадобитесь. Джиан может управлять экипажем.

– Я не согласен, – возразил Джеррод.

Джиан бросила на него нехороший взгляд.

– Что ж, если вы передумаете и решите, что сегодня вечером вам пригодится маскировка, – сказал Кел, – у меня, по-моему, осталась пиратская шляпа, которую я надевал на последнем костюмированном балу королевы, посвященном морской теме. Джеррод, дай мне знать, если захочешь переодеться пиратом.

Джеррод злобно сощурился, а Меррен сказал:

– Кел, на совещании в Палате... не упоминали о прибытии Артала Гремонта?

Кел покачал головой.

– Он еще, так сказать, ждет у моря погоды. Я имею в виду, в буквальном смысле, а не в переносном.

– Что-то он не торопится, я смотрю, – заметил Меррен. – Надо бы ему поспешить, если он хочет жениться на твоей подруге Антонетте до конца месяца.

– Меррен. – Кел попытался перехватить взгляд друга, но Меррен старательно смотрел в сторону. – Ты до сих пор планируешь отомстить Гремонту? Убить его?

Меррен часто заморгал.

– У меня нет того, что ты назвал бы конкретным планом. Я предпочитаю действовать спонтанно.

Джеррод озабоченно нахмурился.

– Меррен, у Артала Гремонта большие связи. Он унаследует хартию, то есть положение и власть, максимально близкие к положению членов королевской семьи.

– Ах да, – произнес Меррен нехарактерным для него горьким тоном. – Он доводит до самоубийства моего отца, навлекает позор на мою сестру и получает в награду хартию. Они не могли передать ее какому-нибудь другому Гремонту?

– По-видимому, мать передает ему управление в качестве благовидного предлога, чтобы вернуть его из ссылки, – объяснил Андрейен.

– Как бы то ни было, – заговорил Джеррод, – Меррен, ты же понимаешь, что если убьешь его, окажешься в смертельной опасности. – Он посмотрел на Кела. – Ну, скажи ему, что ты молчишь?

– Я думаю, что Меррен – очень осторожный человек, – ответил Кел. – А Гремонт заслуживает смерти.

– Спасибо, – с довольным видом ответил Меррен.

– Ты действительно так думаешь? – раздраженно воскликнул Джеррод. – Или тебе просто хочется убрать с дороги будущего мужа Антонетты Аллейн?

Кел натянуто улыбнулся.

– Возможно, и то и другое, почему бы нет? – Он обернулся к Меррену. – Делай то, что считаешь нужным, – сказал он. – Но мне лучше не знать подробностей.

Джиан усмехнулась.

– Потому что в противном случае у тебя появятся секреты от Антонетты, а тебе это неприятно?

– Неприятно? С какой стати? – пробормотал Кел, чувствуя себя очень, очень усталым. – У меня от всех есть секреты.

Лин казалось, что теперь каждый раз, когда она проходила через ворота, превращался в испытание. Испытание не для нее, а для Солта, его настроения и отношения к ней, Возрожденной Богине, которую они не ожидали увидеть и которая многим из них на самом деле была не нужна, хотя они молились о ее возвращении.

Сегодня ворота охраняли двое: ее старый друг Мез и Адар Гамел, один из молодых шомрим. Адару недавно исполнилось восемнадцать – начиная с этого возраста, мужчины могли служить в страже, – и он был еще худым и неуклюжим, как новорожденный жеребенок. Он недолюбливал Лин и не давал себе труда это скрывать.

– Приветствую тебя, Богиня, – с издевкой бросил он, когда она проходила мимо.

Мез улыбнулся Лин; он явно чувствовал неловкость за поведение своего напарника.

– Лин, – заговорил он. – Ты навещала больного? Все хорошо?

– Все хорошо, Мез.

– Махарам хочет тебя видеть. Он велел передать тебе это, когда ты вернешься.

Стражник пожал плечами с извиняющимся видом, словно говоря, что понятия не имеет о причине вызова к махараму. Лин не сомневалась в его искренности. Она улыбнулась Мезу и, не обращая внимания на враждебный взгляд Адара, прошла под аркой и направилась в сторону Этце Кебет. Она не торопилась, не желая выдавать тревоги, но ей казалось, что внутренности сжались в тугой комок.

Она прекрасно помнила ночь, когда все это произошло, помнила, как объявила себя Богиней, помнила взрывы в гавани, пылающие корабли, похожие на маленькие солнца. В ту ночь никто не сомневался в ее словах, кроме деда, но время шло, и обстановка в небольшой общине, прятавшейся за высокими стенами, изменилась.

Она подумала, что Мез и Адар являются яркими представителями двух лагерей, на которые разделились жители Солта. Одни считали ее Богиней или, по крайней мере, думали, что следует дать ей возможность доказать свою правоту. Другие не сомневались в том, что она лжет. Никто не говорил этого Лин в лицо, но на улицах с издевкой перешептывались: где же чудеса? После пожара в гавани она ничего не совершила! И почему из всех ашкарских женщин мира Богиня избрала именно Лин Кастер, чтобы объявить о своем возвращении?

Пересекая площадь Катот, она заметила Ариэль Дорин, сидевшую на каменной скамье в окружении других молодых женщин. Лин сделала крюк, чтобы не приближаться к ним. В последний раз, когда она встретила Ариэль на улице, девушка, которую Лин знала всю жизнь, окинула ее холодным взглядом и бросила: «Скоро прибудет Санхедрин. Наслаждайся своим положением, пока можешь».

Да, она была права. Не в том, что Лин «наслаждалась своим положением», а в том, что скоро в Солт должны были приехать члены Санхедрина. Но она старалась не думать об этом. У нее было какое-то время до их приезда, и на это время она получила доступ в шуламат. Она запретила себе тревожиться о будущем.

А пока Лин находилась в некоем промежуточном состоянии: она была не совсем Возрожденной Богиней, но и не прежней Лин Кастер. Теперь она могла входить в шуламат, брать книги и инструменты, необходимые для изучения медицины. Она приходила и уходила, когда хотела, никто не препятствовал ей. Она продолжала навещать пациентов; разве Богиня не была целительницей? У нее были защитники: Хана, Мариам, Мез. Однажды утром, открыв дверь своего дома, она обнаружила на крыльце серебряную чашу. На чаше было выгравировано заклинание, отгоняющее шедин и лилин, злых духов, которые насылали болезни на младенцев и похищали спящих стариков. Лин не знала, зачем чашу поставили ей на порог: чтобы защитить ее или чтобы защитить других людей от нее.

Так или иначе, чаша не помогала избавиться от снов, которые преследовали ее уже несколько месяцев. От странных снов о Богине, о пламени, вздымавшемся вокруг башни и пожиравшем Арам. Иногда ей снились какие-то совсем бессмысленные сны: она видела мужчину, швырявшего в море книгу, малгасийца, наткнувшегося на странную пещеру и ослепленного золотым сиянием. Даже прошлой ночью она видела темноволосую женщину, у которой из ладони вырвался огненный луч, и человека, привалившегося к белой мраморной колонне и охваченного пламенем.

В середине дня в шуламате было тихо и безлюдно; храм застыл под палящим солнцем, словно спящая кошка. Лин пересекла пыльный серый каменный зал, подошла к золотой решетке и открыла дверь, за которой хранились старинные книги. Книги, которые она теперь могла держать в руках; она могла ощущать их вес, проводить пальцами по буквам, вытисненным на обложках. Некоторые были переплетены в гладкую кожу, у других были тяжелые обложки из серебра с резьбой и надписями, иногда попадались обложки из выцветшей ткани с приклеенными драгоценными камнями. Клей пересох, и часть камней отвалилась. Три месяца назад Лин не могла даже представить себе, что когда-нибудь прикоснется к ним. Но, получив доступ к книгам, она поняла, что готова заплатить за них любую цену: обвинения в самозванстве, враждебность окружающих, вред, который она причинила своей душе всей этой ложью.

(И главное, она вернула самую ценную книгу, которую недавно конфисковал махарам, «Сочинения Касмуны»; это была не только очень редкая, но и запрещенная книга, и Лин обернула ее в черный бархат, чтобы никто не увидел названия. Принц подарил ей это сочинение, и всякий раз, открывая книгу, Лин видела перед собой его лицо.)

Она прошла по пустым коридорам, залитым золотым, как мед, солнечным светом, в котором кружились пылинки, и добралась до небольшого сада, с четырех сторон окруженного высокими стенами. В воздухе плыли сладкие ароматы цветов, стены были увиты цветущей жимолостью, клумбы были засажены синими люпинами и желтыми крокусами. Ветви деревьев, росших вдоль дорожек, прогибались под тяжестью гранатов и фиников.

Она заметила махарама в тени платана. Он был без своего посоха; казалось, он был всецело поглощен своим занятием, бросал семечки стайке шумных птичек-нектарниц. Когда Лин подошла, птицы разлетелись, но старик не обернулся. Он свистнул, и одна нектарница с ярко-красной головой, подпрыгивая, приблизилась к нему вплотную и чуть не села на его сандалии.

Лин не обратилась к махараму с приветствием, просто стояла молча и терпеливо ждала, когда он заговорит (эта задача облегчалась тем, что подол ее платья зацепился за длинные колючки кактуса сахья). Наконец он произнес:

– Ты никогда не задумывалась о том, зачем был разбит этот сад?

«Еще три месяца назад мне не разрешалось даже взглянуть на этот сад». Но Лин ответила лишь:

– Разве у сада должна быть какая-то цель, кроме того, чтобы служить убежищем и местом отдыха?

Махарам сунул руку в карман своей просторной одежды и вытащил еще горсть семян.

– Когда первый эксиларх, Иуда Макаби, бежал из Арама, он взял с собой не только свой народ, но также и плоды и семена растений, росших в его стране, чтобы ни одно из них не исчезло с лица земли. Все растения, которые ты видишь в этом саду, когда-то можно было встретить в Араме. Содомское яблоко и белые анемоны росли в горах, розы и тюльпаны цвели в долинах. Мы сохраняем их все, выращиваем, где можем, чтобы эти растения можно было вернуть в Арам после его восстановления. – Он внимательно смотрел на нее своими темными глазами. – Которое, разумеется, является твоей задачей.

За спиной Лин раздался смешок. Обернувшись, она увидела на тропинке Орена Канделя. Конечно, Лин очень часто приходилось встречать его с тех пор, как она взяла на себя новую роль – роль Богини. Еще до ее «превращения» махарам назначил Орена сторожем шуламата, и он постоянно мелькал где-то рядом, с ненавистью глядя на нее из теней. Он скорчил гримасу, отвернулся и ушел прочь, таща на спине джутовый мешок.

– Не обращай на него внимания, – сказал махарам. – Следует с терпением относиться к тем, кто еще не готов к ее возвращению.

– Некоторые люди принимают перемены легче, чем другие, – ответила Лин таким же нарочито бесстрастным тоном. Она могла бы сказать, что, если бы сам махарам не демонстрировал так явно сомнения в ее «божественности», к ней в Солте относились бы иначе. Но это было бесполезно. Он знал это; и кроме того, она не могла его осуждать.

Его сомнения были вполне обоснованными.

– Скоро прибудет Санхедрин, – неожиданно произнес махарам. – Через неделю.

У Лин перехватило дыхание. Сад внезапно показался ей неестественно ярким: цветы на клумбах резали глаз, контраст между ровными, неподвижными черными тенями и пыльной землей был слишком отчетливым.

– По-моему, вы сказали, что до их приезда остается несколько месяцев...

Она прикусила язык, но на лице махарама промелькнуло удовлетворенное выражение. Слишком поздно – она выдала себя. Он ответил:

– Они приезжают и уезжают тогда, когда считают нужным. Возможно, они заинтересовались тобой.

– Я польщена.

– Одна неделя, – задумчиво произнес махарам. – Это значит, что они сейчас довольно далеко, и у меня еще есть возможность отправить им послание и попросить не приезжать. Если ты вдруг передумаешь насчет испытания.

«А почему я должна передумать?» – чуть не вырвалось у Лин, но она не могла себя обманывать: когда она услышала предложение махарама, у нее чаще забилось сердце. Ей не придется стоять перед эксилархом и его советниками, не придется лгать Санхедрину... Больше у нее в запасе не было чудес – ей исключительно повезло, она совершенно случайно узнала о готовящемся взрыве в гавани, и все так удачно совпало...

Теперь у нее есть только она сама и то, что она успела узнать, чему научилась. Она понимала, что этого будет недостаточно.

Может быть, все-таки... Махарам смотрел на нее с сочувствием. Перед ней был старик, который освящал браки, благословлял новорожденных, кормил воробьев и нектарниц. Если сейчас она попросит его передать послание Санхедрину, сообщить, чтобы они не приезжали, скажет, что она ошиблась и что она на самом деле не Богиня, то он будет добр к ней.

Но остальные люди Солта... Ее друзья, соседи, пациенты. Отныне они будут считать ее лгуньей. Ее не изгонят за стены, но она все равно станет парией. Те, кто сомневался в ней, будут торжествовать, но не это волновало ее; она знала, что разобьет сердце людям, которые в нее верили.

И была еще Мариам. Мариам, которую она, Лин, до сих пор не смогла исцелить. Но неделя – это время; за неделю можно что-то успеть...

Нектарница подлетела к махараму, уселась ему на плечо и деловито зачирикала.

– Дай мне знать о своем решении, Линнет, – сказал махарам. – Но поверь мне, я не настаиваю. Это только твой выбор.

«Ну да, конечно, ты не настаиваешь», – подумала Лин. Махарам был слишком хитер для того, чтобы брать на себя ответственность за ее решение или его последствия.

– Я очень благодарна вам, махарам, – произнесла она вслух и наконец отцепила свои юбки от кактуса. При этом она уколола палец, и на коже выступила капелька крови, ярко-алая, сверкающая, как рубин в кольце принца. – Я тщательно обдумаю ваши слова.

Кел приехал в «Каравеллу» один, верхом на Асти. Он оставил Конора в Звездной башне в обществе Лилибет и Майеша: они все еще были заняты подготовкой к встрече принцессы из Кутани. «Могу предположить, что Монфокон будет недоволен, если я не явлюсь, – заметил Конор. По его виду нельзя было сказать, что недовольство Монфокона его сильно беспокоит. – Но это важнее вечеринки».

Спускаясь по дороге, ведущей с Горы в город, Кел почему-то чувствовал себя одиноким. Он говорил себе, что так даже лучше во многих отношениях, ведь Конор теперь ставит свои обязанности принца выше развлечений. Но это не помогало; Келу не хватало принца, особенно когда он представлял себе ночь среди «золотой молодежи» с Горы. Из этой компании ему по-настоящему нравился только Конор и иногда – Фальконет.

Однако, несмотря на все эти невеселые мысли, Кел решил, что надо наслаждаться ясной, теплой ночью. Звезды напоминали серебряную рыбацкую сеть, раскинутую по небу; воздух был неподвижным и прозрачным, и Кел мог видеть темные очертания сиротского приюта, своего первого дома, примостившегося на берегу моря, над высоким обрывом.

«Каравелла» была ярко освещена, двери и окна распахнуты, музыка, смех и крики были слышны издалека. Некоторые прохожие с любопытством посмотрели вслед Келу, когда он, бросив поводья слугам, пошел к дверям. Без сомнения, они спрашивали себя, кто он такой: аристократ, может быть, даже член одной из Семей Хартий? А возможно, они заметили, что он одет в цвета Мараканда. На нем были зеленые бархатные брюки, шелковая рубашка цвета селадон и узорчатый жилет, расшитый зелеными драгоценными камнями – хотя это были не изумруды, а всего лишь цветные стразы. Фальшивые, как его имя и его положение во Дворце.

Зал борделя был отделан и украшен тканями цветов Дома Монфоконов, серебристым и лиловым. Платья куртизанок напоминали ливреи слуг Монфоконов, а их веки были накрашены лавандовыми тенями с металлическим блеском. Девушки сновали среди гостей, разнося напитки и закуски; серебристые шарфы развевались у них за плечами. Монфокон в костюме из лилового муара расхаживал по залу. Он явно был в своей стихии: некоторых приветствовал, на других смотрел с пренебрежением. Поскольку он сам составлял список гостей, Келу ничего не оставалось, кроме как решить, что Монфокон пригласил половину людей только для того, чтобы иметь возможность смотреть на них свысока. Это его любимое занятие.

Кел медленно оглядел зал. Он знал всех присутствующих, если не считать нескольких куртизанок. Он вдруг понял, что уже давно не бывал в «Каравелле». Почти четыре месяца. Сейчас он как-то странно чувствовал себя в этом заведении, но не мог бы сказать, в чем дело и что его напрягает. Раздавался стук молотков: на сцене группа рабочих сколачивала непонятное деревянное сооружение.

Кел заметил, что большинство его знакомых с Горы уже успели основательно налиться вином, которое в изобилии предлагали куртизанки. Он нигде не видел ни Джиан, ни Джеррода, но Меррен был здесь; он разговаривал с Алис, сидя на красном диванчике. Кел изо всех сил старался не смотреть в их сторону, и задачу ему облегчили подошедшие Киприан Каброль и Джосс Фальконет. Оба держали серебряные кубки с какой-то молочно-белой жидкостью. Джосс был в черном бархатном костюме, Киприан выбрал скромный серый цвет, который ему не подходил.

– Что это они такое строят? – спросил Кел, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно, пренебрежительно.

– Возможно, он хочет продемонстрировать нам этого Серого Змея на живописном фоне, – сказал Джосс. – Монфокон всегда любил театральные эффекты.

– Это действительно его дебют? – расспрашивал Кел. – Монфокон даже не приводил его с собой играть в карты?

Киприан покачал головой.

– Монфокон раньше не был таким скрытным, когда речь шла о его возлюбленных.

Странно, подумал Кел; Киприан говорит о знатных людях так фамильярно, как будто его семья всегда жила на Горе.

Джосс отпил глоток из своего кубка; взгляд его темных глаз был задумчивым.

– По-видимому, он сражался на Арене до того, как запретили бои гладиаторов. Он убил столько народу, что его начали называть Серым Змеем – понимаете, потому что он пачками отправлял людей в иной мир.

Киприан нахмурился.

– Прошу меня извинить. Я должен вырвать свою сестру Беатрис из когтей Эстева. Он на каждом вечере загоняет ее в угол и начинает читать лекции о лошадях.

– У Эстева это язык любви, – заметил Кел.

Киприан поморщился, как будто от отвращения, и пошел прочь, расталкивая людей.

Джосс ухмыльнулся.

– Надо сказать, что я предпочитаю новых торговцев красками старым. Они более занятны.

Кел вопросительно поднял брови.

– Что, ты не скучаешь по Шарлону?

– У меня были проникающие ранения ноги, по которым я скучал больше, чем по Шарлону, – грубо ответил Джосс. – А Каброль быстро освоился в нашей компании. Остается только восхищаться его пробивным характером.

Кел поискал взглядом Киприана, который стоял, обняв сестру за плечи – ее туалет был белым с желтой отделкой, так что она напоминала ромашку, – и сердито смотрел на Эстева. За спиной у Кела кто-то начал фальшиво играть на лютне. В зале было слишком много людей, стук молотков и скрип дерева, доносившиеся со сцены, не давали нормально разговаривать. Кел заметил в толпе женщину с длинными рыжими волосами и на миг оторопел. Лин? Но, разумеется, это была не она. Это была Силла, чью наготу прикрывали лишь несколько искусно повязанных лиловых и серебристых шарфов. Она была похожа на нереиду, которая плыла по волнам, оставляя за собой след из пены. Девушка наклонила голову набок и поманила Кела пальцем.

– Вижу, тебе пора, – хмыкнул Джосс. – Очень, очень жаль. А я как раз собирался спросить у тебя, когда прибудет заморская принцесса.

– Думаю, через несколько недель. Она уже отплыла, но путь из Кутани неблизкий. – Кел помолчал. Ему не хотелось отвлекаться на Силлу, но, с другой стороны, нельзя было слишком настойчиво расспрашивать Фальконета о Сером Змее. Это могло вызвать подозрения. Кроме того, он совершенно не желал разговаривать о помолвке Конора. – Ты меня извинишь?

Фальконет бросил быстрый взгляд в сторону рыжеволосой куртизанки и многозначительно улыбнулся.

– Ну разумеется. Кто я такой, чтобы мешать молодым влюбленным?

Кел хлопнул Фальконета по плечу и начал протискиваться мимо гостей к Силле. «Молодые влюбленные», как бы не так. Их встречи с Силлой с самого начала были просто сделкой, она продавала, он покупал; хотя, если подумать, на Горе любовь почти всегда являлась сделкой. Не было смысла раздражаться на Фальконета.

По дороге к Силле он заметил Гаскета, который развалился в кресле, обитом бархатом; на подлокотнике кресла сидел красивый молодой человек. Интересно, Монфокон пригласил сюда все Семьи Хартий? Он же не мог ожидать, что леди Аллейн или леди Гремонт снизойдут до посещения непотребного дома. Леди Гремонт была респектабельной дамой преклонного возраста, а леди Аллейн брала в любовники только богатых мужчин. Обе сочли бы своим долгом возмутиться, увидев распутство, творящееся в «Каравелле», хотя Кел поспорил бы на что угодно: эти знатные дамы за свою жизнь повидали гораздо более скандальные вещи.

Только после того, как Силла взяла его за запястье, Кел с удивлением заметил, что забыл снять перчатки. Куртизанка взглянула на него из-под век, накрашенных серебряными и лиловыми тенями. Она искусно умела накладывать макияж – верхняя часть ее лица напоминала мерцающую маску.

– Пойдем отсюда, – произнесла она. – Мне нужно с тобой поговорить.

Он позволил ей увести себя из зала. Когда они были уже в дверях, Кел мельком увидел Монфокона, который, по-видимому, вмешался в разговор Эстева и Беатрис, но с ним не было человека, хотя бы отдаленно похожего на бывшего гладиатора по имени Серый Змей. Где же Монфокон его прячет?

– Ты сегодня и вправду какой-то рассеянный, – сказала Силла. В ее медовом голосе Кел уловил недовольство. – А ведь мы с тобой уже так давно не виделись.

Она привела его в один из обитых бархатом альковов, находившихся в глубине «Каравеллы». Каждый такой альков был не больше чулана, но они были богато отделаны: мягкие стены, кушетка, заваленная подушками. Монфокон когда-то в шутку сказал, что эти комнатки предназначены для клиентов, у которых либо нет денег, либо нет большого желания приглашать куртизанку наверх.

Силла отдернула занавесь и обернулась к Келу. Фиолетовые свечи давали слабый красноватый свет, в глубине алькова и в коридоре сгущались тени.

– Мне тебя не хватало, – продолжала женщина, взяла руки Кела и положила себе на бедра. – А ты не скучал по мне?

Он по-прежнему был в перчатках, но машинально провел руками по шарфам, едва прикрывавшим тело Силлы. Это было странно: он одновременно касался и не касался ее. Он чувствовал ее формы, но не чувствовал ее тепла. Он гладил ее, кожаные перчатки скользили по шелку; потом он обнял ее за тонкую талию. Когда он поцеловал ее, она прижалась к нему, потянулась ему навстречу.

Когда-то Кел был способен забывать обо всем во время поцелуя, прикосновения. Он отдавался удовольствию, и оно притупляло воспоминания, отгоняло тяжелые мысли. Но сейчас он с изумлением понял, что больше не может отвлечься. Ему было все равно. Он чувствовал прикосновения рук Силлы, ее тела, вкус ее губ, но эти ощущения не могли заставить его забыть, например, о том, что его ботинок зашнурован слишком туго или что у него болит шея.

Мысли разбегались в стороны, вопросы не давали ему покоя. Может быть, Серый Змей уже в общем зале, а он, Кел, напрасно тратит здесь время? Ждут ли его Джиан и Джеррод снаружи в карете, как обещали? Следует ли ему оставить Меррена, который должен был находиться вместе с сообщниками, одного в «Каравелле»? Конечно, это был дом его сестры, но...

Силла откинула голову назад и посмотрела на него снизу вверх. Ее полуопущенные веки напоминали серебряные полумесяцы. Она прошептала:

– Что-то не так. Кел, я знаю тебя. Не думай, что я тебя не знаю. Я была твоей первой женщиной.

– И навсегда останешься ею, – ответил Кел. Его руки по-прежнему лежали на ее талии. Но он совершенно ничего не чувствовал, как будто держал в руках бревно. Он выпустил ее и отступил на шаг.

– Это из-за принца? – продолжала она и пригладила рыжие волосы. Ее ногти были накрашены сиреневым лаком. – Я знаю, что мне не следовало идти с ним той ночью, что ты спишь в одной комнате с ним, но...

Кел не сразу понял, о чем она говорит. Ах да – наутро после приема у Ровержей он видел, как Силла выбиралась из постели Конора.

Он пожал плечами.

– Ты свободна проводить время с кем хочешь. У тебя нет никаких обязательств передо мной.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – С другими клиентами это сделка. Инвестиция. Но ты... – Она вздохнула. – Скорее всего, ты мне не поверишь, но принц тогда не... он не хотел от меня того, чего хотят другие мужчины. Он попросил меня просто молча лежать рядом с ним. Я смотрела на него, пока он не уснул.

Кел, в свою очередь, вздохнул.

– Силла, неужели ты не понимаешь, я не хочу об этом говорить. Это касается только Конора, это слишком личное. Он не хотел бы, чтобы я знал.

– Он назвал меня чужим именем, – продолжала Силла. Металлическая краска вокруг глаз размазалась, и казалось, что девушка плачет серебряными слезами.

Кел поднял руку, приказывая ей молчать.

– Я не хочу ничего знать.

Это было не совсем так, но за последние несколько месяцев он уже достаточно часто обманывал Конора и обсуждал его с посторонними людьми. Он не хотел еще сильнее отягощать свою совесть.

– Когда-то я тебя понимала, но больше не понимаю, – нахмурилась Силла.

Кел чуть не сказал: «Я и сам себя больше не понимаю». Слова вертелись у него на языке – и в этот миг чья-то рука отодвинула занавесь, и перед Келом возникло лицо Антонетты Аллейн.

Она была очень бледна, как будто нанесла на лицо пудру, как делали пожилые знатные дамы с Горы. Но когда она перевела взгляд с Кела на Силлу, на ее щеках появились два красных пятна.

– О Боги, мне так неудобно.

Силла пригладила жилет Кела на груди.

– Можете присоединиться к нам, демуазель.

Антонетта смущенно рассмеялась, но Кел заметил в ее глазах странный блеск.

– Во имя всего святого, – пролепетала она. – Вы меня шокируете. Надо будет рассказать Магали. Уверена, она упадет в обморок. – Она неопределенно махнула рукой в их сторону. – Но продолжайте, не обращайте на меня внимания, – прощебетала она и исчезла в темноте.

Кел выругался и осторожно убрал руку Силлы со своей груди. Забыв о Сером Змее, он бросился следом за Антонеттой.

Он догнал ее в узком коридоре, отделанном деревянными панелями, который вел в передние комнаты. Когда он негромко окликнул ее, она не обернулась. Он побежал вперед, обогнал ее и загородил ей дорогу.

– Ана, – взмолился он. – Выслушай меня...

Придав лицу выражение ангельского терпения, она скрестила руки на груди и бесстрастно взглянула на Кела. Он не мог удержаться – в свою очередь, он жадно разглядывал ее. Он не был так близко к ней с той кошмарной ночи в Сияющей галерее. Сегодня она не надела цвета Монфокона; ее алое шелковое платье было похоже на знамя восстания, а тяжелая масса вьющихся золотых волос была перевита темно-красными лентами.

– Антонетта, – произнес он.

Она стояла почти вплотную к нему, и он чувствовал аромат ее духов, видел золотой медальон, который она всегда носила на груди. Медальон, в котором было спрятано колечко из травы; он подарил это колечко Антонетте, когда они были детьми. Кровь шумела у него в ушах.

– Я не думал, что ты придешь сегодня.

– Теперь я помолвлена, Кел Анджуман, у меня есть жених, – легкомысленно ответила она. – Так что у меня больше свободы, чем у других девиц. Меня не волнует презрение общества, только мнение моего будущего мужа... а его здесь нет.

– Но скоро он будет здесь, – прошептал Кел.

Он плохо помнил Артала Гремонта; он видел его еще до изгнания, когда сам был ребенком. Это был крупный мужчина с руками, похожими на лопаты. Когда Кел представил, как эти руки прикасаются к Антонетте – гладят ее грудь, ее талию, бедра, как мясистые пальцы тискают ее тело, прикрытое тонким шелком, – ему показалось, что его сейчас вырвет. И ему было наплевать на то, что Алис заставит его заплатить за испорченный ковер.

– Я знаю об этом, – резко произнесла Антонетта. – Я узнаю об этом сразу после того, как он сойдет с корабля. Поверь мне. Но до тех пор... – Она огляделась. – Можно и посмотреть мир.

– Это не мир. – Кел продолжал смотреть на нее; он не мог прекратить смотреть на нее. Так изголодавшиеся люди жадно набрасываются на еду, будучи не в силах остановиться. Разумеется, от этого умирают. – В этом доме люди чувствуют только...

– Плотские желания? – прежним насмешливым тоном произнесла она.

Кел покачал головой.

– Одиночество.

Она отвела взгляд.

– Антонетта. – Он сделал еще шаг навстречу ей. – Давай не будем злиться друг на друга. Ты не обязана выходить замуж за Гремонта...

– Нет, – перебила она его, и он удивился, поняв, что она разгневана. Он привык видеть, как Антонетта хихикает, привык видеть ее легкомысленной, даже высокомерной, но ее гнев он видел впервые. – Я обязана. Ты знаешь, какова участь Конора. Он должен жениться на той, кого другие люди выберут для него. Я ничем не отличаюсь от принца. Две Семьи Хартий соединятся. Гремонт возглавит чайную хартию, я – шелковую, и вместе мы станем вдвое богаче и влиятельнее. Это все, что интересует мою мать.

– Конор может этому помешать, – возразил Кел. – Он может освободить тебя...

На ней были белые шелковые перчатки. Она стиснула руки, и они напомнили Келу двух застывших белых птиц.

– Я не стану умолять его о помощи.

«Но ты все-таки просила его помочь. Я знаю об этом». Хотя на самом деле она просила не Конора. На его месте был Кел, переодетый в костюм принца, с талисманом на шее. Он изображал Конора. Выполнял свой долг. И ответил ей так, как, по его мнению, ответил бы Конор, потому что иного выбора у него не было.

Но с того вечера Конор сильно изменился.

– Тогда я попрошу за тебя.

Во взгляде Антонетты была такая ярость, что он отшатнулся.

– Не смей, – прошипела она. – Хочу ли я выходить замуж за Гремонта? Нет. Если меня избавят от этого жениха, будет ли следующий, которого выберет мать, чем-то лучше? Тоже нет.

В зале поднялся шум; люди восторженно кричали, и Кел с трудом мог расслышать слова Антонетты.

– Шелковая хартия принадлежит мне по праву, и она будет моей. Если я могу получить ее только после свадьбы, то мне все равно, за кого выходить замуж. Гремонт сгодится для этого не хуже любого другого.

– Он плохой человек, – сказал Кел. – Поэтому его и отправили в ссылку.

Он хотел бы рассказать ей, в чем заключалось преступление Гремонта, но он поклялся Меррену молчать о случае с его сестрой.

– Я знаю. Мне казалось, – добавила она негромко, – что из всех моих знакомых ты, по крайней мере, не считаешь меня полной дурочкой.

Его охватило чувство, похожее на отчаяние. Она была так близко, что он видел, как бьется жилка у нее на шее, видел, как часто вздымается ее грудь при дыхании и блестит медальон... но она была дальше от него, чем когда-либо прежде.

– Ты притворяешься дурочкой, – сказал он. – Это твои доспехи.

Услышав это, она подняла голову и взглянула ему в лицо; ее голубые глаза в тусклом свете свечей казались почти черными.

– У каждого из нас есть свои доспехи, – сказала она. – Как будто у тебя их нет, Кел Анджуман.

Он подавился фразой, которую не мог произнести вслух. «Я – доспехи принца. У меня не может быть своих доспехов».

– Антонетта...

Она сделала шаг назад.

– Ты мне не отец, не брат и не возлюбленный, – бросила она. – У тебя нет на меня никаких прав.

После этого она протиснулась мимо него, шурша шелковыми юбками, и ушла. Вернулась в общий зал. Нельзя было, чтобы кто-то видел, как он входит сразу же за ней.

Кел несколько минут стоял неподвижно на прежнем месте. Здесь он мог ощущать аромат ее парфюма, еще витавший в воздухе. Мог представить себе, что она по-прежнему стоит рядом, почти вплотную к нему.

Но у него был долг перед друзьями. Долг перед принцем и городом. Он не мог слоняться по борделю, как изнывающий от любви студент, и исписывать кипы бумаги стихами о своих страданиях.

Кел твердым шагом направился к лестнице и поднялся на второй этаж. Настроение было хуже некуда. И откуда у него в голове взялась эта фраза – «изнывающий от любви»? Он гордился тем, что никогда не был влюблен, и его разговор с Антонеттой не мог этого изменить. «У тебя нет на меня никаких прав», – так она сказала, и она была совершенно права. У него нет никаких прав и никакого шанса стать для нее кем-то большим, нежели другом детства. И ее муж вряд ли придет в восторг от его общества.

Он не имеет права любить ее; поэтому он ее не любит. Так он говорил себе, подходя к двери библиотеки. Из комнаты доносились голоса: видимо, там спорили или ссорились. Один голос, без сомнения, принадлежал Монфокону. При других обстоятельствах Кел немедленно ушел бы, но сегодня это было невозможно. Ему нужно было получить информацию, а это было важнее хороших манер.

Кел бесшумно открыл дверь. Лампы в библиотеке не были зажжены, и комнату освещал свет уличных фонарей, проникавший в окна. Кел видел лишь силуэты Монфокона и его собеседника, словно вырезанные из черной бумаги.

– Раймон, – говорил Монфокон, – ты ведешь себя неразумно...

Раймон фыркнул. Это был широкоплечий, крепкий мужчина, на голову выше Монфокона, в его коротких темных волосах блестела седина. В лунном свете Кел разглядел его лицо – оно было изборождено глубокими морщинами. Он удивился; гладиатор был на много лет старше Монфокона.

– Я что тебе, скоморох, что ли? – рявкнул он. У него был простонародный акцент; так говорили портовые рабочие и жители Лабиринта. – Я, черт бы тебя побрал, не собираюсь лезть на какую-то сцену и избивать человека ради этих заносчивых козлов, которых ты называешь своими друзьями.

– Поверь мне, я ни в коем случае не считаю тебя скоморохом. – Голос Монфокона напоминал мурлыканье кота. – Я хочу, чтобы они увидели, как искусно ты умеешь сражаться. Увидели великого Серого Змея во всей красе.

– Я уже не тот человек, каким был раньше.

– Но ты остался бойцом, – возразил Монфокон. – И я хочу, чтобы они восхищались тобой.

– Ты хочешь, чтобы они восхищались тобой, – поправил его Раймон.

Кел, стоявший за дверью, наклонил голову, чтобы скрыть улыбку, хотя ни один из мужчин его пока не заметил. Раймон определенно хорошо знал Монфокона. Келу стало интересно, давно ли они знакомы. Это заставило его вспомнить убийства в Сияющей галерее, и его улыбка погасла.

– Я ухожу, – прорычал Раймон. – Ты помнишь, что я с самого начала не хотел в этом участвовать, Люпен. Ты же сам мне говорил, что дела города и дела Горы нельзя смешивать.

Он развернулся на каблуках и вышел; в дверях он чуть не столкнулся с Келом, но даже не взглянул на него, как будто тот был не человеком, а букашкой. Когда Раймон проходил мимо, Кел заметил у него на шее, над воротником рубашки, темную татуировку в виде буквы S. Нет, это была не татуировка, а клеймо, которое ставили в тюрьме Талли. Раймон был преступником.

Монфокон обернулся к Келу и злобно воскликнул:

– Что это с вами, Анджуман? Совсем рехнулись? Стоите под дверью с дурацким видом и подслушиваете чужие разговоры?

Но Келу было сейчас не до Монфокона. Клеймо Талли – выходит, Раймон сидел в тюрьме? Это было интересно. С клеймом заключенного человеку трудно было найти работу в городе. Многие мужчины и женщины после освобождения становились наемниками, чтобы не умереть с голоду.

Выругавшись, Монфокон оттолкнул Кела, вышел в коридор и побежал по лестнице вниз. Кел подождал несколько минут, прежде чем идти за ним. Он сомневался в том, что в данный момент Монфокон нуждается в его обществе.

Спустившись, он обнаружил в главном зале «Каравеллы» полный хаос. Раймона не было, зато Монфокон стоял на сцене и спорил с мускулистым мужчиной, обнаженным до пояса и державшим под мышкой нечто вроде маски медведя.

– Да мне плевать, что он убежал, – орал мужчина, – и что мне не с кем драться. Плати деньги...

– Я буду с тобой драться, – раздался из толпы пьяный голос. – Пустите меня на сцену!

Киприан? Все толкались, суетились; Кел огляделся, но не увидел Антонетту. Хорошо. Из всех присутствующих только она могла заметить его отсутствие.

– Я не буду драться с любителями, – в негодовании воскликнул человек с маской медведя.

Но толпа уже скандировала: «Бой! Бой! Бой!» Итак, человеку-медведю не повезло, зато очень повезло Келу. Он пробрался мимо возбужденных пьяных гостей к Меррену, который в углу обсуждал с куртизанкой по имени Аудета химический состав парфюмов. Девице, судя по ее лицу, не терпелось обратиться в бегство.

– Меррен, – прошипел Кел, хватая друга за шиворот. – Мы уходим.

– О, слава Богам, – выдохнула Аудета. – Кел, почему Монфокон пытается заставить этого медведя с кем-то драться?

– Об этом тебе придется спросить у него, – пробормотал Кел и потащил Меррена к выходу.

К нему шагнул слуга, спрашивая, не следует ли привести Асти, но Кел, не глядя на него, побежал на другую сторону улицы, где его ждал черный экипаж с красными колесами. На месте кучера сидела Джиан. Она махнула Келу, одновременно дверь кареты распахнулась, оттуда высунулся Джеррод и заорал:

– Кто-то только что уехал в карете Монфокона, так что шевелитесь, бездельники! Быстрее!

Надеясь, что лакей из «Каравеллы» спишет его поведение на «странности богачей» и забудет об этом, Кел запихнул Меррена в открытую дверь и на ходу запрыгнул следом за ним. Черная карета с грохотом исчезла в кастелланской ночи.

Лоран

На скалистом берегу Кастеллана, среди утесов, прячутся многочисленные пещеры. Почти все историки сходятся на том, что они появились в эпоху морских сражений, происходивших до Раскола, и что они были расширены во время добычи Огненного стекла. И вот теперь побережье испещрено дырками, как кусок детмаркского сыра.

Каждые несколько лет какой-нибудь предприимчивый и воинственный кастелланский торговец решает, что настала пора очистить пещеры от контрабандистов и их товара раз и навсегда. Эти попытки никогда не бывают успешными: пираты и каперы существуют так же давно, как и сами пещеры, и все чиновники Кастеллана, которые могли бы быть заинтересованы в очистке пещер, уже давно получили взятки и смотрят на происходящее сквозь пальцы. Законная торговля слишком тесно связана со своей нелегальной «кузиной», контрабандой, и их уже нельзя отделить друг от друга. Кроме того, разумеется, есть еще и суеверия, которые окутывают пещеры подобно туманам: говорят, что в их недрах живут души умерших чародеев, которые насылают болезни и смерть на людей, осмелившихся потревожить их. Эти сказки весьма удобны для контрабандистов, которые не хотят, чтобы к ним совались, и охотно повторяют истории о мстительных призраках всем в Лабиринте, кто соглашается их слушать.

Пещера, в которой Лоран Аден решил спрятать свой корабль, «Черную розу», одна из самых просторных, с высоким потолком. Здесь пусто и гулко, как внутри барабана. Она освещена слабым свечением жил Огненного стекла, проходящих по каменным стенам. Верхушки мачт галеона скрываются в темноте; корабль слабо покачивается на черной воде. Суеверный человек мог бы вообразить, что под потолком, среди сталактитов, прячутся призраки мертвых королей-чародеев. Но Лоран Аден не суеверен и прекрасно знает, что тени, мелькающие вверху, – это всего лишь летучие мыши.

Несколько поколений назад вдоль круглой стены пещеры была сооружена длинная деревянная пристань для удобства погрузки и разгрузки нелегальных товаров и для того, чтобы члены команды могли сходить на берег. Аден, не желая уходить далеко от своего корабля, расстелил на пристани маракандский ковер, поставил на него два кресла и небольшой столик. На столике стоит открытая бутылка вина и два высоких бокала.

Едва успев устроиться в своем кресле, он слышит плеск: в пещеру заплывает небольшая лодочка. Гребец привязывает лодку к пристани и, стуча каблуками, направляется к нему. Когда длинная тень падает на Адена, он поднимает голову и изображает удивление, разглядывая знакомую фигуру: блестящие кожаные сапоги, адмиральский китель с медными пуговицами (без сомнения, украденный у какого-нибудь настоящего адмирала), пронизывающий, пристальный взгляд.

– Проспер Бек, – говорит Аден. – Я не был уверен, что ты придешь.

Бек раздраженно сопит.

– А почему бы мне не прийти?

– Я слышал о твоем бегстве из Кастеллана.

– Понятно. – Бек стоит, опираясь на спинку свободного кресла. – Слухи о моем исчезновении сильно преувеличены.

– Правда? Тебя не было в твоей любимой берлоге, а твои подручные – Брон, Каспар, Джеррод Белмерси, – как я слышал, нанялись на работу к другим людям.

Бек пожимает плечами.

– Они вернутся, когда я отдам приказ. Они все знают, что это не навсегда.

Аден понимает, что больше ничего не узнает.

– В таком случае, тебя обрадует новость о том, что я приберег для тебя заказанный товар. Тридцать шесть арбалетов спрятаны в трюме с грузом тикового дерева для Дома Распаев. – Он берет бутылку. – Выпьем за успешное завершение сделки?

Уголок губ Бека слегка приподнимается.

– Увы, я не могу остаться. Долг зовет.

Аден пожимает плечами и отпивает глоток вина прямо из горлышка. Недовольно морщится. Вино горькое.

– Очень хорошо. Но есть одна вещь, которую тебе следует знать.

Бек уже собирается уходить, но застывает на месте, потом резко разворачивается и бросает на Адена острый взгляд.

– И что же это?

Приятно снова услышать язык Кастеллана, думает Аден. Его родной язык. Иногда он не слышит его по несколько месяцев.

– Я знаю, – говорит он, тщательно подбирая слова, – что ты и твоя команда много времени и усилий потратили на то, чтобы закрепиться в Кастеллане. И я подумал, что тебе будет интересно знать: за то время, что мы стоим здесь, я и мои люди видели в пещерах иностранных солдат. Пираты и бандиты меня не удивили бы – но солдаты? – Он снова прикладывается к бутылке. – Я решил, что должен сообщить об этом тебе.

Бек прищуривает светлые глаза.

– Иностранные солдаты? Не кастелланские?

– Нет. Скорее всего, малгасийские.

Обычно бесстрастное лицо Бека выражает изумление.

– Солдаты из Малгаси. Ты уверен?

– Нет, я не уверен. Но я считаю, что это предположение ближе всего к истине.

– Интересно. Очень интересно, – бормочет Бек себе под нос. Адену кажется, что эти слова не предназначались для него. – Но довольно об этом. Сегодня ночью я пришлю своих людей, чтобы забрать товар. Можно узнать, долго ли ты намерен оставаться в Кастеллане? Или ты уже закончил свои дела?

Аден улыбается, глядя в свою бутылку.

– Не закончил. Да, возможно, я задержусь здесь на какое-то время.

Бек впервые улыбается.

– Ведь твое желание остаться никак не связано с приездом некоей принцессы из Кутани, правда?

Аден знает, что нельзя показывать растерянность и удивление. Он делает вид, что изучает ярлык на винной бутылке, хотя не видит ни слова. Через несколько секунд он лениво отвечает:

– Я здесь по своим делам. Тебе не о чем беспокоиться.

– Хм.

Не сказав больше ни слова, Бек разворачивается и идет прочь по узкому деревянному причалу. Аден с ворчанием тянется к бутылке с вином, но поднимает голову, когда Бек снова оглядывается.

– Артал Гремонт. – Слова Бека разносятся по огромной пещере, отражаются от ее стен, и кажется, что они находятся в храме. – Ты доставил его в Кастеллан. На своем корабле.

Аден стонет про себя.

– Уж не знаю, к добру или к худу, но да. Едва мы успели здесь причалить, как он сбежал в город.

– И что ты о нем думаешь? – слишком уж бесстрастным голосом спрашивает Бек.

Аден медлит лишь секунду, потом холодно отвечает:

– Я взял Гремонта на борт потому, что он предложил щедрую плату за проезд в Кастеллан. И сразу же пожалел об этом. Это не человек, а просто свинья, у него нет ни одного положительного качества. Нет, пожалуй, даже свиньей его не буду называть, не хочу оскорблять животное. Если ты собираешься иметь с ним какие-то дела, не советую.

Он постукивает кончиками пальцев по подлокотнику кресла, вспоминая нелегальную пассажирку на борту «Черной розы» и то, что Гремонт сделал с ней. Если бы он, Лоран, вовремя не вмешался, этот негодяй убил бы девчонку.

– Ему нравится причинять боль людям, которые слабее его. Кроме того, он... неосторожен.

Бек некоторое время стоит неподвижно. Фигура в адмиральском кителе освещена свечением, которое испускают жилы Огненного стекла на потолке пещеры.

– Спасибо тебе, – наконец кивает Бек. – За совет.

Аден сидит, погруженный в свои мысли, а Бек быстро идет к своей лодке и забирается в нее. Аден слышит голоса, приглушенные плеском воды, – в лодке есть кто-то еще. Капитан снова берется за бутылку и делает глоток. Вино по-прежнему кажется горьким.

Глава 3

Когда началась третья стража и лампы на площади Катот погасили на ночь, Лин заперла дверь и направилась через Солт к Дому Женщин.

Хана Дорин ждала ее в кухне с кружкой карака. Она как раз натирала руки бальзамом – суставы опухли от артрита, и ее пальцы напоминали узловатые сучки. Женщина уже слышала, что днем махарам хотел видеть Лин, и потребовала, чтобы Лин повторила их разговор до последнего слова.

– Вот ведь старый дурак, – фыркнула она, когда Лин передала ей содержание беседы в саду. – Он что, на самом деле посоветовал тебе быть терпеливой с теми, кто не готов к шекине?^[2] Знал бы он, что я последние три месяца только и твердила тебе, чтобы ты была терпеливой с ним!

Лин слегка улыбнулась. Так оно и было. Махарам, конечно, являлся самым могущественным человеком в Солте, но Хана считала, что после праздника Богини он вел себя, словно капризный ребенок.

– Он предложил написать Санхедрину, чтобы они не приезжали и не испытывали меня. Мне кажется, он пытался проявить доброту.

Хана снова фыркнула.

– Ничего себе, доброта – написать Санхедрину, что ты солгала, объявив себя Возрожденной Богиней. Ты не лгунья. – Она внимательно взглянула в лицо Лин. – Немногие знают о том, сколько добра ты уже сделала для Мариам, и я считаю, что ты можешь сделать еще больше добра нашему народу. Ты не просто так во время Тевата объявила себя Богиней, у тебя была причина. И не позволяй страху заставить тебя забыть об этой причине.

Хана говорила с таким искренним убеждением, что у Лин сжалось сердце. Что сказала бы Хана, если бы узнала правду? О том, что она, Лин, объявила себя Богиней только потому, что знала о готовящемся поджоге кораблей, стоявших в гавани? Что она узнала о плане уничтожить корабли в доме Короля Старьевщиков, аморального человека, преступника? Допустим, Законы, которые он нарушал, не были Законами ашкаров, но все равно Лин пришлось бы нелегко, если бы кто-то узнал, что она регулярно посещает Черный особняк.

Именно в Черном особняке она услышала о том, что Киприан Каброль собирается сжечь корабли Ровержей. Этот пожар был единственной причиной, по которой большинство жителей Солта, хотя и неохотно, но все же поверили ее словам: «Богиня возвращается в столпе огненном, на острие молнии». Пламя вспыхнуло довольно далеко от Солта, но все его видели; и потом, откуда Лин могла о нем знать, если не была Богиней?

Лин знала, что не может сказать Хане правду, и это угнетало ее. Вера Ханы была подобна цепи, которая висела у нее на шее и придавливала ее к земле. Она была тяжким бременем, как медальон Майеша. Хотя с Майешем все обстояло совсем иначе.

– Я должна увидеть Мариам, – сказала она и наклонилась к пожилой женщине, чтобы поцеловать ее в щеку. От Ханы пахло пряностями, которые добавляли в карак, и лекарственными травами. Когда Лин выпрямилась, Хана поймала ее за рукав.

– Махарам – всего лишь человек, – произнесла она. – Не Богиня и даже не эксиларх. Он боится, что его привычная жизнь закончится, боится перемен, и ты олицетворяешь эти перемены. Он перестал быть самым важным лицом в Солте, и ему это не нравится.

– Но если он верит в Богиню, он также должен верить в то, что она даст нам лучшее будущее, – возразила Лин. – В Араме он счел бы честью служить ей.

Улыбка Ханы была горькой.

– Он пел песнь Госпожи нашей только в чужой земле, – сказала она. – Возможно, он боится, что Арам не покажется ему родиной. Что напевы далекой страны не будут приятны для его слуха.

«Далекая страна». Эти слова звучали в ушах Лин, когда она шла по коридору в комнату Мариам. Был поздний вечер, большую часть ламп погасили, но она могла найти дорогу в Этце Кебет даже в полной темноте.

Предполагалось, что для каждого ашкара Арам – это не просто какая-то далекая страна, а воображаемая идеальная родина, родной дом. Вовсе не необитаемая пустыня, куча камней, которая сейчас находилась на его месте.

И все же, когда Лин пыталась представить себе Арам, у нее в мозгу возникали только какие-то неопределенные картинки: зеленые холмы, мирно пасущиеся овцы. Страна из книги сказок, а не реальное место. Она никогда не представляла себе, каково это будет – покинуть Кастеллан, не верила в то, что это может произойти, да ей и не хотелось этого. В этом смысле она не сильно отличалась от махарама.

Прежде чем войти в спальню Мариам, она вытащила из кармана брошь и прицепила ее на рукав, поблизости от того места, где обычно щупали пульс. Камень-архе, вделанный в брошь, вспыхнул, но это был лишь отраженный свет. Внутри камень был безжизненным. Лин усилием воли оторвала от него взгляд. Ей казалось, что темнота внутри камня символизирует ее поражение.

Она нашла Мариам в постели; подруга читала какую-то толстую книгу со множеством цветных вставок, изображавших модные платья. Когда Лин вошла, больная выпрямилась, просияла; одеяло сползло с плеч. Несмотря на теплую ночь, она была одета в сорочку из плотного вельвета.

– Лин! Я так давно тебя не видела, уже успела соскучиться.

Лин почувствовала себя виноватой. Она знала, что должна чаще навещать Мариам, но у нее совсем не было времени; она занималась изучением магии, часто ходила в Черный особняк, а кроме того, выполняла обязанности Возрожденной Богини, так что иногда ей казалось, что она проживает одновременно три жизни.

Должно быть, Мариам догадалась о ее чувствах по лицу.

– Нет, что ты, не надо – не надо винить себя. Я не хотела тебя упрекать. – Она закрыла книгу и жестом предложила Лин сесть на кровать. – Иди сюда. Я хочу знать обо всем, чем ты занималась в последние несколько дней.

Лин устроилась на стареньком покрывале, поджав ноги. В юности они с Мариам много вечеров провели вот так, пересказывая друг другу сплетни, обмениваясь историями, реальными или воображаемыми. Они говорили о странах, которые хотели бы посетить; о том, хочется ли им однажды выйти замуж, и если да, то за кого. Фантазировали насчет магии и какой дар хотели бы получить, если бы она была реальна, – умение летать, становиться невидимкой? Но что она могла сказать Мариам сейчас? «Как ты знаешь, я пытаюсь самостоятельно обучиться магии с помощью книг из шуламата, но постоянно натыкаюсь на одни и те же препятствия». Или: «Я боюсь приезда эксиларха». Или: «Большую часть дня я провожу в Черном особняке Короля Старьевщиков, а все думают, что я навещаю пациентов в городе».

– Я была у Аллейнов, – произнесла она вместо этого. – С Антонеттой.

Глаза Мариам стали круглыми.

– Ты была на Горе? Есть какие-нибудь новости о помолвке принца? В городе только об этом и говорят.

Лин пожалела, что отказалась от чая, предложенного Ханой. У нее пересохло во рту. Она с трудом выговорила:

– Антонетта об этом не упоминала. Честно говоря... – Она с заговорщическим видом наклонилась к подруге. – Мы обсуждали другую свадьбу. Жених Антонетты скоро приедет в Кастеллан.

Мариам сморщила нос.

– Она по-прежнему собирается выйти замуж за эту жабу?

– Увы, да. И ее мать устраивает вечер в честь помолвки с жабой. И... Антонетта спрашивала, смогу ли я прийти.

– Мне казалось, ты поклялась, что ноги твоей больше не будет на балах у аристократов.

– Я знаю, но... – Лин развела руками. – Я просто не могу бросить Антонетту, не могу допустить, чтобы она терпела все это в одиночестве. Не думаю, что рядом с ней есть кто-то еще, кроме меня, кто понимает ее.

– Ты настоящий друг, – сказала Мариам. – И мне об этом прекрасно известно.

– Не уверена, что Антонетта считает меня своей подругой, – вслух размышляла Лин. – Я ее врач. Хотя, мне кажется, она вызывает меня скорее ради того, чтобы поболтать, а не потому, что у нее какие-то проблемы со здоровьем.

– Я бы сказала, что это и делает тебя ее другом, – заметила Мариам. – Но я не слишком разбираюсь в подобных вещах. А вот в чем я разбираюсь, так это в моде. – Глаза на худеньком личике вспыхнули. – Что ты наденешь на свой второй бал в доме аристократической семьи Кастеллана?

– О. Фу ты. Мне все равно, надену какое-нибудь платье, – пробормотала Лин. – Меня не интересует, какое впечатление я произведу на этих пустых хлыщей с Горы.

– Но ты же теперь Богиня, – напомнила ей Мариам. – Ты представляешь народ ашкаров и людей Солта. Ты не можешь идти на Гору, завернувшись в мешок из-под картошки.

– Это мой дед представляет народ ашкаров и людей Солта.

– Майеш представляет нас такими, какие мы есть сейчас, – возразила Мариам. – А ты воплощаешь то, чем мы можем стать. Наше будущее.

Ее глаза горели. И Лин невольно подумала о прошлом Мариам, о том, что случилось с ней в Малгаси, где ее семью и ее общину перебили только за то, что они были ашкарами. Мари необходимо было верить в то, что в Кастеллане ашкары защищены. Что они находятся в безопасности.

– Хорошо, – сказала Лин. – Я позволю тебе наряжать меня как куклу. Я же знаю, что тебе этого хочется.

– Хочется, – согласилась Мариам.

– Но сначала... – Лин подняла руку. – Прежде чем мы отвлечемся на разговоры о рюшах и кружевах, нужно сделать это, Мари. Пора.

– Сейчас? – Мариам потянула за рукав ночной рубашки. – Опять то же самое?

– Я постараюсь сделать все быстро. Тебе ведь не больно во время процедуры, скажи?

Мариам покачала головой.

– Нет. И потом мне всегда становится лучше. Но все это как-то... странно. – Она подняла голову, словно бросая вызов своей болезни. – Я готова.

– Приляг, – попросила Лин, и Мариам легла, вытянув руки вдоль тела. Она доверчиво смотрела на подругу, когда та положила руку ей на сердце. Мариам была такой худой, что Лин могла нащупать ребра даже под толстой рубашкой. Сердце Мариам билось ровно.

«Загляни в себя». Об этом говорилось во всех книгах; это было первой ступенью. Необходимо взглянуть внутрь, чтобы найти могущество, которым обладает каждая душа.

Но этого было недостаточно. Чародеи древности усиливали свои способности при помощи так называемых камней-источников, или архе, в которых можно было накапливать и хранить силу, словно воду в резервуаре. Когда требовалось применить особенно сильную магию, они черпали могущество в камнях, а не в своих душах, потому что истощение внутренней силы грозило смертью.

Лин повезло: некоторое время назад к ней попал один такой камень-источник, именно он был вделан в брошь на ее запястье. Но несмотря на то, что у нее появился доступ к книгам шуламата, несмотря на долгие часы, проведенные за исследованиями, она до сих пор не смогла понять, каким образом можно «перелить» свою энергию в камень. Он должен был сиять, словно фонарь, он должен был наполниться силой, но оставался безжизненным и тусклым, как глаз дохлой рыбы.

Иногда Лин, используя собственную силу для того, чтобы творить небольшие заклинания, ощущала, как камень оживал; он словно пытался нащупать, найти что-то – источник энергии, а может быть, другой такой же камень? Когда-то в мире их было множество; теперь, насколько было известно Лин, остался только один, и он принадлежал ей. Ей казалось, что она не справилась со своей задачей, не выполнила то, о чем просил ее камень, обрекла его на одинокое существование без могущества, без общения.

«Не думай о своих неудачах, – сказала она себе. – Думай о Мариам. Думай о словах, которые ты будешь использовать, чтобы описать Мариам. Падай в это море слов, как Богиня упала в море звезд».

Мариам. Подруга. Сестра. Верность. Обещание.

Исцелись.

Постепенно перед глазами Лин словно возникла какая-то завеса. Тени по углам стали гуще, а источники света – единственная свеча Мариам, которая горела в подсвечнике у кровати, и светлый прямоугольник окна – стали более яркими, но расплывчатыми. Талисманы, помогавшие отогнать болезнь и продлить жизнь, которые Мариам носила на запястьях и на шее, вспыхнули ярко-синим светом.

Лин постаралась замедлить дыхание и сконцентрироваться на Мариам. Она повторяла про себя слова Касмуны, которые прочла в своей самой драгоценной книге, полученной от принца. Они напоминали молитву:

«Слово – это средоточие воли человека. Магия не может существовать без Слова, потому что она не может существовать без воли».

Конечно, Слово было утрачено несколько столетий назад, стерто из памяти людей после Раскола. Но сила воли и целеустремленность остались, и Лин сосредоточила всю свою силу воли на Мариам. Она моргнула, и мир изменился. Она видела слова, написанные поверх реальности – комнаты, постели, Мариам. Как будто буквы были нацарапаны на картине. Болезнь, боль, отрава.

Она сделала над собой усилие и мысленно «стерла» эти слова. Потом заменила их другими: исцеление, здоровье, лекарство.

Тело Мариам изогнулось, и между пальцев Лин появился дым. Дым как будто шел от тела Мариам, от ее сердца. Это была темная, едкая, бесплотная субстанция, которую Лин называла дымом, потому что не могла найти более подходящего слова. Когда дым покинул тело Мариам, больная испустила тяжкий вздох.

Внезапно все закончилось. Мир вокруг снова стал прежним, свет и тени были такими, как всегда. Лин убрала руку с груди Мариам; ее ладонь покраснела, как будто она держала руку над пламенем. Это произошло потому, что она отдала Мариам часть своей жизненной энергии. По опыту она знала, что рука будет болеть еще несколько часов.

– Уф. – Мариам села, каштановые волосы, поредевшие за последнее время, упали на лицо. Однако ее щеки порозовели, движения стали более уверенными, энергичными. Но выражение лица было грустным. – Это просто ужасно – знать, что эта дрянь была внутри меня.

– Не думай об этом так.

Лин уже объясняла Мариам, что это выходила наружу ее болезнь. Она не жила в теле Мариам в виде черного дыма, она принимала такую форму только после того, как ее заставляли уйти.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. – Мариам взяла руку Лин и крепко сжала ее; Лин заставила себя не морщиться, хотя ожог сильно болел. – Я не жалуюсь. Я понимаю – все, что ты делаешь для меня, это... Это настоящее чудо, Лин. Я была бы мертва уже несколько месяцев, если бы не ты.

– Нам нужно чудо получше.

Лин услышала собственный голос: она говорила с горечью, но ничего не могла с этим поделать. В лучшем случае это чудо наполовину, если такое бывает, конечно. Она должна была вытягивать дым из легких Мариам каждые две недели, иначе подруге становилось очень плохо. Но у Лин просто не было сил, чтобы сделать что-то большее, не жертвуя при этом своей жизнью.

– Я должна убедиться в том, что ты поправилась достаточно и сможешь жить дальше без моего вмешательства.

Мариам только улыбнулась.

– Что ж, ты права. Если принц намерен снова жениться, дамы не смогут обойтись без моих услуг. Представь, сколько новых туалетов понадобится для всех этих приемов, балов и парадов! Поэтому, если бы ты смогла совершить чудо в течение следующих... примерно двух недель, я была бы тебе очень благодарна.

– Не думаю, что чудеса так работают, – ответила Лин.

Но она улыбалась, потому что Мариам умела заставить ее улыбнуться. Подруга верила в нее не так, как Хана, которой ужасно хотелось увидеть возвращение Богини. Просто Мариам всегда верила в Лин. Если Лин утверждала, что она – Богиня, значит, так оно и есть, потому что это сказала Лин. И вера Мариам не тяготила Лин; она не была грузом, который Лин вынуждена нести. Наоборот, эта вера всегда поддерживала ее.

Джиан гнала лошадей так, словно за ней по пятам следовал сам Господин Смерть; Джеррод, Меррен и Кел, сидевшие в карете, постоянно падали друг на друга. Кел был совершенно уверен в том, что Меррен молится – хотя не понял, кому именно.

Кел отметил, что Раймон действительно позаимствовал экипаж Монфокона, коляску серо-голубого цвета, в которую были запряжены две одинаковые гнедые лошади. Коляска была намного легче черной кареты, но им помогло то, что они выехали в центр города. Даже если бы Раймон приказал кучеру мчаться во весь опор, он никуда не делся бы: улица была забита экипажами. Джиан сбавила скорость и теперь ехала сразу за коляской Монфокона, за что лошади Андрейена, без сомнения, были ей благодарны.

Меррен и Кел поднялись с пола. Меррен принялся охать и жаловаться на синяки, а Кел выглянул в окно. Над горизонтом висела красная луна, заливавшая город бледно-розовым светом. Торговля на Барахолке шла вовсю, вдоль проспекта Рута Магна выстроились лотки, освещенные плюющимися факелами, покупатели бродили прямо по проезжей части в поисках товаров со скидками.

Карета еле ползла. Кел опустил стекло и высунул голову наружу, пытаясь разглядеть беглеца. Серо-голубой экипаж притормозил у края проезжей части. Когда Меррен пожелал узнать, что происходит, Кел понял, что Раймон остановился перед уличным сказочником.

Из окна высунулась рука, и в свете нефтяных фонарей сверкнула горсть серебряных талантов. Кел услышал мужской смех, свист кнута, и гнедые лошади тронулись. Кел едва успел уцепиться за раму, прежде чем черная карета снова помчалась вперед, подскакивая на булыжниках и петляя, чтобы не сбить пешеходов.

– Если Джиан задавит кого-нибудь, – спросил Меррен, – как ты думаешь, нас смогут выследить и арестовать?

Они на полной скорости свернули на Рута Таур, которая пересекала Серебряные улицы. Шум Барахолки постепенно стих позади; здесь, среди мирных домов ремесленников и лавочников, пешеходов было совсем немного. Джиан отстала от Раймона, чтобы не вызывать подозрений.

Название «Рута Таур» означало «улица башен», и действительно, у всех домов на этой улице были башенки. Они тянулись сплошными рядами, между ними не было свободного пространства.

Карета Монфокона остановилась у одного такого дома с башнями. Раймон проворно спрыгнул на тротуар и обменялся несколькими сердитыми словами с кучером. Как только дверь закрылась, коляска уехала прочь.

Карета Короля Старьевщиков остановилась неподалеку, и Кел боялся, что Раймон повернет голову и заметит их. Но тот, не глядя по сторонам, поднялся на крыльцо, открыл ключом дверь и захлопнул ее за собой.

– Можно было так не торопиться, – буркнул Меррен, снова поднимаясь с пола. – Он просто разозлился и поехал домой.

– Но мог бы поехать и не домой, – заметил Кел, подумав, что завтра у него тоже будут синяки.

Джиан постучала рукоятью кнута по стеклу, чтобы они замолчали. Она бесшумно проехала мимо дома Раймона, завернула за угол и остановила карету в каком-то темном переулке, где дома были не такими вычурными. На углу располагалась лавка, в которой торговали медными кастрюлями и сковородками.

Кел заметил за окном движение – это Джиан спрыгнула с козел. Дверь кареты распахнулась, и Меррен с Келом вывалились на мостовую. Джерроду каким-то образом удалось удержаться на сиденье, и он смог выйти из кареты, сохраняя достоинство. Кел потянулся, ощущая облегчение оттого, что его больше не швыряло взад-вперед в тесном ящике, как детский мячик.

– Большое тебе спасибо, – обратился он к Джиан. – Я давно мечтал о том, чтобы кто-нибудь раздробил мне кости ног.

– Очень рада, что смогла воплотить твою мечту в жизнь.

Джиан почему-то выглядела так, словно только что оделась и привела себя в порядок. Ни один волосок не выбился из прически, облегающая шелковая куртка ничуть не помялась, высокий воротник подпирал острый подбородок. Она была, пожалуй, даже довольна собой.

Меррен присел на край тротуара, обнял колени и опустил голову.

– Это так управляют каретами в Гымчосоне? – слабым голосом пробормотал он.

– Так управляют каретами в Кастеллане, – огрызнулась Джиан. – Поднимайся, Меррен.

– Ничего, пусть сидит, – вмешался Джеррод. – Мы с Келом немного попрактикуемся в лазании по стенам. Посмотрим, что творится внутри. – Он хрустнул пальцами и с ухмылкой взглянул на Кела. – Джиан, вы с Мерреном стойте на страже. Если Раймон попытается бежать или если заметите что-нибудь подозрительное, свистните, как пересмешник.

– Я вырос в городе, – недовольно сказал Меррен. – Откуда мне знать, как свистит пересмешник?

– Он свистит так, как ему вздумается. – Джеррод подошел к посудной лавке и высунул голову из-за угла. – Кел, ты готов?

Кел не был готов, но, по-видимому, настало время применить полученные знания на практике.

– Меррен, Джиан, постарайтесь не высовываться и не привлекать внимания соседей.

Кел и Джеррод выскользнули из-за угла на улицу Рута Таур. Все было так же, как и прежде, только на верхнем этаже дома Раймона горели лампы, и на мостовой лежали тусклые прямоугольники света.

– А теперь, – сказал Джеррод, – делай все, как на тренировках.

И начал взбираться по фасаду здания. Кел последовал за ним, цепляясь на выемки между кирпичами. Улица осталась внизу. Кел полз вверх, пытаясь вспомнить инструкции, которые Джеррод вдалбливал ему в Черном особняке. «Не думай, что у тебя получится висеть, держась за стену руками; попытаешься сделать так – умрешь. Твое тело должно слиться со стеной. Все зависит от того, как ты распределишь свой вес. Ты можешь держаться на одном ногте, если примешь правильное положение. И не делай глупостей».

Если подумать, Джеррод не сильно отличался от Джоливета – по крайней мере, в том, что касалось методов обучения.

Кирпичи, скрепленные известковым раствором, царапали Келу пальцы. Он прижался к стене, воображая, что ползет по горизонтальной поверхности, и что сила тяжести придавливает его к фасаду дома. Проползая мимо неосвещенного окна, он заглянул внутрь и смог разглядеть очертания мебели, холодный камин. В остальных окнах тоже не было ничего интересного: кухня с медными кастрюлями, тепидарий с изразцовыми стенками.

– Здесь, – услышал он шепот Джеррода.

Бандит балансировал на кованой железной решетке над головой Кела; решетка была достаточно широкой для того, чтобы они могли уместиться на ней вдвоем, но все же Кела слегка замутило, когда он бросил взгляд на темную улицу. Естественно, он забыл последний урок «паука»: «Не смотри вниз».

Подняв голову, он понял, почему Джеррод остановился. Они находились напротив окна, из которого лился свет; Джеррод с напряженным видом смотрел внутрь, в комнату. Кел, найдя устойчивое положение, прижался к стеклу.

Перед ними была спальня, отделанная в различных оттенках красного. Раймон снял вечерний костюм и расхаживал по комнате в простых хлопчатобумажных штанах, подвязанных шнурком. Его плечи, спину и ноги пересекало множество широких розоватых шрамов – напоминание о прежней жизни профессионального борца. Теперь Кел смог как следует разглядеть клеймо Талли на шее. Раймон остановился, недовольно поморщился, потер лоб и снова начал мерить комнату шагами.

– И что теперь? – прошептал Кел.

Джеррод пожал плечами – что было непросто, потому что держаться было практически не за что.

– Теперь заходим.

Кел помедлил.

– Он меня знает. По крайней мере, знает, что я был на вечере.

– Мы будем очень осторожны, – пообещал Джеррод. – Я все-таки «паук», поэтому умею передвигаться без малейшего шума. Он даже не узнает, что мы в доме, пока мы его не схватим.

– Ну хорошо, – пробормотал Кел. – Тогда идем.

Джеррод взглянул на подоконник, потом осторожно оторвал ногу от железной решетки. Прищурился, словно прикидывая расстояние, занес ногу и ударил по стеклу. Стекло разбилось, раздался грохот, который, наверное, перебудил весь квартал.

– Без малейшего шума? – съязвил Кел.

Раймон замер и оглянулся.

– Иногда самый простой способ – самый лучший, – прокряхтел Джеррод и прыгнул в комнату. Кел забрался внутрь следом за ним, стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы не порвать одежду и не пораниться об осколки стекла, торчавшие из рамы. Он перекатился по полу, стремительно поднялся на ноги и обнаружил, что Раймон обратился в бегство.

Кел и Джеррод обменялись встревоженными взглядами. Раймон был одним из самых свирепых бойцов Арены, настолько свирепым, что получил прозвище «перевозчика мертвых». Так почему он бежал? Он же должен был остаться и защищать свой дом.

Но размышлять об этом не было смысла. Кел бросился за Раймоном, Джеррод бежал следом.

Дом был высоким, но на каждом этаже имелось всего по паре комнат, и быстро стало ясно, что Раймону некуда бежать, только вверх или вниз; к счастью, Кел услышал его топот на нижнем этаже. Преследователи были моложе и стройнее, но бывший гладиатор, как это ни странно, оказался очень проворным и быстрым для своего веса. Они неслись по винтовой лестнице, но расстояние между ними почему-то не сокращалось.

Они добежали до первого этажа и ворвались в гостиную – просторную комнату с камином, занимавшим чуть ли не половину стены. По комнате были расставлены неудобные на вид позолоченные кресла, словно хозяин ждал гостей, но Кел заметил, что кресла покрыты пылью. Очевидно, гостиная не использовалась уже давно, а может быть, посетителей здесь вообще не бывало. Над камином было развешано разнообразное оружие, явно бывшее в употреблении; таким оружием часто пользовались во время боев на Арене. Здесь был ручной топор, полуторный меч, зловещего вида цеп.

Раймон стоял посередине комнаты с бронзовым копьем в руке. По его позе и манере держать оружие Кел понял, что он прекрасно умеет с ним обращаться.

– Стой. Мы просто хотим поговорить.

Кел поднял руки. Джеррод тяжело дышал у него за спиной.

Раймон оскалился.

– Думаете, я не знаю...

Он смолк и уставился на них круглыми глазами, и Кел догадался, что бывший гладиатор только сейчас разглядел людей, вломившихся к нему в дом. Он несколько раз перевел взгляд с Джеррода на Кела, а потом на его лице промелькнуло выражение, очень удивившее Кела.

Облегчение.

«За кого же он нас принял?»

Раймон явно ждал нападения. Он не удивился, зато испугался. Однако сейчас...

Он хрипло рассмеялся и поднял копье.

– Глупцы, – сказал он. – Вы идиоты. Вы хоть понимаете, что вы наделали?

– Я бы сказал, что на этот счет не может быть сомнений. – Голос Джеррода был бесстрастен, но он подался вперед, приготовившись напасть на Раймона.

Раймон занес копье. За спиной у него возникла тень. Кел вытаращил глаза, заметив какой-то серебристый блеск у горла борца.

Металлическая цепочка. Она обвилась вокруг его шеи, потом кто-то дернул его назад и сбил с ног. Раймон грохнулся на пол, выронив копье. Над ним стояла Джиан, держа в руке цепочку с петлей.

Она поставила ногу на грудь Раймону, придавила его каблуком и сердито уставилась на Кела и Джеррода.

– Ну, чего вы ждете? – рявкнула она.

Раймон что-то пробурчал, и Джиан слегка поддала его носком сапога.

– Идите сюда и помогите мне его связать. Правда, я не знаю, почему вас двоих держат на службе; вы не можете справиться с простейшим заданием.

– Нам очень жаль, что так получилось, поверьте, – сказал Меррен.

Раймон посмотрел на него с таким видом, как будто хотел прожечь его взглядом. Здоровяк был привязан к одному из его собственных позолоченных кресел цепочкой Джиан. Никто не удивился, когда оказалось, что она мастерски умеет вязать узлы и связала Раймона таким образом, что, дергаясь, он лишь сильнее стягивал путы. Сообразив, что происходит, он застыл. Ему не вставили кляп – Кел не видел в этом смысла, ведь они хотели с ним поговорить, – но пленник не произнес ни слова после того, как его связали.

Связать удалось не сразу и не без труда. У Раймона распухла нижняя губа и заплыл глаз. У Кела остались ссадины на костяшках пальцев, а Джеррод прихрамывал.

– Нет, не очень, – обратился Джеррод к Меррену. – Точнее, совсем не жаль.

– Мы же ворвались к нему в дом, – возразил Меррен. – Он мог бы свалиться с лестницы, убегая от нас, и сломать себе шею.

– Мог бы, – согласился Раймон.

– Ну, – сказала Джиан, – в этом был бы виноват только ты, и никто другой.

– Нам очень, очень жаль, – заверил Меррен Раймона.

Раймон медленно оглядел их.

– Да кто вы такие? – воскликнул он. – Вы двое... – Он кивнул в сторону Кела и Меррена. – Я вас видел в «Каравелле». Думал, вы аристократы. Но аристократы руки не пачкают, так?

– Иногда они снисходят до грязной работы, – сказал Кел. – Но не в этом дело. Я видел твое лицо. Когда мы залезли в окно, ты испугался, а когда смог нас хорошенько разглядеть, на нем было написано облегчение.

– Ну конечно, я испытал облегчение, – хмыкнул Раймон. – Выглядите вы не слишком угрожающе, сами признайтесь.

– Я бы на твоем месте придержала язык, – произнесла Джиан, играя ножом, который она достала из сапога.

– Дайте догадаюсь, – сказал Раймон. – Это Люпен вас подослал. Хочет затащить меня обратно в «Каравеллу»...

– Мы не имеем никакого отношения к Монфокону, – перебил его Кел. Ему уже начинала надоедать эта пустая болтовня. – Все, чего мы хотим, – это получить информацию. Расскажешь нам то, что нужно, мы тебя не тронем и уйдем.

– А если не расскажу? – прорычал Раймон. В этот момент он выглядел как самый настоящий Серый Змей. В его глазах горела едва сдерживаемая ярость, и Кел понял, что он действительно был самым жестоким борцом Арены.

Меррен отошел от Кела, пересек комнату, остановился у низкого столика и взял какой-то графин из желто-зеленого стекла.

– Если не расскажешь, – медленно произнес Кел, понимая, что сильно рискует, – мне придется сообщить легату Джоливету о том, что ты замешан в убийствах в Сияющей галерее.

Раймон медленно моргнул несколько раз. Его лицо ничего не выражало, но он вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Убирайся к дьяволу. Я не убийца. Не знаю, кто наговорил тебе эту чушь, но этот человек лжет.

– Ты думал, никто не будет расследовать это преступление? – Кел чувствовал на себе изумленные взгляды друзей, но надеялся, что у них хватит сообразительности подыграть ему. – На территории Дворца убили принцессу из Сарта и двух послов, не говоря уже о гражданах нашей страны, и ты решил, что все возьмут и просто забудут об этом деле?

– Если бы я вообще об этом задумался – а я не говорил, что это так и есть, – я бы решил, что преступление будут расследовать Бдительные, – буркнул Раймон. – А вы что-то не похожи на Бдительных.

– А мы и не Бдительные, – сказал Кел. – Мы – элитный отряд, в задачи которого входит поиск преступников, организовавших бойню в Сияющей галерее. В отличие от Бдительных, мы можем незаметно действовать в разных слоях общества, собирая нужную информацию.

Джеррод закашлялся. Джиан подняла глаза к потолку. Только Меррена, казалось, ничуть не удивили выдумки Кела. Он подошел к Раймону и протянул ему бокал из детмаркского хрусталя, наполненный красным вином. Раймон с многозначительным видом пошевелил связанными руками. Меррен поднес бокал к губам пленника и дал ему выпить. Неплохая идея, подумал Кел; может быть, после спиртного у гладиатора развяжется язык.

Раймон выпил вино в два глотка и откинулся на спинку кресла. Щеки у него сразу порозовели. Он коротко кивнул Меррену – не совсем благодарность, но что-то вроде того.

– Не знаю, какой из вас «элитный отряд», – он кивнул на спутников Кела, – но вы даже понятия не имеете, во что ввязались.

– Ты за нас не волнуйся, – заговорил Джеррод. – Мы обязательно выясним, кто стоит за преступлением. Старик Гремонт перед смертью произнес твое имя. Серый Змей.

Раймон хрипло рассмеялся.

– Серый Змей умер много лет назад, когда его выгнали с Арены. Сказали, он слишком стар для того, чтобы сражаться. – Он прищурил светлые глаза. – Я всего лишь бывший гладиатор, который пытается кое-как заработать на хлеб.

– Ты живешь в очень дорогом доме, – заметил Кел, – полном дорогих вещей. Неплохо для старого гладиатора, который едва зарабатывает на хлеб.

– Приходится вертеться, – усмехнулся Раймон.

– Мне кажется, – вмешался Меррен, – он только что задал вам вопрос. Где вы взяли деньги на покупку дорогого дома на улице Рута Таур?

– А ты как думаешь, придурок? – рявкнул Раймон. – Ни один уважаемый гражданин не пожелает нанять на работу человека, который сидел в тюрьме Талли и дрался за деньги на Арене. Иногда можно заработать какие-то гроши, выбивая дерьмо из пьяниц в Лабиринте, но на это не проживешь. Знаете, кто хорошо платит? Знатные люди. Они готовы отвалить кучу золота тому, кто согласится запачкать руки вместо них. Мне понадобилось только одно: контакты с наемниками, которые согласны на все. Бывшие гладиаторы, бывшие заключенные. Они никому не нужны, никому не интересны. Кто-то же должен был это сделать.

– Ты настоящий благодетель, – вполголоса пробормотал Джеррод.

– Итак, у тебя была определенная репутация, – произнес Кел, стараясь не выдавать волнения. – И какой-то человек пришел к тебе и спросил, не знаешь ли ты, кто сможет совершить нападение на гостей в Сияющей галерее.

Раймон подался вперед, и цепь врезалась в тело.

– Мы не должны были никого убивать! – прохрипел он. – Эти треклятые твари, чтоб им провалиться, меня подставили. Лжецы! Они мне солгали!

– Что за трекля... что за люди вас подставили? – спросил Меррен.

Кел заметил, что Джеррод прячет усмешку. Моряки бранились на чем свет стоит, а аристократы бранились хуже моряков. Средний класс – и среди них ремесленники – вели себя более чопорно.

– Нам было приказано просто поставить ее в неловкое положение, – сказал Раймон, глядя в пространство. – И все. Просто показать этой сопливой девчонке из Сарта, что мы не хотим ее здесь видеть, не хотим, чтобы люди из ее страны околачивались здесь, вели себя как хозяева, мешали нашей торговле. Надо было устроить так, чтобы она сбежала в свой Сарт, поджав хвост. Они пришли ко мне, попросили собрать старых друзей из Талли, людей, которые залегли на дно, избегают Бдительных. Знали, что эти бедолаги на все готовы, лишь бы раздобыть немного деньжат. Изгоям здесь трудно найти работу.

Раймон говорил так быстро, что даже начал задыхаться. Кел не прерывал его; казалось, наемник забыл о том, где находится, с кем говорит. Как будто ему уже давно хотелось выговориться, поделиться с кем-то этим ужасным секретом.

– Мои друзья, они сделали то, что было велено, – продолжал Раймон. – Переоделись бандитами, пробрались в Галерею, начали размахивать мечами. Поорали немного. Им было сказано... нам всем было сказано... – Он запнулся, подыскивая нужные слова. – Что для нас оставят выход.

– Выход из Галереи? – удивился Кел. – Но двери были заперты. А другого выхода из зала нет.

– Вот почему они дрались так отчаянно, – хрипло ответил Раймон. – Они угодили в ловушку. Они хотели выбраться, бежать.

«Я тебе не верю». Кела охватила ярость; ему казалось, что все его тело горит, что искры прожигают его кожу изнутри.

– Чушь, – выговорил он. – Сартская принцесса. Ей было всего двенадцать, и ее убили. Пригвоздили к стене дротиком из арбалета. Зачем? При чем здесь попытка бежать?

– Никто из моих людей не сделал бы этого...

– Ну кому может прийти в голову нанять банду бывших преступников для того, чтобы напугать ребенка? Неужели найдутся люди, готовые потратить на это деньги, время, силы? Кто на это способен?

Раймон, несмотря на цепь, попытался пожать плечами.

– Людям приходят в голову самые странные идеи, – сказал он. – А многие аристократы ненавидят Сарт. Я не стал задавать вопросов.

– Значит, ты глупец, – к изумлению Кела, воскликнул Джеррод. – Глупец, из-за которого погибли его друзья. Как ты мог довериться аристократу, не задавая вопросов? – «Паук» прищурился. – Может, это Монфокон тебя нанял?

Раймон издал короткий смешок, похожий на лай.

– Люпену совершенно плевать на политику, – сказал он. – Он нужен мне для страховки. Когда я узнал, что произошло во Дворце, что всех моих людей перебили, я понял... понял, что я – нежелательный свидетель. Я знал, что на самом деле случилось. Поэтому они не могли оставить меня в живых. Мне необходима была защита влиятельного человека. Люпен и раньше ко мне подъезжал. Он обожает шокировать своих друзей, а что может быть более шокирующим, чем заклейменный гладиатор? Он бы привел на свою оргию крокодила, если бы мог после этого остаться в живых.

Кел подумал, что старый борец дал на удивление точную оценку Монфокону.

– Так, – произнес он. – Значит, Люпен Монфокон не имеет отношения к преступлению. Но были другие, которым было известно о подготовке к нападению. Гремонт предупредил меня насчет тебя в ту ночь, сразу после того, как один из твоих наемников проткнул его мечом. Он сказал, что ты придешь за принцем. Это было частью плана?

Раймон, казалось, был потрясен этим обвинением.

– Убить наследника Дома Аврелианов? Нет. Гремонт был одним из тех, кто меня нанял, но потом он испугался. Подумал, это слишком опасно. Все боялись, что он сломается, выдаст остальных. Он знал мое имя, знал, что я нашел людей, которые должны были изображать бандитов. Наверное, подумал, что я отдал им приказ убивать. Безмозглый старый дурак.

– Не такой уж и безмозглый, – возразил Джеррод. – Он привел нас к тебе. Может быть, в последние мгновения своей жизни он сообразил, что ты – единственный, кто будет говорить.

Раймон пренебрежительно фыркнул.

– Или он знал, что вы не осмелитесь привязать к креслу члена одной из Семей Хартий и пытать его, чтобы получить информацию.

Разумный вывод, подумал Кел.

– Так кто тебя нанял? Какой из Семей, кроме Гремонтов, было известно о заговоре? Должен быть человек, через которого вы держали связь. Кто-то же сказал тебе, что Гремонт пошел на попятную. Тот, кто заплатил тебе.

Раймон опустил голову.

– Одна женщина, – пробормотал он. – Называла себя Магали...

Окно, выходящее на улицу, разлетелось вдребезги. В осколках на мгновение отразился свет лампы – летящие кусочки пламени, фрагмент из безумного сна. Раймон содрогнулся, когда серебристый арбалетный дротик пригвоздил его к креслу. Оперение – три черных пера – еще подрагивало.

Кел ощутил болезненный укол за ухом, словно его ужалил слепень. Он услышал, как выругалась Джиан, как Меррен спрашивает, все ли живы и не ранен ли кто-нибудь, но слова окружающих не доходили до его сознания. Он уже бежал к выходу, прижимая руку к шее. Он узнал это оперение. Точно такой же дротик, выпущенный из арбалета, убил принцессу Луизу.

Он выбежал на крыльцо и огляделся. Стреляли, очевидно, с противоположной стороны улицы, скорее всего, с крыши. Не колеблясь, надеясь на то, что тело вспомнит тренировки и уроки Джеррода, он побежал к ближайшему дому.

Отняв руку от шеи, Кел увидел, что ладонь и пальцы залиты кровью, и мысленно выругался. Должно быть, в него угодил осколок стекла из разбитого окна. Сейчас он ничего не мог с этим поделать; он вытер руку о штаны и начал карабкаться по фасаду дома.

Он лез быстро, очень быстро для человека, который начал обучаться навыкам «паука» всего пару месяцев назад. Но, видимо, не так быстро, как убийца. Кел добрался до верхнего этажа, подтянулся и залез на плоскую крышу, покрытую черной черепицей. Крыша была пуста. Нигде не было видно движения, и у Кела упало сердце. Значит, он упустил противника.

В этот момент его с силой толкнули сзади, и он упал, больно ударившись о черепицу. От удара у него перехватило дыхание, и он мог только хватать ртом воздух, глядя на темную фигуру, которая заслонила луну.

На хорошо знакомую темную фигуру. Да, это был тот же человек, с которым он разговаривал на крыше Сияющей галереи и которого мысленно называл Темным убийцей. Кел успел забыть зловещее впечатление, которое произвела на него фигура в облегающем костюме из черного материала, в черной маске, полностью скрывавшей голову. Фигура без лица была лишена индивидуальности, поэтому казалась даже не человеком, а каким-то сверхъестественным существом.

Наконец Кел смог отдышаться и начал подниматься на ноги, но Темному убийце это, судя по всему, не понравилось. Нога, обутая в сапог, ударила Кела в грудь и придавила его к крыше.

А когда неизвестный заговорил, Кел услышал то же самое гортанное шипение, которое не позволяло определить ни возраст, ни пол человека.

– Прекрати преследовать меня, Киралар.

Кел, беспомощно лежавший на спине, проклял темноту, свою неосторожность и убийцу, который, видимо, испытывал какую-то личную неприязнь к нему.

– Я не следовал за тобой сюда, – сказал он. – Это ты последовал за мной.

– Вот как? – Ответ Кела как будто бы позабавил Темного убийцу. – А твой принц знает, где ты сейчас находишься, Ловец Мечей? Разве тебе не следует сейчас быть рядом с ним?

Эти слова были больнее удара ногой в грудь.

– Мне не обязательно находиться рядом для того, чтобы его защищать, – сквозь зубы процедил Кел. – И тебе не обязательно прикидываться, будто тебя волнует его судьба.

Он вспомнил последние слова, которые Темный убийца произнес на крыше Сияющей галереи, вспомнил его злорадный тон: «Ты стоишь на пороге исторических событий, Ловец Мечей. Сегодняшний день знаменует собой начало падения Дома Аврелианов».

– О, меня очень волнует его судьба, – ласково произнес убийца. – И твоя тоже, поскольку они переплетены. Ты щит принца. Ты его броня. Ты умрешь ради того, чтобы он жил вечно.

Кел смотрел мимо Темного убийцы на звезды, рассыпанные по небу; небо походило на черное покрывало, расшитое серебром. «Ты моя самая надежная броня. Но ты не умрешь».

Эти слова Конор всегда говорил ему в конце ритуала, перед тем как Кел выходил к народу в короне, в облике принца. Произнеся их про себя, он услышал уверенный голос Конора.

Убийца засмеялся своим шипящим смехом.

– Ты пытаешься узнать, кто несет ответственность за кровопролитие во Дворце.

Кел молча смотрел на черную фигуру. Он отметил про себя одну особенность речи убийцы – тот говорил без акцента, но слишком правильно, как будто кастелланский не был его родным языком.

– Насколько я понимаю, – произнес Кел, – сейчас ты скажешь, чтобы я прекратил свое расследование, и пригрозишь убить меня, если я этого не сделаю.

– Возможно, я убью тебя в любом случае, – любезно сообщил убийца. – Знай, что тебе повезло, Ловец Мечей. Ты мне нужен. В противном случае ты был бы уже мертв.

– Я тебе нужен? – переспросил Кел, но Темный убийца уже со всех ног несся к дальнему краю крыши. Кел сел и в последнюю секунду успел заметить, как черная фигура перепрыгнула на крышу соседнего дома, а оттуда – на следующий дом. К тому моменту, когда Кел сумел кое-как подняться на ноги, Темный убийца исчез за трубами.

Лин

У женщины, лежащей в постели, осунувшееся лицо и заострившийся нос, как у человека, которому скоро суждено умереть.

Лин хорошо знает, как выглядит смерть. Смерть повсюду сопровождает врача, заглядывает ему через плечо. Врач учится распознавать ее приближение задолго до того, как пациент осознает, что ему осталось недолго: первое пятно крови на белом носовом платке, постоянный кашель, который не проходит даже летом, желтоватые белки глаз.

Лин щупает пульс у донны Делорес – слабый, учащенный – и прослушивает ее легкие с помощью трубки, но она уже знает. Она видит красные пятна на щеках женщины, кости, выступающие под кожей, тени под глазами. Чахотка, последняя стадия. Несчастная скоро умрет.

Лин достает из сумки единственное лекарство, которое может сейчас помочь больной, – морфею, облегчающую боль. Когда она начинает объяснять, как растворять гранулы в воде, донна Делорес кладет руку поверх ее ладони. Пальцы у больной хрупкие и тонкие, как стебли тростника.

– Скажите мне, доктор. Вы из народа ашкаров? – спрашивает она.

Лин отвечает не сразу. Вопрос озадачил ее. Ведь одежда – простое серое платье без всяких украшений – выдает ее. И женщина не может не знать, какого врача ей рекомендовали.

– Да, – отвечает Лин. Больше она ничего не говорит. Всем ашкарам знакома эта пауза, неопределенность между объявлением о своей национальности и реакцией, которая следует за этими словами. Что ее ждет: злоба, презрение, любопытство?

Глаза донны Делорес наполняются слезами.

– Я тоже была. Когда-то.

Долгая пауза. Лин оглядывает крошечную квартирку женщины, залитую солнцем. Здесь чисто, но обстановка очень скромная; небольшой столик и всего один стул. Ни книг, ни музыкальных инструментов, ничего яркого, цветного. Для Лин эта комната олицетворяет одиночество, убогую жизнь без любви и привязанностей.

– Вы решили покинуть Солт?

– Нет. Меня изгнали.

Лин резко втягивает воздух.

– О. Мне очень жаль.

Кроме этих слов, ей ничего не приходит в голову, но это не имеет значения. Донной Делорес овладевает приступ лихорадочной энергии; она говорит и говорит, и Лин узнает историю любви и цену, которую пришлось платить за эту любовь. Ашкарская девушка, юноша из Кастеллана. Она влюбилась, и когда об этом узнали, махарам приказал изгнать ее – не Давит Бенезар, который сейчас управляет Солтом, а другой, занимавший этот пост до него. Человек, которого Лин не знала.

Необычно было то, что юноша не бросил ее, и Делорес вышла замуж за своего возлюбленного. Он работал на верфи, и они жили рядом с Солтом. Каждый раз при виде ворот и стражей Делорес чувствовала боль утраты и тоску; словно нож проворачивали у нее в груди. Ее сестра, мать и отец, ее друзья. Все они были живы и жили в одном городе с ней, но никто из них не желал нарушить Закон, никто не желал увидеться с ней или хотя бы прислать весточку. Однажды она даже попыталась подойти к сестре на городском рынке, но женщина бежала от нее, как от прокаженной.

Прошло несколько лет, с мужем Делорес произошел несчастный случай в Арсенале, он погиб, и она осталась совершенно одна. У нее так и не появилось друзей в Кастеллане. Люди сторонились ее, им не хотелось общаться с женщиной из Солта. Она хорошо умела шить и нашла работу в лавке на рынке: пришивала пуговицы и чинила одежду вдовцов, вышивала семейные гербы на белье разбогатевших купеческих семейств.

Жизнь прошла мимо нее; она вела одинокое, бессмысленное существование. Ветреными вечерами она приходила в какую-нибудь чайную, которая находилась недалеко от Солта, сидела и слушала музыку, которую ветер приносил из-за стен, голоса мужчин и женщин, отвечавших на вопросы махарама во время праздничного ритуала: «Что есть жизнь? Узкий мост. Зачем вернется Богиня? Чтобы исцелить этот мир».

– Если вы назовете мне их имена, возможно, я смогу рассказать вам что-нибудь о них, – мягко говорит Лин. – Скорее всего, я их знаю, или знает мой дед.

Но Делорес – кастелланское имя, которое значит «скорбь», Лин знает об этом и невольно спрашивает себя, какое имя было дано ее пациентке при рождении – лишь качает головой и крепко сжимает руку Лин.

– Нет, – говорит она. – Не надо. Слишком поздно. Расскажите мне о Солте. Миндальные деревья на площади Катот все еще цветут?

Итак, Лин убирает морфею и обращается к другому лекарству, к тому, которое сейчас нужнее ее пациентке, чем чай или хлеб. Да, говорит она, миндальные деревья по-прежнему цветут на главной площади маленького городка, обнесенного стенами, прячущегося в большой, шумной столице. Голубой купол шуламата блестит на солнце, и сад с лекарственными травами зеленеет и цветет, и дети подначивают друг друга, как всегда, забираются на стены и потом приходят к Лин с расцарапанными коленями и робкими лицами. А по праздникам, конечно, подают медовый хлеб и вино с пряностями, и музыка играет до утра, когда фургоны торговцев возвращаются с Золотых Дорог...

Делорес закрывает глаза, и на ее тонких губах появляется улыбка. Лин замолкает. Она обещает себе в следующий раз принести пациентке медовый пирог или яичный хлеб с изюмом. Она знает, что сладости не помогут избавиться от горечи изгнания, но все же это лучше, чем ничего.

Глава 4

– Трудно будет, – сказал Кел, помешивая керамической ложкой суп с лапшой, – рассматривать события сегодняшнего вечера как наш блестящий успех.

– Может, назовем это тусклым успехом? – предложил Меррен.

Они сидели в любимой закусочной Джеррода на Юйланьской дороге, в центре Кастеллана. Спустившись с крыши дома, расположенного напротив жилища Раймона, Кел обнаружил, что остальные с недовольными лицами ждут его в карете. Тротуар перед домом, где лежал труп гладиатора, был усыпан битым стеклом, и всем не терпелось поскорее убраться из этого района. Не успел Кел закрыть за собой дверь, как Джиан хлестнула лошадей; на этот раз никто не жаловался на ее манеру управлять экипажем.

В конце концов они затормозили у общественного фонтана; пока Джиан ждала, откинувшись на спинку сиденья, остальные пытались смыть кровь тепловатой водой. Меррен безуспешно скреб руки, покрытые засохшими багровыми брызгами, пока у Джеррода не кончилось терпение; он молча оторвал кусок ткани от своей рубашки и с ее помощью отмыл и вытер руки юноши.

Кел хмурился, ощупывая рану на шее. Порез был длиннее, чем ему показалось сначала, и хотя он был неглубоким, воротник пропитался кровью. Судя по всему, кровотечение остановилось, но Келу все это не нравилось. Он знал, что ему придется объяснять происхождение раны в Маривенте и отвечать на неудобные вопросы, а сейчас это было совсем ни к чему.

– Как вы думаете, кто убил Раймона? – понизив голос, спросил Меррен. – Может, Бдительные?

Джеррод фыркнул.

– Еще чего. Они не стали бы стрелять в человека через окно; если надо, они просто выломают дверь и арестуют преступника. Кто-то хотел заткнуть рот Раймону прежде, чем он выдаст заказчиков.

Джиан с задумчивым видом теребила косу.

– А это означает, что кто-то следил за нами от «Каравеллы». Ты видел кого-нибудь на крыше, Келлиан?

– Кстати, ты забрался туда как заправский «паук», – заметил Джеррод. – Очень быстро. Наверное, дело в обучении, которое ты проходил как Ловец Мечей. Мало кто из моих ребят способен на такое.

– Заткнись, Джеррод. Я хочу знать, не было ли на крыше убийцы, – перебила его Джиан.

Ее взгляд, брошенный в сторону Кела, говорил: «Ты же видел кого-то, верно?» Кел подумал о черном силуэте на фоне башен и труб Рута Таур, о человеке без лица со странным шипящим голосом.

– Давайте поговорим об этом в другом месте, – сказал Кел. – Здесь, на улице, мы беззащитны. Не забывайте, что враг отлично умеет обращаться с арбалетом, и ему ничего не стоит нас выследить.

– Я знаю, где можно спокойно поговорить, – объявил Джеррод. – На Юйланьской дороге.

– Чудесно, – сказал Меррен. – Обожаю лапшу. Хотя для того, чтобы есть, мне понадобится рука, Джеррод.

Джеррод с каменным лицом выпустил руку Меррена, на которой не осталось ни единого пятнышка.

За последние три месяца они часто бывали в «Закусочной Юй-Шуан»; Джеррод по-прежнему встречался здесь со своими сообщниками и информаторами, а Джиан и Меррену нравилась еда. Как и Келу, который только в дверях понял, что умирает от голода. Запах чеснока и вареной свинины показался ему приятнее самых изысканных ароматов.

Повара хорошо знали Джеррода, и когда все сделали заказы, компания отправилась в кабинку, где он обычно вел свои дела. Джиан вошла в заведение последней, задержавшись на тротуаре, чтобы поправить развязавшийся шнурок на сапоге. После замечания Меррена о том, что вечер прошел успешно, она скорчила гримасу.

– Что именно ты называешь успехом? – спросила она, облизывая ложку. Она была неисправимой сладкоежкой и заказала пудинг с заварным кремом, посыпанный сахарной пудрой. – Убийство человека, который был нашей единственной ниточкой к раскрытию преступления? Которое к тому же произошло как раз в тот момент, когда мы допрашивали преступника? Или то, что нам пришлось спасаться бегством, пока не явились Бдительные? – Она говорила сердитым тоном, хотя сердилась вовсе не на Меррена; Джиан была не из тех, кто бежит от схватки.

– Когда мы его допрашивали, а не до того, как мы начали его допрашивать. – Ночные события, видимо, не испортили Меррену аппетит. Он опустошал вторую тарелку дамплингов с овощной начинкой, сбрызнутых горячим маслом. Облизав палец, он добавил: – Мы все-таки узнали полезные сведения...

– Я должен вам кое-что сказать, – заговорил Кел.

– Ты собираешься нас всех арестовать от имени Эскадрона стрел? – спросил Джеррод.

– Что?.. Нет, разумеется, нет. А ты что, ждал от меня чего-то в таком духе?

– Каждый раз, когда я тебя вижу, – сказал Джеррод, – я жду всего, что угодно.

– Джеррод, ты слишком недоверчив, – произнес Кел. – Я хотел рассказать об убийце, который застрелил Раймона.

Он рассказал все что знал – не только о том, что произошло этим вечером, но и о своей первой встрече с Темным убийцей на крыше Сияющей галереи. О том, как заметил одинаковое оперение на дротике, серое с черным.

– Почему ты нам раньше не сказал? – возмутилась Джиан. – О том, что произошло во время нападения на Галерею?

Кел пожал плечами. Он чувствовал себя неловко.

– Мне не понравилось, как этот человек со мной разговаривал. Как будто он меня знает. И сегодня тоже. Я почувствовал себя так, словно... как-то связан с этим преступлением.

– А ты и связан, – сказала Джиан. – Но это не то же самое, что быть убийцей.

– Я чувствовал, что должен узнать эту сволочь, – пробормотал Кел, сжимая в пальцах бокал с рисовым вином. – Или, по крайней мере, догадываться, кто он. Но я не знаю.

– Лин, – мягко произнес Меррен, и Кел подумал, что Меррен лишился рассудка и подозревает в убийствах Лин. Но в следующий миг он сообразил, что Меррен просто окликает Лин Кастер, которая только что вошла в закусочную. Она была одета в свое серое платье врача, рыжие волосы были завязаны лентой на затылке. На плече у нее висела медицинская сумка.

– Что ты здесь делаешь? – удивился Кел. – Нет, я, конечно, рад тебя видеть.

– Это я за ней послала, – сказала Джиан, и Кел понял, что она осталась на улице вовсе не для того, чтобы завязать шнурок. – Мне не понравилось, как выглядит эта царапина у тебя на шее. Вид такой, как будто кто-то пытался перерезать тебе глотку.

Кел дотронулся кончиками пальцев до пореза и поморщился.

– Это очень... ты очень внимательна.

– Дело не в том, что меня интересует твое здоровье, – отрезала Джиан. – Я не хочу, чтобы во Дворце что-то заподозрили.

– Естественно, – мрачно произнес Кел и подвинулся, чтобы освободить место для Лин. Усевшись рядом, она начала осматривать его шею.

– Очень чистый разрез, – заметила она. – Выглядит не слишком серьезно, однако сделан каким-то острым предметом.

– Стекло, – сообщил Меррен.

Лин озабоченно посмотрела на Кела зелеными глазами, но не стала расспрашивать.

– Разрез находится как раз над артерией. Еще немного, и...

– И я бы истек кровью, – закончил Кел. – При весьма драматических обстоятельствах, прямо на крыше. Неприятный сюрприз для владельцев дома.

– Ерунда, – сказал Джеррод. – Если бы ты истекал кровью, тебе никогда не удалось бы залезть на крышу.

Джиан проигнорировала всю эту болтовню.

– Нам противостоит человек, который знает, где мы бываем, способен быстро и незаметно следовать за нами. Он прекрасно знает свое ремесло. Мне это не нравится. – Она с задумчивым видом постучала ногтем по передним зубам.

Лин, которая велела Келу сидеть неподвижно и не разговаривать, вытащила из сумки баночку с бальзамом и принялась наносить его на рану. Ему снова показалось, что его жалят осы, причем целый рой.

– Ничего, жжение скоро пройдет, – успокоила его Лин. – Рана уже закрывается. Когда вернешься во Дворец, это будет похоже на простую царапину.

Она сидела совсем рядом, и Кел чувствовал аромат мыла и только что сорванных листьев. Он был уверен в том, что от него самого несет потом и сточной канавой. Он прикрыл глаза и ждал, пока пройдет неприятное ощущение, а остальные в это время рассказывали Лин о ночных событиях.

– Монфокон хотел, чтобы Серый Змей дрался с борцом в маске медведя? – удивилась она. – Но зачем?

Ни у кого не нашлось ответа на этот вопрос, и они заговорили о другом. Лин завинтила крышку на баночке с бальзамом, убрала ее и сказала:

– Жаль, что этот человек умер.

– Раймон? Я не стал бы о нем плакать, – возразил Джеррод. – Я уверен, что он знал о нападении на Галерею больше, чем рассказал нам.

– Может быть, так. А может, и нет, – пробормотал Кел. – Мне показалось, что он искренне ненавидит тех, кто заманил в ловушку его друзей. В таком случае возникает вопрос: кто его нанял?

Джиан отодвинула в сторону пустую миску.

– Давайте подведем итоги. Что нам известно? Раймону заплатили, чтобы он нанял группу бывших заключенных, с которыми когда-то сидел в Талли. После освобождения они должны были отправиться в изгнание, поэтому никто и не заметил их исчезновения. Они скрывались. Преступники считали, что их задача – не убивать принцессу из Сарта, а просто напугать ее.

– Это он так сказал, – пробормотал Меррен. – Бедная девочка.

– Я думала, ты ненавидишь правящий класс и монархию. – Джеррод был явно изумлен.

– Но я не хочу, чтобы их убивали, – возразил Меррен.

Джеррод покачал головой.

– Правда, я никак не могу понять твоих политических взглядов.

– Хватит. – Джиан жестом велела им молчать. – Эти преступники, бывшие заключенные Талли, не знали, что отправляются на самоубийственное задание. Они думали, что беспрепятственно уйдут из Галереи.

– Точно, – сказал Кел. – А это означает, что на самом деле они ничего не имели против Сарта; они просто хотели заработать денег, а наняла их группа аристократов, о мотивах которых нам пока ничего не известно. Старый Гремонт принадлежал к этой группе, но перед смертью раскаялся в содеянном. Наемники были не столько убийцами, сколько орудием в руках настоящих преступников.

– Ну что ж, у нас теперь есть имя, хотя и без фамилии, – заметил Меррен. Он доел свои дамплинги и грустно разглядывал пустую тарелку. – Магали.

– У Аллейнов работает служанка по имени Магали, – сказала Лин. – Я запомнила, потому что это редкое имя.

– Не такое уж и редкое, – резко произнес Кел. – Почему ты решила, что это горничная Антонетты?

Лин взглянула на него с удивлением.

– Кстати, – заговорил Джеррод, глядя в пространство, – есть... то есть была одна Магали, которая часто приходила в Лабиринт, чтобы занять денег у самых бессовестных ростовщиков. Она любила азартные игры. Скорее, это была даже зависимость. Ставки на Арене. Ей было все равно, кто дерется: крокодилы, люди, жирафы. Она ставила на всех.

– А что, на Арене проводят бои жирафов? – Меррен распахнул глаза. – Обожаю жирафов. У них всегда такой удивленный вид, как будто они сами не понимают, как умудрились вырасти такими высокими.

– Меррен, помолчи, – вздохнула Джиан и обернулась к Джерроду. – Почему ты сразу об этом не сказал?

Джеррод пожал плечами.

– Как сказал Кел, в этом городе найдется не одна Магали. Я и думать о ней забыл, но когда Лин упомянула Аллейнов, я вспомнил, потому как эта Магали хвасталась, что работает на Горе. Вообще-то я ей не верил, но, похоже, она говорила правду.

– Если это та же самая Магали, – сухо произнес Кел.

– Означает ли это, что Аллейны и есть наши злоумышленники? – спросила Джиан. – Если учесть, что Магали работает у них в доме?

– Пока рано говорить об этом, – сказала Лин. – Сомневаюсь, что Аллейнам известно, чем Магали занимается в свободное время. Антонетта наверняка ничего не знает.

Она ободряюще улыбнулась Келу, и он быстро отвел взгляд.

– Не знала, что мы все являемся поклонниками Аллейнов, – процедила Джиан. – Кому-то из нас придется пообщаться с этой женщиной...

– Сначала мне нужно переговорить с легатом, – перебил ее Кел, и все изумленно посмотрели на него. Они знали о роли Джоливета в расследовании, но Кел редко упоминал его имя, и необходимость отчитываться перед Джоливетом никогда прежде не служила основанием для задержки.

– Думаю, – сказал Джеррод, – если речь зашла об участии одной из Семей Хартий, легат имеет право знать.

– По правде говоря, мне кажется, что Аллейнам нельзя доверять, – вмешался Меррен. – Не забывайте, что они собираются объединиться с Гремонтами.

Кел промолчал. Он знал, что если заговорит, то выдаст свои чувства.

– Уверяю тебя, демуазель Антонетта вступает в брак с Арталом Гремонтом не по своей воле, – вмешалась Лин.

Кел вспомнил слова Антонетты, услышал ее голос. «Хочу ли я выходить замуж за Гремонта? Нет. Если меня избавят от этого жениха, будет ли следующий, которого выберет мать, чем-то лучше? Тоже нет».

«А может быть, да, Ана», – подумал он. Он считал, что худшего жениха ей было не найти, и ему было тошно и плохо. Если бы он был кем-то другим, он мог бы предложить Антонетте выход. Хотя, наверное, было бы верхом самонадеянности считать, что она даже от отчаяния согласится выйти за него замуж.

Лин бросила на него быстрый взгляд и повернулась к Меррену.

– Кстати, интересно, почему Раймон так охотно рассказал вам все это. Ты что-то подсыпал ему в вино, Меррен?

Щеки Меррена порозовели.

– Разумеется, да, – ответил он, и Кел вспомнил, как Меррен возился с графином. Он был недоволен собой; следовало догадаться об этом сразу, ведь Лин догадалась. – Смесь моего изобретения. Она заставляет – то есть побуждает – человека говорить правду.

– Ловко придумано, – воскликнул Джеррод и улыбнулся Меррену.

Джиан потянулась и зевнула. Все очень устали. Они медленно собрались, покинули зал, наполненный ароматами специй, и вышли навстречу сырому ночному воздуху. Кел предложил проводить Лин до ворот Солта – ему все равно нужно было вернуться в «Каравеллу», чтобы забрать Асти, и он знал, что Лин избежит неприятностей со стороны Бдительных, если ее будет кто-то сопровождать.

Что касается Темного убийцы, Джеррод и Джиан пришли к выводу о том, что человек с такими навыками наверняка хорошо известен в преступном мире; Джеррод, недовольный тем, что не угадал его имя сразу, пообещал расспросить своих людей.

– Одно дело – лазать по стенам, как «паук», – сказал он, – но уметь так метко стрелять – это уже совершенно другое. Убийца попал Раймону в сердце с крыши дома на противоположной стороне улицы. Немногие на это способны.

В его голосе прозвучало нечто весьма похожее на восхищение.

– Не забывай, – проворчал Кел, – мы пытаемся схватить этого человека, прежде чем он снова убьет, а не нанять его на работу, Джеррод.

«Паук» ухмыльнулся, и его маска блеснула в лунном свете.

– Мы же схватили тебя, а потом наняли на работу.

– Ты меня не нанимал; это сделал Андрейен. Кроме того, я не думаю, что из этого убийцы получится хороший союзник.

– Для тебя это просто личное, ты ненавидишь его потому, что он пытался тебя убить, – с ухмылкой возразил Джеррод.

– Нет, – задумчиво произнес Кел. – Он не пытался меня убить. Это-то и странно. Он мог убить меня без труда. Но сказал, что я ему полезен.

– Звучит зловеще, – ответила Джиан. – Постарайся быть ему не слишком полезным, если сможешь.

Кел криво усмехнулся.

– Буду стараться изо всех сил.

Наступила третья стража, луна села. Улицы Кастеллана погрузились во тьму. Было так тихо, как бывает в городе только глухой ночью. Когда Кел провожал Лин домой по извилистым улочкам, освещенным немногочисленными фонарями, им навстречу попадались люди. Но те, кто покидал свой дом в такой поздний час, знали, что шуметь не следует. Уличный торговец, толкавший свою тележку, не насвистывал; служанки, которые спешили в дома богачей, чтобы разжечь огонь в кухне, не болтали друг с другом. Даже Кел говорил вполголоса.

– Наверное, – сказал он, – я не должен спрашивать, каково это.

– Зависит от того, что ты понимаешь под словом «это», – улыбнулась Лин. Кел редко говорил намеками.

– Быть Богиней, – ответил он. – Я размышлял об этом в харчевне. Мы вызвали тебя среди ночи, чтобы ты осмотрела мою рану, но... ты же теперь не просто врач, ты не та, что раньше, верно?

– Почему же, – произнесла она. – Я та же, что и раньше. Только я... я еще и нечто большее.

Она попыталась объяснить, в чем дело, Келу и людям из Черного особняка на следующий день после религиозного праздника в Солте. Она была откровенна с ними: поскольку она уже отчаялась исцелить свою подругу, ей нужны были книги, хранившиеся в шуламате, и поэтому она заявила, что является Богиней, о возвращении которой говорили пророчества ашкаров. Она сказала друзьям, что это временно, и что они не должны принимать это во внимание, общаясь с ней, поскольку ее новый титул имел значение только для ашкаров, а они не были ашкарами.

Никто и бровью не повел, услышав ее рассказ, – если не считать Андрейена, который засыпал ее вопросами, в основном касавшимися запрещенных книг.

Но сегодня Кела почему-то охватило любопытство.

– Майеш тебе что-нибудь говорил обо мне? – спросила она.

Они шли на запад по проспекту Рута Магна, и вдалеке виднелась гавань – точнее, граница между освещенным городом и темным морем. Горизонта видно не было, небо и море сливались воедино. В детстве Лин иногда хотелось прыгнуть со стен Солта в эту синеву, навстречу безграничным просторам, которые обещали неведомую прежде свободу. И еще она думала: а может быть, Богиня находится где-то там, за границей этого мира, по другую сторону голубого небосвода? В своей собственной бескрайней вселенной, где царит мрак, навеки отрезанная от того мира, который знала Лин...

– Я спрашивал его об этом, – признался Кел. – Он ясно дал мне понять, что не желает обсуждать подобные вещи со мной. – Он смотрел на Лин в замешательстве. – Я сделал что-то не так?

Лин показалась интересной эта черта характера Кела – то, что его легко смутить. Она не могла вообразить, чтобы принц говорил робко и выглядел неуверенным в себе. Двое юношей, выросших рядом, проживших много лет в одном дворце, – они были так похожи друг на друга, и все же были совершенно разными.

Что будет, если она начнет расспрашивать о Коноре? Доволен ли принц помолвкой, будущим союзом с Кутани? Знаком ли он с принцессой? Обменивались ли они письмами, портретами? Ей стало неприятно, когда она представила себе, как Конор восхищается портретом принцессы, известной своей красотой. Наверное, он не может дождаться ее приезда. Наверное, он считает часы, минуты.

Она заставила себя отвлечься от этих мыслей, но не могла забыть о принце. Кел сказал, что принц Конор изменился; она снова и снова вспоминала эти слова. В чем он изменился?

Но Кел не желал обсуждать принца и его жизнь. Это казалось ему предательством; он и без того мучился, скрывая свою деятельность от Конора. От принца Конора, напомнила она себе. Кел может называть его по имени, но она, Лин, не имеет на это права.

Принц был не единственной темой, которой Кел Сарен старался избегать. От Лин не ускользнуло, что при упоминании имени Антонетты Аллейн его всегдашняя невозмутимость и любезность уступали место с трудом скрываемому напряжению. Когда зашла речь о том, что Аллейны, возможно, участвовали в подготовке нападения на Сияющую галерею, у Кела сделалось каменное лицо, что для него было равносильно апоплексическому удару. Интересно, что бы он ответил, если бы она сказала, что часто видит Антонетту, что они даже иногда обсуждают его, и что Антонетта, подобно Келу, смущается, услышав его имя?

Но какой в этом смысл? Ловец Мечей не может жениться, а Антонетту уже обещали другому.

«Мы с Келом в этом смысле похожи», – подумала Лин. Да, они оба жили за стенами, реальными и воображаемыми, они вынуждены подчиняться воле других людей и соответствовать чужим ожиданиям. А что касается лиц, которые они видели во сне... оба предпочитали молчать об этом.

– Нет, – ответила она. – Нет, ты ничего плохого не сделал, хотя я сразу могла бы тебе сказать, что к Майешу обращаться с расспросами бесполезно.

Кел убрал со лба темные вьющиеся волосы; на левом виске у него остались неглубокие царапины, вероятно, от осколков, а его дорогая одежда была порвана в нескольких местах.

– Что ж, советник не впервые выгнал меня из кабинета за то, что я задавал неудобные вопросы.

Лин рассмеялась. У Кела это хорошо получалось, смешить ее.

– Все это дело... Знаешь, мне нелегко говорить об этом, – произнесла она, когда они проходили мимо свечной лавки. Хозяин оставил в витрине на ночь горящие свечи в качестве рекламы: толстые белые свечи, разноцветные витые свечи. За стеклом мерцали огоньки. – Не потому, что это запрещено, и не потому, что я стыжусь этого, но...

– Потому что, хотя ты притворяешься той, кем не являешься на самом деле, ты все равно чувствуешь ответственность.

Лин кивнула.

– Идя по улицам Солта, я чувствую, как другие смотрят на меня и видят на моем месте кого-то другого.

– Да... Ты – за стенами Солта, я – за стенами Маривента... Кстати, мы пришли. Жаль. Мне хотелось бы еще поговорить с тобой.

И действительно, стены Солта выросли перед ними, как будто по волшебству. Ворота были достаточно далеко, и Лин не видела, кто охраняет их, но в кронштейнах, как всегда, горели факелы. В свете факелов глаза Кела были темно-серыми. Как-то раз он говорил, что в детстве его глаза были другого цвета, но с помощью магии их изменили, чтобы он больше походил на Конора. Лин невольно подумала: какие же глаза у него были раньше?

Он сказал:

– Мне всегда было интересно, что же написано над воротами Солта. Уверен, я уже где-то видел эти слова. Но не могу вспомнить где.

– Наверное, на медальоне моего деда, – ответила Лин. – На том, который символизирует должность советника. Это надпись на нашем древнем языке.

– А я думал, что все ашкары говорят на одном языке.

– Верно, но акцент и диалекты могут различаться.

Лин вспомнила родителей, вспомнила странный, непонятный ей язык раданитов, в котором попадались слова из языков Шэньчжоу, Малгаси и Хинда. Она так и не выучила этот язык, не изучила письменность раданитов, состоявшую из знаков и символов, знакомых только странствующим торговцам. Из них двоих лишь Джозит интересовался всем этим.

– Но существует разница между языком, которым мы пользуемся в повседневной жизни, и языком песен и молитв. «Санхедрин» и «шекина» – это слова древнего языка. Над воротами написана наша Главная молитва. «Oqodemshe, thān Ashkar, Mayyam khaf, anokham miwwod». «Услышьте, о ашкары, Она – Единственная, Она вернется».

– Значит, в Главной молитве говорится о Богине. Но что означает «Она – Единственная»?

– Это значит, что мы не верим во многих Богов, в отличие от вас, – объяснила Лин. – У нас только одна Богиня. Именно это делает нас теми, кто мы есть, – вера. Поэтому слова Главной молитвы – наша защита. Их вырезают на амулетах, которые носят под одеждой, их ткут и вышивают на ткани; некоторые делают татуировки с молитвой. Во времена, когда ашкарам приходилось скрывать свою национальность, их часто писали на полосках бумаги, которые прятали в ручке, в серьге, в каблуке сапога. Пока ты носишь с собой слова Главной молитвы, она защищает тебя. И ты не забываешь о том, что ты ашкар.

Кел молчал. В свете факелов Лин видела, что он помрачнел.

– Я ничего не знал об этом, – наконец произнес он. – Я знаком с Майешем чуть ли не всю жизнь, но я ничего этого не знал.

– Нам нельзя рассказывать такие секреты мальбушим. За последние несколько месяцев я лучше узнала своего деда и поняла, что, хотя он в Маривенте говорит от имени ашкаров, он никогда не говорит об ашкарах.

– Верно, – согласился Кел. – Он интересный человек, Бенсимон. Думаю, мало найдется людей, которым он доверяет.

– Мне кажется, в этом мы с ним похожи, – задумчиво произнесла Лин. – Я могу быть самой собой, только когда общаюсь с тобой, Мерреном, Джиан, даже с Андрейеном; им все равно, как я себя называю – Богиней, Королевой Порта или... или Принцессой Картофеля.

Кел усмехнулся.

– И они знают, кто ты такой на самом деле, – добавила она. – Ловец Мечей.

– Да, это так, – кивнул Кел. – А теперь прошу меня простить, я должен вызволить свою лошадь из борделя. Никогда не думал, что произнесу нечто подобное вслух. И заклинаю тебя всеми Богами, ничего не рассказывай Майешу, – добавил он, обернувшись. – Он отрубит мне голову и будет играть ею в шары на лужайке перед Дворцом.

Когда Кел вернулся в Маривент, над Узким Перевалом уже вставало солнце. Он отвел Асти в конюшни и угостил ее охапкой сена (она была очень недовольна тем, что ее бросили в «Каравелле», и фыркнула, когда он попытался умаслить ее яблоком). В корыте он обнаружил лаконичную записку от Джоливета: «Жду полного отчета завтра».

Кел разорвал записку на мелкие кусочки, разбросал их по конюшне и отправился в апартаменты принца.

Мысленно он репетировал рассказ о вечере, которым собирался поделиться с Конором. Следовало держаться как можно ближе к правде. Это был не только самый безопасный путь; это позволяло ему несколько успокоить угрызения совести. Ему было очень не по себе, когда приходилось лгать.

Он расскажет о Монфоконе, размышлял Кел, поднимаясь по лестнице. И о боксере, переодетом в медведя, и об интересе, проявленном Эстевом к Беатрис Каброль. О том, что говорил с Силлой. А может быть, не стоит упоминать о проститутке. Его не удивило то, что Конор не занимался с ней любовью – но ведь это было в ночь после того злополучного приема у Ровержей, правда? Тогда Конор был несчастен. Кроме того, подумал Кел, это просто не его дело.

Огонь в камине погас, в комнатах принца было холодно и почти темно. В окна просачивался тусклый свет, бледный, словно разбавленное молоко. Конор сидел за письменным столом, как это часто бывало в последнее время, но, когда Кел приблизился, снимая перчатки, он заметил, что принц спит, положив голову на стопку бумаг. Как будто он решил отдохнуть несколько минут и провалился в сон.

Кел остановился рядом. С лица спящего исчезли следы тревоги, напряжения и нелегких размышлений, и он выглядел так, как в юности. Не совсем невинным, но и не злым; Кел увидел на лице принца выражение любопытства и радостного предвкушения. Как будто он знал, что впереди его ждет много интересного. Кел до сих пор помнил мысль, которая пришла ему в голову во время первой встречи с принцем. «Я хочу быть похожим на него. Я хочу идти по жизни с таким видом, словно мир обязан измениться, чтобы исполнить мои мечты и желания. Я хочу смотреть на звезды так, как будто могу дотянуться до них и достать их с неба, чтобы они стали моими игрушками».

Теперь он знал, что так не бывает. Мир не меняется ради одного человека. Каким бы могущественным ты ни был, всегда найдутся силы гораздо более могущественные. Это относилось и к простым горожанам, и к жителям Горы.

Он положил руку на плечо Конору, и принц пошевелился.

– Это я, – сказал Кел. – Кон. Ты слишком много работаешь.

Конор сел, протер глаза.

– Обязанности принца требуют полной отдачи.

«Раньше ты так не думал».

Но Кел не произнес этого вслух. Он обнял Конора за плечи и сказал:

– Пойдем. Я помогу тебе раздеться и лечь в постель.

Лин

– Ну же, – произносит Лин мягко, словно обращаясь к капризному ребенку. – Покажите руку.

– Ничего страшного, – говорит девушка, сидящая напротив нее – Силла, вот как ее зовут. – Не нужно меня лечить. Никаких пиявок и прочего. Само быстрее пройдет.

Лин улыбается.

– Я не применяю пиявок; можете спросить у своих подруг.

Силла театрально вздыхает. Это хорошенькая девушка с рыжими волосами, которые на несколько оттенков светлее волос Лин; у нее темные глаза и сердито надутые губы, накрашенные алой помадой. Она одета в шелковый халат с широкими рукавами, и когда она поворачивает голову, Лин видит темные отметины у нее на шее.

Она перестает улыбаться и придает лицу профессиональное бесстрастное выражение.

– Это не больно, – говорит она.

Силла с очередным вздохом приподнимает рукав и демонстрирует длинную тонкую руку. Нежную руку, созданную для ласк, которую уродуют багровые синяки от чьих-то пальцев. Запястье опухло.

Лин берет руку девушки, очень осторожно осматривает запястье и слышит, как она сдавленно охает. По крайней мере, переломов нет. Только сильное растяжение, как будто кто-то схватил Силлу за запястье, когда она хотела уйти, с силой сжал и вывернул...

– Когда это произошло? – спрашивает Лин. Ее бросает в жар от гнева.

– Сегодня.

По-видимому, куртизанка говорит правду; синяки на вид совсем свежие.

– Кто это сделал? Вы должны сказать донне Аспер. Она не потерпит подобного.

– У Алис нет выбора, – мрачно говорит Силла. – Когда речь идет о знатных клиентах, вроде принца и его друзей...

Лин кажется, что у нее остановилось сердце. Она ощущает внезапный приступ тошноты, слышит какой-то странный гул.

– Это сделал принц Конор?

– Нет... о, что вы, нет, – с возмущением восклицает Силла. – Он напивается и ведет себя по-дурацки, как все они, но он не жесток. Они с кузеном ходят к нам почти десять лет, и за это время никто плохого слова о них не сказал.

Лин вздыхает с облегчением. Но тяжесть в груди не исчезает. Она знает, что принц Конор часто бывает в «Каравелле»; Кел говорил об этом. Они оба приходят сюда. Так безопаснее, объяснял Кел. Лучше, чем заводить интрижки с молодыми женщинами с Горы. Любовная связь с аристократкой может привести к осложнениям и всяким неловким ситуациям. А в публичном доме все просто: клиент платит деньги, получает то, что нужно, и уходит.

И все-таки. Десять лет. Она невольно представляет себе Конора в юном возрасте: длинные руки и ноги, большие серые глаза, копна вьющихся темных волос. Кел откровенно сказал, что ему было страшно, когда они впервые пришли в бордель; может быть, Конор тоже боялся?

– Так кто же это? – спрашивает Лин, вытаскивая из сумки бинт. – Кто сделал это с вами?

– Артал Гремонт, – отвечает Силла после долгой паузы. Должно быть, ей нелегко выдавать тайну; ее профессия подразумевает молчание. – Алис знает. Я ей сказала.

– Артал Гремонт? – повторяет Лин. – Я не знала, что он уже в Кастеллане. Антонетта мне не говорила.

Силла сердито сопит.

– Не успел корабль пришвартоваться, а он уже побежал в Храмовый квартал. Напьется до свинского состояния и шатается по комнатам, одна, другая, третья... Девушки его не переносят. И Алис смотрит на него так, будто терпеть его не может, но только когда он отворачивается. Говорит, мы должны вести себя с ним любезно – у него влиятельные друзья.

– Он и сам влиятельный человек. – Лин начинает бинтовать запястье Силлы. – Скоро он будет управлять чайной хартией. И женится на наследнице шелковой хартии.

Силла в досаде поднимает глаза к потолку.

– Да, он говорил что-то такое, якобы нужно повеселиться как следует, прежде чем отправляться в темницу брака. Но он из тех мужчин, которые ходят к куртизанкам даже после свадьбы. Думаю, он просто напрашивается на сочувствие.

– Фу, – говорит Лин. – Но я уверена, что Алис больше не заставит вас принимать его.

– Нет. Но она не может не пускать его в «Каравеллу». Здесь есть другие девушки, они обслуживают мужчин, которым нравится причинять боль. Наверное, он будет ходить к ним. Но им надо будет притворяться, что они сопротивляются; иначе он останется недоволен. Ему нравится смотреть на чужие страдания.

«И это мужчина, за которого Антонетта собирается замуж?» – думает Лин. Следует ли ей предупредить Антонетту? А может быть, из этого ничего хорошего не выйдет? Антонетта очень далека от мира «Каравеллы»; наверное, она даже не поймет, что здесь происходит. Кажется, она твердо намерена стать женой Гремонта, каким бы мерзким негодяем он ни был.

Кроме того, брак для знатных людей с Горы – совсем не то, что для простых горожан. Допустим, Гремонт считает вполне естественным издеваться над беспомощной девушкой из Храмового квартала, но вряд ли он осмелится вести себя так же с наследницей огромного состояния.

Она заканчивает перебинтовывать запястье Силлы; когда она наклоняется, чтобы убрать свои принадлежности, Силла неуверенно спрашивает:

– Вы ведь знаете Кела Анджумана, да?

Лин резко выпрямляется.

– Это Алис сказала вам?

Силла кивает.

– Раньше мы с ним часто виделись. Он был одним из моих постоянных клиентов. А потом перестал приходить – и принц тоже, поэтому я подумала, что Кел, может быть, ходит в то же заведение, что и Конор.

Странно слышать, как другой человек небрежно называет Конора по имени, но эта мысль не задерживается надолго в мозгу Лин; ее потрясло сообщение о том, что принц не посещает «Каравеллу». Возможно, все, что говорил о нем Кел, – правда. Возможно, он действительно изменился.

– Когда я в последний раз видела Кела, он недвусмысленно дал мне понять, что больше не будет иметь дела со мной, – добавляет Силла. – Очень жаль. Я надеялась, что, может быть...

Лин отворачивается, чтобы Силла не увидела выражение ее лица.

– Да, я понимаю, трудно на что-то надеяться, когда предмет любви – один из тех, кто живет на Горе.

– О, любовь. – Силла пренебрежительно машет здоровой рукой, отметая эту идею. – Он мне, конечно, нравится, но мне никогда не приходила в голову мысль о браке, ничего подобного. Просто я подумала, что, может быть, ему понадобится любовница – официальная. Стать содержанкой – мечта каждой девушки. Содержанка получает дом на Серебряных улицах, карету, может скопить немного денег. Независимость. Это хорошая жизнь, если мужчина добрый.

– А Кел добрый, – соглашается Лин, застегивая сумку. – Но вы найдете другого доброго покровителя. Я в этом уверена.

Силла лишь едва заметно улыбается; Лин понимает, что ее слова не утешат куртизанку. Они с Силлой, проститутка и врач, существуют в разных мирах, но обе многое повидали и знают одно. Доброта в Кастеллане – большая редкость, а порядочность встречается реже, чем Огненное стекло.

Глава 5

– Оно черное, – сказала Лин.

Мариам покачала головой.

– Оно темно-синее.

Лин сердито смотрела на платье, висевшее на вешалке на стене комнаты Мариам.

– Оно черное. А черный не входит в число цветов, которые ашкарам разрешено носить за пределами Солта, Мари.

– Это цвет морской волны, – упрямо произнесла Мариам. – То есть цвет моря, синий, но очень темный.

– Хм-м.

Лин провела рукой по материалу платья. Шелк был гладким и тяжелым, чувствовалось, что это дорогая, роскошная ткань. Корсаж был расшит крошечными бусинками, похожими на россыпь звезд. Декольте было достаточно скромным, но вырез на спине показался Лин слишком низким.

– Ты сшила его за два дня?

– Я подогнала его под твою фигуру за два дня, – поправила ее Мариам. – А на его изготовление у меня ушло две недели. Оно предназначалось для демуазель Мирелы Гаскет, но ее мать решила, что оно слишком откровенное.

Лин снова посмотрела на глубокий вырез.

– Если оно слишком откровенно для девушки из знатной семьи, то уж точно будет слишком откровенным для меня.

Мариам в досаде закатила глаза.

– Сейчас такая мода. Хотя бы примерь.

С Мариам невозможно было спорить, когда она была в таком настроении. Лин разделась до нижнего белья, втиснулась в тяжелое платье и терпеливо ждала, пока Мариам застегивала крючки сбоку.

– Замечательно, – воскликнула Мариам, расправив юбки. – О, Лин. Ты такая красавица.

Лин посмотрела в зеркало. Да, нельзя было не признать, что Мариам – гениальная портниха. Темный атлас облегал тело, как перчатка. Переливающиеся бусинки, казалось, притягивали свет и подчеркивали чувственные формы: тонкую талию, стройные бедра, высокую грудь. Когда Лин повернулась спиной к зеркалу, у нее даже перехватило дыхание: спина была обнажена почти до талии, вырез открывал белую, как луна, кожу.

– Я чувствую себя голой, – потрясенно произнесла Лин.

– Вот почему ты возьмешь с собой это, – сказала Мариам, доставая мягкую черную шаль с узором из серебристых цветов. Несмотря на узоры, шаль хорошо сочеталась с платьем. Лин взяла накидку и набросила на плечи, а Мариам печально вздохнула.

– Правда, без шали было лучше, – сказала она, – но если ты чувствуешь, что тебе нужно ее надеть...

– Я должна ее надеть, – твердо произнесла Лин. – И туфли.

– Демуазель Мирела заказала к этому платью пару бальных туфель. Они где-то здесь, – сказала Мариам, отмахнувшись от предложения Лин помочь, и начала рыться в куче обрезков ткани. Выпрямившись, она продемонстрировала две шелковые туфельки и снова вздохнула. – Как мне хотелось бы пойти с тобой. Увидеть, как все восхищаются тобой в этом наряде.

Когда Мариам протянула ей туфли (между прочим, они определенно были черными, как и платье), Лин уже в который раз почувствовала себя виноватой перед подругой. Для нее, Лин, посещение этого приема было обязанностью, от которой ей очень хотелось отказаться. (С другой стороны, тихий голосок у нее в голове напоминал ей, что на празднике будет принц, что она увидит его, хотя он, скорее всего, уже забыл о ее существовании.) Но для Мари прием у Аллейнов действительно был праздником, возможностью увидеть знатных людей с Горы во всем их великолепии.

«И их предательство, – подумала Лин, вспомнив маленькую принцессу из Сарта. – Их жестокость».

Мариам была сама доброта – легкая добыча для волков из могущественных семей.

– Ты слишком хороша для этих людей, Мари, – улыбнулась Лин.

У Мари было такое лицо, словно ей хотелось возразить, но она промолчала. Теребя в пальцах юбку, она произнесла:

– Все равно это не имеет значения. То есть я не могу туда пойти – а кроме того, сегодня у меня есть другое дело.

Лин надела непривычно легкие туфли и спросила:

– Какое?

– Книги, которые ты все время читаешь, – объяснила Мариам. – Книги о... – Она понизила голос. – О магии... Я тоже хочу их прочесть.

– Правда? – удивилась Лин.

Мариам никогда не проявляла ни малейшего интереса к ученым занятиям Лин, тем более к магии.

– Я так тебе благодарна за все, что ты для меня сделала, Лин.

Лин хотела возразить, но Мари покачала головой.

– Однако... я чувствую себя так, словно больше не управляю своей жизнью. От меня больше ничто не зависит. – Она пытливо смотрела на Лин большими темными глазами. – Ты понимаешь, о чем я?

– Да, я понимаю, что ты чувствуешь, – пробормотала Лин. – Но дело в том, что большая часть этих книг...

«Хранится в Черном особняке», – чуть не вырвалось у нее. Она боялась держать книги у себя дома с того дня, когда махарам буквально вломился к ней и конфисковал ее драгоценную коллекцию. После Тевата ему пришлось все вернуть, но Лин ничего не забыла.

– Я знаю, что они запрещены, но мне нет до этого дела, – перебила ее Мариам. – Лин, у меня остается только один выбор – положиться на тебя. Только ты можешь меня спасти. И я полагаюсь на тебя, я полностью тебе доверяю; но я знаю так мало, я ничем не могу тебе помочь. Я хочу понять, что ты делаешь. Что происходит с моим организмом.

Лин поняла, что сейчас расплачется.

– Мари...

Раздался стук; Хана, не дожидаясь разрешения, открыла дверь и заглянула в комнату. Ее волосы были повязаны шарфом, глаза возбужденно сверкали.

– Пришел Орен Кандель, – без предисловий объявила она. – Лин, у него сообщение для тебя от махарама. Он говорит, что это срочно.

Лин машинально прижала руки к сверкающему корсажу.

– Я не могу идти к махараму в этом.

Хана покачала головой.

– Он сказал, очень срочно, моя дорогая. Лучше явиться к махараму в откровенном платье, чем заставить его ждать лишние пять минут. Просто прикрой плечи. – Она указала на шаль Лин.

Лин взглянула на Мариам; подруга была явно встревожена.

– Мари, – медленно произнесла она. – Тот заграничный чай, который ты искала, – у меня есть немного на кухонном столе. Только один сорт, но это очень хороший чай.

Мариам одними губами произнесла «спасибо», а Хана выпроводила Лин из комнаты и велела уходить. Лин едва успела плотнее закутаться в шаль, как ее подхватили и вытащили на крыльцо. На улице ждал Орен.

Ей показалось, что при виде ее в черных глазах Орена зажглись злобные огоньки.

– Махарам требует, чтобы я немедленно привел тебя в шуламат, Богиня.

Орен окинул взглядом фигуру Лин, от непокрытой головы до ног, обутых в атласные туфли, и у нее возникло чувство, будто кто-то скребет граблями по ее коже. Она видела в его глазах желание, смешанное с отвращением. Как будто он умирал с голоду, а ему предлагали испорченную пищу.

Лин скрестила руки на груди.

– И в чем же дело, Орен?

Он самодовольно ухмыльнулся.

– Махарам тебе все объяснит.

Смысла спорить не было. Сейчас Орен являлся хозяином положения и, несомненно, наслаждался своей ролью. Лин подавила желание плотнее закутаться в шаль и молча последовала за ним.

На город опустились синие сумерки. Наступило то время перед заходом солнца, когда небо еще не потемнело, но густые тени уже лежат у стен домов, под деревьями. Ласковый, как прикосновение бархата, ветерок приносил с моря запах соли, и Лин чувствовала на языке ее вкус.

На ходу Лин напряженно размышляла. Неужели Санхедрин уже прибыл? Но махарам сказал, что до их приезда осталась неделя, а кроме того, невозможно было не заметить приезд целого каравана повозок с высокопоставленными лицами. Для них распахнули бы ворота, и совет старейшин Солта собрался бы, чтобы приветствовать их. Лин обязательно узнала бы об этом.

Тогда, может быть, махарам решил, что пора перестать говорить намеками, и сейчас потребует от нее признания во лжи? Говорил ли он об этом с Майешем? Старики недолюбливали друг друга, и им уже приходилось ссориться из-за Лин, но она считала, что махарам не может предпринять никаких шагов против нее, не посоветовавшись с Майешем. Ее дед занимал высокий пост, его нельзя было игнорировать. А Майеш, в свою очередь, предупредил бы ее; да, они отдалились друг от друга, но он все равно сказал бы ей. Он все еще сердился на нее после Тевата, но хранил ее тайну. Не подавал вида, что не верит в ее утверждение насчет Возрожденной Богини. Хотя Лин знала, что он обо всем этом думает. Это чего-то да стоило.

Они вышли на Катот, главную площадь Солта. Цветущие смоковницы и миндальные деревья, росшие в центре, отбрасывали длинные тени на каменные плиты; в темноте мелькали ночные бабочки. Купол шуламата, выложенный голубой мозаикой, еще блестел в последних лучах солнца. Когда Лин подобрала тяжелые юбки, чтобы подняться по ступеням, она вспомнила гордость, смешанную с возмущением, которую всегда испытывала, глядя на храм. Она гордилась его красотой, историей и знаниями своего народа. Они покинули Арам с пустыми руками и построили все заново; они берегли свою мудрость и традиции, словно драгоценности, передавая их по наследству следующим поколениям.

И в то же время эти многовековые традиции запрещали Лин искать знаний, которые были ей так нужны.

«Я не объявила бы себя Богиней, – подумала она, – если бы у меня был другой выход».

Она высоко подняла голову, расправила плечи. Обошла Орена и ступила в шуламат первой. Богине не пристало следовать за каким-то там Ореном Канделем.

Она шагала по центральному проходу между скамьями к возвышению, на котором восседал махарам Бенезар. Орен спешил за ней. Махарам сидел в своем обычном кресле, посох лежал у него на коленях. У его плеча стоял незнакомый мужчина.

Незнакомец внимательно наблюдал за приближавшейся Лин. Он был старше ее, но ненамного: ему было двадцать девять, может быть, тридцать лет. Волосы у него были цвета бронзы или старого, потускневшего золота. Кожа, возможно, когда-то была светлой, но сейчас была покрыта сильным загаром. Лин сразу поняла, что он из ее народа. Его запястья и локти были обмотаны тонкими кожаными ремешками – это украшение носили торговцы-раданиты. Кроме того, она заметила и татуировки, надписи на языке раданитов, на руках, на тыльной стороне кистей, на шее, у расстегнутого ворота рубахи. Он был одет просто, как обычный странствующий торговец: в льняную рубаху, запыленные штаны и коричневые башмаки из грубой кожи.

Лин перевела взгляд с незнакомца, который стоял очень прямо, с бесстрастным лицом, на махарама. Она слышала за спиной хриплое дыхание Орена. Ее вдруг охватил непереносимый ужас, ей стало жарко, она испытала физическую боль, как будто ее ударили ножом. Она боялась Санхедрина, но перед ней был путник, который привез новости. Новости с Золотых Дорог. Новости для нее.

– Джозит, – прошептала она. – С моим братом что-то случилось?

Незнакомец повернулся к Бенезару.

– У нее есть брат?

Страх немного отступил, однако Лин окончательно растерялась. Она хотела повторить имя Джозита, но махарам не дал ей заговорить:

– Лин, это Амон Арон Бен-Иуда. Наш эксиларх. – Махарам сверлил ее взглядом глубоко посаженных глаз. – Он пришел, чтобы испытать Возрожденную Богиню.

У Лин внутри все оборвалось; она почувствовала одновременно облегчение и потрясение. Это и есть эксиларх? Она, разумеется, видела изображения эксилархов – стариков в богатых одеждах с серебряными медальонами. А перед ней стоял молодой мужчина в застиранной рубахе с закатанными рукавами и жилете из оленьей кожи. На одном башмаке у него развязался шнурок, волосы цвета бронзы были спутанными и грязными, щеки и подбородок покрыты щетиной. Глядя на него, нельзя было даже заподозрить, что он занимает высокое положение. Она знала, что имя Амон было церемониальным, в обычной жизни люди называли его Ароном – это имя ему дали родители.

– Сейчас? – произнесла Лин негромко, чтобы они не заметили, как дрожит ее голос. – Нет, это невозможно. У меня не было времени на подготовку.

– Разве тебе нужна подготовка? Разве Богиня не всегда является... Богиней?

Услышав голос Арона, Лин вздрогнула от неожиданности. Он был низким, звучным. Голос потомка Иуды Макаби, защитника Адассы, который отправился в изгнание вместе с ее народом.

Лин собрала все силы, чтобы не выдать волнения, и произнесла:

– В «Книге Макаби» написано, что после возвращения Богини может пройти время, прежде чем она узнает себя и обретет прежнее могущество.

– Верно, – сухо ответил Арон. – Приятно узнать, что ты хорошо знакома со священными текстами, Лин Кастер. – Он прищурился и взглянул ей за спину. – Оставь нас, Кандель.

Орен просительно посмотрел на махарама, но тот сурово сверкнул глазами.

– Делай, как велит эксиларх.

Орен, ссутулившись, побрел к выходу, а Арон Бен-Иуда спустился с возвышения, разрушив надежды Лин на то, что он будет хотя бы одного с ней роста. Увы, он был по крайней мере на голову выше ее. Взгляд его янтарных глаз внимательно изучал ее, от него не ускользнули ни ее атласные туфельки, ни богатый наряд, расшитый кристаллами. Но в этом взгляде не было ни жажды, ни злобы, с которыми смотрел на нее Орен. Эксиларх рассматривал Лин холодно, бесстрастно, что-то мысленно просчитывал, оценивал.

– Разве сегодня, – произнес он, глядя в глаза Лин, – в Солте состоится какой-то праздник? Торжество, о котором мне неизвестно?

Лин подняла подбородок. Лгать не было смысла.

– Праздник... да. Но не в Солте. На Горе.

– На Горе? Там, где живут знатные люди этого города?

– Вам ведь известно, – заговорил махарам, – что советник короля – ее дед? Майеш Бенсимон.

– Я хорошо знаком с Майешем, – к изумлению Лин, ответил эксиларх.

– Он надеется на то, что она унаследует его должность при дворе, – продолжал махарам. – Поэтому время от времени берет ее с собой на Гору. Чтобы она познакомилась с людьми, близкими к трону.

Его тон был сухим, враждебным.

– Интересно, – сказал Арон. – Майеш всегда мыслил не так, как другие. Если, конечно, он не изменился. Прошло семнадцать лет с тех пор, как я в последний раз видел его.

– Нет, – коротко ответила Лин. – Не изменился.

Эксиларх продолжал удивлять ее: как получилось, что они были знакомы, тем более семнадцать лет назад?

– Сейчас он во Дворце, – буркнул махарам. – Уверен, он захочет увидеться с вами, Арон.

– Всему свое время. У меня есть другие дела в Солте.

– Много споров между жителями ждут вашего суда.

По обычаю, члены Санхедрина, посещающие общину – в том числе эксиларх, их лидер, – рассматривали обращения граждан, прежде чем применять Закон. Чаще всего это были имущественные споры или проблемы, связанные с толкованием обычаев, а также дела, слишком сложные для совета старейшин.

– Верно, – кивнул эксиларх, но было ясно, что он думает о другом. Он приблизился к Лин, по-прежнему рассматривая ее, как лошадь, выставленную на продажу на Мясном рынке. – Махарам, – произнес он, не оборачиваясь. – Вы знаете, что я должен сделать это.

– Да, – ответил махарам, сдвинув густые брови.

Эксиларх по-прежнему пристально смотрел на Лин, которой почему-то захотелось сжать руки в кулаки.

Но она сказала себе, глядя на приближавшегося эксиларха, что не выдаст своих чувств, волнения, тревоги. Она не позволит ему запугать себя. Ей уже приходилось иметь дело с принцем. Принцы – всего лишь люди, точно такие же, как и все прочие.

– Лин Кастер, – произнес Арон. – Я твой эксиларх, твой гадоль хадор ^[3]. Смотри на меня.

Она неохотно подняла взгляд. Он стоял совсем рядом, в нескольких дюймах от нее. Теперь она видела, что его глаза были не янтарными, а бледно-желтыми, как пески пустыни, как будто со временем они приобрели цвет ландшафта, по которому он проезжал во время своих странствий.

В зале наступила полная тишина. Лин слышала свое дыхание. Их взгляды встретились. Наверное, еще никогда ее не рассматривали так пристально. Ей казалось, что Арон способен заглянуть ей в душу, силой воли расколоть панцирь, в котором она пряталась, изучить каждую ее мысль и эмоцию, проникнуть в самые дальние уголки ее сознания в поисках правды и лжи.

Лин снова охватил тошнотворный страх, сердце бешено билось, и какой-то голос нашептывал ей: «Перед тобой Арон Бен-Иуда, эксиларх, потомок Иуды Льва. Он ищет в тебе некий знак, подтверждение того, что ты – та, за кого выдаешь себя, Возрожденная Богиня, которой суждено вновь встретиться с ним и объединить силы. Наверняка в тот момент, когда эксиларх впервые взглянет на Богиню, должна вспыхнуть какая-то божественная искра, сверхъестественное пламя. Он ждет, что почувствует в тебе этот огонь».

Ей было совершенно ясно, что он ничего не почувствовал.

Он отошел, отвел взгляд. Лин хотелось опустить голову и уставиться в пол, но она приказала себе смотреть вперед, несмотря на то что сердце в груди стучало, как молот.

Арон произнес ровным голосом:

– Что ж, ты не первая девушка со времен Раскола, которая объявляет себя Возрожденной Богиней. Даже не первая в этом году. Мне известно, что не следует питать больших надежд. Как и Санхедрину. Поэтому они в конце концов решили не сопровождать меня в поездке сюда. Но если ты пройдешь первое испытание, я призову их.

Не хочу напрасно тратить их время. Арон не сказал этого вслух, но было ясно, что именно это он и подумал. Лин ощутила раздражение, но сказала себе, что сердиться на эксиларха глупо. Он не доверял ей и был прав. Ей это известно лучше, чем кому-либо другому.

– Первое испытание? – повторила она. – Сколько же всего их будет?

– Давай сначала сосредоточимся на первом, – вмешался махарам. – В конце концов, если оно пройдет не так, как должно, второго не будет. О времени тебя известят.

Лин сделала реверанс. Реверансы были не в обычае у ашкаров, они были приняты в Кастеллане, но она подумала, что сейчас это не имеет значения.

– Я была бы вам очень благодарна, если бы мне сообщили заранее, – сказала она, – поскольку я занята. Я должна прежде всего заботиться о своих пациентах.

– Прежде всего? – Эксиларх приподнял брови. – Это для тебя важнее долга перед твоим народом?

Лин решительно выставила вперед подбородок.

– Речь идет о жизни и здоровье людей, эксиларх, – отрезала она. – Как сказала Богиня, для нас, ашкаров, жизнь превыше всего. Даже долга.

«Ни один пациент не умрет из-за твоих прихотей, – подумала она. – Я этого не допущу. И неважно, чего это мне будет стоить».

Эксиларх лишь молча прищурился, словно прочел ее мысли. Не говоря больше ни слова, он повернулся к ней спиной. Махарам со своего возвышения сделал Лин знак: аудиенция окончена, ей следует уйти.

Выйдя из шуламата, она остановилась на ступенях, чтобы отдышаться. Неужели она задержала дыхание? Она не знала; голова жутко болела. Она могла думать только об одном: до первого испытания она обязана сделать для Мариам все возможное. Она знала, что потом будет слишком поздно.

– Думаю сегодня напиться в стельку, – объявил Монфокон.

Кел взглянул на него без особого интереса. Он был втиснут в угол одной из небольших дворцовых карет, в которой, кроме него, сидели Конор, Фальконет, Монфокон и Киприан Каброль. Они ехали в особняк Аллейнов, праздновать помолвку Антонетты, хотя Кел считал, что праздновать здесь нечего.

– Значит, для тебя этот вечер ничем не будет отличаться от других, – сухо заметил Фальконет.

Он был одет во все самое лучшее, как и остальные. У Фальконета это была шелковая туника цвета слоновой кости с разрезами на рукавах, в которых виднелась голубая бархатная рубашка, и перчатки, украшенные оборками из кружева, тоже цвета слоновой кости. Монфокон был разряжен в ядовито-желтый костюм, а Каброль, как обычно, надел скромный льняной кафтан и штаны.

– Я в трауре по своей величайшей любви, Раймону, – с напыщенным видом произнес Монфокон. – Если бы я только знал, что наша встреча в «Каравелле» будет последней...

– Вы не заставляли бы его драться на потеху публике с человеком в маске медведя? – перебил его Киприан.

Конор потянулся и зевнул.

– Киприан, оставьте его в покое. Монфокон, ты встречаешь любовь всей жизни каждые две недели.

Все знали, что это правда. Кел был уверен, что Монфокон не столько горюет о смерти Раймона, сколько пытается привлечь к себе внимание, пользуясь ситуацией. Убийство вызывало интерес даже у пресыщенных обитателей Горы. Если верить Монфокону, Бдительные расследовали смерть Раймона, и основной гипотезой была месть одного из старых врагов, которых он нажил, выступая на Арене.

Несмотря на большие сомнения в искренности Монфокона, Кел все равно не мог смотреть ему в лицо, когда тот говорил об убитом. Когда аристократ пустился в пространные рассуждения насчет того, почему Раймон был не таким, как его прочие увлечения, Кел повернулся к Конору, устало привалившемуся к стене. Принц был одет в плащ из перьев черного лебедя, края которых были обведены золотой краской. На его пальцах сверкали кольца; узкая золотая корона была украшена бриллиантовой подвеской, свисавшей на лоб. Его глаза были обведены тенями; Кел не знал, что это – краска или круги от бессонницы.

– Я слишком чувствителен, – жаловался Монфокон. – Вот в чем проблема. Я остро ощущаю чужую боль. Я так сопереживаю нашей дорогой Антонетте, которую вынуждают выйти за Артала Гремонта.

– Вы не считаете, что изгнание помогло ему исправиться? – спросил Кел. Сам он так не считал, но, возможно, Монфокон знал что-то, чего не знал он, Кел.

– Судя по слухам, которые до меня дошли, – нет, – мрачно ответил Монфокон.

Прежде чем Кел успел спросить, какие именно слухи до него дошли, Фальконет повернулся к Конору и со своей всегдашней сияющей улыбкой произнес:

– Знаешь, это ты во всем виноват.

Конор прищурился. Кел спросил:

– О чем это ты?

Фальконет усмехнулся.

– Если бы наш принц в свое время не дал леди Аллейн понять, что он даже не думает исполнять ее желание и жениться на Антонетте, благородная дама, возможно, не выбрала бы этого чудесного жениха для своей дочери.

Конор хладнокровно ответил:

– Я решил вступить в брак, который будет выгоден нашей стране, а не леди Аллейн.

– Леди Аллейн рано или поздно найдет способ получить выгоду и от вашего брака, я в этом уверен, – заметил Каброль. – Она кажется мне очень практичной женщиной.

– Практичная – это еще мягко сказано, – хмыкнул Монфокон. – Она из тех людей, которые улыбаются тебе, а в следующую минуту втыкают нож тебе в спину. У нее каменное сердце.

– Полезное качество, – сказал Каброль, – для главы Семьи Хартии. А дочь похожа на нее?

– Нет, – сухо сказал Кел. – Не похожа.

Все обернулись к нему, даже Конор. К счастью, Кел был избавлен от необходимости объяснять, что он имел в виду. Они приехали.

Слуги, держащие факелы с золотыми ручками, выстроились в два ряда вдоль дорожки, которая вела к парадному входу в дом. В бальном зале, куда провели гостей, золото было повсюду: позолоченные люстры, гигантские золотые вазы с пышными букетами шелковых цветов, золотые тарелки и бокалы с ослепительно сверкающими бриллиантовыми ободками. Сцена, установленная в конце зала, была наполовину скрыта пышными шелковыми занавесями цвета слоновой кости, расшитыми узорами в виде стилизованных кофейных зерен и чайных листьев. Союз шелковой и чайной хартий. Очаровательно.

Неподалеку от сцены стояла статуя Турана, Бога любви, державшего в руках поднос с бокалами зеленого вина из Ганзы. На несколько мгновений Келу почудилось, что шум, шаги и голоса гостей стихли; он забыл, зачем пришел сюда, и перенесся в прошлое, на много лет назад. Первый бал Антонетты, первый раз, когда он увидел ее такой, какой ее хотели видеть мать и аристократы с Горы: блеск золота и шелка, мерцание бриллиантов. Бездушная улыбка, которая ранила его сердце, словно удар кинжала. Когда они стояли здесь, за статуей Турана, она взглянула на него безжизненными глазами и произнесла: «Я знаю, что моя мать сделала тебе выговор. Она была права. Мы принадлежим к разным слоям общества. Да, в детстве мы вместе возились в пыли, но теперь мы повзрослели, наступила реальная жизнь».

– Вон он, – раздался рядом голос Конора. Перья, которыми был отделан плащ, трепетали у его шеи, как струйки черного дыма. – Артал Гремонт. Точно такой же, каким я его помню. – Он прищурился. – Слегка отталкивающий.

– Только слегка? – с иронией переспросил Фальконет.

Кел, проследив за их взглядами, увидел леди Аллейн у пиршественного стола, уставленного блюдами с пирожными. Она и сама походила на конфету в платье из кремового шелка и кружев с туго затянутым корсетом; волосы были уложены в высокую прическу и украшены гранатовыми гребнями. Она смеялась, глядя в лицо человеку, которого Кел сразу узнал, хотя не видел его много лет.

Он помнил Артала Гремонта как мускулистого молодого человека с толстой шеей и широкими плечами, и он по-прежнему был крупным, как гладиатор. Его костюм был стилизован под военный мундир, хотя Кел был уверен, что он ни разу в жизни не был в бою. На груди и рукавах блестели золотые шнуры, жесткий воротничок подпирал немного обвисшие щеки. Годы, прошедшие с того дня, как он покинул Кастеллан, превратили его в несколько обрюзгшего мужчину средних лет; Кел словно смотрел на потемневший от времени портрет.

Каброль ничего не сказал; он никогда прежде не видел Гремонта и сейчас со скучающим видом оглядывал гостей и декор. Монфокон тоже не слишком заинтересовался Гремонтом.

– Санчия Вэйзи сегодня восхитительна как никогда, – заметил он.

Санчия, стоявшая около вазы с фиалками, сделанными из шелка почти такого же цвета, как ее платье, бросила взгляд в сторону молодых людей и подмигнула. Ее веки были накрашены серебряными тенями, которые сверкнули в свете канделябров – как будто блеснул выхваченный из ножен кинжал.

– Вижу, ты недолго будешь носить траур по Раймону, Монфокон, – сухо произнес Конор.

– Мне кажется, он не хотел бы, чтобы я до конца жизни предавался скорби, – ответил Монфокон и ушел, взмахнув фалдами желтого фрака. Фальконет, поразмыслив, последовал за ним к компании молодых аристократов, которые играли в кости в просторной оконной нише.

Кел обернулся к Конору, собираясь сделать язвительное замечание, но слова замерли у него на губах. К ним приближался улыбающийся Гремонт. Теперь Кел заметил на его бычьей шее массивную цепь, на которой болтался безвкусный медальон с крупным рубином.

– Конор, – прогудел он, когда принц взглянул на него с легким неодобрением. – То есть монсеньер. – Здоровяк хихикнул. – Прошу прощения. Когда мы с вами виделись в последний раз, вам было десять лет и вы как раз свалились в фонтан в Саду Королевы.

– Думаю, я был пьян, – любезным тоном ответил Конор. – В те дни я частенько бывал пьян.

Гремонт несколько мгновений тупо смотрел на него, потом снова хмыкнул.

– Что ж. Молодость – самое время для бурных развлечений.

– Некоторые из нас все еще молоды, – заметил Конор. – Время никого не щадит, верно, Гремонт? А вас довольно долго не было в Кастеллане.

– Мой любимый город, – вздохнул Гремонт. – Он радушно встретил меня.

– Должно быть, вы довольны тем, – заговорил Кел, – что тучи наконец рассеялись и вы смогли спокойно вернуться домой.

Гремонт пренебрежительно махнул рукой.

– Юношеские развлечения, как только что заметил его высочество принц. До сих пор не могу понять, из-за чего тогда поднялся весь этот шум. – Он с заговорщическим видом наклонился к молодым людям. – Я у всех спрашиваю, где в этом городе сейчас можно хорошенько повеселиться. Не знаете, «Жемчужина» в Лабиринте еще открыта? Раньше это было неплохое заведение.

– Нет-нет, – ответил Каброль. – В последнее время у нас в моде «Каравелла».

Гремонт неприятно ухмыльнулся.

– Я неравнодушен к «Каравелле». Может быть, в ближайшее время мы все посетим этот веселый дом. Пока ворота брачной тюрьмы еще не захлопнулись за мной.

Он громко расхохотался, а Кел сжал руку в кулак. Он почему-то был уверен, что Гремонту прекрасно известно имя владелицы «Каравеллы» и что ему доставляет особое удовольствие мысль о том, чтобы появиться там в качестве клиента.

– Кстати, монсеньер, – добавил Гремонт, глядя на Конора. – Примите мои поздравления в связи с помолвкой. Слухи о красоте Анжелики Ируваи достигли даже таких отдаленных мест, как Тапробана и Фавар.

– Не думаю, что сейчас я очень популярен в Малгаси, – легкомысленно произнес Конор.

– О, малгасийцы восхищаются стратегическим мышлением, монсеньер; идея объединиться с Кутани была поистине гениальной. Кроме того, ходят слухи, что Эльсабет Белмани обдумывает брак с Флорисом из Гелштадта.

Конор переглянулся с Келом. Совсем недавно посол Малгаси в ярости требовала, чтобы Конор женился на Эльсабет, наследнице престола.

– Как интересно, – пробормотал Кел. – Принц с его необыкновенно высоким ростом и принцесса, наделенная жестокой красотой, наверняка произведут на свет детей, наводящих страх на подданных.

Конор прикусил губу, чтобы скрыть улыбку. Из-за спин гостей донесся мелодичный голос леди Аллейн:

– Артал! Артал, не могли бы вы подойти сюда на минутку?

Гремонт явно разрывался между будущей тещей и принцем. Было видно, что он предпочел бы остаться поблизости от Конора. Принц изобразил улыбку.

– Прошу, продолжайте беседу, – сказал он. – Я должен осведомиться о здоровье сьера Марчболта.

Гремонт озадаченно хлопал глазами.

– Разве он не умер?

– Значит, сейчас мне тем более следует проявить заботу, – сказал Конор и ушел.

Гремонт, лишившись внимания королевской особы, кисло улыбнулся Келу и Кабролю.

– Я вас помню, – буркнул он. – Вы тот заграничный кузен принца. Анджан, или как вас там. А вы... – Он кивнул в сторону Каброля. – Вы новый владелец хартии красителей, если я не ошибаюсь?

– Совершенно верно, – ответил Киприан. – Надеюсь, вы были не слишком сильно привязаны к ее прежнему владельцу.

Гремонт фыркнул.

– Отнюдь, – сказал он, – но прошу меня извинить. Моя будущая теща требует меня к себе.

– Что ж, – произнес Киприан, когда Гремонт направился в противоположный конец зала к леди Аллейн, которая с недовольным видом щелкала веером. – Какие приятные манеры. Едва ли прекрасная Антонетта придет в восторг, узнав, что ее муж рассматривает брак как тюрьму.

Муж. Келу показалось, что его сейчас вытошнит, но он не успел ответить: нечеловеческий вопль, похожий на крик умирающего лебедя, разнесся по залу. Все обернулись к сцене, откуда, собственно, и доносился звук.

Кел уставился на сцену, не веря своим глазам. Занавеси были раздвинуты, на сцене стояли три музыканта. Один держал виолу, второй – корнет, третий настраивал лиор, издававший отвратительный скрип. Сообразив, что все смотрят на него, музыкант чуть не выронил инструмент, но Кела ошеломило не это.

Он не поверил своим глазам потому, что трое музыкантов в ливреях Дома Аллейнов были ему хорошо знакомы. Это были Джеррод, Меррен и Джиан.

Джеррод

До праздника в честь помолвки Антонетты Аллейн и вынужденного появления Джеррода на сцене в качестве музыканта остается два дня. Джеррод сует полкроны своему информатору из преступного мира в «Закусочной Юй-Шуан» на Юйланьской дороге.

Джеррод устало смотрит вслед маленькому человечку, который семенит к двери. Он был не из числа обычных информаторов Короля Старьевщиков, но принес новость о том, что известный капер Лоран Аден прячется на своем корабле в одной из прибрежных пещер. По мнению Джеррода, эти сведения не очень важны, но Андрейену будет интересно узнать о появлении пиратского капитана, если он, конечно, еще не узнал. Король Старьевщиков работал с Аденом раньше; возможно, услуги моряка пригодятся ему и сейчас.

Джерроду нравится проводить время в своей обычной кабинке в «Закусочной Юй-Шуан»; он сидит здесь по четыре часа каждый День Солнца, ближе к вечеру. Никогда не знаешь, кто может появиться, но Король Старьевщиков хорошо платит за информацию – точнее, за полезную информацию. Сбор сведений и оценка их полезности входят в обязанности Джеррода. У остальных ничего не получилось: Джиан просто распугала всех, а Меррена слишком интересовали истории жизни всех этих людишек, и он мог болтать с информаторами по несколько часов. Джеррод слегка улыбается, потом вздрагивает: какой-то человек незаметно подкрался к его кабинке и уселся на сиденье напротив него.

Джеррод терпеть не может подобных сюрпризов.

– Джеррод, – говорит незваный гость. – Давненько не виделись.

Джеррод щурится, глядя на крупного мужчину с рябым лицом, и у него сжимается сердце от неприятного предчувствия. Он уже знает, что будет дальше.

– Каспар, – отвечает он. – А я думал, что у тебя хватило ума убраться из страны после того, как ты пырнул ножом кузена принца.

Каспару явно не до смеха.

– Я какое-то время торчал без дела в Джахане, но, как видишь, вернулся. – Он кладет на стол смятый клочок бумаги и пододвигает его к Джерроду. – Послание для тебя.

Джеррод разворачивает записку. Он сразу узнает корявые печатные буквы – так пишет человек, который не желает, чтобы его почерк узнали. «Возможно, скоро ты мне понадобишься. Будь готов, прикажи Маэве, Брону и остальным тоже быть наготове». Под этими строчками стоит имя, написанное заглавными буквами: «ПРОСПЕР БЕК».

Глава 6

У Лин было плохое настроение.

Едва успела карета, которую прислала за ней Антонетта, остановиться перед крыльцом особняка Аллейнов, как ее окружила целая толпа лакеев с факелами, разряженных в розовые с золотом ливреи. Они были очень настойчивы, буквально подхватили ее на ступеньках кареты и увлекли к входу в дом; Лин растерялась и забыла в карете шаль Мариам, которая, вероятно, завалилась за спинку сиденья.

Она пришла в себя только на пороге бального зала, когда почти все мужчины обернулись и уставились на нее. Их взгляды были одновременно и жадными, и задумчивыми, как у стаи стервятников, которые размышляют, давно ли мертва дичь и не пора ли ее съесть.

Она узнала лишь несколько лиц: худощавый красавчик Джосс Фальконет беседовал с Люпеном Монфоконом и какой-то молодой женщиной в пурпурном туалете. У Монфокона был раздосадованный вид. Леди Аллейн, мать Антонетты, смеялась словам мужчины с бычьей шеей, на груди у которого сверкал большой медальон. Лин прищурилась; этот медальон очень заинтересовал ее. Да, это было очень, очень интересно, но мужчина почти сразу же отвернулся, и она не смогла как следует разглядеть украшение.

Но Лин не видела троих людей, которые должны были здесь присутствовать. Принца. Кела. И, самое удивительное, нигде не было Антонетты.

А ведь именно Антонетта попросила ее прийти на бал. Так что первым делом, очевидно, следовало найти невесту. Лин высоко подняла голову и с уверенным видом двинулась вперед, ни на секунду не забывая о вырезе на спине.

Очутившись посередине зала, она заметила Кела, который стоял, прислонившись к деревянной сцене. На сцене находились Меррен, Джиан и Джеррод, неумело державшие музыкальные инструменты. Лин невольно остановилась и вдруг услышала, как кто-то шепотом зовет ее по имени.

– Лин. Лин. Это я.

Она обернулась, рассматривая гостей. Поблизости не было никого из знакомых. Джосс Фальконет сверкнул черными глазами и подмигнул ей, но он находился слишком далеко, а кроме того, голос был женский.

– Лин. Я за занавесью.

Лин резко обернулась.

– Антонетта?

Тяжелая ткань цвета слоновой кости зашуршала, словно на ветру. Лин осторожно огляделась, но на нее никто не смотрел; она нырнула за занавесь, чувствуя себя немного глупо.

За занавесью, как это ни странно, оказалось свободное пространство. Между тяжелым плотным полотнищем и стеной с узорчатыми шелковыми обоями оставалось нечто вроде узкого туннеля. Посреди этого туннеля стояла Антонетта, прижимаясь спиной к стене. Она была одета в обтягивающее платье из темно-розового шелка, которое подчеркивало фигуру; рядом с ней Лин в своем наряде с обнаженной спиной казалась монахиней. На волосах Антонетты сверкала алмазная сетка, а шею плотно облегало короткое рубиновое ожерелье, к которому были прикреплены золотые цепочки; эти цепочки соединялись с золотым поясом. Таким образом, верхняя часть тела девушки была заключена в блестящую золотую клетку.

– Что вы здесь делаете? – прошептала Лин, осторожно приблизившись. Она была уверена в том, что их туфли видны из-под занавеси. – Это же праздник в честь вашей помолвки!

– Ну, а я не хочу на нем присутствовать, – вызывающе произнесла Антонетта. – Я ненавижу его, Лин.

Лин не нужно было спрашивать, кого она имела в виду.

– Гремонт – настоящее чудовище. Он ударил Магали – она где-то спряталась и плачет; он флиртует с моей матерью, и еще он пнул Пагглза.

– Пагглза?

– Это кот, который живет на конюшнях Маривента. – Антонетта покачала головой, и бриллианты в ее волосах замерцали, словно капли дождя.

– И все же вы не можете прятаться здесь весь вечер, – заметила Лин.

– Я знаю. Мать уже ищет меня. Вертит головой, как птица, которая смотрит, нет ли поблизости вкусного жучка. – Антонетта надулась. – Если мне надо выйти замуж за Гремонта, я за него выйду. Но нельзя ждать от меня, чтобы я делала вид, будто рада этому браку. Чтобы я изображала счастье перед... перед всеми.

«Перед всеми?» – мысленно повторила Лин. Она была почти уверена в том, что Антонетта собиралась произнести чье-то имя, но вовремя сдержалась.

– Он разговаривает со мной, как с ребенком, – продолжала Антонетта. – А смотрит на меня так, как будто... Тьфу! – Она содрогнулась. – Он привез мне это ожерелье из Тапробаны. Настоял, чтобы я его надела. По-моему, выглядит так, словно у меня перерезано горло, вам не кажется?

– Мне кажется, что, если вы не хотите выходить за него замуж, вы должны сказать об этом матери прямо сейчас.

Антонетта шумно выдохнула.

– Это бесполезно. Он уже пообещал передать ей по меньшей мере дюжину чайных плантаций, чтобы она смогла высадить там шелковицу и заниматься разведением шелковичных червей. Наша семья получит дополнительный доход в тысячи крон. Трудно представить, что может предложить ей какой-нибудь другой предполагаемый зять, чтобы она отказалась от этих плантаций.

«Леди Аллейн продает родную дочь», – с отвращением подумала Лин.

– Но я уверена, если она узнает, как вы несчастны, она обязательно откажется от этого плана...

– Не откажется. А кроме того, у меня тоже есть планы. – Глаза Антонетты сверкнули в полутьме, как у кошки. – Однако Гремонт пытается вести свою игру.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Лин.

– Ничего. Совершенно ничего. – Антонетта покачала головой. – У вас с собой нет какого-нибудь снадобья, которое помогло бы успокоить нервы?

– О... я не взяла с собой сумку. И честно говоря, сейчас я бы не рекомендовала ничего сильнее бокала вина. Оставайтесь здесь, я принесу.

Выбраться из-за занавеса оказалось проще, чем скрыться за ним. Выглянув из своего укрытия, Лин увидела, что все пристально смотрят на сцену и на музыкантов. Воспользовавшись этим, она смешалась с толпой и направилась к слуге, который держал поднос с бокалами из тонкого стекла, наполненными прозрачной красной жидкостью.

Когда Лин взяла с подноса бокал, у нее за спиной раздался голос:

– Не ожидал встретить вас снова.

Обернувшись, она увидела знакомого молодого человека. Темно-рыжие волосы, черные глаза. Печально опущенные уголки рта.

– Киприан Каброль, – произнесла Лин.

Это от Киприана Каброля она нечаянно услышала о планах взорвать корабли Ровержей в гавани Кастеллана; именно благодаря ему она сумела убедить людей Солта в том, что является Богиней – разве она не предвидела этот взрыв и пожар? Разве пламя не охватило корабли по ее приказу?

Хотя Лин, естественно, не собиралась ему об этом сообщать.

– Как интересно, – продолжал он. – Когда мы впервые встретились, я не знал, кто вы такая. Внучка Бенсимона. Вы ничего не сказали.

– Тогда это показалось мне несущественным. Тем более, если вспомнить, где мы с вами находились...

В доме Короля Старьевщиков, куда Каброль пришел за черным порохом, а Лин – для того, чтобы изучать запрещенную законом магию.

– Вы правы, – заметил он. – Мы оба должны сохранить это в тайне.

– Мне кажется, вас следует поздравить, – сказала она. – Вы сейчас контролируете хартию красителей. Вы получили то, что хотели.

Он взглянул на нее, сощурив глаза, и она вдруг поняла, что он довольно сильно пьян, хотя умело это скрывает.

– Да, я получил то, что хотел, – пробормотал он, – но оказалось, что все не так, как я себе представлял. Я всегда думал, что жизнь на Горе означает свободу, но очутился в тюрьме. Стоит им добраться до тебя и вонзить когти, они уже никогда не отпустят.

Лин смотрела на него, моргая.

– Кто не отпустит? Семьи Хартий?

Но Каброль не ответил. Он тряхнул головой, как будто хотел избавиться от тумана, и ушел, двигаясь медленно и осторожно, чтобы никого не задеть.

«Очень странно», – подумала Лин и развернулась, собираясь отнести вино Антонетте. Но оказалось, что у нее за спиной кто-то стоял: она наткнулась на этого человека и разлила содержимое своего бокала на тонкую шелковую рубашку.

Она отпрянула и прижала руку ко рту.

– Ой... мне так жаль... Я...

– Какой интересный способ приветствовать своего принца, Лин Кастер, – произнес голос, который был ей очень хорошо знаком.

У нее упало сердце, и она забыла, что собиралась сказать. Подняв голову, она встретила холодный взгляд серых глаз.

Перед ней стоял принц Конор.

Позднее Кел вспоминал, что в панике ринулся к сцене, хотя на самом деле он постарался сделать вид, что бесцельно кружит по комнате, чтобы привлекать как можно меньше внимания. По пути он взял бокал зеленого вина с подноса Турана, полюбовался драпировками, потом подкрался к «музыкантам».

– Меррен, – прошептал он. – Меррен. Вы что здесь делаете?

Меррен даже подпрыгнул. Очевидно, он только сейчас заметил Кела: он был слишком занят возней с лиором. По крайней мере, несчастный инструмент больше не издавал душераздирающих звуков. Вскоре собравшиеся аристократы потеряли интерес к происходящему на сцене и вернулись к вину и прочим развлечениям.

Меррен опустился на колени, делая вид, что занят настройкой инструмента. Кел перехватил взгляды Джиан и Джеррода. Джеррод нарядился в тунику из золотой ткани с капюшоном, который наполовину скрывал его маску. Джиан, которая была одета в куртку и штаны из розового шелка, снова принялась внимательно изучать свою виолу.

Меррен ответил, глядя на лиор:

– А если я скажу тебе, что мы пытались немного подзаработать на стороне?

– Андрейен так плохо платит? – фыркнул Кел. – Я тебе не поверю, и ты это знаешь.

– Мы хотели своими глазами увидеть эту таинственную Магали, – признался Меррен. – Убедиться, что это именно та женщина, которую Джеррод знает по Лабиринту. И поскольку у Аллейнов работает некая Магали, разумно было предположить, что она будет здесь сегодня вечером. – Он поднял голову и принялся разглядывать толпу. – Ты ее не видел?

Кел угрюмо посмотрел на него.

– Разве агентам Короля Старьевщиков разрешается действовать на Горе?

– Мы пришли сюда не по приказу Андрейена, – ответил Меррен. Золотые волосы упали ему на глаза, и он заправил их за уши. – Мы хотим выяснить кое-какие факты, только и всего.

– Ну так вот: я ее не видел, – отрезал Кел. – Магали обычно повсюду сопровождает Антонетту, а Антонетты тоже нигде не видно. Но знаешь, кого я видел? Артала Гремонта.

Меррен по-прежнему не смотрел на Кела, но его лиор пронзительно взвизгнул.

– Он меня не узнает, – пробормотал Меррен. – Прошло много лет. В любом случае он видел меня только один раз, из окна кареты.

– Все равно. Он находится в одном доме с тобой, ты уверен, что...

– Если ты ищешь демуазель Аллейн, – перебил его Джеррод, – то она вот за той занавесью.

Он указал на какую-то занавесь из шелка цвета слоновой кости со множеством складок; Кел решил, что за ней, наверное, скрыта дверь. Он нахмурился, глядя на Джеррода.

– Ты уверен?

– Совершенно уверен. Она уже давно там прячется.

Кел собрался было спорить, но решил, что в этом нет смысла. Он уже и без того слишком долго мелькал около сцены; скоро люди начнут интересоваться, что же он там делает, подумал он. И потом, он знал, что Джеррод очень упрям; вряд ли ему, Келу, удастся уговорить этих троих покинуть дом. Они зашли слишком далеко.

Кроме того, Кел признался себе, идя к занавеси, что его интерес к Антонетте был сильнее опасений за судьбу Джеррода, Джиан и Меррена. Он поставил бокал, к которому так и не прикоснулся, на золоченый бронзовый столик и, быстро оглядевшись, чтобы убедиться в том, что на него никто не смотрит, скрылся за шелковой драпировкой.

Он увидел Антонетту не сразу: занавесь была плотной, и свет люстр почти не проникал сквозь нее. Но он почувствовал аромат ее парфюма. Лаванда и мед. Кел сделал несколько шагов по «туннелю» между занавесью и стеной. Антонетта обернулась и удивленно взглянула ему в лицо. Ее глаза были огромными.

– Ой, – прошептала она. – Я думала, это Лин. – Она нахмурилась. – Что ты здесь делаешь?

Кел не мог говорить. Она была так прекрасна, что ему стало больно. Она была одета в темно-розовый цвет семьи Аллейн, в тесное платье, которое обнимало ее, как руки возлюбленного. На волосах блестела золотая сетка, украшенная алмазами, а зрачкам она с помощью особых капель придала форму ромбов. С золотого колье, украшенного рубинами, к поясу тянулись тонкие цепочки. Цепочки лежали на груди, видневшейся в вырезе шелкового платья. И Кел невольно представил ее обнаженной, представил, как она поднимается из ванны в одном этом колье, словно Богиня Керра, выходящая из моря, чтобы соблазнить Айгона, Бога морей.

– Я спросила, – прошептала Антонетта, – что ты здесь делаешь? Это Лин сказала тебе, где меня найти?

– Я сегодня не видел Лин, – ответил Кел, радуясь тому, что за занавесью царит полумрак, и девушка не видит выражения его лица. – Кстати, я мог бы спросить тебя о том же. Уверен, что твое присутствие на этом вечере должно быть более... очевидным.

Она сердито уставилась на него.

– Позволь, я угадаю, – продолжал он. – Ты смирилась с тем, что тебе придется стать женой Гремонта. Но сейчас, когда он приехал, и ты увидела его снова, тебе пришлось встретиться лицом к лицу с кошмарной реальностью. Мне очень жаль, но ты не можешь всю оставшуюся жизнь после свадьбы прятаться за этой занавесью.

– Почему ты так в этом уверен? Это очень милая занавесь.

– Антонетта...

– Тс-с, – она приложила палец к алым губам. – Говори тише.

Кел понизил голос, и ей пришлось приблизиться к нему вплотную, чтобы расслышать его слова. Он вдохнул аромат лавандового меда.

– Ана. Ты говоришь, что должна выйти замуж за Гремонта. Ты говоришь, что у тебя нет выбора. Но я знаю тебя, – произнес он почти с яростью. – Последние десять лет ты лгала. Лживые улыбки. Лживые взгляды. Лживые слова. Что мешает тебе притворяться сегодня? Почему ты прячешься? Ты никогда ни от кого и ни от чего не пряталась.

Ему показалось, что ее глаза со зрачками-ромбами замерцали.

– Ты можешь быть жестоким, Кел Анджуман.

– Но не таким жестоким, как Гремонт.

– Ты действительно хочешь знать? – прошипела она сквозь зубы. – Хотя ты ничего – ничего – не сможешь сделать?

– Да, – ответил Кел. – Скажи мне.

Антонетта произнесла:

– Гремонт настаивает на одном условии: во время нашей первой брачной ночи в спальне должны присутствовать свидетели.

Кел ничего не ответил, лишь оперся рукой о стену. У него закружилась голова.

– За нами должны наблюдать все одиннадцать, – продолжала Антонетта. – Все остальные члены Совета.

Кел заговорил, хотя его рот наполнился желчью.

– Это варварство. Он не имеет права требовать этого.

– Имеет полное право, – прошептала она.

И ему пришли на ум слова, которые она бросила ему в «Каравелле». «Ты мне не отец, не брат и не возлюбленный. У тебя нет на меня никаких прав». Возможно, поэтому она рассказывала ему об этом кошмаре. Потому что он ничего не мог сделать, не мог никому пожаловаться, не мог этому помешать.

– Никто не применял этот Закон уже сто лет, но такой Закон существует.

За годы их дружбы он слышал самые разные интонации в ее голосе. Она бывала радостной, разочарованной, сердитой, она притворялась наивной дурочкой и кокеткой, но никогда он не слышал, чтобы она говорила так... бесстрастно.

– Выйдя за него замуж, я стану его собственностью, и он получит право демонстрировать меня кому угодно и как угодно.

– Ана, а что, если он будет с тобой жесток? – прошептал Кел; наконец он осмелился заговорить о своем самом главном страхе. – Ему нравится причинять боль...

Антонетта подняла голову и взглянула ему в лицо. Ее глаза блестели – ведь это же слезы, верно? А может быть, просто магические капли?

– Он не осмелится меня тронуть. Ты знаешь Законы. За это он предстанет перед судом, и его снова приговорят к изгнанию. Он не пойдет на такой риск, – добавила она. – Нет. Он не причинит мне физической боли, этого я не боюсь.

– Бывает и другая боль, – сказал Кел. – Он будет контролировать, унижать тебя...

– Мне об этом прекрасно известно. – Взгляд ее голубых глаз был холоден. – С этим я в состоянии справиться. Кроме того... чем ты можешь помочь мне, Кел?

Ему в бок словно воткнули нож, смоченный в кислоте. Наверное, она заметила, как он вздрогнул.

«Я могу убить его», – подумал Кел. Пробраться в его спальню глухой ночью и перерезать ему горло, чтобы алая кровь блестела в лунном свете, как рубиновое ожерелье Антонетты. Она не знала, что он – Ловец Мечей, не знала, что он может сделать. На что он способен.

А он не мог рассказать ей. Ему оставалось лишь терпеть и молчать под ее усталым, равнодушным взглядом. Она была уверена, что в этом мире он ничем, совсем ничем не может ей помочь.

Он не помнил, как они расстались. Только что он стоял рядом с ней за занавесью – и вот он уже вернулся в бальный зал, и веселые голоса, звон бокалов, музыка и смех оглушали его, словно канонада. Он увидел Конора, похожего на птицу с темным оперением в своем плаще из лебединых перьев; принц беседовал с прекрасной стройной девушкой с длинными багровыми волосами. Кел равнодушно отметил, что это Лин. Он не знал, что Лин будет сегодня на празднике, и Конору, судя по выражению его лица, тоже не было об этом известно.

Пары кружились по залу в танце, словно заводные куклы. Он пробрался мимо танцующих к сцене, где играли трое «музыкантов»; они фальшивили, хотя и не так сильно, как он ожидал.

Меррен встретился с ним взглядом и, должно быть, заметил что-то в выражении его лица, потому что, когда Кел подошел к сцене, он пригнулся, продолжая щипать струны лиора, и вопросительно приподнял брови.

– Забудь все, что говорили тебе Джеррод или я о риске покушения на Гремонта, – негромко произнес Кел и мысленно отметил, что его голос не дрожит. – Сделай то, что собирался. Убей его.

Меррен не удивился. Напротив, на его лице было написано облегчение.

– Я так рад, что ты передумал. – Он выдохнул. – Видишь ли, я уже отравил его вино.

Лин оцепенела. Музыка, шаги людей, голоса доносились откуда-то издалека, превратились в неопределенный шум, зал скрылся за туманной завесой, и среди этого тумана остались только она и принц Конор в шелковой рубашке, залитой алым вином.

– Вижу, – произнес он, – меня миропомазала сама Богиня. Это какая-то церемония или просто дань моей личности?

Его голос. Она успела забыть его голос. Он был одновременно грубым и нежным, как прикосновение кошачьего язычка. Он был одет в плащ из черных перьев, скрепленный на горле серебряной брошью в виде лилии. Такой плащ мог бы носить герой истории сказочника, и в сказке он обязательно был бы волшебным. Волосы его были черными как смоль, точно такого же цвета, как плащ, и блестящие кудри падали на лоб. Со дня их последней встречи он заметно исхудал, на бледном лице блестели огромные серые глаза, обрамленные черными ресницами.

Она помнила, что он прекрасен, но теперь он стал еще прекраснее. Когда-то он был суровым и высокомерным, но сейчас он был грозным.

Наконец к ней вернулся дар речи.

– Какое счастье, – произнесла она, – ваша одежда расшита драгоценными камнями, так что никто не заметит пятна.

Рубашка была черной, и пятно от красного, как кровь, вина действительно было бы почти незаметным, если бы влажная ткань не прилипла к телу. Не говоря ни слова, Конор протянул руку, взял у Лин пустой бокал и поставил его на столик.

Цвета и звуки начали возвращаться. Лин услышала музыку – играли слегка фальшиво, но приятно. Музыканты, наверное, давно не брались за инструменты, но гости не обращали на это внимания. Мужчины и женщины, смеясь, подавали друг другу руки; танец начался.

Она подумала, что принц сейчас развернется и уйдет, но вместо этого он протянул ей руку.

– Потанцуйте со мной, – произнес он.

У Лин пересохло во рту.

– Но... нас все увидят.

– И что? – раздраженно сказал он. – Вы внучка моего советника. Это никого не удивит. Все подумают, что нам нужно обсудить какие-нибудь дела.

Но она медлила.

– А нам нужно? Обсудить какие-нибудь дела?

Он ничего не ответил, просто стоял с протянутой рукой. И она поняла, что если не возьмет его руку, то люди действительно удивятся. Если наследный принц Кастеллана приглашал женщину на танец, отказываться было не принято.

Она подняла руку, и он осторожно сжал ее в длинных пальцах, унизанных сверкающими перстнями. Он привлек ее к себе, и они начали танцевать. Лин не знала этого танца, в отличие от принца – Конор, он попросил тебя называть его Конором.

– Успокойтесь, – пробормотал он. – Я знаю, что вы умеете танцевать.

Она почувствовала, что краснеет. В последний раз, когда она танцевала здесь, на Горе, все остальные стояли и смотрели на нее. Танцуя, она вспоминала историю Богини Адассы, представляла себя на ее месте, а Конор наблюдал за ней, и она ощущала на себе его взгляд, словно прикосновение раскаленного клейма. Она помнила, как этот взгляд обжигал ее, заставлял ее двигаться быстрее; а она желала продемонстрировать ему свою ярость и возмущение, бросить ему вызов каждым своим движением и жестом.

Куда же делась эта смелость? Лин откинула голову назад и посмотрела ему в лицо.

– Я очень расстроилась, – заговорила она, – услышав о трагедии в Сияющей галерее. Маленькая принцесса...

– С которой я обошелся бессердечно. Я знаю. Вам не нужно произносить это вслух. Об этом уже говорят в городе, на улицах. Даже сказочники уже насочиняли об этом историй. «Принц, у которого руки по локоть в крови», и все такое. – Он поднял левую руку, на которой было надето несколько колец с рубинами, действительно похожих на крупные капли крови. – Возможно, они, как и вы, наконец поняли, что я испорчен до мозга костей.

Он швырнул ей в лицо ее же слова.

«Я думаю, что вы – испорченный человек. Наверное, в этом нет вашей вины».

Как сильно она сожалела о сказанном, как надеялась на то, что он забыл ее жестокую фразу, ведь он наверняка забыл ее саму. Но его голос был холодным, как снег в Детмарке. Сама Лин никогда не видела снега, но дед как-то раз описывал ей северную зиму и сказал, что воздух там похож на масло перечной мяты. Холод, который обжигает.

«Он ненавидит меня», – горько подумала Лин и едва не споткнулась; она никогда не танцевала этот танец. Но Конор поддержал ее, положив свободную руку ей на талию, и его длинные пальцы коснулись обнаженной кожи в вырезе на спине.

У него перехватило дыхание, она услышала его сдавленный вздох. Его прикосновение жгло как огонь. Она подумала, что еще никогда в жизни не ощущала ничего так остро.

«Только в тот миг, когда он поцеловал тебя. Когда ты желала его. Когда ты готова была позволить ему все, что он захочет».

Она поспешно отогнала эту мысль подальше.

– Вы гневаетесь. Но не имеет значения, что я думаю насчет маленькой принцессы. Важно то, что вы думаете, как вы оцениваете свои поступки по отношению к ней.

Уголок его рта приподнялся. Презрение? Насмешка?

– Вы говорите, как Майеш, – сказал он. – И вот что я ответил бы ему, если бы услышал от него эти слова. Я не могу позволить себе такую роскошь, как самоанализ. Для меня важнее всего то, что думает обо мне Совет Семей Хартий, народ Кастеллана и короли враждебных государств. Скоро вы узнаете одну вещь о роли лидера, Богиня: правитель – это всего лишь сосуд для надежд и страхов своего народа, их мечтаний и их отчаяния. А то, чего вы хотите, не имеет никакого значения.

– Так вы за этим пригласили меня на танец? – спросила Лин, когда он снова развернул ее. Краем глаза она видела другие пары. Некоторых она узнала – например, Антонетту и ее будущего мужа, которые с каменными лицами стояли невдалеке (видимо, Антонетта все-таки выбралась из-за своей занавески), или Люпена Монфокона с девушкой в лиловом платье. Но большинство людей были ей незнакомы. – Чтобы поделиться со мной размышлениями о роли лидера?

– Я пригласил вас на танец потому, что мне стало любопытно, – сказал Конор. Но голос у него был нелюбопытным; он был равнодушным, как будто ее ответ его вовсе не интересовал. – Если я попрошу вас о помощи, вы мне поможете?

Она быстро подняла голову, но по его лицу нельзя было понять, что он имел в виду.

– Попросите меня о... – Лин смолкла. Она и представить не могла, что после их разговора в карете он снова обратится к ней с просьбой. – Вам нужен врач?

– Не мне, – коротко произнес Конор и крепче прижал ее к себе.

Лин подозревала, что он сделал это неосознанно. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как он дрожит, словно в лихорадке. Ему, наверное, очень тяжело просить ее о помощи, ведь совершенно ясно, что он ненавидит ее. Должно быть, он не может говорить.

Но что могло заставить его отбросить гордыню? В растерянности она забыла о том, что не должна открыто рассматривать его, и уставилась на его лицо. На тонкую золотую корону с алмазной подвеской, на тени под глазами, на запавшие щеки. Перья на вороте плаща касались его подбородка легко, как губы возлюбленной.

– Врач дает клятву помогать всем, кто нуждается в его помощи, – медленно произнесла Лин. – Но у меня появились другие обязанности, и я не имею права делать то, что запретил бы мне делать мой принц.

– Но ведь я и есть ваш... – начал Конор и оборвал себя: – Ах да. Вы имеете в виду вашего эксиларха. Майеш говорил мне, что он скоро приедет в город, чтобы проверить истинность ваших утверждений о том, что вы – божество.

Лин слегка поморщилась; он говорил с презрением. Нет, это было еще хуже. Холодное безразличие.

– А если он придет к выводу о том, что вы солгали? Что тогда?

– Не думала, что вас волнует моя судьба.

После этого он все-таки улыбнулся; это был хищный волчий оскал.

– За вас я не волнуюсь. За него – возможно. Кто-нибудь предупредил его о том, что вы глотаете принцев живьем?

– Если вы обо мне такого мнения, почему вы просите меня о помощи?

– Хороший вопрос. – Он привлек ее к себе, наклонился к ее уху, и она вдохнула его аромат. Запах его волос, кожаной одежды, мускуса. – Вы же знаете, – прошептал он, – что мне не нужно просить.

У Лин перехватило дыхание. Ощущение внизу живота стало почти болезненным.

– Если вы...

Музыка смолкла. Конор сразу же убрал руки и сделал шаг назад; без его объятий ей стало холодно.

– Вам пора уходить, – бросил он.

Он говорил угрожающим тоном, но Лин посмотрела на него с вызовом. Она ничего не могла с собой поделать, это было сильнее ее.

– Я пришла не ради вас, – отрезала она. – Меня пригласила Антонетта...

– Допустим. Но ваш дед ждет вас у дверей. – Он небрежно поклонился. – До свидания, Богиня.

Лин решила, что он смеется над ней, но, обернувшись, действительно увидела Майеша. Он стоял на пороге бального зала, скрестив руки на груди, и пристально смотрел на Лин. И вид у него был очень недовольный.

– Что значит, ты уже отравил его вино? – потрясенно пробормотал Кел.

Меррен уставился на свой лиор с таким видом, словно никак не мог понять, что с ним не так.

– То самое и значит. Дождись, когда будут поднимать тост за молодых. Я добавил яд в кубок жениха.

– Меррен, – прошипела Джиан. – Ты нужен нам здесь! Мы музыку исполняем!

– Я думал, что у тебя еще нет плана... – начал Кел, но Меррен уже выпрямился и, продолжая играть на своем инструменте, вернулся в центр сцены. Кел перехватил суровый взгляд Джеррода, отвернулся и отошел в сторону.

Некоторые гости смотрели на него с любопытством; видимо, им было интересно, что ему нужно от музыкантов. Но большинство из них были заняты своими делами и не обращали на Кела внимания. Монфокон и Фальконет старались произвести впечатление на Санчию Вэйзи и соперничали за ее внимание; Каброль с бутылкой вина стоял, привалившись спиной к стене, обитой шелковыми обоями; Беатрис Каброль танцевала с Алонсо Эстевом. И Конор, Конор в своем плаще, отделанном черными перьями, – он танцевал с Лин. Кел прищурился. Они находились ближе друг к другу, чем это принято во время кадрили, но вид у обоих был хмурый. Хотя Келу не показалось, что кому-то из них хотелось отвернуться, уйти. Как будто оба были связаны, опутаны некоей невидимой сетью, которую ощущали только они двое.

Не только он наблюдал за ними. И хотя он знал Конора лучше всех, он понимал, что не он один заметил напряжение между этими двоими. Леди Аллейн неотрывно смотрела на принца, поджав губы.

А потом Кел увидел рядом с ней Антонетту. Вместе с Арталом Гремонтом они принимали поздравления гостей, подходивших по очереди и группами по двое или трое.

Думая обо всем этом – о первой брачной ночи, об отравлении, о золотой клетке, в которую заточили Антонетту, – Кел ощутил очередной приступ тошноты. Он бросился прочь из зала и выбежал на длинный балкон, который тянулся вдоль всей стены здания. Хватая ртом прохладный воздух, он оперся о парапет; голова раскалывалась, как будто он выпил несколько бутылок вина. Балкон находился почти на уровне земли; отсюда открывался вид на зазубренный горный хребет, который служил естественной границей между Кастелланом и Сартом. Единственными воротами в этой «стене» был Узкий Перевал.

– Келлиан?

Голос Конора. Кел узнал его, ему не нужно было оборачиваться; этот голос он знал лучше всех в мире, за исключением своего собственного.

Конор подошел к нему, остановился около каменного парапета.

– Я тебя потерял. Тебе надоело представление?

– Пожалуй, это было немного слишком. Я не вынес, – ответил Кел. – Прожитые годы не исправили Артала Гремонта.

– Согласен, – кивнул Конор.

Его руки лежали на перилах, и камни в перстнях поблескивали в лунном свете. Его профиль был четким, черты заострились, поза говорила о едва сдерживаемом напряжении. Что-то явно встревожило или расстроило его. Танец с Лин? Кел подумал было спросить, но что-то в выражении лица Конора сказало ему, что не стоит этого делать.

– Ты знаешь, кто такой эксиларх?

«Интересно».

– Да. Принц народа ашкаров. Он до конца жизни остается принцем, никогда не становится королем, насколько я понимаю, потому что не может занять место их Богини.

– Все верно. Помню, я видел в книгах по истории гравюры с изображениями эксилархов. Старики с большими медальонами. Очень похожие на Майеша. – Конор поднял голову и взглянул на звезды. – Какой странный вечер. Браки на Горе – это кровавое зрелище, ты не находишь?

– Для тебя точно так же, как и для всех прочих.

Конор невесело рассмеялся.

– Но я женюсь на прекраснейшей в мире женщине. Разве ты не слышал об этом? Кому может прийти в голову пожалеть меня? В казну Кастеллана рекой потечет золото, наступит прочный мир и всеобщее благоденствие...

В голосе Конора звучала такая горечь и безнадежность, что Кел просто не мог этого вынести.

– И каждую ночь ты будешь просыпаться с криками после кошмаров, – сказал он.

– Возможно, – пробормотал Конор. – Но после моей свадьбы тебя уже не будет рядом со мной по ночам и ты не услышишь этого.

Кел не успел ничего ответить: позади раздались чьи-то шаги. Слишком уж тяжелые шаги, стук сапог по каменным плитам. Человек хотел заранее дать им знать о своем приближении. Кел обернулся, ожидая увидеть Фальконета или кого-то еще из их компании, но вместо этого увидел Джоливета.

В резком свете луны легат выглядел старым и усталым. Когда Кел впервые появился в Маривенте, его волосы были черными, но сейчас они почти полностью поседели. Офицер был не в военной форме, но все равно надел цвета Дворца: красный дублет, черные брюки. На руке сверкал аметист с ревущим львом. Джоливет произнес:

– Вы уже обсудили приезд принцессы?

Кел не сразу понял, что Джоливет обращается к Конору. Принц поморщился.

– Нет. Мы говорили о другом.

Джоливет неодобрительно нахмурился и сказал:

– Это важно. Это касается вашей безопасности, монсеньер. – Он обернулся к Келу. – Принцесса Анжелика прибывает через три дня...

– Через три дня? – Кел был поражен. Так скоро? Почему Конор не упомянул об этом?

– Да. Мы стараемся не распространяться о времени ее прибытия по причинам, которые я сейчас изложу. – Джоливет помолчал. – Ты слышал о капере по имени Лоран Аден?

Кел кивнул. О Лоране Адене слышали все. До того как поступить на службу к правительству Кутани, он был пиратом. Он разбогател и прославился за последние пять-шесть лет, но еще до этого по городу ходили рассказы о его подвигах. На Горе о нем почти не говорили, потому что знать с неодобрением относилась к каперам, не состоящим на службе у короля Кастеллана, и была недовольна убытками, которые причиняла их деятельность. Кел вспомнил детство в сиротском приюте; тогда он вместе со своим другом Касом мечтал о том, как станет пиратом и будет грабить корабли богачей.

– Он какой-то невероятно хитрый и ловкий жулик, верно? Я слышал историю о том, как он выдал себя за владельца торгового судна и был при этом так убедителен, что его людям удалось сгрузить с корабля все товары прежде, чем первый помощник что-то заподозрил. А потом было уже слишком поздно. Аден бежал.

– Если хотя бы половина рассказов о его приключениях правдива, – лениво произнес Конор, – тогда это, наверное, самый удачливый капер со времен Империи.

– Действительно. Но какое отношение все это имеет к приезду принцессы?

– Надеюсь, ты еще не забыл о том, что моя невеста – самая прекрасная женщина в мире, – насмешливо ответил Конор. – Похоже, пираты тоже не могут устоять перед ее чарами.

– Звучит как завязка сказочки из тех, что рассказывают сочинители на перекрестках, – усмехнулся Кел. – Он что, похитил ее и увез в дальние края на своем галеоне?

– Нет, – вмешался Джоливет, – но хотел бы это сделать. Насколько нам известно, в какой-то момент он влюбился в нее, и с тех пор одержим ею. Из Кутани поступила информация о том, что он собирается перехватить ее корабль у входа в гавань Кастеллана.

– Правда? – с сомнением переспросил Кел. – Но зачем похищать ее именно в гавани Кастеллана? Почему он не нападет на корабль принцессы в открытом море, где чувствует себя как дома?

– Ее судно охраняет эскадра военных кораблей Кутани, – объяснил Джоливет. – Но ты должен знать, что, по традиции, иностранным боевым кораблям запрещен вход в нашу гавань. Возможно, Аден решил, что она будет наиболее уязвима, когда корабль приблизится к Королевской пристани.

– Но мы же можем принять меры предосторожности. Например, разместить солдат...

– И мы это обязательно сделаем, – сказал Джоливет. – Также наши корабли будут охранять вход в гавань. И все же, если Адену каким-то образом удастся подобраться к принцессе, возможно столкновение. Ничего такого, с чем мы не сможем справиться, но...

– Конора следует защитить, – договорил за него Кел. – Я все понял.

Джоливет кивнул.

– Кастеллан нуждается в своем Ловце Мечей, Кел.

Конор в раздражении тряхнул головой.

– Ее должен встречать я, – заявил он. – Помните, что сказала мне королева перед приездом Луизы? Что нельзя начинать отношения со лжи?

– Тогда, – возразил Кел, – лгал не ты, а люди из Сарта. Мы все извлекли урок из этой истории. – Он положил руку на плечо Конора, и мягкие перья на плаще принца защекотали его ладонь. – Я пойду на пристань вместо тебя. Я твой щит, Кон.

Балконная дверь скрипнула, и Конор в раздражении обернулся.

– Неужели все, кто присутствует на этом балу, намерены присоединиться к нам? – пробормотал он, когда в дверном проеме возникла Санчия Вэйзи. Молодая дама улыбалась, ее медно-рыжие волосы были слегка растрепаны.

– Ах, вот вы где, Конор, – игривым тоном прощебетала она. – Разве вы не обещали потанцевать со мной сегодня?

Лицо Конора немедленно изменилось, как будто он надел маску, собираясь на Бал Солнцестояния. Исчезло все реальное, искреннее: сомнения, раздражение, усталость. Он смотрел на девушку любезно, но равнодушно, как смотрел бы на любую даму из знатной семьи.

– Действительно, – произнес он, – и, как говорят, принц всегда держит обещания.

– Так говорят, правда? – захихикала Санчия, когда Конор шагнул к ней. – А я думала, наоборот.

Санчия и Конор вместе ушли в бальный зал, и Кел остался на балконе в обществе Джоливета. Он в недоумении взглянул на легата.

– Зачем все это?

Джоливет смотрел на него бесстрастно.

– Не понимаю, о чем ты.

– Зачем вы все это затеяли – вынудили Конора спросить меня, не соглашусь ли я встретить Анжелику Ируваи? Я Ловец Мечей. Вы можете просто отдать мне приказ. Не имеет значения, хочу я или не хочу его выполнять.

– Я сделал это не ради тебя, а ради Конора. По-моему, это очевидно, – проворчал Джоливет. – И потом, мне нужно было с тобой поговорить – нет, не о принцессе.

Кел открыл было рот, но офицер нетерпеливо отмахнулся от его вопроса.

– О Магали Берт. Ты хотел пообщаться с ней. – Джоливет бросил взгляд на дверь, словно боялся, что их подслушают. – Она придет на Арену в День Элля. Там у тебя будет возможность допросить ее подальше от бдительного ока леди Аллейн.

– Да, Джеррод говорил, что она постоянно занимает деньги, чтобы ставить на Арене, – вспомнил Кел.

– Тогда тем более важно допросить ее как можно скорее. Если она должна ростовщикам и отчаялась раздобыть денег, она будет больше подвержена постороннему влиянию.

– Она не будет говорить об этом со мной.

– К счастью, ты превосходный актер, – сказал Джоливет. – Напрягись и очаруй ее. От этого многое зависит.

Из зала донеслись веселые крики. Келу показалось, что складки у рта Джоливета стали еще глубже.

– А, – пробормотал он. – Тост за жениха и невесту.

«Дождись, когда будут поднимать тост за молодых».

Слова Меррена еще звучали у него в ушах. Кел практически оттолкнул Джоливета и бросился внутрь. Все гости собрались вокруг пиршественных столов. Кел начал протискиваться через толпу аристократов, усиленно работая локтями, за что был вознагражден сердитым ворчанием и бранью. Он задыхался от смеси запахов влажной шерстяной и шелковой одежды, пота и духов. Поверх голов людей он видел сцену; Меррен, Джиан и Джеррод опустили инструменты, но на них никто не обращал внимания.

Наконец он пробился в передние ряды. Конор, Фальконет и Монфокон без энтузиазма аплодировали. Большинство аристократов держали в руках пустые бокалы; их предстояло наполнить сразу после тоста.

Антонетта стояла между своей матерью и Гремонтом у стола, заставленного кушаньями, напитками и вазами с цветами. Милое лицо Антонетты было неподвижным, как у фарфоровой куклы, губы были изогнуты в фальшивой улыбке, невидящий взгляд был устремлен в пространство. Артал с хозяйским видом положил свою лапищу ей на талию. В другой руке он держал церемониальный свадебный кубок, бортик которого был украшен изумрудами; у Антонетты был точно такой же кубок, но с рубинами.

«Я добавил яд в кубок жениха».

Кел не пошевелился, когда Гремонт поднял бокал и заговорил низким, раскатистым голосом:

– Надеюсь, все присоединятся ко мне и выпьют за союз между Домом Гремонтов и Домом Аллейнов. Пусть он принесет нам здоровье и богатство – особенно богатство.

Гости завопили громче, чем прежде. Хитро подмигнув восторженной аудитории, Гремонт поднес бокал к губам и одним глотком осушил его.

Лин пошла через зал к деду, который сердито смотрел на нее; большой круглый медальон, висящий у него на груди, напоминал огромный, блестящий, внимательный глаз.

Когда она приблизилась, он улыбнулся и с отеческим видом положил руку ей на плечо. Но Лин видела его насквозь. Он был взбешен.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел он.

– Антонетта Аллейн пригласила меня, – ответила она. – В качестве своего личного врача. Закон разрешает врачам из народа ашкаров выходить за ворота ночью, и тебе это известно.

– А Закон разрешает им носить при этом одежду цветов, которые им нравятся? – рявкнул Майеш.

– У меня платье цвета морской волны, – холодно произнесла Лин. – То есть синее. Только очень темное.

Дед фыркнул.

– Антонетта Аллейн как-нибудь обойдется без тебя, – процедил он. – Идем.

Лин пошла за ним. На пороге зала она в последний раз обернулась и поискала взглядом Антонетту; девушка стояла рядом с матерью и Арталом Гремонтом. На ее лице отсутствовало всякое выражение. Лин не заметила среди гостей ни Конора, ни Кела. Возможно, они наблюдали за этой сценой вместе.

Было полнолуние; лунный диск висел высоко в небе, заливая ярким белым светом город и королевскую карету, которая ждала их на подъездной дорожке. Пока они с Майешем спешили мимо шеренг лакеев с факелами, дед холодно произнес:

– Если ты пришла сюда в качестве врача Антонетты, где твоя медицинская сумка?

Лин ничего не ответила. Интересно, дед напомнит ей о том, что, помимо всего прочего, по стандартам ашкаров она еще и полуголая? И если да, то, может быть, наступить ему на ногу?

Когда они подошли к карете, кучер в ливрее Аврелианов придержал для Лин дверь. Она поблагодарила его, несмотря на то что он служил королевской семье. Ведь он не виноват в том, что наследник престола – ублюдок.

Когда они сели в карету и покатили вниз с Горы, она повернулась к Майешу и придала лицу упрямое выражение. В ярком белом свете, проникавшем в окна, дед показался ей изможденным и совсем старым.

– У тебя, – последнее слово прозвучало как оскорбление, – есть манера заботиться о нуждах других людей, не думая о последствиях для себя. Антонетта не защитит тебя от Законов, запрещающих нам выходить по ночам. Это могу сделать только я.

Лин с насмешливым видом смотрела на него.

– Это угроза? Ты собираешься выдать меня Бдительным?

Он сделал вид, что не слышал.

– Ты должна была сообщить мне, что собираешься сегодня вечером прийти в дом на Горе. Ты же понимаешь: если произойдет что-то непредвиденное, я узнаю об этом только после того, как тебя бросят в тюрьму.

Лин промолчала.

– Обычно ты не ведешь себя так безрассудно, – продолжал он. – Я слышал, сегодня днем тебя вызвали к Бен-Иуде. Ты не испугалась? Ты не думаешь о том, что произойдет, когда ты провалишь первое испытание?

Лин рассмеялась.

– Ты даже не собираешься проявить хотя бы немного доброты и сказать «если»?

– Нет никакой доброты в том, чтобы притворяться и делать вид, что происходящее нормально.

Дорога шла под уклон, и карета накренилась. Лин вцепилась в край сиденья, чтобы не упасть вперед.

– Видимо, я стану объектом жалости. Жалкая, безумная девушка, которая вообразила, что сможет стать Богиней народа ашкаров.

– Ты серьезно? – Майеш сурово смотрел на нее. – Ты думаешь, это все, что с тобой произойдет? Ты думаешь, что сможешь продолжать заниматься врачебной практикой?

– Я готова ко всему, – бесстрастно произнесла Лин. Но на самом деле у нее внутри все сжалось. Она никогда не задумывалась о том, что ей придется отказаться от своей профессии; и она запретила себе думать об этом сейчас.

– Существуют наказания и похуже. Что если тебя приговорят к изгнанию?

Они спустились с Горы и ехали по ровным улицам. Несмотря на поздний час, в городе было полно прохожих – многие, без сомнения, направлялись на Барахолку, которая открывалась по ночам на проспекте Рута Магна. Глядя в окно, Лин видела мерцающие фонари и блеск темно-зеленой воды в реке Страха.

– Эксиларх сказал, что я далеко не первая женщина, объявившая себя Богиней. Если бы за это изгоняли всех подряд, мы услышали бы об этом.

– Возможно, не у всех этих женщин есть деды, которые знают эксиларха с детства.

Лин прищурилась.

– Да, он что-то говорил об этом, – сказала она. – Но мне не показалось, что он вспоминал о тебе с любовью.

– Я бы очень удивился, если бы это было так.

Карета выехала на проспект Рута Магна и ползла с черепашьей скоростью. На тротуарах выросли лотки торговцев всяким старьем, вещами, нуждавшимися в ремонте. Лин заметила куклу с треснувшей фарфоровой головой, которую прислонили к рваной подушке; ей показалось, что единственный глаз куклы следит за ней. Луна – совершенно целая – смотрела с неба на сломанные вещи, которые изготовили люди.

Лин вздохнула.

– Что ты ему сделал?

Майеш молчал несколько секунд – достаточно долго, чтобы Лин решила, что он, наверное, ей не ответит. Потом он заговорил:

– Много лет назад Арон Бен-Иуда был другом сына махарама. Ашера.

Лин уставилась на него во все глаза. Весь Солт знал историю Ашера Бенезара, который еще в пятнадцать лет начал изучать запрещенную магию и за это был изгнан. Никто не знал, что с ним сталось, и махарам никогда не произносил имени сына. Эта история превратилась в своего рода миф – что-то из «Книги Макаби», относящееся к давно минувшим временам. Лин впервые пришло в голову, что у Ашера могли быть друзья, которые все еще живы и даже относительно молоды.

– По мнению Арона, – продолжал Майеш, – я недостаточно сделал для того, чтобы помешать махараму изгнать из Солта его сына.

– Но ты же защищал Ашера, – воскликнула Лин, от изумления забыв, что сердится на деда. – Ты спорил с советом старейшин. Мы все об этом слышали. Ты сказал махараму, что изгнание – слишком суровое наказание. Именно поэтому...

«Поэтому вы с махарамом перестали быть друзьями», – чуть не сказала она, но сумела сдержаться; эти слова были бестактными и жестокими.

– В то время Арону было всего одиннадцать, – объяснил дед. – Он очень страдал, потеряв друга. Ему нужно было на ком-то выместить свой гнев, и он выместил его на мне, как на человеке, который мог бы изменить ход событий, если бы приложил больше усилий.

Лин подумала, что сейчас он говорит не только об Ашере.

– Я пытался поддержать его, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, но он был сыном эксиларха. Они никогда не остаются подолгу на одном месте; и вскоре после того, как Ашер исчез, они покинули Кастеллан.

– Ты считаешь, что он будет пристрастен в моем случае, – спросила Лин, – потому что он с неприязнью относится к тебе?

– Мне хотелось бы думать, что этого не произойдет. Я знал его мальчишкой; надеюсь, он повзрослел и стал справедливым и разумным человеком. Но я подумал, что тебе следует знать эту историю.

– Я не собираюсь отказываться от своих слов, заи, – произнесла она, назвав его старым детским прозвищем, означающим «дедушка». Они подъезжали к стенам Солта; она видела ворота и факелы. – Я рада, что ты был рядом с Ашером Бенезаром, когда ему нужна была поддержка. Жаль, что тебя не было рядом, когда мы с Джозитом были малы и нуждались в тебе.

– Ну что ж, – произнес он и устало ссутулился, – я пытаюсь быть рядом с тобой сейчас.

Антонетта

Поздно ночью, после окончания приема в честь ее помолвки, после того, как разошлись гости, Антонетта выходит в сад, разбитый позади особняка Аллейнов. Здесь, среди густой травы, высоких живых изгородей и цветущих клумб, она играла с Келом и другими, когда они были детьми. Лиорада Аллейн была сосредоточена только на доме и никогда не уделяла внимания огромному саду, и среди разросшихся кустов и беспорядочно высаженных деревьев было где спрятаться во время игр в бандитов и преступников.

Небо на востоке уже начинает бледнеть, близится рассвет. Пахнет влажной травой и белыми цветами. Антонетта идет по извилистой гравийной дорожке, которая ведет к небольшому гроту, прячущемуся под скальным навесом. Здесь они играли в жаркие дни: в траве журчит узкий ручеек, и в гроте всегда сыро и прохладно. Антонетта до сих пор приходит сюда время от времени, чтобы побыть в одиночестве, – но сегодня в гроте кто-то есть.

Антонетта, которая как раз собиралась убрать низко висящую ветку, останавливается с поднятой рукой и в изумлении восклицает:

– Конор?

Он поднимает голову, и в полумраке она видит блеск его глаз. Он бросил свой плащ из перьев черного лебедя на пол пещеры и сидит на нем, привалившись спиной к каменной стене.

Его одежда измята, от рубашки неприятно пахнет пролитым вином, черная тушь размазалась, и кажется, что у него под глазами черные круги.

Но, несмотря на это, он по-прежнему красив, и беспорядок в одежде лишь подчеркивает впечатление, которое он стремится производить на людей. Он любит изображать беспечного, аморального молодого человека, ведущего разгульный образ жизни. Многие годы Антонетте была неприятна его красота, потому что он сам придавал ей так мало значения. Даже если бы Конор Аврелиан выглядел как простой крестьянин, он все равно получил бы власть, богатство и обожание подданных. Для принца красота подобна лишнему ряду бусин на богато расшитом платье. Принц не испытывает никакой нужды в привлекательной внешности, в то время как будущее Антонетты целиком и полностью зависит от того, как она выглядит.

– Извини, – произносит он, выпрямляясь. – Я собирался посидеть здесь несколько минут, но не заметил, как пролетело время.

Антонетта пригибается и проходит под веткой, висящей над входом в грот. Она сняла рубиновое колье, подаренное Гремонтом, но она все еще в своем шелковом туалете; внезапно она понимает, что слишком роскошно одета для того, чтобы сидеть в сырой пещере, и почему-то от этого ее неприязнь к Конору становится сильнее. И все же... Наконец она получила возможность поговорить с ним наедине...

– Вы принц, монсеньер, – отвечает она. – Даже если вы желаете остаться здесь до утра, я не имею права запрещать вам это.

– Наверное, ты права.

Но он не выглядит особенно довольным. Напротив, он выглядит несчастным. Он вертит в пальцах черное перо из своего плаща. Когда он смотрит на перо, она уже в который раз замечает, как сильно они с Келом похожи, – когда она видит это сходство, у нее всегда сжимается сердце и она испытывает острую боль, как будто кто-то резанул ее ножом. Кел, такой прекрасный, но совсем другой. У него доброе сердце, а Конор холоден и безразличен к окружающим. Кел лжет, потому что вынужден это делать, а не потому, что это доставляет ему удовольствие.

Конор выпускает из пальцев перо, и оно несколько секунд парит в воздухе перед тем, как упасть. Он говорит:

– Мне не нужно спрашивать, зачем ты здесь. Я бы посочувствовал тебе из-за помолвки с Гремонтом, но ни я, ни ты никогда не ждали, что у нас будет возможность заключить брак по любви.

«Я видела, как ты танцевал с Лин, – хочется ей сказать. – Я видела, как ты смотрел на нее и как она смотрела на тебя. Должно быть, у тебя сердце разрывается от боли, потому что ты не можешь получить женщину, которую желаешь».

Вместо этого она говорит:

– Ходят слухи, что принцесса из Кутани – самая красивая женщина в мире; никто даже в шутку не скажет нечто в таком духе насчет Артала.

К ее удивлению, Конор смеется. В этот момент она видит перед собой не Кела и даже не взрослого Конора; она видит мальчишку, которого знала с детства, который никогда не стремился быть ни предводителем шайки разбойников, ни капитаном пиратского корабля и всегда без возражений отдавал эти роли другим.

– Действительно, – отвечает Конор, – он не может похвастаться ни привлекательной внешностью, ни высокими душевными качествами. Но, может быть, в нем есть что-то хорошее, просто я этого не вижу?

Антонетта садится на траву: не слишком далеко от Конора, но и не рядом с ним.

– Мне кажется, ты знаешь, что ничего хорошего в нем нет. Я уверена, что он уже рассказал тебе о требовании насчет первой брачной ночи.

Конор кивает.

– Честно говоря, я надеялась, что после этого его прекратят принимать в приличном обществе, – говорит она.

– Боюсь, ты сильно переоцениваешь мораль жителей Горы. Некоторые действительно ужаснулись, но большинство считает, что это не их дело и не их проблема. А самые порочные даже пришли в восторг. Например, Эстев сказал, что нужно наблюдать за лошадьми в процессе случки, чтобы обеспечить чистоту крови.

Антонетте кажется, что сейчас ее вытошнит, но через минуту дурнота проходит. В конце концов, она знает людей, которые говорили и совершали вещи похуже.

Конор поворачивается к ней.

– Ана, хочешь, я вмешаюсь? Я понимаю, что Гремонт поставил это условием для заключения брака, но ведь это не твой последний шанс выйти замуж. Семьи Хартий, конечно, не одобрят, если я захочу ему помешать, но они так или иначе не одобряют половину моих действий...

Она видит, что он говорит серьезно. Он совершенно серьезен, и поэтому она не может искренне ответить ему – не сейчас.

– Почему ты так добр ко мне? – вместо этого спрашивает она.

Он моргает.

– Мы с тобой друзья. Мы всегда были друзьями.

– Но это не совсем правда, ты не согласен?

Он медленно откидывается назад и прислоняется к стене. Каблуки его сапог вырвали часть лебединых перьев из плаща – Антонетта сомневается в том, что Конор сможет снова надеть его, – и они плавают в воздухе вокруг его ног, легкие, как дым, который уносит ветер.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мне было пятнадцать лет, – отвечает Антонетта. – Это ты сказал моей матери, что мне пора прекратить тратить время на детские игры с тобой, Келом и Джоссом. Сказал, что если она надеется обеспечить мне будущее на Горе, то должна сделать то, что необходимо сделать. Ей следовало запретить мне появляться в Маривенте до тех пор, пока я не научусь вести себя как светская дама. Когда я спросила у матери, не будешь ли ты скучать по мне, она рассмеялась и сказала, что не заметила никаких признаков этого.

Она срывает пучок травы, и в ноздри ей ударяет резкий запах свежей зелени.

Проходит несколько секунд, и Конор произносит странным голосом:

– И это не давало тебе покоя столько лет?

– Ты говоришь так, словно это какие-то детские глупости. Это изменило всю мою жизнь. У меня были друзья, счастливое, беззаботное существование; и внезапно я лишилась всего этого. Моей матери уже давно не нравились ни мои занятия, ни моя внешность, ни мое поведение; и внезапно она получила официальное разрешение переделать меня.

– Антонетта.

Конор убирает волосы, упавшие на глаза; это его привычный жест, Кел делает точно так же. А может быть, Кел просто научился ему от Конора; с этими двумя трудно сказать, кто за кем повторяет.

– Если бы я знал... – Он качает головой. – В этой ситуации я поступил неразумно, я наделал ошибок. Мне было пятнадцать, я был так глуп. Но ты должна знать одно: я пришел к твоей матери потому, что хотел защитить тебя.

– От чего защитить?

Конор вздыхает.

– От Шарлона. Он постоянно говорил о тебе. И я начал понимать, что, в отличие от меня, Кела и Джосса, которые считали тебя равной нам, нашей подругой, Шарлон смотрел на тебя как на свою собственность. Я не знал, как оградить тебя от его приставаний таким образом, чтобы не разгневать – ведь он выместил бы гнев на тебе. А я не мог следить за ним круглые сутки. Вот о чем я думал.

– Я в состоянии позаботиться о себе.

– Теперь я знаю. Но тогда я об этом не знал. Прости меня, Антонетта. Мне следовало отослать прочь не тебя, а Шарлона. Я не знал, как избавиться от него... но это не может служить мне оправданием.

«Прости меня, Антонетта». Она молча смотрит на него. Она никогда даже представить не могла, что услышит от него эти слова, ей казалось, что он не способен произнести их. От этого все вокруг меняется. Она была так зла на него почти десять лет, она столько дурного сделала из-за этой злости и обиды. Пока она не сожалеет о содеянном, но боится, что скоро пожалеет.

– Тогда ты принял решение за меня, – говорит она. – Но сейчас тебе не нужно за меня решать. Я разберусь с Гремонтом.

Он едва заметно кивает. Рассвело, и она видит, какого цвета его глаза: серые, как грозовые облака. Как у Кела.

– И каков твой план? Я знаю, у тебя всегда припасен план, Антонетта.

Она смотрит на обрывки травы, зажатые в руке.

– Есть одна вещь, о которой тебе, возможно, неизвестно, – медленно произносит она. – В брачный контракт внесено условие о том, что через год после свадьбы мать передаст управление делами мне. Моя награда за то, что я исполняла все ее желания.

– Неужели шелковая хартия стоит всего этого?

«Вопрос, который может задать только принц».

– Независимость стоит дорого.

– Но ты останешься женой Гремонта...

– Ты же с ним знаком. – Антонетта ковыряет носком шелковой туфельки сырую землю у входа в грот. – Он из тех людей, у которых имеется множество врагов. На Горе и в городе. Кто знает, что может случиться? А если с ним действительно произойдет какое-нибудь несчастье, что ж... По Закону обе хартии перейдут ко мне, верно?

Конор сдвигает черные брови.

– Не совсем. Один человек не может контролировать две хартии. Тебе придется передать одну из них кому-то другому.

Антонетта улыбнулась.

– Да. Так я и думала.

– А я должен буду одобрить кандидатуру, – добавляет Конор. Он смотрит на нее со странным блеском в глазах; кажется, он сдерживает смех. – Разумеется.

Все еще улыбаясь, Антонетта отвечает:

– Я уверена, с этим у вас не возникнет никаких проблем, монсеньер.

Глава 7

Несмотря на то что Лин вернулась домой поздно, на следующее утро она поднялась на рассвете, надела простое серое платье и приколола к плечу свою серебряную брошь.

Эксиларх был здесь, в Солте. Вчера на балу ей удалось на время выбросить этот факт из головы, но, проснувшись, она сразу о нем вспомнила, и ей показалось, что на груди у нее лежит каменная плита. Эта мысль давила, угнетала. «Эксиларх здесь. У меня осталось совсем мало времени на то, чтобы помочь Мариам».

Поскольку большая часть ее книг по медицине и магии находилась в Черном особняке, она вышла за ворота и направилась в город. Обычно она наслаждалась утренними часами в Кастеллане. Жара еще не наступила, дул прохладный освежающий ветерок. Разноцветные птицы щебетали, сидя на железных перилах балконов; яркая краска, которой были выкрашены дома, поблекла от влажного морского воздуха, насыщенного солью. Барахолка исчезла вместе с ночными тенями, и в витринах лавок на Рута Магна были выставлены дорогие товары: тяжелый атлас, полупрозрачный фарфор, великолепная парча, скульптуры чужих Богов из нефрита и слоновой кости. Хотя для ашкаров все Боги были чужими.

Но сегодняшнее утро в Черном особняке было не таким, как другие. Первым делом Лин зашла в лабораторию, чтобы взять книги, но там никого не было; услышав какие-то крики, она поспешила в гостиную, Большой Зал, где обнаружила Короля Старьевщиков. Хозяин дома с невозмутимым видом сидел в кресле и держал на коленях трость из терна. Меррен потряс Лин до глубины души: он издавал рассерженные вопли и с видом безумца хватался за растрепанные светлые волосы.

Кел тоже был здесь, хотя Лин не ожидала его увидеть. Он стоял, прислонившись к стене, а Джиан, расположившаяся рядом, со скучающим лицом разглядывала потолок. Джеррод переминался с ноги на ногу посередине комнаты. Вид у него был неуверенный, как будто он отчаянно хотел подойти к Меррену, но не смел.

– Он должен был умереть! – вопил Меррен. – Я не могу понять, почему он еще жив! Там было достаточно аконита для того, чтобы убить лошадь!

Ничего не понимающая Лин оглядела присутствующих; никто не удивлялся, все, казалось, знали, о чем идет речь.

– Кто должен был умереть?

– Гремонт, – объяснил Джеррод, пока Меррен пинал кресло. – Мы попытались его отравить вчера на празднике.

Лин вспомнила прогулку с Келом накануне бала и возмущенно воскликнула, глядя на Ловца Мечей:

– Ты ничего не сказал мне об этом!

– Я и сам узнал только на месте, – удрученно произнес он.

– Ты сказал, что я должен его убить, – возразил Меррен. – Вчера вечером.

– А как раз перед этим ты сказал, что уже отравил его вино, – напомнил Кел. – Кроме того, это было сказано сгоряча.

– Убийство главы хартии – это серьезно, – заметил Андрейен. – И мы это уже обсуждали.

– Убийство любого человека – это серьезно, – вмешалась Лин. – Я не понимаю... Я знаю, что он отвратителен, но что он сделал Меррену?

На несколько секунд наступила ужасная тишина. Гневное выражение исчезло с лица Меррена. Он тяжело опустился в кресло. Внезапно он показался Лин совсем юным; она представила себе мальчика с копной светлых волос, с ручками, перепачканными алхимическими веществами, возбужденным голосом рассказывающего о новом эксперименте.

Джиан вздохнула.

– Хватит дурацких секретов, – бросила она.

Потом, глядя в глаза Лин, она рассказала о прошлом Меррена: о том, что Гремонт изнасиловал Алис, сестру студента, и устроил так, что их отца бросили в тюрьму. Это была мрачная история, и на сердце Лин легла тяжесть. «О, Антонетта», – подумала она.

– Меррен, – произнесла она, когда Джиан смолкла. – Я тебе очень сочувствую.

Меррен лишь кивнул. Он выглядел обессиленным. Джеррод подошел к нему и положил руку ему на плечо.

– Мне кажется, я знаю, почему яд не подействовал, – сказала Лин.

Меррен уставился на нее круглыми глазами, а Кел негромко присвистнул. Только Андрейен, казалось, ничуть не удивился.

– Он носит защитный амулет, – продолжала Лин. – Эта вещь похожа на подвеску Кела, в ней содержится мощная древняя магия. Вчера вечером я заметила талисман у него на груди.

– Эта безобразная побрякушка? – Джиан скорчила гримасу. – Ну, если яд не действует, я без труда пристрелю его из лука...

– Нет, – произнес Меррен необычным для него холодным тоном. – Мне нужно, чтобы он умер от моей руки. Никто, кроме меня, не должен его убивать.

– Кстати, я не уверена в том, что стрела его убьет, – сказала Лин. – Этот амулет защищает не от яда. Он защищает от опасности. От всего, что может угрожать жизни владельца. И изготовлен он в те времена, когда амулеты были гораздо более могущественными, чем сейчас. Стрела, скорее всего, сломается прежде, чем долетит до него.

Кел произнес незнакомым голосом:

– Если бы у Конора имелся такой талисман, ему, возможно, даже не понадобился бы Ловец Мечей.

– Мне очень интересно, где Гремонт раздобыл его, – сказал Джеррод. – Очень интересно. – Он взглянул на Меррена. – Значит, нам остается только одно. Мы должны украсть амулет...

– Прекрати. – Стальной голос Андрейена заставил бандита замолчать. В комнате наступила тишина. – И вы все прекратите. Забудьте об этих глупостях раз и навсегда.

Он поднялся на ноги. Лин иногда забывала о том, какой он высокий, высокий и худощавый – словно длинная тень на рассвете.

– Такие амулеты, несущие сложную магию, могут быть очень могущественными. В древности существовали страшные магические предметы: они могли не только вернуть врагу зло, которое тот намеревался причинить владельцу, но и усилить его в семь раз. – Он повернулся к Меррену. – Ты ведь мне веришь?

Меррен кивнул. Лин подумала, что Андрейен очень много знает об амулетах, хотя это не слишком ее удивило; его всегда занимала магия. Собственно, на этой почве они и познакомились.

Голос Андрейена смягчился.

– Я займусь этим амулетом. Точнее, его происхождением. Торговать подобными колдовскими предметами незаконно. Если Гремонт купил его, я наверняка смогу найти продавца. А вы пока забудьте об этом и сосредоточьтесь на вопросе Сияющей галереи. – Он провел пальцами по набалдашнику трости; это был характерный для него жест. – Кстати, я не удивлюсь, если во время расследования массового убийства всплывет имя Гремонта.

Кел, который стоял, скрестив руки на груди, выпрямился и расправил плечи.

– Вы считаете, что Артал Гремонт каким-то образом замешан в этом преступлении? Я бы с радостью посмотрел, как он болтается на виселице в Талли, но он буквально несколько дней назад вернулся из ссылки.

Губы Короля Старьевщиков медленно раздвинулись в страшной улыбке.

– Вот именно, вернулся – потому что в ту ночь убили его отца. Получил наследство, и ссылка закончилась. Когда ищешь преступника, всегда нужно сначала понять, кто получит выгоду от преступления.

Некоторое время все молчали. Меррен недовольно надулся, но Лин знала, что он не станет спорить с Андрейеном, которого тот обожал. И для которого Король Старьевщиков в некотором роде заменил отца – хотя разница в возрасте между Андрейеном и его сообщниками была не настолько велика.

– Ну что ж, – сказал Джеррод, – мы знаем, куда двигаться. Легат сообщил Келу, что Магали Берт придет на бои крокодилов, которые устраивают на Арене в День Элля. Там мы ее и найдем.

– И что вы сделаете? Будете ее допрашивать с пристрастием? – спросила Лин.

– Поговорим с ней. Со мной она согласится общаться. Я с Горы, она знает меня много лет, – ответил Кел. – Если в плане насчет Дня Элля что-то изменится, дайте мне знать по обычным каналам. – Он криво усмехнулся. – Увы, но мне пора. Через два дня мне предстоит встречать принцессу, и подготовка к церемонии еще не закончена.

Двумя днями позже Кел, одетый в костюм Конора, в короне принца и с талисманом на шее, ехал по проспекту Рута Магна в открытой королевской карете. Дорогу, которая начиналась на Узком Перевале и заканчивалась в гавани, обступили граждане Кастеллана, вышедшие приветствовать свою новую принцессу.

Казалось, они успели забыть о том, что всего три месяца назад у них была совершенно другая принцесса – девочка, которая не прожила в городе и недели, прежде чем ее убили. Людская память коротка, а народ всегда рад поводу что-нибудь отпраздновать, думал Кел, напоминая себе о том, что следует время от времени наклонять голову и приветствовать подданных. Они восторженно вопили, когда карета проезжала мимо, и размахивали желтыми хризантемами, которые утром раздавали солдаты Дворцовой гвардии.

Но люди не бросали цветы на дорогу – они ждали появления принцессы. Ведь именно ее они так жаждали увидеть. Прекрасна ли она? Величественно ли держится? Можно ли будет гордиться ею? Сегодня наследный принц оказался в тени, и при этой мысли Кел мог испытывать лишь облегчение.

Королева Лилибет осталась во Дворце; она была занята последними приготовлениями к прибытию Анжелики Ируваи. Джоливет тоже не стал сопровождать Ловца Мечей, и это показалось Келу странным. Обычно легат присутствовал на подобных важных церемониях. Кел размышлял о том, не связано ли это с расследованием убийств в Сияющей галерее.

Он ощущал слабую головную боль и знал, что скоро голова разболится еще сильнее. Нет, ему нельзя думать о расследовании. Сейчас он – Конор, он должен делать то, что делал бы Конор в такой ситуации. Ему следовало быть начеку, и это касалось не только возможных опасностей; необходимо было следить за правдоподобием представления. Он дал клятву; это его долг перед Конором.

Когда они в последний раз повернули за угол и впереди показалась Королевская пристань, Кел увидел, что ее тоже подготовили к встрече принцессы. Деревянное сооружение заново выкрасили золотой краской, перила украсили множеством плетистых роз, после чего цветы тоже были покрыты краской – золотой, цвета Дома Аврелианов. Кел подумал, что пристань похожа на гигантскую золотую тарелку на синей скатерти.

Когда карета остановилась и Кел вышел, в порту было спокойно. Сегодня утром Лилибет и Джоливет поспорили: королева хотела, чтобы принц встречал принцессу один, без солдат и советников, которые могли испортить волнующий момент, а легат напомнил ей, что они отправляли туда Ловца Мечей именно из-за возможной угрозы, и выставить охрану будет всего лишь разумной предосторожностью. В конце концов они пришли к компромиссу. Конные солдаты Эскадрона стрел образовали алый полукруг за спиной бригадира Бенасета, который сидел на белом жеребце легата, но не приближались к пристани.

Кел оглядел полукруглую гавань и улицу, которая шла параллельно берегу и которую называли Ключ. Торговые пристани были закрыты, и на деревянных платформах толпились люди с цветами, смотрящие в сторону моря. Двери прибрежных таверн были распахнуты, оттуда доносилась веселая музыка. Лишь силуэты военных кораблей, стоящих на якоре неподалеку от Тиндариса, напоминали о том, что Кастеллан готов к нападению.

В толпе раздался крик. На горизонте появилась черная точка; дул попутный ветер, и точка быстро увеличивалась в размере. Был погожий день, голубое небо и синее море сливались на горизонте. Огромный корабль из Кутани был хорошо виден во всем своем великолепии; он скользил по морю, как вдовствующая королева по бальному залу. При виде алых и оранжевых парусов Келу пришли на ум пряности – шафран и куркума.

Корабль приближался, и Кел вытянул шею, чтобы лучше разглядеть его. Приютский мальчишка, который когда-то со своим лучшим другом Касом мечтал стать пиратом, ликовал при виде отполированных до блеска медных частей, сверкающих деревянных бортов и перил, огромных парусов, ярко раскрашенной носовой фигуры, изображавшей мангровое дерево. На палубах толпились мужчины и женщины.

Чужеземный корабль бросил якорь на некотором расстоянии от берега. Гвардейцы за спиной у Кела неуверенно перешептывались. Кел стоял, не зная, что делать, и чувствовал себя дураком.

Через несколько минут на воду спустили небольшую лодку-дау. Гребцы заработали веслами, и лодка понеслась к пристани. На берег сошел мужчина среднего роста, с гладко выбритой головой и приятными чертами лица. Его туника и штаны были сшиты из белой льняной ткани; поверх туники была надета длинная одежда из бордового материала с золотой нитью. Насыщенный цвет мантии подчеркивал смуглый оттенок кожи.

Золотая оправа очков блеснула на солнце, когда мужчина по обычаю Кутани поклонился Келу; Кел ответил поклоном.

– Меня зовут Кураме Ируваи, – представился мужчина. – Эта пристань слишком мала.

– Вы брат Анжелики? – догадался Кел. Ему следовало понять это сразу, когда он увидел багровую одежду и золотые браслеты, украшенные кровавым камнем – гелиотропом. Кроме того, лицо Кураме показалось ему знакомым; разумеется, он был похож на сестру. – Значит, вы воин Кровавой гвардии.

Кураме утвердительно кивнул.

– Верно. Но, как я уже сказал, эта пристань слишком мала. Моя сестра не сможет сойти на берег здесь.

– Не сможет? – Кел был искренне удивлен. – Я видел ее портрет, и мне показалось, что она обычного роста. Не великанша.

Кураме улыбнулся уголком рта.

– Вы увидите, что я имею в виду, если проблему с пристанью можно решить. Если нет, – задумчиво добавил он, – то, возможно, нам стоит вернуться в Кутани?

Кел обернулся к командиру отряда и произнес своим самым надменным голосом, имитируя Конора:

– Необходимо перенести пристань. Сейчас же.

Люди недовольно заворчали, но пристань была подвижной. Кел вернулся на берег, а солдаты Эскадрона стрел принялись за дело, яростно бранясь из-за того, что морская вода испортила их алые с золотом мундиры. Довольно долго они возились в воде и на берегу, тянули за канаты, но в конце концов все сооружение было сдвинуто в сторону, и путь был расчищен.

Тем временем Кураме вернулся в свою лодку, достал книгу и углубился в чтение. Бенасет, сидящий на коне, злобно глядел на него с берега. Кураме игнорировал происходящее с поистине царственным безразличием. Кел, который взмок от пота в своем плотном, тяжелом костюме, размышлял о том, что Кураме, пожалуй, может стать для него образцом для подражания.

Когда переносную пристань убрали, гигантский корабль приблизился к берегу. С корабля спустили широкие сходни, и солдаты в изумлении уставились на сверкающие деревянные ступени. По обе стороны сходней выстроились придворные из Кутани; каждый держал в руке ветвь огненного дерева ^[4], усыпанную алыми цветами. Женщины были одеты в простые прямые платья из хлопчатобумажной ткани с яркими узорами и широкими декоративными полосами на подолах и воротниках, вышитыми золотом и серебром; мужчины были в белых льняных костюмах, манжеты их рубах и края штанов были украшены цветной тесьмой.

Лодочка Кураме тоже подошла к берегу, он спрыгнул в воду и направился к Келу. Двое воинов Кровавой гвардии, красивые молодые люди, похожие на Кураме, спустились по сходням, высоко держа головы; у каждого на поясе висел меч в сверкающих ножнах. Как и их брат, они носили золотые браслеты, знак высокого статуса. Достигнув подножия, они поклонились Келу и отступили в сторону, один – влево, другой – вправо. Почему-то они напомнили Келу священнослужителей храма Лотана, которые расступаются, чтобы позволить простому народу увидеть священное пламя.

На палубе началось какое-то движение, и Кел поднял голову. Там двигалось что-то – что-то огромное, такое огромное, что оно на мгновение заслонило солнце. По деревянным сходням спускался слон – массивное животное серого цвета, с большими темными глазами, обрамленными ресницами, как у девушки. Его бока были покрыты чепраком из желто-оранжевой парчи; бивни были выкрашены серебряной краской, а голову и ноги украшали гирлянды серебристых колокольчиков, которые негромко позвякивали.

Кел разинул рот. Кураме довольно рассмеялся.

– Я же вам говорил, – сказал он.

Когда животное приблизилось, Кел увидел, что у него на спине укреплено сиденье, сплетенное наподобие корзины, из веток мангровых деревьев. В этой «корзине» сидела принцесса Анжелика, совершенно неподвижная, с прямой спиной.

Она тоже была одета в платье простого покроя, но из золотой парчи, а ее хрупкие плечи были прикрыты полупрозрачным плащом из алой с золотом маракандской ткани сеф, и казалось, что за спиной у нее трепещут крылья, как у стрекозы. Темные волнистые волосы были собраны и прикрыты сверкающей сеткой. Она повернула голову к Келу, и он на миг встретил взгляд ее темных глаз.

Он резко втянул воздух сквозь зубы; он не смог совладать с собой. Она была так прекрасна, что видеть ее было больно, как будто его ударили. Разумеется, Кел видел ее портреты, слышал рассказы о ее красоте. О ней говорили во всем мире – и, видимо, не напрасно.

Но Кел всегда считал, что красота – нечто такое, чем можно восхищаться, наслаждаться. Он не знал, что существует красота, которая причиняет боль. Ему вдруг захотелось плакать, словно он слушал приятную, но невыносимо печальную музыку.

«У нее грустный вид, – подумал он. – Нет, встревоженный».

Она оглядывала гавань, словно ждала чего-то. Он видел, что она напряжена.

«Она тоже боится нападения этого отвергнутого ухажера».

Но на горизонте не было ни одного корабля; в море между Тиндарисом и берегом Кастеллана не было ничего крупнее рыбацкой лодки.

Она поднялась на ноги и поклонилась – не Келу, а людям Кастеллана, которые вышли приветствовать ее. Раздались оглушительные вопли. Горожане в восторге бросали в воздух хризантемы, и над толпой поднялось пушистое желтое облако.

Потом девушка резким тоном произнесла одно слово – это явно была какая-то команда, – и слон медленно опустился на колени перед Келом, ловко вытянув одну переднюю ногу.

– Она желает, чтобы вы присоединились к ней, – объяснил Кураме, коснувшись плеча Кела. – Забирайтесь.

«Сейчас принцесса встретится с нищим», – подумал Кел и полез вверх по ноге слона.

Лин несколько часов провела за чтением в Черном особняке, пока не наступило время навещать больных. Сегодня у нее было немного пациентов, но она знала, что улицы в городе будут забиты народом, и боялась не успеть вовремя.

Она удивилась, обнаружив, что Андрейен ждет ее на крыльце Черного особняка. Он стоял, опираясь на трость, и пристально смотрел на Алую площадь, а может быть, на городские крыши. Сегодня у него было какое-то особое, совершенно непроницаемое выражение лица – хотя никогда нельзя было сказать, о чем думает Король Старьевщиков.

– Ты встревожена, – произнес он. – Это из-за того, что в город прибыл Бен-Иуда?

Лин взглянула на него с любопытством. Немногим мальбушим было известно о том, что у ашкаров есть лидер, а те, кто знали об этом, называли его эксилархом, подобно Конору. С другой стороны, Андрейен знал и о запрещенных книгах в шуламате. Благодаря его стремлению к знаниям и интересу к магии он стал ближе к ее народу, чем остальные чужаки.

– Да, – сказала она. Она испытала некоторое облегчение, признавшись в этом вслух. – Его цель – испытать меня. Узнать, являюсь ли я на самом деле Богиней. И когда он убедится в том, что это не так...

– Могу дать тебе совет, – произнес Андрейен, по-прежнему глядя вдаль. – Насколько я понимаю, сейчас ты пытаешься узнать все, что можно, прежде чем – как ты считаешь – ты неизбежно провалишь любое испытание, какому он подвергнет тебя. – Он повернул голову. – Тебе подвластна магия, Лин. Сосредоточься не на том, чтобы обмануть Арона во время испытания, не на времени, которое летит слишком быстро. Сосредоточься на том, чтобы пройти испытание. Я верю, что ты сможешь это сделать.

Лин была слишком изумлена, чтобы отвечать; а он, казалось, и не ждал ответа. Он молча вернулся в дом и закрыл за собой дверь.

Она оказалась права насчет трудностей с передвижением по городу. Было около полудня, и все, кто мог ходить, вышли на улицы; жители Кастеллана услышали о красоте чужеземной принцессы, им не терпелось отпраздновать ее приезд. (Всем, кроме молодых девушек, которые горевали о том, что наследный принц скоро женится и станет недоступным для них; они бродили по городу с безутешным видом, и к их груди были приколоты алые ленточки, которые символизировали разбитые сердца. Лин считала все это в высшей степени нелепым.)

Цветком Кутани был белый жасмин. Чуть ли не на каждом балконе был выставлен горшок с белыми цветами; каждая дверь была украшена венком из жасмина. В воздухе висел густой, маслянистый, сладкий аромат. Вместе с жасмином были выставлены желтые розы, символ Дома Аврелианов, а с подоконников свешивались яркие шелковые флаги Кастеллана.

В центре, на улицах, которые вели к главному проспекту города, народу было еще больше. Граждане Кастеллана надели яркие праздничные наряды. Преобладали, естественно, алый и золотой цвета, но попадались и малиновые, и зеленые, как лайм, костюмы таких насыщенных цветов, что их хотелось съесть. Женщины украшали себя венками; мужчины прикрепляли букетики к петлицам или нагрудным карманам.

Лин сообразила, что она одета совсем не по-праздничному и выделяется из толпы. С другой стороны, люди сразу понимали, что она из Солта; прохожие равнодушно скользили взглядами по ее лицу и платью и отворачивались, тут же забывая о ее присутствии, как обычно. Никто и не предполагал, что ашкары будут праздновать события вроде королевской свадьбы. В конце концов, они не граждане Кастеллана.

Вскоре Лин очутилась среди группы подвыпивших студентов, которые громко переговаривались, не стесняясь окружающих; толпа увлекла ее дальше по улице, и она смогла выбраться из давки лишь через несколько кварталов, где-то поблизости от улицы Поющих Женщин. Раздраженно хмурясь, она стряхнула пыль с юбки и срезала путь через Храмовый квартал к Кварталу фонтанов, где жила ее первая пациентка, Зофия Ковати.

Она нашла Зофию в отличном настроении. В молодости Зофия плавала на пиратском корабле и с тех пор носила черную повязку на глазу. Сегодня она была одета в старомодное платье из тафты с кринолином и морской китель, застегнутый на все пуговицы.

– Вечером на улицах будет музыка, – мечтательно произнесла Зофия, когда Лин опустилась на пол, чтобы осмотреть опухшие щиколотки больной. – Аврелианы умно придумали – женить наследного принца на девушке из Кутани.

– Да, – ответила Лин.

Умно и безжалостно. Конор не любил принцессу, хотя, с другой стороны, если она так прекрасна, как говорят, он может в конце концов влюбиться в нее. Ее сердце снова сжалось от тоски, но она постаралась не обращать на это внимания и взяла слуховую трубку.

– Когда-то, очень давно, я бывала в Кутани, – все тем же мечтательным голосом продолжала Зофия. – В Городе Пряностей. Дома там похожи на замки. Песок такой тонкий и мягкий, что на нем можно спать, словно на перине. Даже простолюдины там носят шелка и бархат, золотые кольца и серьги. Сады в Кутани прекрасны, как в раю.

Лин слушала голос Зофии через трубку, вместе с биением ее слабеющего сердца. Лин знала, что, когда сердце начинает умирать, вокруг сердечной мышцы собирается жидкость, что еще больше мешает ему функционировать, и в организме накапливаются вода и соль. Кастелланский врач сделал бы Зофии кровопускание, чтобы уменьшить отеки в ногах и руках, словно эти отеки были причиной, а не симптомом ее болезни. Он сказал бы Зофии, что ее можно вылечить.

Лин знала, что это не так.

Она убрала слуховую трубку и нашла в сумке обычное в таких случаях лекарство. Digitalis lanata ^[5].

– Принимайте по одной таблетке каждое утро, запивая водой, – велела она. – И еще я оставлю вам несколько талисманов, вот здесь, на ночном столике. Носите их на теле.

Зофия с лукавым видом посмотрела на нее.

– А можно мне поплясать? Сегодня на улицах будут танцы в честь королевской свадьбы.

– Ну конечно, вам можно поплясать. Более того, я это рекомендую. – Лин надела сумку на плечо. – Итак, я прописываю вам лунный свет и музыку, а еще симпатичного молодого поклонника, который будет кружить вас в танце.

Зофия рассмеялась, а Лин распрощалась и пошла к выходу. Ей показалось, что на улице стало еще жарче, если такое было возможно. Держась в тени зданий, она направилась к Храмовому кварталу. Дети собирались у общественных резервуаров, плескались в воде, поливали друг друга. Когда жара станет невыносимой, люди будут плавать в реке Страха, на каждом углу волшебным образом возникнут лотки с ледяным шербетом...

Лин краем глаза заметила справа какое-то движение; когда она повернула голову, рядом остановилась карета. И не просто какая-то карета. Это был экипаж из Маривента, покрытый алым лаком, с золотыми львами на боках. Кучер, восседавший на высоком сиденье, был одет в ливрею Дворца; он с недовольным выражением смотрел прямо перед собой, как будто Лин здесь не было.

Дверь кареты открылась, и оттуда высунулся мужчина с седеющими волосами, орлиным профилем и надменно поджатыми губами.

Лин замерла. Мужчина смотрел на нее.

– Легат Джоливет, – пробормотала она, озираясь. Несколько пешеходов спешили по направлению к Рута Магна, но они старательно делали вид, что не замечают карету. Все знают, что в дела Дворца лучше не соваться.

Легат наклонил голову, приветствуя Лин.

– Донна Кастер.

– Разве вы не должны сейчас сопровождать принца? В такой важный день, как сегодня?

И в такой опасный. Майеш всегда говорил, что для членов королевской семьи появление на публике рискованно, но они вынуждены идти на этот риск. В городе они подвергались опасности, но, прячась от народа, рисковали навлечь на себя гнев или презрение.

Офицер приподнял тонкую бровь.

– Могу заверить вас в том, что Кел Анджуман прекрасно справится без меня.

Ах, вот в чем дело. Когда Кел сказал, что должен встречать принцессу, Лин решила, что он поедет на пристань вместе с Конором, а не вместо Конора. Оказалось, Ловец Мечей сегодня играл не роль защитника, а роль принца.

– Идемте. – Джоливет сделал нетерпеливый жест, давая понять, что ей следует сесть в карету. – Ваше присутствие во Дворце требуется королевской семье.

– Требуется принцу, вы хотели сказать, – произнесла Лин.

Джоливет смотрел на нее молча, с каменным лицом. Она знала, что должна испугаться, но вместо этого испытывала возмущение. Она – врач, она занята работой. У нее есть и другие пациенты, люди, которые зависят от нее. В отличие от некоего принца, который, судя по всему, даже представления не имеет о том, что у нее есть обязанности и что есть вещи поважнее его капризов.

– Майеш Бенсимон – мой дед, – продолжала она. – Ему не понравится то, как вы со мной обращаетесь.

– Майеш скажет вам, что вы ведете себя глупо, отказываясь выполнять приказ Дворца, если вы это намерены сделать, – ответил Джоливет и пренебрежительно махнул рукой. Аметист в его перстне сверкнул на солнце. – Поверьте мне. Я хорошо его знаю.

Он был прав. Лин заскрежетала зубами. Ей вдруг захотелось пнуть колесо кареты и завизжать, но она знала, что от этого не будет никакого толку.

Она подняла голову и вызывающе взглянула легату в глаза.

– Возможно, вы правы, – сказала она. – Но мне нужно вернуться в Солт до наступления темноты.

Он улыбнулся одними губами.

– Как пожелаете, донна, – ответил он и протянул жилистую руку, чтобы помочь ей сесть в карету.

Эльсабет

Здание бывшего храма Анибала на Якорной улице давно заброшено. В углах целлы, просторного внутреннего помещения, скопился мусор и пыль. В мозаике на полу не хватает цветных кубиков, а с люстр, словно гроздья морской пены, свисает паутина.

Но в северной части целлы, в которой расположен алтарь, недавно прибрали. На алтаре, в окружении зловещих статуй Бога смерти, стоит высокое кресло священника, а в кресле сидит женщина с длинными черными волосами и резкими, как у хищной птицы, чертами лица. Она одета в облегающее темно-красное платье, отчего кажется, что ее тело покрыто запекшейся кровью. Эта женщина – принцесса, но ее родина очень далеко отсюда.

Она без выражения смотрит на двух мужчин, стоящих перед ней. Один из них – Артал Гремонт. Его лицо блестит от пота, и на него неприятно смотреть. Второй не желает, чтобы его называли настоящим именем; принцессе приходится называть его Седьмым, поскольку его кресло в Палате Солнечных Часов стоит на цифре «семь».

– Значит, принц твердо намерен заключить этот союз с Кутани? – произносит Эльсабет Белмани. – Его нельзя переубедить?

– Я всегда считал его слабовольным, – отвечает Седьмой, который знает Конора лучше, чем Артал, – но на этот раз он проявил удивительную твердость. Ситуацию ухудшает то, что его поддерживают советники. Бенсимон, Джоливет – они все выступают за этот брак.

– Разумеется, они его поддерживают, – шепчет Эльсабет.

Эти люди – бесхребетные оппортунисты. Все знают, что существование Кастеллана основано на алчности; для этого города она все равно что кровь для человеческого организма. Каждый приближенный принца думает лишь о том, как бы накопить побольше золота; они забыли, что королевская власть – это не только богатство. Это благородство, несгибаемая воля, гордость, вера в железную руку Закона, решимость вести свой народ в сражение.

– Неприятно, – говорит она, – но мы это предвидели. В данный момент меня больше всего заботит Ловец Мечей. Он продолжает мешать нам и доставлять неприятности.

Артал морщит лоб.

– Это тот сопляк, которого называют кузеном принца? По-моему, ничтожество. Я без труда найду наемника, который уберет его...

– Он сражается лучше, чем можно предположить по его виду, – перебивает Седьмой, бросив на Артала презрительный взгляд. – А кроме того, он нужен нашей госпоже живым.

Эльсабет считает, что хорошо разбирается в людях. За некоторыми исключениями, мысли людей легко прочесть. Ей ясно, что Седьмой не в восторге от Артала и едва терпит его присутствие. Она прячет улыбку. Седьмой придерживается весьма высокого мнения о себе, как и все владельцы хартий, и ее забавляет его недовольство и раздражение.

– Да, Келлиан Сарен действительно нужен мне живым, – говорит она. – Но, помимо этого, мне нужно, чтобы он впал в немилость у королевской семьи.

– Его защищает не королевская семья, – возражает Седьмой, – а принц. Он любит Сарена как родного брата. Не желает слышать о нем плохого. Я пытался.

– Наверное, у вас не было доказательств? Разумеется, Ловец Мечей был верен принцу. И если он допустит какую-то небольшую оплошность, принц простит его?

Седьмой наклоняет голову, соглашаясь со словами Эльсабет.

– И все же, – вслух размышляет она, – принц не может закрыть глаза на измену. Друг может простить предательство, но правитель обязан пресечь действия, направленные против него, поскольку это равносильно нападению на его страну.

– Вы имеете в виду его отношения с Королем Старьевщиков? – спрашивает Седьмой. – Конору об этом неизвестно, насколько я знаю.

Эльсабет наблюдает за черным пауком, который бежит по выщербленному мозаичному полу.

– Этого недостаточно. В Кастеллане между Королем из Города и Королем с Горы с давних пор существовали связи, о которых неизвестно большинству людей.

Артал и Седьмой обмениваются озадаченными взглядами; они явно не понимают, о чем речь. Но им и не нужно этого знать; это просто богатые люди, они не стоят у власти, не связаны с королевской семьей. Есть тайны, в которые их не обязательно посвящать.

– Однако общение с Королем Старьевщиков... Что ж, мне кажется, Ловца Мечей начинает раздражать его рабское положение. Он существует лишь затем, чтобы умереть вместо другого человека, пролить кровь за того, кто даже не является его родственником. Рано или поздно такое положение вещей вызовет недовольство и возмущение у любого. Мы можем сыграть на этом. Мы будем следить, наблюдать за ним. Он обязательно совершит ошибку. – Она поворачивается к Арталу, стоящему с остекленевшим взглядом. Увы, сложные махинации – это не для него. – А пока, Артал, сосредоточься на своей задаче. У нас есть основания полагать, что твоя прекрасная невеста знает, как найти Проспера Бека. Ты должен убедить ее рассказать тебе об этом. Я полагаюсь на тебя.

Артал ухмыляется.

– Чудесно, – говорит он. – С удовольствием.

Глава 8

Джоливет молчал всю дорогу до Маривента. Карета ехала по каким-то переулкам, избегая главных улиц, на которых народ уже веселился вовсю; Лин слышала приглушенные крики и пение, сливавшиеся в неопределенный гул, похожий на шум невидимого водопада.

Поскольку легат игнорировал ее, Лин решила, что может не стесняться, и с любопытством его разглядывала. Да, вблизи он действительно походил на хищную птицу: крючковатый нос, слабый подбородок, немигающие глаза. Неудивительно, что жители города называли его Атакующим Орлом. Хотя она никогда не видела живого орла. Может быть, они жили раньше в горах? Например, во времена Империи? Тогда тоже существовали легаты, стоявшие на страже закона.

Казалось, Джоливет немного успокоился, когда они въехали на территорию Дворца. Над Северными Воротами развевались флаги Кутани, а за стенами Маривента сновали слуги в красных ливреях, которые перетаскивали с места на место горшки с яркими цветами: коралловыми, персиковыми, оранжевыми. Между балконами была натянута проволока с золотыми колокольчиками; стены зданий были украшены золотыми полотнищами. Неужели все это сделали сегодня утром? Или вчера ночью, пока она сидела с пациентом в Солте?

Карета остановилась во дворе замка, который назывался кастель Митат, Джоливет помог Лин выйти и буквально потащил ее за собой внутрь. В здании было пусто и тихо, и Лин слышала негромкий мелодичный перезвон колокольчиков, доносившийся с улицы.

Дойдя до дверей апартаментов принца, Джоливет постучал. За дверью раздался какой-то шорох, она немного приоткрылась, и в коридор выглянула женщина в белом чепце. Лин помнила ее – это была одна из служанок. Лин видела ее в ту ночь, когда приехала, чтобы ухаживать за Конором и лечить его спину, исполосованную плетью.

Казалось, это было сто лет назад.

Вцепившись в свою медицинскую сумку, Лин последовала за служанкой в чепце в комнаты принца, а Джоливет остался за дверями. Спальня не слишком изменилась. Здесь были те же самые две кровати, те же самые мраморные столы и диваны, обитые жатым шелком, – только сейчас у стены стоял тяжелый письменный стол, на котором громоздилась целая гора документов и бумаг, исписанных аккуратным почерком.

В центре комнаты происходила бурная деятельность. А в центре этой бурной деятельности стоял принц Конор – почти обнаженный.

Лин выронила сумку. К счастью, этого никто не заметил; сумка с глухим стуком упала на пол, а Лин потрясенно уставилась на принца. Разумеется, она знала, что у очень богатых людей есть слуги, которые помогают им одеваться, но она никогда прежде не задумывалась о том, как это выглядит в реальности – или что это означает. Что другие люди буквально одевают тебя, как ребенка.

Нет, конечно, принц не был полностью обнаженным. Он был в нижнем белье, коротких штанах из тонкого льна; при кройке ткань была разрезана вдоль уточных нитей, чтобы штаны облегали тело. Вокруг него, как беспокойные птицы, суетились слуги. Портной, вооруженный иголкой с ниткой и вспарывателем швов, изучал предметы одежды, которые служанка, встретившая Лин в дверях, доставала из гардероба и демонстрировала принцу. Третий слуга держал открытую бархатную шкатулку, полную сверкающих драгоценностей.

Принц был совершенно спокоен посреди всей этой возни; казалось, его ничуть не смущало отсутствие одежды. Напротив, он выглядел каким-то полусонным; его веки были прикрыты, спутанные черные волосы были еще влажными после тепидария.

Со стороны могло показаться, что он вообще не замечает присутствия Лин. Никто не замечал ее. И она вдруг поняла, словно взглянув на себя со стороны, что он нарочно делает это, нарочно велел впустить ее в спальню, когда сам был еще не одет, чтобы она смотрела на него. Она достаточно хорошо знала его, он был на это способен. Он хотел смутить ее. Несомненно, он считал ее скромницей, даже ханжой – и действительно, по сравнению со знатными дамами она и была скромной, в своем убогом платье, старых туфлях, с распущенными волосами без всяких гребней и лент.

Но она решила не показывать, что его выходка задела ее. Она не стала отворачиваться, смотрела на него в упор. Она уже видела Конора полуобнаженным, когда лечила его после наказания плетьми. Но тогда она была врачом и думала только о том, как исцелить кровоточащее тело.

Сегодня все было иначе. Он был здоровым, прекрасным... идеальным. Его смуглая кожа сияла, на ней не было никаких отметин, ничто не портило ее. Лин привыкла смотреть на тела людей бесстрастно. Возможно, в какой-то момент она заставила себя забыть о том, каким красивым может быть человек. Да, он был идеальным, у него не было никаких недостатков: широкие плечи, узкие бедра, натренированные мышцы, ходившие под кожей, когда он поворачивался.

Его кожа на вид казалась мягкой и нежной, как шелк, но тело было сильным, жилистым после многих лет ежедневных прогулок верхом и охоты. И тренировок по фехтованию. Кел говорил, что принц постоянно тренируется, и результат был налицо. Мышцы живота рельефно выступали под кожей, как у скульптуры. Помимо физической силы, принц обладал красотой, унаследованной от матери; у него были полные губы, высокие скулы, длинные пальцы. Как у персонажа романа. Пальцы, которые однажды касались ее... отодвинули вырез платья, нашли грудь, туго обтянутую темно-синим бархатом...

И, словно прочитав ее мысли, Конор впервые посмотрел в ее сторону. На миг их взгляды встретились, и когда он усмехнулся уголком рта, она почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Дельфина, – негромким, ленивым голосом произнес он, – не эту. Черную, с серебряными пуговицами.

Служанка в чепце – Дельфина – проворно нашла нужную вещь и, подойдя, приложила рубашку к груди принца. Он нахмурился, глядя в высокое зеркало, укрепленное на дверце шкафа с внутренней стороны, и покачал головой. Дельфина убрала отвергнутый предмет одежды, и Лин увидела, как вода капает с влажных волос на ключицы Конора.

«Тело – это всего лишь тело», – строго напомнила себе Лин, пока принцу помогали надевать серые замшевые штаны.

– Может быть, выберете что-нибудь золотого или коричневого цвета, – заговорила она, скрестив руки на груди. – Цвета Кутани. Принцесса оценит.

Слуги в тревоге обернулись к ней, словно она была ребенком, тыкавшим палкой в клетку, в которой притаился тигр. Конор снова бросил в ее сторону мимолетный взгляд, поправляя рубаху, которая, наконец, скрыла его торс. Лин стало намного легче, она вынуждена была признаться себе в этом.

– О, – равнодушно произнес он. – Вы здесь.

Он нарочно говорил таким тоном, чтобы заставить ее почувствовать себя камешком, застрявшим в его ботинке.

– Вы же сами пригласили меня сюда – по-видимому, для того, чтобы я смотрела, как вы одеваетесь, – съязвила Лин. – Вот я и решила, что вы хотите узнать мое мнение относительно выбора костюма.

– Поверьте мне, – бросил принц Конор, опуская руки, – я не нуждаюсь в ваших советах относительно моды.

Снова началась суета: Дельфина расправляла и разглаживала пышные манжеты принца. Рукава были обшиты кружевом с золотой нитью. Поверх рубашки надели жилет из плотной золотой парчи. Кружева на воротнике рубашки спадали на золотую ткань, словно каскад пены.

«Вы нуждаетесь в моей помощи, – чуть не сказала Лин. – Вы просили меня о помощи на балу».

Но она промолчала. Сама не зная как, она догадалась – точно так же, как догадалась о его стараниях вывести ее из равновесия, – что он не хотел сейчас говорить об этом.

Теперь костюмом принца занялся портной: он принялся подшивать рубашку и что-то в ней поправлять. Дельфина несла пару высоких сапог, которые, как показалось Лин, доходили служанке чуть ли не до пояса.

– Я попросил Джоливета забрать вас, когда вы обходили больных, чтобы у вас с собой была сумка с инструментами. Хотя я вижу, что вы уронили ее на пол. Какая небрежность.

Лин бросила на него уничтожающий взгляд, но он был поглощен изучением содержимого бархатной шкатулки с украшениями, которую поднес слуга. Поколебавшись между рубинами и сапфирами, он с апатичным видом протянул руку, чтобы ему на пальцы надели кольца.

– Вообще-то я решила, что у вас ко мне какое-то срочное и очень важное дело, – сказала Лин, – а не вопрос выбора между красными и синими камнями.

Конор взглянул на нее и состроил гримасу, притворяясь оскорбленным.

– Часто выбор одежды – это как раз очень важно. Вы знаете, что произойдет, если я появлюсь перед послом Шэньчжоу в оранжевом костюме? Международный инцидент.

– Нисколько не сомневаюсь, – буркнула Лин. – Кстати, раз уж речь зашла о политике – разве вам сейчас не следует находиться в другом месте?

В полной тишине что-то звякнуло. Слуга с шкатулкой уронил на каменный пол кольцо. Начались лихорадочные поиски, слуги ползали среди мебели, а принц все это время смотрел в глаза Лин.

– Дельфина, моя дорогая, – произнес он, когда горничная поднялась с пола, держа в руке найденное кольцо, – Алоис, Ивета – оставьте нас. Мне нужно поговорить с моим врачом наедине.

Дельфина положила кольцо на место в шкатулку, и слуги беззвучно скрылись. Когда дверь закрылась за ними, принц упал на ближайший диван, держа в руках сапоги. Надев сапог и начиная завязывать шнурки, он заговорил:

– Весь мир считает, что я сейчас нахожусь в порту и встречаю корабль из Кутани. Большинство придворных, солдат и слуг собрались там. Маривент пуст – насколько он вообще может быть пустым; люди вернутся нескоро. Поэтому я попросил вас прийти сюда именно сейчас.

Неужели он хотел сказать, что отправил Кела вместо себя, чтобы получить возможность встретиться с Лин во Дворце? Нет, не может быть. Она отвергла эту мысль как совершенно нелепую.

– Во время танца вы сказали, что нуждаетесь в моей помощи, – ответила она. – И что больны не вы. Мне кажется, вам пора сказать мне, в чем дело. Возможно, я не в силах вам помочь.

Зашнуровав второй сапог, Конор поднялся на ноги. Короны на нем не было, и черные кудри упали на лоб.

Она подумала о его плаще из перьев лебедя, о том, как черные пушистые перья ласкали кожу.

– Я верю в ваши силы.

– Эксиларх...

– Ах да, – сказал он. – Принц, которого вы предпочитаете мне. – Он говорил легкомысленным тоном, словно все это было какой-то шуткой. – Я подумал об этом. Итак, вы получите от меня официальный королевский приказ. Вы поможете мне, но вам запрещено рассказывать об этом эксиларху. Что освобождает вас от всякой ответственности. Такое решение устроит всех, вам не кажется?

У Лин зашумело в ушах. Сквозь гулкое биение собственного сердца она слышала голос Майеша: «Приказ – это официальное требование члена королевской семьи. Его нарушение карается смертью».

Но он не пойдет на это. Конор не станет этого делать. Она всматривалась в его лицо в поисках какого-то знака, признаков того, что он шутит, но ничего не увидела. Лицо было непроницаемым, мысли принца невозможно было прочесть, словно послание, написанное шифром.

– Вы говорите серьезно? – прошептала она.

Выражение его лица не изменилось, но Лин вдруг заметила его руки. Они были сжаты в кулаки, костяшки пальцев побелели.

Взгляд его серых глаз был холодным и даже враждебным.

– Мы не виделись с вами три месяца. За это время я стал намного более серьезным человеком.

«Он действительно отдал мне этот приказ», – все еще не веря своим ушам, подумала она. Но почему же она решила, что он этого не сделает? В конце концов, он всегда делал то, что хотел.

У нее пересохло в горле, и она с трудом пробормотала:

– Вы хотите сказать, что я должна ослушаться одного из своих принцев.

– По-видимому, так оно и есть. И вы сами понимаете, я предпочел бы, чтобы вы ослушались не меня. А теперь берите свою сумку, и я провожу вас к пациенту. У нас мало времени.

Через несколько секунд Кел уже сидел на подушках напротив Анжелики. Слон начал подниматься, Кел вцепился в «корзину», и вдвоем они взлетели над землей.

Снизу раздались крики и топот – это солдаты Эскадрона стрел преследовали слона, который направился в сторону города. Животное двигалось медленно, величаво; его сопровождали члены Кровавой гвардии. Толпа взревела; вода в гавани превратилась в ковер из цветов, хризантемы покачивались на волнах.

«Сейчас, – думал Кел, – я Конор. Сейчас я принц, который приветствует свою невесту. Возможно, Келу хотелось бы проявить доброту, но Конору следует быть любезным. Любезным и остроумным. Доброте нет места в политике, а это политический союз».

Анжелика Ируваи наблюдала за ним со своего сиденья. У нее были огромные темные глаза. Кел наклонил голову и произнес:

– Добро пожаловать в Кастеллан, ваше высочество. Рад узнать, что вы добрались благополучно.

– Да, благодарю вас, Ufalme.

Это слово на языке Кутани означало «принц».

Она говорила негромко, спокойно; вблизи она была еще прекраснее. Ее веки были покрыты золотыми тенями, на высокие скулы была нанесена золотая пудра. Руки с изящными запястьями, украшенные бронзовыми и золотыми браслетами, были сцеплены на коленях. Кел, хорошо знакомый с языком тела, понял, что она по-прежнему напряжена, несмотря на то что они покинули гавань. Он понизил голос.

– Ayakemi.

«Принцесса».

Золотые тени блеснули на солнце. Анжелика смотрела на него, изумленно моргая; она не ожидала, что он знает язык Кутани. Это был сложный язык, происходивший от лингва франка торговцев пряностями. Келу стоило немалого труда ознакомиться с его основами и выучить хотя бы несколько фраз.

– Кто-то научил вас тому, как следует говорить с принцессой, – произнесла она. – Я поражена.

Кел улыбнулся. Возможно, она хотела оскорбить его – или Конора; но ему было все равно. Он никогда не видел такой красивой женщины и сейчас просто наслаждался поездкой на спине слона в ее обществе. Когда они повернули на Рута Магна и приблизились к толпе, он подумал: «Они не будут разочарованы. Ее просто невозможно не полюбить».

Сегодняшняя встреча так сильно отличалась от церемонии встречи бедной Луизы, которая превратилась в скандал. В унижение. Но сейчас все по-другому.

– Вы улыбаетесь, – произнесла Анжелика на языке Кастеллана. Она говорила бегло, идеально, без малейшего акцента. – Вас что-то обрадовало?

Люди, толпившиеся на тротуарах, восторженно кричали. Махали руками, бросали в слона желтые розы и хризантемы. Цветы падали в «корзину», роняя увядающие лепестки.

– Жители города уже обожают вас, – ответил он. – Это хорошо. Кастеллан затаил дыхание в ожидании приезда будущей королевы. Теперь, увидев, как вы прекрасны, люди вздохнули с облегчением.

Выражение лица Анжелики не изменилось; она невозмутимо и, пожалуй, даже слишком серьезно смотрела на людей, которые приветствовали ее. Повсюду были цветы: брошенные в воздух розы попадали на балконы, застревали среди плюща.

– Для нас с вами это не имеет значения.

– Но для них это важно, – возразил Кел. – Кажется, ваш слон знает, куда идти. Он уже посещал Кастеллан? Наверное, он любознательный путешественник и интересуется достопримечательностями?

– Она действительно умна. Ее зовут Седаи. Ее подарил мне принц Хинда. – Она протянула руку и погладила Седаи по спине. – Она следует за воинами Кровавой гвардии. Они прекрасно знают дорогу. Может быть, вы не догадывались об этом, но у нас в Кутани имеются карты.

Они как раз проезжали мимо закрытых ворот Солта. Кел вспомнил молитву народа Лин: «Как нам петь песнь Госпожи на земле чужой?» Анжелика тоже здесь чужая, совершенно чужая в этой стране, куда она приехала, чтобы стать супругой правителя.

– Ufalme. – Анжелика достала небольшую плетеную коробочку с засахаренными орехами. Взяла орех, сунула его в рот, потом протянула коробочку Келу.

– Некоторые говорят, что Конор Дараш Аврелиан приносит окружающим несчастье, – сказала она, глядя на него из-под пушистых ресниц. – Что он обрадовался, когда девочка из Сарта умерла, потому что королевская семья Сарта посмеялась над ним, прислав ее в качестве невесты.

Кел заморгал. Ее слова не были оскорбительными, но у людей из царствующих семей не было принято высказываться настолько прямо. Он принялся грызть орех, чтобы выиграть хотя бы минуту на размышления.

Проглотив орех, он произнес:

– Луиза умерла не потому, что кто-то ее сглазил. – Почему бы не ответить откровенностью на откровенность? – Она умерла потому, что кому-то нужна война между нашей страной и Сартом, и эти люди еще могут достичь своей цели. Я скорблю по принцессе, и как человек, и как будущий король Кастеллана.

Она пристально смотрела ему в лицо.

– Вы говорите как мудрый принц, – ответила она. – Но вы ведь не принц, верно?

Она все смотрела на него, как на интересную головоломку, в которой ей хотелось разобраться.

– Конор Аврелиан не может есть грецкие орехи. От них ему становится плохо. Но вы, насколько я могу судить, в полном порядке.

Келу показалось, что его ударили по голове. Она предложила ему грецкий орех, а он даже не подумал отказаться, забыл. Как мог он после стольких лет тренировки совершить такую нелепую ошибку?

«Боюсь, ты не сможешь выдержать двойную игру. Быть одновременно Ловцом Мечей и шпионом».

Впервые в жизни он не сумел выполнить задачу, которую поклялся выполнять любой ценой. Его разоблачили. Он сказал:

– Реакция иногда наступает не сразу. Возможно, мне станет плохо, когда мы приедем во Дворец. – И он издал сдавленный стон, надеясь на то, что Анжелика поверит в воображаемые боли в желудке.

Она снисходительно улыбнулась.

– Вы забыли то, что обязаны знать насчет этой магии. Людей, которым заранее известно, кто вы на самом деле, не обмануть переодеванием и притворством. Нет смысла лгать мне, Ловец Мечей.

Когда Лин и принц вышли в коридор, к ним присоединился Джоливет, который, судя по всему, знал, куда они направляются; он повел их по винтовой лестнице вниз, к какой-то маленькой двери, за которой находилась еще одна лестница, освещенная лампами. Окон не было. Спустившись, они очутились в начале длинного туннеля с каменными стенами. На стенах тоже горели лампы. Лин догадалась, что они находятся под землей. Она вспомнила, что Кел говорил насчет Маривента: земля под ним изрыта потайными ходами.

Если Джоливету было неприятно ледяное молчание его спутников, он ничем не показывал этого. В полной тишине раздавался стук его сапог по каменным плитам, полы вышитого фрака принца с шуршанием развевались на легком ветерке, который дул откуда-то из глубины туннеля. В свете ламп сияла золотая вышивка на его манжетах.

Словно золотые ручные кандалы. Но он не пленник. Она пленница. Нарушение королевского приказа равносильно государственной измене. Это означало заключение в Ловушку, а Ловушка означала смерть.

«Принц должен понимать, что после этого я не смогу ему доверять», – подумала Лин. С другой стороны, он уже считал, что она ему не доверяет – что она боится и ненавидит его. Она отказалась пообещать, что поможет ему, поэтому он решил силой принудить ее к этому. Он же принц; чего еще она ожидала от него? Гнев был смешан с горечью, словно она выпила настой ядовитой травы; она была зла не только на Конора, но и на себя.

Пока они шли по туннелю, Лин заметила многочисленные арки в стенах; там, в нишах, прятались двери. Когда они дошли до нужной ниши, Джоливет открыл дверь тяжелым ключом, который, словно по волшебству, возник у него в руке.

За дверью начиналась очередная винтовая лестница, на этот раз ведущая вверх. Поднимаясь, они прошли мимо нескольких двустворчатых окон, и Лин поняла, что они находятся в одной из башен Маривента. Лестница привела их к металлической двери с рельефным орнаментом в виде созвездий. В щели между дверью и косяком проникал свет, создавая странную иллюзию – казалось, дверь парит в воздухе.

Джоливет постучался условным стуком: три раза, потом два, потом, после паузы, снова три. Солдат Дворцовой гвардии открыл дверь и отступил, давая им пройти. Принц Конор вошел первым и знаком велел Лин следовать за собой. Как только Лин переступила порог, Джоливет закрыл дверь снаружи.

Лин оказалась в просторной, ярко освещенной круглой комнате. Потолок представлял собой высокий купол, скрытый в тени, – видимо, комната располагалась на верхнем этаже башни. Небольшие окна с частыми переплетами в виде ромбов находились высоко над полом; коричневая мебель из вальдеранского каштана поблескивала в свете множества свечей.

На письменном столе стояла модель Солнечной системы из золота и серебра, демонстрировавшая положение планет; полки были заставлены книгами по астрономии и истории звезд. В стеклянном шкафчике хранился секстант и телескопы разных размеров; некоторые были сделаны из слоновой кости и украшены драгоценными камнями. На стенах висели тщательно нарисованные круговые диаграммы и карты, на которых были показаны положения звезд и траектории движения планет. Повсюду были разбросаны листы бумаги, исписанные мелким неразборчивым почерком. Среди бумаг что-то блестело, и Лин сначала подумала, что по столу разбросаны драгоценные камни, но, присмотревшись, поняла, что это осколки стекла. Странно.

Когда ее глаза привыкли к яркому свету, она заметила, что Конор стоит у окна, рядом с деревянным креслом с высокой спинкой. Лин решила, что в кресле никого нет, но, проследив взглядом за принцем Конором, она заметила, что они в комнате не одни. В кресле кто-то сидел. Человек был совершенно неподвижен, поэтому она не сразу заметила его присутствие. Ей показалось, что он вообще не шевелится и даже не дышит. Хотя повсюду были расставлены горящие свечи, его фигура находилась в тени.

Принц остановился перед креслом и смотрел на сидящего человека. Лин не могла понять, о чем он думает. Его лицо было бесстрастным, как маска.

– Отец, – заговорил он негромким, ровным голосом. – Я привел к вам врача.

Потрясенная, Лин застыла на месте. Значит, таинственный пациент – его отец? Король?

И почему король не подает признаков жизни?

– Она внучка Бенсимона, – добавил Конор. – Вы знаете, девушка, о которой он часто говорит.

По-прежнему никакого ответа. Принц сделал Лин знак подойти ближе. Она неохотно сделала несколько шагов и остановилась перед королем, сидевшим в тяжелом резном кресле.

Король Маркус Аврелиан. Разумеется, она знала, как он выглядит, и не только потому, что его профиль был выбит на монетах в полкроны. Когда она была ребенком, король еще появлялся на публике. Она помнила, что видела его на площади Валериана: это был высокий, широкоплечий мужчина со светлыми волосами, похожий на мать-северянку. Не человек, а медведь, говорил ее отец.

Он все еще был крупным, могучим мужчиной, однако сильно исхудал и осунулся, кожа туго обтягивала мышцы и кости. Длинные седые волосы свисали на плечи. Под кожей проступали сосуды; Лин видела тонкую голубую сеточку, особенно заметную на висках. Хотя он сидел ссутулившись, как будто был частично парализован, руки в черных перчатках с силой сжимали подлокотники кресла. Лин стало страшно. Ей показалось, что толстые деревянные планки сейчас треснут. Человек не может напрягать мышцы до такой степени в течение долгого времени. Но он вцепился в кресло еще до того, как они вошли в комнату; она была уверена в этом.

Но самым странным было выражение лица короля. Оно не было бессмысленным, вовсе нет; его глаза были широко раскрыты, и он смотрел в одну точку, мимо Лин и принца, как будто увидел там, вдалеке, нечто ужасное. Лин даже захотелось оглянуться.

– Не стоит, – с горечью произнес принц. – Он смотрит в никуда. Он вечно смотрит в никуда.

Он скривил губы и помахал рукой перед глазами отца.

– Теперь вы знаете, – продолжал он. – Король Кастеллана, мой отец, превратился в восковую куклу, пускающую слюни. Лишенную разума и эмоций. Даже физической силы больше нет.

«И тем не менее этот человек приказал избить тебя до полусмерти», – подумала Лин. Но она знала, что не следует говорить об этом сейчас; общаясь с дедом, она поняла, что человека можно одновременно ненавидеть и любить. Особенно человека, который должен по законам природы испытывать к тебе безусловную любовь.

– Кто еще знает? – спросила она вместо этого. – О том, в каком состоянии ваш отец.

– Во Дворце знают, что королю нездоровится. Это скажет вам Кел, если вы спросите. О том, что именно с ним происходит, известно очень немногим. Бенсимону и Джоливету. Нескольким стражникам. Моей матери, королеве.

Король внезапно пошевелился; казалось, он был чем-то встревожен. Лин бросила быстрый взгляд на Конора, но тот не удивился. Он склонился над отцом, потянулся к нему...

Рука короля, одетая в черную перчатку, взлетела со сверхъестественной быстротой; пальцы были сжаты в кулак. Он целился в принца, как будто хотел сломать сыну челюсть, но Конор, видимо, привыкший к подобным вспышкам ярости, перехватил руку отца и стиснул его запястье.

– Отец, – произнес он. – Это я. Ваш сын.

Пустой взгляд короля переместился на фигуру принца Конора. Лин заметила красные полосы воспаленной кожи на руках несчастного, там, где заканчивались перчатки. Она вспомнила, что много лет назад он сильно обжег руки во время какой-то официальной церемонии, и с тех пор ему приходилось их закрывать.

– Ryura hini, – мягким тоном заговорил Конор, и Лин поняла, что ей знакомы эти слова. Принц говорил на малгасийском языке. Когда-то, в детстве, Мариам шептала ей эту фразу и гладила Лин по волосам, если та просыпалась с криками после ночного кошмара. «Ryura hini. Ryura». «Спокойно. Успокойся».

Король медленно опустил руку. Конор разжал пальцы и сделал шаг назад. Король все так же, безо всякого выражения на лице, смотрел прямо перед собой; на щеках Конора выступили красные пятна.

Лин подумала об осколках стекла, разбросанных по письменному столу.

– Как...

«Как часто он бросается на людей?» – чуть не вырвалось у нее, но она заставила себя молчать.

– Как давно это началось?

– С той ночи в Сияющей галерее. Мои родители укрылись в Карселе, и наутро, выйдя оттуда, отец заперся в этой башне и с тех пор не выходит из кабинета. Он почти ничего не говорит. Он был... – Принц взмахнул рукой, и кольца сверкнули в свете свечей. – Таким, как сейчас. Практически все эти три месяца.

– Но вы считаете, что он вас понимает. Вы говорили с ним на малгасийском языке.

– Хотел бы я знать этот язык так же хорошо, как он. Но да. Он воспитывался при дворе Малгаси.

Принц говорил раздраженно, нетерпеливо; в ярком свете его осунувшееся лицо с острыми скулами походило на каменную маску.

– Я не могу приказать Гаскету осмотреть моего отца; этот невежда ничем не сможет нам помочь. Кроме того, ему нельзя доверять. Никто не должен знать, что король болен. Мы на грани войны с Сартом. Если там узнают...

– Но как могли люди, занимающие высокое положение в стране, не заметить этого? Он же должен был участвовать в совещаниях, принимать иностранных послов?

– Я подделываю его подпись под письмами, – бесстрастно ответил принц. – И сами письма, с помощью вашего деда. К счастью, пока нам не пришлось иметь дело с послами иностранных государств. После Сияющей галереи никто не приезжал в Кастеллан из уважения к нашему несчастью. Или, может быть, из страха. – Он криво усмехнулся. – Я буду рядом, пока вы осматриваете больного. Если он попробует поднять на вас руку, я остановлю его.

– За меня можете не беспокоиться. Мне приходилось иметь дело с буйными пациентами.

Несколько секунд Конор пристально смотрел на нее, и она чуть не поежилась под этим изучающим взглядом; потом он снова повернулся к королю.

– Отец. Сейчас она осмотрит вас.

Вцепившись в ручку сумки, Лин медленно подошла к королю. Он как будто не видел ее; не взглянул на нее даже после того, как на него упала ее тень. Конор стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, как она достает из сумки слуховую трубку.

Сделав глубокий вдох, она наклонилась к королю. От него исходил слабый запах – что-то вроде запаха старых книг и древесного угля. Вблизи она увидела, что они с принцем Конором немного похожи. У короля тоже были серые глаза, прозрачные, как морская вода, хотя кожа вокруг них была испещрена тонкими морщинками.

Приложив свою трубку к груди короля, она прислушалась. Ее нервировало то, что пациент, казалось, даже не понимает, что к нему пришел врач, не замечает ее присутствия, но его сердце билось ровно, дыхание тоже было нормальным. Лимфатические узлы не увеличились, на коже при сильном нажатии не проступали синяки. Он не следил взглядом за ее пальцем, но она и не ждала этого. Он снова ушел в себя, и трудно было представить, что всего несколько минут назад он едва не ударил сына.

– Насколько я могу судить, он вполне здоров, если не душевно, то физически, – произнесла она, отходя. – Он ведь ест, спит?

Принц Конор кивнул.

– Там небольшие апартаменты.

Он кивнул на замаскированную дверь, которую можно было заметить, только присмотревшись хорошенько. Лин разглядела на дереве странные отметины. Черные, как от огня. Возможно, следы какого-то эксперимента.

– Королева заботится о нем, приносит пищу и воду. Иногда это делает Джоливет. Больше я никому не доверяю.

– Может быть, это просто результат потрясения после событий в Галерее? Может быть, они сильно подействовали на его рассудок? – спросила Лин. – Я видела подобное прежде у моряков, переживших кораблекрушение и видевших, как тонули их товарищи. Душе тоже можно нанести раны, как и телу...

– Дело не в этом, – возразил принц. – Вы как-то раз спрашивали меня о его детстве при малгасийском дворе. Отец вернулся оттуда не один. Он привез с собой ученого по имени Фаустен, странного маленького человечка. Они с моим отцом целыми днями сидели, запершись в этой башне, и утверждали, что изучают тайны звезд. Когда в мыслях у отца немного проясняется, он просит позвать Фаустена. Но Фаустен мертв. Несколько месяцев назад отец приказал казнить его.

Лин молчала. Иногда ее пациентам или их родственникам необходимо было выговориться; они сами рассказывали ей то, что ей нужно было знать, следовало лишь внимательно слушать. Сейчас как раз наступил такой момент.

– Я удивлялся, зачем ему нужно видеть человека, которому он не доверял, которого бросил в Ловушку, – продолжал Конор; он имел в виду черную башню, где сидели преступники, приговоренные к смертной казни за государственную измену. – Затем я понял, что ему нужен не сам Фаустен, а то, чем Фаустен снабжал его.

Принц снова взглянул на неподвижное тело, на пустую оболочку, которая когда-то была его отцом, потом пересек комнату, подошел к письменному столу и взял какой-то стеклянный флакон. Во флаконе осталось немного темно-коричневой жидкости. Конор протянул его Лин.

– Он называет это своим лекарством, – поморщившись, произнес Конор. – Видимо, Фаустен регулярно давал моему отцу это варево. Один из телохранителей сказал мне. Однако это все, что осталось; я обыскал комнаты Фаустена, но там ничего нет. Фаустен мертв, и «лекарство» исчезло вместе с ним.

– И что же это такое?

– Это предстоит выяснить вам. Вы врач из народа ашкаров; вы знаете многое о травах и всяких лечебных настоях. Я хочу узнать, что это. Лекарство, яд или... или что-то еще.

«Меррен сказал бы, что единственная разница между лекарством и ядом заключается в дозировке». Мысль о Меррене заставила ее вспомнить о его лаборатории: перегонные кубы, устройства для разделения и концентрирования ингредиентов...

– Что-то еще? – повторила она.

Их взгляды встретились, и она снова подумала о том, как сильно его глаза похожи на глаза Кела, и как сильно они отличаются друг от друга. Тот же оттенок серого, но другой рисунок радужной оболочки. На радужной оболочке левого глаза, около зрачка, у Конора было небольшое белое пятнышко в форме звезды.

– Если это не лекарство и не яд, что еще это может быть?

– Это мы решим, когда узнаем, из чего состоит смесь.

Он подал ей флакон. Лин взяла «лекарство», и на миг ее пальцы коснулись руки принца. Ей показалось, что ее ударила молния или что ей в грудь попала стрела.

Она резко отдернула руку. Глупо, подумала она в следующую секунду; нельзя показывать ему, как сильно действует на нее его присутствие, его прикосновения. Наверное, он считает ее идиоткой, решила она, и действительно: его рот превратился в тонкую линию, на лице появилось жестокое, высокомерное выражение.

– Сообщите мне, как только узнаете что-нибудь, – приказал он, когда Лин спрятала флакон в сумку. – Можете передать сообщение с любым солдатом Дворцовой гвардии, которого увидите на улице.

– Благодарю, – бесстрастно произнесла Лин. – Мне хотелось бы получить карету, чтобы вернуться в город.

– Сейчас?

– Когда вам будет угодно, – ответила Лин. – Я целиком и полностью в вашем распоряжении, мое время принадлежит вам, монсеньер. Вы совершенно недвусмысленно дали мне это понять.

Он усмехнулся. Эта усмешка была опасной, как блеск кинжала в ночи.

– Вы сердитесь на меня. Это хорошо.

Лин взглянула на него с удивлением.

– Хорошо?

– Это не позволит вам расслабиться, – бросил он.

Пройдя мимо Лин, принц вышел в коридор, и она услышала, как он приказывает Джоливету найти для нее экипаж.

На несколько минут Лин осталась в кабинете наедине с королем. Это было все равно, что остаться наедине со статуей, подумала она, закидывая ремень сумки на плечо. Его молчание и полная неподвижность пугали ее; непривычно было, находясь в помещении с другим человеком, не слышать ни шуршания одежды, ни шороха шагов.

Она надела сумку на плечо и уже собралась идти, когда король резко втянул ртом воздух. Она развернулась с бешено бьющимся сердцем.

– Ваше величество?..

По-прежнему глядя мимо нее, держась за подлокотники кресла, король произнес низким, хриплым голосом, лишенным интонаций и похожим на жужжание пчелы:

– Hollazekyer di niellem pu nag.

Лин показалось, что он все-таки на миг взглянул ей в лицо.

– Hollazekyer di niellem pu nag. Hollazekyer di niellem pu nag. Hollazekyer di niellem pu nag.

– Ваше величество... – снова начала Лин, но было ясно, что он не видит и не слышит ее. Он повторял одно и то же предложение без конца, как будто не мог сдержаться, не мог замолчать, не контролировал себя.

Лин была не в силах это слушать. Она бросилась к дверям.

Антонетта

Антонетта обнаружила туннель, когда ей было пятнадцать. Друзья покинули ее, она была одинока и несчастна; по ночам, чтобы успокоиться, она бродила по дому. Подобно большинству особняков на Горе, он был выстроен на фундаменте древнего здания. В подвале, за деревянной панелью, она нашла потайной ход, вырубленный в скале. Посветив в отверстие фонарем, она увидела длинный коридор, который, как ей показалось, тянулся на многие мили под землей. От него отходили другие коридоры, как ветви от ствола коралла, растущего под водой.

Несколько раз она едва не заблудилась в подземных ходах, но потом додумалась брать с собой мел, когда спускалась в подвал. Она выяснила, что многие боковые коридоры вели к дверям, которые теперь были заложены, но основной коридор в конце концов вывел ее в заброшенное здание, расположенное в городе, в Лабиринте. Она до сих пор не знала, кто вырыл этот туннель, хотя у нее имелись кое-какие догадки: возможно, кто-то из ее предков, который хотел иметь возможность бежать с Горы в случае осады, а может быть, тот, кто промышлял контрабандой. Это был волнующий секрет – и когда-то она обязательно поделилась бы им с Келом и остальными. Но те времена давно прошли, и она держит эти сведения при себе; она не раз пользовалась туннелем с тех пор, как узнала о его существовании. Ни ее мать, ни слуги даже не заметили этого.

За месяцы, прошедшие после того, как она узнала о предстоящей помолвке с Арталом, у нее появилась привычка часто спускаться в подвал, к двери туннеля; наверное, она подсознательно хочет убедиться в том, что у нее имеется путь к отступлению. Мысль о том, чтобы лечь в постель с Арталом, вызывает у нее отвращение, а оскорбление, которое он собирается нанести ей в первую брачную ночь – присутствие похотливых негодяев вроде Эстева и Узека, и этого мерзкого Киприана Каброля, похожего на хорька, – приводит ее в бешенство.

Она до сих пор помнит, как Артал наклонился к ней, обдав ее вонью бренди, подмигнул и прошипел: «Не говори, что я не дал тебе выбора. Если ты перестанешь упрямиться и устроишь мне встречу со своим приятелем Проспером Беком, мы проведем нашу первую брачную ночь вдвоем».

Антонетта повторяла, что не понимает, о чем идет речь, но он ей не верил. Она пока не установила, кто отдает ему приказы, но наверняка за ним кто-то стоит. Во-первых, ему нравится хвастаться тем, что у него есть могущественные друзья. Во-вторых, он слишком туп, чтобы самому разработать такой сложный план. Если Арталу нравится то, что он видит, он берет это; на большее он просто не способен.

Но кто же может стоять за Арталом? Кто его кукловод, кто дергает за ниточки? Антонетта, сидя на краю старой ванны, сердито смотрит на дверь, за которой скрывается вход в туннель. И самое главное: откуда «кукловод» узнал это имя, Проспер Бек? Имя человека, который учил ее фехтованию, когда она была еще подростком.

Ее мысли обращаются к Келу, она вспоминает выражение его лица в тот момент, когда он услышал об условии Артала насчет первой брачной ночи. Потрясение, смешанное с ужасом и отвращением. Ей хотелось бы считать это доказательством того, что она ему небезразлична, но ведь это Кел. Он почувствовал бы то же самое, если бы речь шла о незнакомой женщине. Способность к состраданию – привлекательное качество, размышляет она, раздраженно болтая ногой, но, к сожалению, из-за него очень трудно понять, о чем на самом деле думает Кел.

«И вообще, как хорошо он меня знает?» – спрашивает себя Антонетта. Определенно, он даже не может представить, насколько сильно она способна ненавидеть и гневаться; едва ли кто-то вообще считает ее способной по-настоящему ненавидеть. За эти годы она приучила себя скрывать свои чувства, не позволять им отражаться на лице, она всегда улыбалась, как подобает хорошо воспитанной, милой молодой девушке.

Она будет улыбаться во время свадьбы с Арталом, а потом, когда закончится ужас брачной ночи, она с такой же милой улыбкой осуществит свою месть.

Глава 9

Кел испустил раздраженный вздох. Принцесса из Кутани застала его врасплох, а такое случалось с ним крайне редко. Он одновременно злился на нее и восхищался ею, как будто она обыграла его в «замки», применив хитроумный прием.

– С момента нашей встречи в гавани вы делаете вид, будто все в порядке, – произнесла она. – Но если Дворец отправил вместо принца его Ловца Мечей, значит, телохранителей известили о какой-то серьезной угрозе. Подозреваю, что, обратившись с расспросами к королю или королеве, я услышу только ложь. Но вы знаете. Скажите: что за опасность мне угрожает?

– Мне кажется, вам это известно и без меня, – ответил он. – Лоран Аден.

На щеках принцессы выступил румянец. Кел не понял, чем он был вызван – гневом или смущением.

– Я не видела в бухте никаких посторонних кораблей. Ни галеона Адена, ни военных судов Кастеллана.

Значит, она все-таки беспокоилась. Искала корабль пирата.

– Вид военных судов вызвал бы тревогу у населения в день, когда Дворец желает, чтобы все веселились. Но поверьте мне, наш флот находится в боевой готовности. Среди утесов по обе стороны от гавани скрывается целый лабиринт пещер и туннелей. Эти пещеры используют контрабандисты, а также наши моряки – в случае необходимости.

– Он найдет другой способ добраться до меня, – вздохнула принцесса. – Аден – богатый человек. Он может позволить себе путешествие по Золотым Дорогам в роскошном экипаже. Пока он жив, он будет преследовать меня.

– Кастеллан – это крепость, – напомнил ей Кел. – Существует только два входа в эту крепость: гавань и Узкий Перевал. Оба хорошо охраняются. Маривент неприступен. Пират определенно пока жив, но вы можете быть уверены, что до вас он не доберется.

До этого момента Анжелика сидела очень прямо, но после его слов позволила себе откинуться на подушки.

– Если вы так уверены в том, что он жив... Что ж, хорошо. Но есть еще одна проблема. Я знаю, что произойдет, когда мы приедем в Маривент. Мне тут же начнут показывать Дворец, все его уголки и закоулки, все портреты и статуи. Но прежде, чем я соглашусь остаться, мне нужно кое-что сделать. Мне необходимо откровенно поговорить с принцем Конором. Наедине, без короля и королевы. Вы сможете это устроить?

«Прежде, чем я соглашусь остаться». До Кела только сейчас дошло, что принцесса еще имеет полное право уехать обратно на родину. Он молчал, пока они проезжали под аркой Северных Ворот; крыша «корзины» едва не задела каменный свод.

– Да, – наконец произнес он. – С вашей помощью – смогу.

Многие люди, попавшие в Маривент впервые, были ошеломлены размерами дворца, высокими стенами из гладкого белого камня, башнями, которые отбрасывали тени на город и гавань. Кел вспомнил, каким маленьким и ничтожным он показался себе в детстве, много лет назад, когда въезжал в Северные Ворота вместе с Джоливетом.

Однако Анжелика будто бы осталась равнодушной к величию Дворца; она просто очень внимательно смотрела вокруг и была настороже. Слон остановился на зеленом газоне, где ждали придворные с охапками цветов, выстроившиеся в полукруг. В центре этого полукруга стояли королева и Майеш. Медальон советника тускло поблескивал, словно луна, которая просвечивает сквозь облака. Кел поискал взглядом Джоливета, но офицера нигде не было.

Лилибет, видимо, услышав шум и топот за воротами, изобразила улыбку и сделала шаг вперед, но замерла, когда из теней возникла Седаи. На лице королевы отразилось неподдельное изумление; Кел чуть не улыбнулся. Майеш, разумеется, остался совершенно бесстрастным. Седаи остановилась, и Анжелика поднялась на ноги. Кел заметил, что она обута в туфли из парчи; на щиколотках позвякивали золотые и серебряные браслеты искусной работы. Не глядя на него, она вышла из «корзины» и издала странный звук, похожий на чириканье птицы. Седаи подняла хобот и обхватила принцессу за талию, после чего осторожно сняла Анжелику со своей спины и поставила ее на траву.

Анжелика низко склонилась перед королевой, но Кел не слышал, как она приветствует Лилибет; он был занят спуском со спины слона. Это получилось у него не так элегантно, как у Анжелики, поскольку Седаи не сочла нужным ему помочь. К счастью, обошлось без падения, и Келу удалось избежать нелепой сцены.

На территорию Дворца въехали люди из Эскадрона стрел и окружили придворных и воинов Кровавой гвардии, которые неподвижно стояли рядом с Седаи.

Королева бросила на Кела быстрый взгляд, потом заговорила с Анжеликой.

– Добро пожаловать, Ayakemi Анжелика. Какое чудесное имя, – добавила она, улыбаясь, и взяла руку принцессы в свои. Сегодня королева напоминала цветок каллы: она была одета в платье из зеленой и белой шелковой материи с тяжелыми пышными юбками, лежащими живописными складками. Шею королевы украшало жемчужное ожерелье, на темных волосах красовалась золотая диадема с жемчугом. – Но, мне кажется, необычное для вашей страны?

– Меня назвали в честь музыкантши, которую обожала матушка. Анжелики Хьель из Ганзы.

– Мило, очень мило. – Королева похлопала Анжелику по руке и выпустила ее.

Кел заметил, как Майеш прошептал что-то на ухо ближайшему гвардейцу; тот попятился и поспешно скрылся за углом.

– Я с удовольствием покажу вам Дворец и сады, моя дорогая, – продолжала Лилибет. – Помню, как я впервые увидела Маривент в юности, зная, что однажды стану королевой, и все это будет принадлежать мне. Это ощущение не из тех, что легко забыть.

У королевы был задумчивый вид.

Анжелика улыбнулась.

– Звучит замечательно, – ответила она. – Может быть, завтра? Сегодня мне хотелось бы поговорить наедине со своим суженым.

Королева бросила суровый взгляд на Кела, словно говоря: «Ты что вытворяешь?» В конце концов, план действий на сегодня был разработан заранее. Предполагалось, что Кел незаметно ускользнет, пока королева будет показывать Анжелике Дворец и территорию, а Конор займет свое место рядом с невестой после окончания экскурсии.

– Но все уже организовано, моя дорогая. Прогулка по Дворцу, потом скромный ужин, всего десять перемен...

Выражение лица Анжелики не изменилось; она продолжала смотреть на королеву любезно, но твердо. Прежним мелодичным, бесстрастным голосом она произнесла:

– Должна признаться, что красота и обаяние моего будущего супруга потрясли меня. Мне не терпится остаться с ним наедине. – Она смотрела на Лилибет ясным взглядом. – Уверена, вы меня понимаете.

Лилибет явно растерялась. Нахмурившись, она обернулась к Келу.

– Конор, дорогой, – громко произнесла она, словно Анжелики здесь не было. – Принцесса...

Кел улыбнулся так широко, что у него заболело лицо.

– Получит все, что пожелает. Разумеется, я готов сопровождать ее в отведенные ей комнаты и побеседовать с ней там. Бенсимон, вы не проводите нас?

– Искренне надеюсь, – начал Майеш, – на то, что у тебя имеется удовлетворительное объяснение происшедшему, Келлиан.

Кел и советник следовали за Анжеликой на расстоянии нескольких ярдов, направляясь к кастелю Пишон. Анжелику окружали воины Кровавой гвардии; Кураме, казалось, очень заинтересовался планировкой Дворца. Он указывал на здания и сады, мимо которых они проходили, и сообщал сестре их названия.

– У меня имеется объяснение, – ответил Кел. – Но не могу обещать, что оно вас удовлетворит.

Майеш повернул голову и сурово взглянул на Кела.

– Она догадалась, кто ты такой, я правильно понял? Или она уже знала?

– Она знала. Видимо, она очень хорошо осведомлена, – сказал Кел. Подумал, не стоит ли признаться в своей ошибке с грецким орехом, и решил, что не стоит.

Майеш вздохнул.

– Государство Кутани знаменито своей разветвленной шпионской сетью. Должно быть, они внимательно изучали жизнь королевской семьи Кастеллана после... недавних событий. Что ей от тебя нужно?

– От меня ей ничего не нужно. Она хочет поговорить с Конором. Без посторонних.

– И это все, о чем она просит? Чтобы Конор пришел к ней в кастель Пишон?

Кел кивнул.

– Она знает, чего хочет. Если бы мы отказались выполнить ее просьбу, она просто объявила бы Лилибет, что знает, кто я такой, и все равно потребовала бы разговора с Конором.

Они шли по широкой лужайке, разбитой перед башней кастель Пишон; среди зеленой травы виднелись крошечные белые звездочки цветов, распустившихся после вчерашнего дождя.

Майеш пробурчал себе под нос несколько слов. Кел догадался, что советник удивлен, а он не любил, когда кто-то или что-то удивляло его.

– Там, в гавани, она забеспокоилась, – добавил Кел, – когда я предупредил ее о возможном появлении Адена. Но она не из пугливых, не из тех нежных девиц, что по любому поводу падают в обморок. Она похожа на прекрасный цветок, но я догадываюсь, что у нее железная воля.

– Железо бывает разным. Есть железо, которое гнется, другое выдерживает огромную нагрузку. А есть железо острое, которое режет. – Старик покосился на Кела. – Кто она, по-твоему?

– Пока не могу сказать. Но Конор должен узнать ее такой, какая она есть. – Он повернул голову и взглянул в лицо Майешу. – Скажите ему, чтобы он не вздумал притворяться и был с ней искренним.

Майеш снова заворчал, повернулся к Келу спиной и пошел по траве в сторону замка кастель Митат.

Кел ускорил шаг, чтобы догнать Анжелику и ее братьев. Он присоединился к ним у парадного входа в замок – приземистое квадратное в плане здание с небольшими башенками по углам. «Кастель Пишон» в переводе означало «Малый Дворец», и, по традиции, здесь размещали представителей царствующих домов, приезжавших с визитами. Луиза д’Эон из Сарта жила здесь со дня приезда в Кастеллан до гибели в Сияющей галерее. С ней поселилась женщина-телохранитель Вьен д’Эсте, которая поклялась защищать девочку любой ценой и в ту ночь отдала свою жизнь, пытаясь отомстить за нее.

Кел приказал себе на время забыть о той ночи. Он приветствовал солдат Дворцовой гвардии, которые стояли на страже у красной двери Малого Дворца, и повел Анжелику и Кураме в здание. (Исам и Кито, двое других братьев, остались на улице и заговорили с охранниками.)

Они вошли в вестибюль, выложенный изразцами; напротив входа находились массивные резные двери, которые вели в апартаменты, предназначенные для Анжелики. Следуя за Анжеликой и Кураме, Кел испытал странное чувство: как будто он уснул и проснулся в незнакомом месте. Он не Конор; он даже не Кел Анджуман. Он простолюдин, он не имеет никакого права входить в личные покои принцессы Кутани. И все же он здесь.

Анжелика молча рассматривала интерьер. Кел испытал облегчение, заметив, что Лилибет приказала полностью обновить обстановку после смерти Луизы. Но королева не просто постаралась убрать все, что напоминало о маленькой принцессе, – она, пожалуй, даже перестаралась, но это было вполне в духе Лилибет. Стены были задрапированы шелковыми гобеленами шафранового цвета, мебель и все поверхности были покрыты шелками и атласом различных оттенков оранжевого, желтого и красного цветов. Массивный диван, обитый темно-красным бархатом, занимал почти всю стену, кушетка с резными подлокотниками и ножками прогибалась под тяжестью парчовых подушек.

– Deela tie, zia, – произнес Кураме. – Вижу, королева хотела, чтобы ты чувствовала себя как дома.

Анжелика вздохнула.

– Ее величество очень добра, – ответила она, – это так любезно с ее стороны, и я, конечно, люблю свою родину. Но это не означает, что меня постоянно должны окружать цвета национального флага.

– Лилибет обожает тематические интерьеры и тематические праздники, – объяснил Кел. – Пожалуй, ничто на свете не доставляет ей такого удовольствия, как работа над интерьером.

Анжелика покачала головой.

– Все это нужно убрать и отделать комнаты заново.

– Лилибет это не понравится, – предупредил Кел.

– Я оплачу работы из собственных средств. Уверена, она не будет возражать.

«А я уверен, что будет», – подумал Кел. А если и не возмутится открыто, то все равно воспримет решение Анжелики как личное оскорбление и критику ее вкуса – справедливости ради, иначе расценить этот поступок было нельзя. Однако нет смысла говорить об этом Анжелике; она поверит ему, но не станет жертвовать своими удобствами ради того, чтобы угодить Лилибет. Королева это переживет, скажет она. А кроме того, ведь это же ее комнаты, и она вольна обставлять их по своему вкусу, разве не так?

Кел почти завидовал принцессе. Должно быть, это и есть настоящая свобода – не заботиться о том, что подумают о тебе окружающие. А потом он заметил, как ее взгляд скользнул мимо него, и понял, что в комнату вошел Конор.

Он оделся, как подобало случаю. На нем был длинный фрак с яркой шелковой подкладкой, полы которого достигали щиколоток, облегающий жилет и рубашка из плотного белого шелка с золотой нитью. В тяжелых перстнях вспыхивали разноцветные камни: ярко-зеленый, темно-синий, кроваво-красный. Изящная тонкая корона была усажена крошечными алмазами.

Итак, Конор впервые увидел Анжелику не на портрете, а в жизни. И Кел сразу же почувствовал, что ему, Ловцу Мечей, не следует здесь находиться; было что-то неправильное в том, что он присутствует при их первой встрече. Взгляд серых глаз Конора встретился с темными глазами Анжелики, и Кел увидел, что красота женщины поразила принца, как удар в солнечное сплетение; точно такое же впечатление она, без сомнения, производила на всех, кто смотрел на нее.

Но потрясение было мимолетным. Взгляд принца стал расчетливым, оценивающим, холодным – совсем как у Анжелики. Кел подумал, что Конору нечасто приходилось иметь дело с людьми, настолько сильно похожими на него самого. Эта женщина тоже происходила из королевской семьи, она тоже красива, богата, воспитана в роскоши. Она не ниже, не выше его – она равна ему во всем. Возможно, для Анжелики ситуация была схожей.

– Добро пожаловать, Ayakemi. – Конор низко поклонился, и фалды фрака взлетели, словно темные крылья.

Анжелика наклонила голову, приветствуя принца.

– Mizuru.

Кел не сразу вспомнил, что означало это слово на языке Кутани. Не «принц», как она назвала его на пристани, а «нареченный». Он видел, что Конор тоже отметил ее выбор слова, и в его глазах вспыхнул интерес.

«Нужно оставить их продолжать этот поединок», – подумал Кел и вдруг понял, что, кроме них троих, в комнате никого нет: Кураме уже успел незаметно исчезнуть. Кел развернулся к двери, но Анжелика жестом остановила его.

– Я бы предпочла, чтобы Ловец Мечей остался здесь, пока мы беседуем, – произнесла она, пристально глядя в лицо принцу.

– Я ничего не скрываю от Кела, – ответил Конор. – Но он мой Ловец Мечей, а не дуэнья. И потом, мне сказали, что вы желаете поговорить со мной наедине?

– Я хочу поговорить с вами откровенно, – поправила его Анжелика. Она села на кушетку и сложила руки на коленях. – И мне известно, какие обязанности выполняет Ловец Мечей. С детства он жил рядом с вами, спал в вашей комнате, учился вместе с вами, он разговаривает так, как вы, и, наверное, ему снятся те же сны, что и вам. Если вы мне солжете, он это поймет.

– И вы считаете, что я сообщу вам, если это произойдет? – нейтральным тоном произнес Кел.

Конор подмигнул ему.

– Я считаю, что смогу прочесть это на вашем лице, – ответила Анжелика.

«А я считаю, что не сможешь», – подумал Кел, но Конор кивнул ему, как будто безмолвно просил остаться.

И ему пришлось остаться. Кел отошел в сторону и прислонился к стене, а принц приблизился к Анжелике.

– Мне следует извиниться перед вами, принцесса. Обычно я не упускаю шанса произвести первое впечатление. К сожалению, сегодня у меня не было возможности приветствовать вас на Королевской пристани.

Анжелика не пошевелилась. Она сидела совершенно неподвижно; Кел никогда не видел подобного: у нее была идеально прямая спина, стройная шея, как у статуи.

– Я решила, что вы остались во Дворце из-за Лорана.

– Жаль, что вы отвергли именно пирата, – усмехнулся Конор, – а не представителя менее опасной профессии. Например, садовника или повара.

– Принцессы крайне редко знакомятся с садовниками и поварами.

– Насколько мне известно, принцессы также крайне редко знакомятся с пиратами.

Анжелика покачала головой, и золотая сетка на ее волосах вспыхнула, как пламя.

– Я видела много королевских браков. Некоторые были удачными, некоторые – нет. Но я думаю, что самое важное – быть честными друг с другом.

– Мне казалось, мы обсуждали пиратов, – легкомысленно произнес Конор, и Кел бросил на него предупреждающий взгляд. Анжелика впервые встретилась с принцем и вполне могла принять за оскорбление его улыбку и беспечный тон, которым он говорил обо всем, что находил забавным и смешным в этом мире.

Но если насмешка и задела ее, она была слишком хорошо воспитана, чтобы это показать.

– Это имеет отношение к теме нашей беседы, – возразила она.

– Охотно верю, – сказал Конор. – Итак. Откровенность в королевской семье. Что еще вы хотели мне сообщить?

– Только правду. Я одна из десяти дочерей короля Кутани. Не самая старшая, не самая любимая. Но на родине меня считали самой красивой.

– Я тоже самый красивый ребенок в нашей семье, – вставил Конор.

Анжелика не обратила на остроту внимания.

– Если ты родилась принцессой, но ты не старшая дочь и отец дает за тобой не самое богатое приданое, ты учишься практично относиться к жизни и трезво судить обо всех своих достоинствах и недостатках. Один мужчина часто посещал наш Двор. Я постоянно видела его на приемах и официальных церемониях. Лоран Аден, капер. Он начал настойчиво ухаживать за мной.

Конор покосился на Кела, но тот пожал плечами. Анжелика говорила о страсти, но ее голос был холодным и ровным, как лед.

– Я думала, он любил меня по-настоящему, – продолжала она. – Даже после того, как родители узнали и запретили мне видеться с ним, я цеплялась за веру в то, что он был искренним со мной.

– Позвольте угадать, – начал Конор. – Его интересовало только ваше приданое? Люди, которые зарабатывают на жизнь грабежом, часто руководствуются этим инстинктом даже в личной жизни.

– Все было еще хуже, – ответила Анжелика. – Один из его моряков выдал его Дворцу, рассказал о его планах. Аден надеялся, что я впущу его во Дворец; он хотел воспользоваться мной, чтобы ограбить королевскую сокровищницу, а потом бежать на «Черной розе». Когда об этом узнали, он скрылся из Города Пряностей, но перед этим имел наглость явиться ко мне и умолять меня уехать с ним. Я отказалась. Плюнула ему в лицо. Он объявил, что я принадлежу ему, и что он придет за мной. С тех пор он не оставляет меня в покое.

– Очень хорошо вас понимаю, – сказал Конор. – В моей жизни тоже были пираты, одержимые мной.

Уголок рта Анжелики слегка приподнялся, но улыбка сразу же погасла. Она мрачно произнесла:

– Вы во всем находите повод для веселья, mizuru.

– Я надеюсь заодно развеселить и других, – мягко произнес Конор, – хотя прекрасно понимаю, что другим может быть не смешно.

Он присел на кушетку рядом с Анжеликой, не настолько близко, чтобы смутить ее, но и не слишком далеко.

– Вы считаете, что обязаны меня предупредить. Вы боялись, что Аден сегодня появится в гавани, и все еще боитесь, что он попытается вас похитить.

– Я решила, что вам следует об этом знать. Он не отступит.

Конор произнес, на этот раз очень серьезно:

– Нам уже некоторое время назад стало известно об этой угрозе. Сегодня корабли нашего военного флота искали его, но его не удалось ни схватить, ни даже заметить.

На лице принцессы промелькнуло странное выражение.

– Он умен. Я уверена, что это еще не конец.

– Я заверил ее высочество в том, что Дворец – настоящая крепость, – вмешался Кел. – Здесь она будет в безопасности.

– Но вас не должен смущать этот разговор, – сказал Конор. – Вы же не думаете, что я ничего не знал об Адене. Мне говорили, что ваша репутация пострадала, и только по этой причине ваши родители согласились рассмотреть мое предложение.

«Ах, вот в чем дело», – подумал Кел. Кастеллан предложил Анжелике то, чего не предложило бы другое государство. Репутация принцессы была так же важна, как размер ее приданого; в глазах большинства королевских семей несостоявшийся побег с пиратом сделал ее неподходящей невестой для наследника престола.

Это также объясняло молчание Конора, который до сегодняшнего дня не желал обсуждать детали их будущего союза. Он не хотел выдавать секреты Анжелики.

Анжелика покраснела. Конор ласково произнес:

– Не стоит стыдиться происшедшего. Я тоже замешан в скандалах. Вы, разумеется, слышали, что я убиваю всех своих невест?

– О да, – ответила Анжелика. – И что вы пьете и играете в азартные игры, ходите к проституткам – хотя мне говорили, что за последние месяцы вы переменились. Но, насколько я понимаю, это обычное поведение принца.

– Мы выполним все ваши условия в том, что касается безопасности, – пообещал Конор. – Разумеется, вы имеете полное право рассчитывать на это. Но я вижу, что вас беспокоит что-то еще. Что-то такое, о чем вам, вероятно, сложнее просить, чем об охране.

Анжелика подняла голову. Взгляд ее огромных темных глаз был прикован к его лицу.

– Лоран считал себя романтиком, – произнесла она. – Он делал все возможное, чтобы завоевать меня. Ему ничего не стоило забросать гавань миллионами цветов – без сомнения, купленных на деньги от разбоев и грабежей. Он осыпал меня драгоценностями и стихами. И все это время он мне лгал.

«Возможно, он не лгал, уверяя, что любит тебя, – подумал Кел. – Напротив, я почти уверен в том, что он говорил правду».

– И сейчас, когда я думаю о цветах и признаниях в любви, я вспоминаю эту ложь. Я знаю, что мы с вами собираемся заключить деловое соглашение. Я знаю также, что мы обязаны притворяться, что это не так. Играть роли в этом спектакле, изображать, будто мы обожаем друг друга, чтобы народ и ваши родители были довольны. Я хочу сказать, – закончила Анжелика, – что мне неинтересно изображать эмоции, которых ни я, ни вы не испытываем.

– Я начинаю понимать, почему большинство людей не считает откровенность афродизиаком, – сухо произнес Конор. – Вы предлагаете нам на публике игнорировать друг друга или, может быть, смотреть друг на друга с отвращением? Если так, то да, действительно, это может вызвать недоумение у населения.

– Я не против притворяться перед народом и придворными, – возразила Анжелика. – Я не желаю, чтобы мы притворялись друг перед другом. Мне не нужны неискренние уверения в безумной страсти, не нужно, чтобы вы вели себя со мной как влюбленный. – Она продолжала смотреть ему в глаза. – Если это вас возмущает, вы можете отослать меня обратно в Кутани.

Она высоко держала голову, но по ее голосу Кел понял, что она ждет ответа Конора с волнением. Впервые за этот день он заметил трещину в ее доспехах.

– Ничуть не возмущает, – ответил Конор. – В ваших рассуждениях присутствует холодная практичность, которую я лично нахожу очаровательной. Кстати, раз уж речь зашла о страсти, остается еще проблема супружеской верности. Что вы думаете по этому поводу?

После этих слов Анжелика слегка изменилась в лице.

– Я намерена честно выполнять свой супружеский долг, – тихо произнесла она, – и родить вам наследников. Обещаю не ложиться в постель с другим мужчиной; я понимаю, что чистоту рода Аврелианов необходимо беречь. Вы свободны развлекаться так же, как и до брака, при условии, что вы будете вести себя осторожно. Я не желаю выглядеть дурочкой, которая не подозревает о том, что муж изменяет ей направо и налево.

Конор невозмутимо ответил:

– Осторожность будет моим девизом. Последнее, что мне нужно, – это огорчить вас после того, как вы были предельно откровенны со мной.

Она бросила на него быстрый, пронизывающий взгляд, но даже Кел не заметил в лице Конора никаких признаков неудовольствия.

Принц поднялся с дивана.

– Если это все, что вы хотели обсудить со мной, – произнес он, – то я могу сказать, что полностью согласен с вами, и мы будем вести себя так, как вы предлагаете. А сейчас я оставлю вас, если вы не возражаете; мне кажется, вам следует отдохнуть после этого утомительного путешествия.

Анжелика наклонила голову.

– Благодарю вас.

Конор сделал несколько шагов к двери, но внезапно остановился и обернулся к Анжелике.

– Вообще-то есть еще две вещи, о которых я забыл упомянуть.

Она молча ждала продолжения.

– Во-первых, у вас есть слон, – произнес Конор, – и мне бы очень хотелось познакомиться с этим созданием. Я до сих пор не знаком ни с одним слоном.

Анжелика улыбнулась.

– Я уверена, что Седаи будет в восторге.

– Во-вторых, – сказал он, – всегда существует опасность того, что вы в меня влюбитесь. Я очень привлекателен.

Анжелика несколько секунд серьезно смотрела на него, потом бесстрастно произнесла:

– Я обязательно дам вам знать, если это произойдет.

Конор поклонился и направился к двери; Кел последовал за ним, но на пороге остановился и взглянул на Анжелику. Она по-прежнему сидела на кушетке, но вид у нее был немного растерянный, как будто, поделившись с Конором тайной, тяготившей ее, она не знала, что делать дальше.

Солнце садилось. Кураме и его братья играли с охранниками в карты за складным столом. Из сада доносился аромат ночных цветов, которые только начинали распускаться.

Конор сделал глубокий вдох, Кел обернулся к нему и с удивлением увидел, что принц тоже выглядит так, как будто избавился от тяжкого груза или справился с делом, которого боялся. И это было очень странно; Кел не мог представить, каким образом разговор с Анжеликой мог снять камень с его души.

– Все прошло так, как ты надеялся? – с любопытством спросил он.

Конор откинул голову назад и уставился на темно-синее небо.

– Она мне понравилась, – довольно произнес он. – Замечательная девушка, правда?

Лин

Впервые за несколько недель Лин снится сон.

Это очень правдоподобный сон. Она стоит посреди зеленой долины и смотрит на мужчину в богатых одеждах, какие носили сотни лет назад; мужчина идет к дому, который стоит в тени горы. Когда он приближается к дому, дверь открывается, и навстречу ему с протянутыми руками бегут женщина и дети.

Но когда мужчина обнимает их, несчастных охватывает пламя, и они горят. Человек плачет, но не может остановиться. Дети, которых он касается, превращаются в столбы огня, дым поднимается к небу.

Мужчина падает на колени среди этих огненных столбов, опирается руками о землю, и трава загорается. Вскоре пламя пожирает дом и деревья, и зелень превращается в пепел. Лин рыдает от ужаса и жалости, и мужчина оборачивается к ней. Кажется, он не удивлен, увидев ее.

– Hollazekyer di niellem pu nag, – произносит он.

Лин просыпается, чувствуя, как часто бьется сердце. С тех пор, как к ней попал камень-источник, она видит необычные сны, хотя они редко бывают такими четкими. Она действительно думала, что находится в долине и видит пожар. Видит, как люди горят заживо, чернеет трава и деревья.

Она переворачивается на бок; камень-источник она держит на тумбочке у кровати, чтобы иметь возможность быстро найти его. Она берет его, вертит в руке.

– Что ты пытаешься мне сказать? – шепчет она.

Серебряная брошь с камнем кажется очень тяжелой. Тяжелее, чем обычно, – а может быть, это ей мерещится? Она сжимает камень в кулаке и испытывает неожиданно сильное чувство. Чувство, похожее на страх; но это не ее страх, он приходит снаружи. Как будто там, над ночным морем, собирается буря. Но она никогда не ощущала ничего подобного перед приближением грозы. Ей кажется, что камень хочет предупредить ее об опасности, о чем-то страшном, темном, подстерегающем ее в городе; она слышит странный звук, высокий, как звон бьющегося хрусталя.

Там шныряет что-то неестественное и злое.

Охваченная беспокойством, Лин кладет брошь обратно на тумбочку. Она закрывает глаза и, прежде чем провалиться в сон, видит мелькающие в темноте магические камни.

Глава 10

Прошло два дня после прибытия принцессы. Лин сидела на деревянном табурете в лаборатории Черного особняка и с любопытством наблюдала за Мерреном, который занимался подготовкой к исследованию загадочной жидкости, полученной от принца.

Надев толстые перчатки, чтобы защитить руки, Меррен расставил в ряд на столе несколько стеклянных сосудов, в каждом из которых, как он объяснил, содержался особый реагент. Кроме того, он собрал перегонный куб-аламбик; под шаровидным сосудом горел огонь.

Все это напоминало инструменты, виденные Лин в Доме Врачей, где ингредиенты для лекарственных снадобий тоже измельчали, дробили, перегоняли, настаивали и очищали. Однако Меррен употреблял другие термины, когда рассказывал о том, что делал, и о сосудах, которые использовал: алхимия, реторты, перегонный куб, шлем, холодильник. В Доме Врачей лекарства изготавливались теми же методами, что и сотни лет назад. Меррен, напротив, постоянно совершенствовал свою технику.

– Как ты ловко со всем этим управляешься, – заметила Лин.

Молодой человек поднял голову и улыбнулся, но взгляд его голубых глаз был отсутствующим, как будто он слышал ее голос, но не понимал, о чем она говорит.

– Меррен, все в порядке?

Он наклонил светловолосую голову и поморщился, добавляя каплю коричневой жидкости из флакона Лин в склянку с желтым раствором.

– Меня приводит в бешенство тот факт, что Артал Гремонт находится в Кастеллане и все еще жив. Он сидит на своей Горе, как жаба, а у меня... у меня связаны руки.

С желтой жидкостью ничего не произошло, и Меррен перешел к следующей колбе.

– Не хочу быть назойливым, но ты узнала что-нибудь? Насчет его амулета?

Лин нахмурилась. Накануне она провела несколько часов в шуламате, изучая старинные книги с мелкими иллюстрациями, изображавшими древние амулеты и защитные медальоны. Однако этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя знатоком предмета.

– Вещь, которую он носит при себе, очень древняя и очень могущественная, – сказала она. – До Раскола такой амулет могли, например, преподнести в дар императору или королю. Немногие из них пережили катастрофу, но я уверена, что, если бы в семье Гремонтов подобный магический предмет хранился на протяжении сотен лет, кто-нибудь уже узнал бы об этом.

– Интересно.

Лин не поняла, что имел в виду Меррен: ее слова или синюю субстанцию, в которую он только что капнул исследуемую жидкость. Синий раствор слабо шипел.

– Итак, каким же образом Гремонт заполучил амулет? Вряд ли он купил его на базаре во время своих странствий.

– Скорее всего, амулет ему подарили, – ответила Лин. – Но кто? И с какой целью?

– И, что важнее всего, как нам отобрать у него эту штуку?

– Пока не знаю, Меррен. Но Андрейен прав. Опасно пытаться силой отнять подобный амулет у владельца.

Меррен угрюмо взглянул на нее.

– Я уже с ума схожу оттого, что вынужден ждать неизвестно чего, – сказал он. – И Кел тоже, я знаю. Для него это пытка. А хуже всего приходится моей сестре, которая вынуждена принимать эту тварь в «Каравелле».

Лин вспомнила Силлу, ужас и отвращение на лице девушки, когда она говорила о Гремонте.

– Я не могу понять, в чем дело: забыл ли он Алис, – медленно продолжал Меррен, – или ему доставляет удовольствие видеть ее страх, напоминать ей о том, что произошло. Но она не может вышвырнуть его из своего заведения, иначе другие клиенты с Горы перестанут к ней приходить.

Другие клиенты с Горы. Лин подумала: известна ли Конору правда о Гремонте и причине его изгнания? Кел, например, ничего не знал, пока Джосс Фальконет не посвятил его в подробности. Она поняла, что надеется на неведение Конора, и выругала себя за это.

Думать о том, что Конор посещает «Каравеллу», ей совсем не хотелось. Кел сказал, что принц изменился. Но если он действительно стал другим человеком, как он мог отдать ей этот жестокий приказ?

За дверью послышался какой-то шорох. Лин подняла голову, но там никого не было. Наверное, дом проседает, подумала она, но не успела ничего сказать: Меррен вскрикнул.

Содержимое колбы превратилась в черную, непрозрачную маслянистую жидкость.

– Чернокорень, – произнес Меррен. – Основной компонент этой смеси – чернокорень.

Лин нахмурилась.

– Никогда не слышала о таком растении.

– Это очень странно. – Меррен, казалось, совершенно забыл обо всем. Сейчас он был алхимиком и мог думать только о своем эксперименте. – Ты же врач. Ты должна знать старую пословицу: единственная разница между лекарством и ядом заключается в дозировке.

Лин кивнула.

– Но в случае чернокорня это правило не годится. Несколько гран ^[6] его заставят человека слечь. Одной драхмы ^[7] достаточно, чтобы убить быка.

Озадаченная Лин спросила:

– И сколько этого чернокорня, по-твоему, содержится в моем настое?

– Смертельная доза. – Меррен задумчиво рассматривал колбу, в которой пузырилась черная жидкость. – Это чистый яд.

Кел зашнуровывал сапоги, когда Конор вошел в спальню, держа в руке потрепанный экземпляр «Холодного сердца одинокого короля». (Недавно он жаловался Келу на то, что в книге абсолютно неверно показана жизнь монарха и не упоминается о его обязанностях и лежащей на нем огромной ответственности, но все равно продолжал читать роман.) Кел от неожиданности чуть не выпрыгнул из сапог; он думал, что Конор на совещании. Более того, он как раз рассчитывал на то, что принц сегодня будет занят.

– Чудесная новость, – произнес Конор, упав на тахту и швырнув книжку в сторону. Потом принялся описывать завтрак, во время которого Анжелика потрясла Лилибет до глубины души, заявив, что она намерена убрать все драпировки и гобелены из кастеля Пишон и заменить их выбранными ею тканями.

– Все занавеси, все покрывала, – радостно сообщил Конор.

Когда Лилибет спросила, что Анжелика собирается делать с неугодными ей тканями, Анжелика сказала, что сложит их в кладовую или прикажет раздать неимущим горожанам.

– Maman в ярости, – добавил Конор. – Уверен, она уже жалеет о том, что согласилась на этот брак.

– Думаю, меньше всего она ожидала, что ей придется пожертвовать свои драпировки на благотворительность, – ответил Кел, но Конор не слушал его; он только что заметил сапоги Кела.

– Ты едешь кататься верхом? – спросил он.

Кел хотел было солгать, но решил не рисковать.

– Нет, я намерен после обеда съездить на Арену. Ты же знаешь, как там пыльно. – Он кивнул на свои сапоги. – У тебя сегодня заседание в Палате Солнечных Часов, так что я тебе не понадоблюсь. Ты собирался представить Анжелику Семьям Хартий. Я подумал, что мое присутствие не обязательно.

– Так оно и было бы, – согласился Конор, – если бы заседание состоялось. Но его отменили. У Казалета грипп, или водянка, или что-то в таком роде. – Он сел прямо и отбросил волосы с лица. – Что сегодня интересного на Арене?

«Проклятье, проклятье, проклятье».

– Крокодильи бои, – ответил Кел. – По-моему. А может, конкурс стихов...

– Сегодня День Элля, поэтому бои. – Конор вскочил на ноги. – Превосходно. Я еду с тобой. Мы уже сто лет не бывали на Арене.

– Не уверен, что следует брать с собой Анжелику, – пробормотал Кел. Его ладони взмокли от пота, и он с трудом справлялся со шнурками. – Вряд ли ей понравятся бои крокодилов...

– Об этом не волнуйся. Ты же ее слышал: она не рассчитывает на то, что я буду повсюду возить ее с собой. Наоборот, ей это не нужно. Она с удовольствием останется во Дворце и займется отделкой своих покоев. А это значит, что вторая половина дня у меня будет свободна, слава Богам... и Казалету. – Конор ухмыльнулся. – Кроме того, я уже поставил пятьдесят крон на Зеленую Смерть. То есть Джосс по моей просьбе поставил. Теперь я смогу забрать свой выигрыш лично.

У Кела не было никакой возможности предупредить Джиан, Джеррода или Меррена, и он понял, что придется импровизировать на месте. Правду говорят насчет Богов: стоит тебе разработать план, как они наносят неожиданный удар.

В дни Империи Арена была центром городской жизни. Императоры, правители государства Магна Каллатис, увлекались кровавыми боями людей и животных, и народ тоже обожал подобные зрелища. Люди были воспитаны в уверенности, что нет ничего прекраснее, чем сражаться и умереть за своего императора – будь то на поле брани в далекой стране или в пыли Арены ради развлечения монарха.

Каждую неделю на потеху зрителям устраивали бои гладиаторов; иногда воины сражались друг с другом, иногда на Арену выпускали диких зверей. (Говорили, что до Раскола воина могли заставить биться с фениксом или с драконом; подобный поединок, естественно, продолжался недолго, а человек никогда не выходил из него победителем.) Тигры из Хинда, волки из Детмарка, гигантские обезьяны и львы из Солнечных земель, расположенных на юге... Зрители ревели, глядя на то, как хищники рвут на куски мужчин и женщин, как по песку растекаются лужи крови.

Империя исчезла, но Арена сохранилась, подобно древним дорогам, акведукам и канализационной системе, обеспечивающей жизнь города. После падения Империи гладиаторы – теперь уже не рабы, а свободные люди – добровольно участвовали в боях на Арене, потому что победителя ждала слава и щедрая награда.

Прадед Конора утвердил Законы, запрещавшие людям убивать друг друга ради развлечения зрителей. И горожане, и гладиаторы были недовольны, но бои животных остались, а кроме того, король Марешаль приглашал на Арену акробатов и танцоров, музыкантов и бродячих актеров с Золотых Дорог – бесплатно для граждан Кастеллана. Постепенно недовольство утихло.

С тех пор Арена стала местом, где все люди были равны. Любой гражданин – аристократ, купец, ремесленник, уличный мальчишка – мог прийти сюда и смотреть представление. Жители Кастеллана гордились цирком, хотя за сотни лет, прошедшие после его постройки, он сильно пострадал, начал разрушаться, на стенах оседала грязь. Внешние стены круглого здания были отделаны мрамором, но внутри древние каменные плиты растрескались, ступени лестниц были вытерты ногами зрителей, а яркая краска, которой когда-то были покрыты ряды скамей, почти полностью выцвела.

Кел и Конор в сопровождении солдат Дворцовой гвардии прошли под аркой. Некоторые зрители, заметив, что среди них принц, приветствовали его криками. Раздались похотливые намеки насчет Анжелики, кто-то предложил купить телохранителям выпивку. Конор, одетый в белое, как императоры древности, улыбался и благосклонно кивал, словно не слыша издевок. Они с Келом много раз бывали на Арене; Конор как-то сказал ему, что народ Кастеллана должен видеть членов королевской семьи, интересующихся теми же вещами, что и простые люди.

Лестница вела в королевскую ложу – когда-то там сидел император и решал судьбу гладиаторов по своей прихоти, но сейчас это были всего лишь места для богатых людей. Кел и Конор поднялись по ступеням; телохранители держались рядом, а Кел пристально рассматривал толпу.

Краем глаза он заметил их – Джеррода, Джиан и Меррена; они сидели в пятом ряду. Он перехватил сердитый взгляд Джиан и едва заметно покачал головой. «Я не смог помешать ему прийти».

Джиан повернулась к своим спутникам, и они, склонив друг к другу головы, начали перешептываться. Кел выругался про себя, входя в королевскую ложу, украшенную гирляндами желтых цветов. На каменных скамьях были разложены подушки, на низком инкрустированном столике стояли бокалы. Он сел рядом с Конором и оглядел амфитеатр, заполненный лишь наполовину. Люди пришли семьями, с маленькими детьми, расстилали на каменных сиденьях одеяла.

А потом Кел увидел в первом ряду ее, Магали; ее седые косы, уложенные вокруг головы, он узнал издалека. Но Конор был рядом, и Кел никак не мог уйти, чтобы расспросить ее. В голове у него безостановочно крутилась одна мысль: что же им теперь делать?

Стоял жаркий день, солнце горело, словно желтый бриллиант. Лин возвращалась домой после обхода пациентов (перед некоторыми пришлось рассыпаться в извинениях, поскольку она не смогла добраться до них в день, когда Конор вызвал ее во Дворец). Она старалась не выходить на солнечную сторону улицы и пряталась под цветущими смоковницами и миндальными деревьями. Безоблачное небо над стенами Солта имело цвет тхелета ^[8] – синего красителя, известного с глубокой древности, который до сих пор использовался для окраски священных гобеленов и одежд священников, например, махарама.

Войдя в ворота, Лин направилась в сторону Этце Кебет, чтобы навестить Мариам и узнать о ее самочувствии, но остановилась на краю площади Катот и прищурилась – солнце било в глаза. На площади соорудили возвышение, точно такое же, как в день Тевата, а на нем стояло резное кресло махарама. Однако в кресле сегодня сидел не махарам, а Арон Бен-Иуда.

Эксиларх не походил на усталого путника, покрытого дорожной пылью, которого Лин впервые встретила в шуламате. Он был похож на изображения Иуды Макаби, Льва, первого главы Санхедрина, которые она видела в книгах. Он был одет в тунику, выкрашенную тхелетом, на поясе висел меч. На груди у Арона блестел тяжелый серебряный медальон, напоминавший подвеску Майеша, но, в отличие от амулета советника, украшенный камнями – темно-синими, как туника.

Перед возвышением собрались две кучки людей, и Арон сосредоточенно слушал их. Ашкары выстроились в очередь, которая тянулась почти до ступеней шуламата. Лин уже видела подобную картину во время визитов Санхедрина. Арон выслушивал жалобы и разбирал тяжбы – точно так же король Кастеллана когда-то принимал подданных во Дворце Собраний.

Заметив среди зевак Мариам, Лин постаралась незаметно подойти к ней и коснулась ее плеча. Мариам обернулась и улыбнулась. На ее щеках играл румянец, и Лин даже обрадовалась, но глаза казались слишком большими на исхудавшем лице. Лин сделала себе мысленную заметку приготовить сегодня вечером отвар горечавки – эта трава возбуждала аппетит.

– Никогда не видела такой толпы зрителей в День Суда, – прошептала Лин. – Случилось что-то из ряда вон выходящее?

– К счастью, нет, – ответила Мариам, сверкнув глазами. – Во дворе семьи Оль растет дерево, плоды с которого падают в сад Кепа Чайкена. Теперь они спорят о том, кому принадлежат фрукты.

– Что за фрукты?

– Кому есть до этого дело? – Мариам игриво подтолкнула Лин локтем. – Все пришли только ради того, чтобы посмотреть на эксиларха. Он просто восхитителен. Я бы целый день любовалась тем, как он разбирает склоки между кумушками.

Изумленная, Лин приподнялась на цыпочки, чтобы разглядеть Арона. Во время их первой встречи она была слишком напугана для того, чтобы оценить его внешность. Она решила, что люди не ожидали увидеть такого молодого эксиларха. Он пригладил волосы, которые сейчас походили на бронзовый шлем. У него было суровое, волевое лицо с резкими чертами, как у портрета короля на монете. Квадратная челюсть, серьезные глаза. Видимо, он привык судить людей, разрешать споры; он говорил уверенно, подкрепляя слова плавными жестами. Когда рукава туники упали, Лин увидела у него на руках татуировки раданитов.

Лин сказала:

– А что произойдет, если плод упадет на улицу? Или если его утащит белка?

– Наступит юридический хаос, – серьезно произнесла Мариам. – Нет, все-таки он красивый, правда?

– В его руках мое будущее, Мари. У меня пока не было времени размышлять о том, красивы эти руки или нет.

В этот момент Арон случайно взглянул в их сторону. Лин заставила себя выдержать его взгляд, хотя никак не могла избавиться от тревожных мыслей: «Все здесь знают. Все слышали, что эксиларх должен узнать Возрожденную Богиню, потому что душа эксиларха передается его потомкам, а душа Богини вечна». Сейчас за Лин наблюдали десятки людей, ожидая увидеть какие-то признаки сверхъестественной связи между ней и Ароном.

Она заставила себя отвести взгляд.

– У тебя все в порядке, Лин? – спросила Мариам. – Мне кажется, тебя что-то тревожит.

– Два дня назад мне приснился сон. Страшный сон. Но он так походил на реальность.

И Лин пересказала свой сон Мариам, не упоминая о том, что слова, которые произнес человек в зеленой долине, она услышала от короля Кастеллана.

– Все, к чему он прикасался, загоралось? – с любопытством спросила Мариам, когда Лин замолчала. – Мне кажется, я знаю, почему тебе это приснилось. В одной из твоих книг была такая история. Ты одолжила ее мне.

– В какой книге? – нахмурилась Лин.

– Жаль, что у меня нет ее с собой. Там говорилось об одном короле-чародее. – Мариам понизила голос. – Остальные называли его королем-фениксом, потому что он научился подчинять себе огонь. Если он проклинал врага, все, чего касался враг, вспыхивало и сгорало дотла. Во сне мы видим всякие странные вещи, вычитанные в книгах, Лин.

– Да, – медленно ответила Лин. – Вообще-то я услышала во сне фразу, которую сказал мне один из моих пациентов. Мне кажется, это на малгасийском языке. «Hollazekyer di niellem pu nag».

– Очень странно, что это сказал тебе пациент. – Мариам была озадачена. – Да, это язык Малгаси. Это означает: «Они пытаются помешать мне стать тем, кто я есть на самом деле».

Лин не успела ответить: рядом раздался знакомый голос, похожий на шипение змеи.

– Богиня, – произнес Орен Кандель, уставившись на нее из-под густых темных бровей. – Прошу прощения за то, что вмешиваюсь в разговор. У ворот какая-то рассерженная женщина, она ищет тебя.

– Рассерженная женщина? Ты узнал ее имя?

«Пациентка?» – размышляла Лин.

– Нет. – Орен высокомерно смотрел на нее. Разумеется, он не спросил имени женщины. – По-моему, она родом из Гымчосона.

«Джиан?» – подумала Лин. Сейчас у нее не было пациентов из Гымчосона, так что это могла быть только она. Но ведь сегодня Джиан должна была идти на Арену вместе с Келом и остальными.

Неужели что-то пошло не так, случилось что-то ужасное? Быстро попрощавшись с Мариам, Лин бросилась бежать к воротам. Ей показалось, что кто-то смотрит ей в спину. Скорее всего, это Арон Бен-Иуда... Но когда она обернулась, то увидела, что он занят разговором с просителями. Казалось, он обратил на нее не больше внимания, чем на пролетавшего мимо мотылька.

– Ну вот, – довольно произнес Конор. Он откинулся на подушки, разложенные на его скамье в королевской ложе, и держал в руке бокал с вином. – Совсем как в старые добрые времена. До того, как я стал... Ну, ты понимаешь. Ответственным.

Он легкомысленно улыбался, но Келу показалось, что в его тоне сквозит печаль. Ему сейчас трудно было понять, о чем думает Конор. Раньше принц находил забвение, убежище от неприятной реальности в выпивке, в обществе проституток, в азартных играх и стрельбе из лука прямо в тронном зале... Но три месяца назад он запретил себе эти «стратегические отступления», и жестокая правда обрушивалась на него в самые неподходящие моменты.

– Мне кажется, ты уж слишком серьезно относишься к своим обязанностям, – ответил Кел.

Он заставил себя сосредоточиться на Коноре – а он не должен был заставлять себя делать это. Конор всегда должен быть центром его вселенной. Но он никак не мог отвлечься от мыслей о Меррене, Джиан и Джерроде, о крахе их плана.

– Пожалуй, намного серьезнее, чем ты собирался сначала.

Сначала. Кел знал, что именно вызвало неожиданную перемену в Коноре, хотя никто, кроме него, не догадывался об этом. Он вспомнил ту минуту под ночным небом, за дверями Сияющей галереи, заваленной окровавленными трупами, когда Конор вцепился в него так, словно не мог стоять без посторонней помощи. Вспомнил слова, произнесенные горьким шепотом:

«Я скрыл от них правду потому, что так подсказали мне тщеславие и гордыня, и теперь за мою гордыню другие люди поплатились жизнью. Это... Это произошло из-за меня. И я должен исправить последствия».

– Исключительно по необходимости, – ответил Конор, вертя в длинных пальцах тонкую ножку бокала. – Не по собственному выбору. Иногда я думаю: может быть, все дело в том, что жизнь вынудила меня взяться за государственные дела? Может быть, если бы я сам, добровольно захотел стать правителем, это получалось бы у меня лучше?

– Кон, все, кто берет на себя ответственность за судьбу страны, в той или иной степени делают это вынужденно.

Конор поднял взгляд. Сегодня его глаза были обведены тушью и поэтому казались огромными. Они были, пожалуй, даже больше, чем в детстве, когда они с Келом росли вместе, и Кел мечтал о том, чтобы видеть мир так, как видят его эти серые глаза.

– Вряд ли найдется много людей, которые выслушают мои жалобы с сочувствием, Келлиан. Я жалуюсь на ответственность, но эта ответственность связана с властью. Взгляни, как быстро Артал Гремонт примчался обратно в Кастеллан, стоило ему только узнать о том, что богатство и власть почти в его руках.

Слышать имя Гремонта было больно. Но, прежде чем Кел успел что-либо ответить, в центре Арены раздался скрежет. Система гидравлических рычагов и блоков, созданная во времена Империи, до сих пор функционировала, ее обслуживала команда инженеров. Две огромные каменные плиты разъехались в стороны, открыв яму, наполовину заполненную водой.

Кел почти свирепо воскликнул:

– Гремонт из тех, кто стремится к власти из самых низменных побуждений. Антонетта рассказала мне о его планах насчет первой брачной ночи. Возможно, ты знаешь?..

– Я знаю, – спокойно произнес Конор.

Кел бросился на подушки рядом с принцем.

– Тогда почему ты не помешаешь ему?

– Ты считаешь, что такой человек, как Гремонт, разозлится на меня, если я запрещу ему этот спектакль, но ты не понимаешь, как он мыслит. Он разозлится не на меня, а на Антонетту. И выместит свою злобу на ней.

– Антонетта сказала, что не боится его, – возразил Кел. Не успели эти слова сорваться с его языка, как он уже пожалел о них. Он сболтнул лишнее.

Но Конор лишь приподнял бровь.

– Он не причинит ей физического вреда – она благородная женщина с Горы, к тому же они еще не женаты. Он был бы глупцом, если бы осмелился пойти на это. Но есть и другие способы причинить боль. Он может проявлять жестокость и унижать ее всю оставшуюся жизнь, а мы ничего не узнаем об этом. – Он заглянул в свой бокал. – Лучше позволить ему продемонстрировать свою власть один раз. Ты же понимаешь? Ему нужно не обладание ее телом. Ему нужно показать, что он хозяин положения, что она подчиняется ему, и показать не только ей, но и другим.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Я его понимаю, – резким тоном произнес Конор, но острие меча было направлено не на Кела, а на него самого.

– Не могу представить, как ты живешь с этим.

Конор поставил бокал на стол.

– Поверь, мне хотелось бы избавиться от всего этого, но увы, это необходимо.

Его голос звучал устало, и Кел почувствовал, что разрывается. Разрывается между яростью из-за того, что никто не может остановить Гремонта, что Конор не в состоянии это сделать, что он сам беспомощен, что он одинок со своей горечью, злобой и жаждой крови. И отчаянием из-за того, что Конор вынужден заниматься этими отвратительными расчетами, что у него нет выбора.

По Арене снова разнесся грохот. Железные решетки, расположенные в противоположных концах сцены, поднялись, и из темноты появились две шеренги крокодилов. У каждого крокодила на шее было надето стальное кольцо с цепью; цепи держали люди в масках – дрессировщики. Рептилий, которым скоро предстояло вступить в схватку, приветствовали аплодисментами и восторженными криками.

Кел и Конор некоторое время молча наблюдали за парадом крокодилов; Конор сидел, прикрыв глаза. Сначала крокодилов должны были провести по Арене, чтобы толпа полюбовалась ими, после чего принимали ставки, а потом начинались бои. Кел не любил это кровавое зрелище, но считал, что если ему приходится смотреть на бои животных, то пусть уж лучше это будут жуткие монстры, обитатели гавани. Он не испытывал к ним сострадания. Он вспомнил Фаустена, его падение в воду, крик, плеск и тишину, которая за этим последовала.

Конор нарушил молчание.

– Иногда, – казалось, он обращался не к Келу, а к себе самому, – мы должны забыть о том, что мы – существа, наделенные чувствами. Мы должны вырвать эти чувства из сердца и похоронить их или превратить свое сердце в камень. И молиться Богам, чтобы это помогло.

Кел не знал, что на это отвечать, но тут в ложе появился Бенасет и вежливо откашлялся.

– Монсеньер, – обратился он к Конору, – к вам посетительница.

Телохранитель надменно смотрел на Лин сверху вниз – он стоял на верхней ступени, отчего казался еще выше ростом.

– Нельзя приближаться к особе королевской крови без предупреждения, – произнес он.

Лин взглянула на украшенную цветами ложу, которая находилась на высоте нескольких футов над ними. Конор и Кел были заняты разговором и не замечали ее.

– Если вы желаете подать прошение, это делается не так...

Лин сжала кулаки. Ей очень не хотелось говорить то, что она собиралась сказать, и не хотелось делать то, что она собиралась сделать, но у нее не было выбора. Выйдя за ворота Солта, она обнаружила на улице расстроенную Джиан. Девушка умоляла ее...

Нет, пожалуй, это было не совсем правдой. Джиан никогда не умоляла. Она рассказала Лин о том, что Келу сегодня не удастся поговорить с Магали на Арене.

«Принц неожиданно появился, – объяснила Джиан. – Без предупреждения. Никакого уважения к другим людям и их планам...»

«Да, это похоже на него».

«Расспросить Магали придется тебе. – Джиан взяла Лин за плечи. – Ты единственная, кроме Кела, кого она узнает, единственная, с кем она согласится побеседовать...»

«Не говори глупостей. – Лин покачала головой. – Она ничего мне не скажет. Но... думаю, я все-таки смогу вам помочь».

Так она и оказалась здесь, на Арене, чтобы с помощью лжи проникнуть в королевскую ложу. Лин никогда прежде не бывала здесь, не смотрела представления. Она чуть не задохнулась от густой пыли, не говоря уже о вездесущей вони жареного лука и потных тел.

– У вас нет просьбы? – продолжал гвардеец, разглядывая Лин с некоторым удивлением; только после этого она сообразила, что молчала довольно долго. – Если так, мне придется попросить вас уйти, донна.

Лин набрала в грудь воздуха.

– Я внучка Майеша Бенсимона, советника королевской семьи, – объявила она и увидела, как изменилось выражение лица гвардейца. Она знала, что так и будет. – Пожалуйста, передайте принцу, что я здесь.

Офицер явно колебался. Он осмотрел ее с ног до головы, на этот раз внимательнее, и по цвету ее одежды и скромной прическе сообразил, что она из Солта. Заметно было, что он усиленно шевелит мозгами. Очевидно, ему вовсе не нравилась идея побеспокоить принца, но, с другой стороны, он не хотел навлечь на себя гнев Майеша, прогнав его внучку. Тряхнув головой, он жестом велел Лин следовать за собой.

Снизу, из амфитеатра, Джеррод, Джиан и Меррен наблюдали за ней, пока она спешила следом за офицером Дворцовой гвардии. Когда они приблизились к королевской ложе, сознание этого придало ей сил. Конор и Кел сидели на длинной скамье, покрытой богатыми тканями и подушками, перед ними стоял позолоченный столик с графином вина и бокалами. В пыльном воздухе висел аромат желтых роз, символа Дома Аврелианов.

– Монсеньер, – произнес телохранитель, – к вам посетительница.

Лин собрала всю волю, чтобы спокойно выдержать взгляд двух пар серых глаз. Глаза принца были наполовину прикрыты; казалось, что он щурится, глядя на нее, словно пытается вспомнить, кто она такая. Кел, сидевший рядом с ним, замер, но это был единственный признак того, что ее появление застало его врасплох. Иногда Лин забывала, что он хороший актер; а ведь иначе в его профессии нельзя.

– Донна Кастер, – произнес Конор и слегка наклонил голову в знак приветствия. Узкая золотая корона сверкнула на солнце. – Какой приятный сюрприз. Что привело вас сюда?

Лин быстро заговорила:

– Монсеньер, у меня послание от моего деда. Он пришел бы на Арену лично, – добавила она, – но он уже немолод, и ему тяжело долго находиться на солнце.

Конор изобразил чарующую улыбку. Она подумала, что он, наверное, практикуется перед зеркалом. Эта улыбка была похожа на раскрашенную ширму в театре, скрывающую то, что принц хотел утаить от посторонних взглядов.

– Что ж, пропустите ее, Бенасет. Не стоит с пренебрежением относиться к сообщениям от советника.

Бенасет отступил в сторону, и Лин вошла в ложу. Что-то хрустнуло у нее под ногами; опустив взгляд, она увидела разбросанные по полу засохшие цветы. Конор смотрел вслед Бенасету; он был неподвижен, словно манекен, лишь постукивал кончиками пальцев по подлокотнику скамьи. Кел уставился вниз, на Арену, но Лин чувствовала, что он исподтишка наблюдает за ней. Ждет, что она скажет, ждет ее дальнейших действий.

Сердце Лин колотилось о грудную клетку, но она взяла себя в руки и произнесла:

– Сьер Анджуман, извините меня. Я вынуждена попросить вас уйти. Мне нужно поговорить с его высочеством наедине. Речь идет о деле государственной важности.

Кел переглянулся с Конором. Принц пожал плечами, словно говоря: «Ничего не поделаешь». Потом кивнул, и Кел поднялся на ноги.

– Ничего страшного, донна. Теперь я успею поставить деньги на сегодняшний бой. У меня хорошее предчувствие насчет Зеленой Смерти.

Кел выскользнул из ложи, по пути многозначительно улыбнувшись Лин. Эта улыбка утешила ее; он как будто хотел сказать ей, что мысленно поддерживает ее, несмотря на то что вынужден уйти.

Стоило Келу скрыться, как выражение лица Конора и его поза полностью изменились. Теперь он смотрел на Лин в упор, и она заметила, как он напряжен.

– Я же вам сказал, как со мной связаться, – процедил он. – Через солдат Дворцовой гвардии, а не у всех на виду...

– Я не могла ждать. Мне необходимо срочно поговорить с вами.

– Что-то случилось? Вам угрожает опасность?

– Опасность? Вовсе нет, – пробормотала она.

К изумлению Лин, принц вздохнул с облегчением.

– У меня сообщение. Это касается пациента, к которому вы меня водили. Я не хотела рисковать, потому что сообщение могло попасть в чужие руки.

– Тогда говорите скорее, – произнес он и знаком велел ей сесть рядом с собой, на скамью, где только что сидел Кел.

Лин помедлила – но потом поняла, что не может отказаться выполнять приказ принца, а кроме того, она пришла сюда с целью его отвлечь и потянуть время. И она устроилась на подушках рядом с ним. Скамья была удобной, сиденье и спинка были обиты бархатом, подлокотники были мягкими. Отсюда открывался великолепный вид на амфитеатр; Лин видела и зрителей, и Арену, и зеленые спины крокодилов, которых дрессировщики по очереди выводили из темных загонов.

Ей казалось, что она парит в небесах и смотрит на мир с высоты птичьего полета. Древние императоры считали себя Богами; теперь она понимала почему.

– Превосходный вид на убогое место, – заметил принц, и Лин сообразила, что он наблюдал за ее реакцией и заметил ее восторг.

– Допустим, сейчас оно убогое, – возразила она, – но любому видно, что когда-то оно было величественным.

– Никогда бы не подумал, что вы интересуетесь архитектурой Империи.

Очень странно. Несмотря на очевидную важность и срочность ее сообщения, оно, казалось, вовсе не интересовало принца – по крайней мере, в данный момент.

– Все люди интересуются прекрасным.

Через несколько секунд Конор ответил «да» странным тоном, который заставил Лин внимательнее взглянуть ему в лицо. Но он отвернулся от нее и потянулся к бутылке, которая стояла в ящике со льдом на полу у его ног.

Он достал запотевшую бутылку и поставил ее на столик. Бутылка была из ярко-красного стекла, капли воды стекали по стенкам. Конор наполнил два хрустальных бокала; жидкость была почти такого же цвета, как стекло: алая и густая, похожая на кровь.

– Не хотите рабарбаро? – предложил принц, пододвигая в ее сторону полный бокал с алым напитком.

Лин машинально взяла бокал. Хрусталь был холодным, как лед, и его прикосновение было приятным.

– Его изготавливают из корней шэньчжоуского ревеня, а в Сарте в него добавляют кардамон и лимон, чтобы уменьшить горечь.

Лин посмотрела в бокал. Она редко пила спиртное; иногда на праздниках и свадьбах выпивала немного вина. Сделав глоток, она поперхнулась; кислый вкус ревеня почти не чувствовался, горло обжег спирт.

– На вкус как лекарство, – выпалила она, не успев подумать.

К ее изумлению, принц рассмеялся. Он тоже взял бокал, и красная жидкость контрастировала с его белым льняным костюмом. Сегодня она впервые увидела его в белом. Он был похож на распутного священнослужителя.

– Не могу не согласиться. Я терпеть не мог этот вкус, когда был моложе – и не только рабарбаро, но и любых спиртных напитков, – но к этому привыкаешь. И эффект стоит того.

Лин с сомнением разглядывала свой бокал. Она хотела поставить его на столик, но вдруг заметила внизу, в амфитеатре, Кела, приближавшегося к Магали. Она быстро сделала второй глоток, закашлялась, едва не выплюнула ликер и повернулась к принцу, который насмешливо наблюдал за ней.

– Ваш оте... – начала она, но замолчала и облизала губы, чувствуя вкус ревеня. – Пациент, здоровьем которого мы интересуемся, – поправилась она. – Я исследовала его лекарство. Несколько раз. Я хотела быть уверенной.

– Уверенной в чем?

Принц осушил бокал, но она не видела, чтобы ликер оказал на него какое-то воздействие. Он налил себе вторую порцию небрежным, привычным движением. Лин смотрела, как красная жидкость льется в бокал, и размышляла о том, смотрят ли на нее сейчас Джиан и Меррен. Может быть, они тоже задаются вопросом, какого черта она делает?

– Основу смеси составляет успокоительное средство, но в ней содержится не только это. Я нашла в его составе чернокорень. Это растение ядовито. И там было не какое-то крошечное количество. Его более чем достаточно для того, чтобы убить человека.

Принц застыл, не донеся бокал до рта, потом медленно откинулся на спинку скамьи. Он смотрел не на Лин, а на Арену.

– Но он принимал это лекарство много лет, – наконец произнес Конор. – Если Фаустен хотел его убить, почему он не умер раньше?

– Я не могу сказать, что собирался сделать Фаустен. Или почему пациент еще жив. Я знаю только, что он выжил. И что «лекарство» оказало на него некое действие, хотя пока не знаю, в чем оно заключается, причинило ли оно вред его здоровью, или у него появилась зависимость.

– Зависимость? Как от макового сока? Но наркоманам необходимо постоянно принимать свой наркотик. Наркоман пойдет на все, чтобы достать его. А это вряд ли относится к нашему пациенту.

– Верно, – согласилась она. – Но о свойствах чернокорня известно мало, потому что любая доза его убивает. Врачи не знают, что происходит с человеком, который выжил после отравления.

Конор молчал; у него был задумчивый вид, взгляд был устремлен внутрь. Лин снова отпила глоток рабарбаро и на этот раз не поперхнулась. По телу распространялось приятное тепло, она ощутила покалывание в лице, руках. Солнце заливало королевскую ложу. Оно освещало лицо Конора, и белый шрам у него на виске походил на кусочек серебристой нити. Корона сияла среди темных кудрей; у него были такие темные волосы, что они поглощали свет и тепло солнечных лучей. Она подумала: что будет, если погладить эти волосы? Наверное, они горячие и мягкие на ощупь, как черный шелк...

– А не могла у пациента за долгие годы выработаться сопротивляемость к яду? – заговорил принц. – Может быть, Фаустен начал с небольших доз и постепенно увеличивал их?

Лин поморгала и поставила бокал на столик. К ее ужасу, бокал был пуст. Сама не заметив этого, она выпила весь ликер.

– Да, такое возможно. Это растение распространено в горах Малгаси; может быть, Фаустен услышал о нем на родине. Может, там оно используется в каких-то целях, о которых мы в Кастеллане не знаем. К сожалению, в шуламате мало книг по цветовыводству...

Уголок рта принца дрогнул.

– Вы сказали – по цветовыводству?

– По цветоводству, – высокомерно произнесла Лин. – Я сказала «цветоводство». Наука о...

– Разведении цветов. Я знаю. – Принц внимательно взглянул ей в лицо. – Вы пьяны?

Лин наморщила лоб.

– Не знаю. Я никогда не была пьяна.

Принц улыбнулся. Это была не прежняя искусственная, заученная улыбка. Она была настоящей, без тени фальши.

– Я врач и очень занята, – сказала она. – У меня нет времени на то, чтобы напиваться.

– Гаскет тоже врач, и тем не менее он постоянно пьян, – возразил принц Конор.

– Допустим. Но он очень, очень плохой врач. Вот почему в серьезных случаях вы обращаетесь ко мне. Вы вызывали меня уже... – Она посчитала на пальцах вслух. – Уже три раза. Три.

Его глаза сверкнули. Было что-то магическое, влекущее в его искреннем смехе. Хотя это не имело отношения к его личности, напомнила себе Лин. Все дело было в человеческой природе, как он сказал недавно, когда они говорили об Арене. «Все люди интересуются прекрасным». Ей казалось, что это несправедливо: он не только принц, он еще и прекрасен. Точно так же, как с большим богатством и удачей; она считала, что человек не может получить и то, и другое.

– У меня появилась идея, – сказал он. – В библиотеке Дворца много книг по цветоводству, потому что моя мать одержима садами.

– Вы были в библиотеке Дворца? – Лин не смогла скрыть изумления.

– Ваша предвзятость просто возмутительна. По-видимому, вы считаете, что я неграмотен, и не боитесь сказать это мне в лицо. Это... необычно.

– Я просто не думала...

– Что я умею читать? Поверьте, я обязан уметь читать – причем на нескольких языках. Я люблю читать. Я показал бы вам свои любимые книги, но вы скажете, что это чушь.

Лин негодующе фыркнула.

– Завтра вечером состоится банкет, который я могу пропустить, если нужно. Приходите в Маривент. Поможете мне поискать сведения об этом вашем корне.

Снизу послышался громкий скрип. Открылись две дверцы в загородке, которая окружала яму с водой. В дверцы проползли два гигантских крокодила – определенно это были самые крупные из всех, которых демонстрировали сегодня на Арене. Теперь, когда их было всего двое, Лин смогла разглядеть их внимательнее; на шеях у них были надеты кованые ошейники с узорами, к ошейникам были прикреплены цепи. Шкура сверкала; в каждый щиток был вделан драгоценный камень, символ выигранного боя. На боках, вокруг глаз и на челюстях виднелись белые шрамы.

Цепи держали дрессировщики.

Эти мускулистые мужчины с фигурами гребцов контролировали монстров с помощью физической силы; кроме того, они обучали крокодилов. Крокодилы, которые дрались на Арене, не были выловлены в гавани Кастеллана; их вывели специально для боев, и они поддавались дрессировке. Но все равно это была опасная работа: Лин однажды вызвали к дрессировщику, которому крокодил откусил ногу ниже колена.

Дрессировщики отпустили крокодилов, и рептилии, щелкая зубами, набросились друг на друга. Благодаря особой акустике Арены все зрители услышали этот звук и принялись выкрикивать клички своих любимцев: «Двухвостый! Зеленая Смерть!» Но Лин подумала, что они зря стараются: крокодилам это безразлично.

Она на мгновение отвлеклась от шума и возни на Арене и заметила движение среди рядов. Это был Кел. Он поднимался по ступеням, видимо, закончив разговор с Магали. Должно быть, Лин издала удивленный возглас – она почти забыла о том, что пришла в ложу отвлечь принца, – потому что Конор покосился на нее и спросил:

– Вам это неприятно? Зрелище драки крокодилов?

– Если вы спрашиваете, не боюсь ли я их, то нет. – Ощущение тепла после выпитого спиртного прошло, и Лин было нехорошо. – Дело в том, что у меня нет желания смотреть на то, как два живых существа, какими бы жестокими и хищными они ни были, убивают друг друга.

– Крокодилы очень редко убивают друг друга на Арене. – Конор жестом указал вниз. – Видите белый круг? Крокодил должен вытолкнуть противника за границу круга. Тот, кого вытолкнули за белую черту, проиграл. Они сражаются за территорию, точно так же, как люди. Убийство – это не первый шаг; сначала необходимо продемонстрировать превосходство. Важно то, что ты сможешь удержать, – добавил он, – когда другой пытается вырвать это у тебя.

– Но они ранят друг друга. Кусают, рвут когтями. Истекают кровью.

– Разумеется. – Он изучал ее лицо, и в его глазах вспыхнули странные огоньки. – Я забыл о том, что вы можете быть мягкой и сострадательной.

Крокодилы кружили в яме, щелкая челюстями и рыча. Лин хотела сказать: «Я всегда мягкая, я занимаюсь исцелением, я врач». Хотела сказать: «Я вижу тени в ваших глазах, слышу горечь в вашем голосе, когда вы говорите об отце. Я знаю, что вам снятся кошмары. Кел сказал мне. Я вижу, чувствую ваши раны. Как я могу не видеть их?»

Но потом она подумала: «Он распоряжается мной, как рабыней». И ощутила горький вкус рабарбаро.

– Да, я могу быть мягкой, – произнесла она, поднимаясь на ноги. – Но не с принцами. Только с крокодилами.

И вышла из ложи, не оглядываясь.

Она прошла мимо гвардейцев, охранявших вход, спустилась по лестнице и услышала за спиной рев толпы; чудовища в яме начали сражаться.

«Отличная работа, Лин», – подумал Кел, спускаясь по ступеням к первому ряду. Здесь, на открытом месте, было невыносимо жарко; люди толкались, мешали ему пройти. Соленый воздух казался густым, как вода, словно море и воздух на горизонте сплавились в единое целое.

Лин очень ловко придумала, как отвлечь Конора и дать ему, Келу, возможность уйти. Она умна, воспользовалась родством с Майешем. Хотя теперь она вынуждена была придумывать какую-то правдоподобную историю, чтобы занять Конора разговором по крайней мере на пятнадцать минут.

Он знал, что Джиан и остальные наблюдают за ним со своих мест. Магали Берт сидела на нижнем ярусе одна.

Кел привык видеть Магали на Горе в платье цветов Дома Аллейнов, розовом с серебром. Сегодня она была одета как обычная горожанка, лавочница или жена трактирщика, в простое коричневое хлопчатобумажное платье поверх узкой льняной рубахи-котарди. На коленях она держала глиняную миску со сладостями: жареным молоком ^[9], кунжутными пастели ^[10], бисквитами со специями из Ганзы. Она, не отрываясь, смотрела на крокодилов, которых дрессировщики проводили перед зрителями.

Кел протиснулся мимо группы людей – некоторые из них разглядывали его, вероятно, узнали в нем друга принца – и остановился перед Магали. Она ела маджун ^[11] – пряную мягкую конфету на палочке. Такие конфеты были популярны на Золотых Дорогах.

Кел сел на каменную скамью рядом с женщиной.

– Донна Берт, – заговорил он. – Прекрасный день для посещения Арены, правда?

Служанка вздрогнула от неожиданности и едва не выронила конфету. Здесь, на ярком солнце, он смог разглядеть ее как следует и понял, что она старше, чем он думал; ей было не пятьдесят, а, скорее, ближе к шестидесяти. В уголках рта и глаз были заметны глубокие морщины.

– Сьер Анджуман.

Она почтительно наклонила голову, но он видел, что она удивлена и пытается сообразить, зачем он пришел. Среди аристократов не принято общаться со слугами, но ведь он иностранный аристократ, верно? Он родился в Мараканде; может быть, там другие обычаи? В конце концов она не слишком приветливо произнесла:

– Мне разрешается посещать игры, сьер. Сегодня у меня выходной, и госпожа отпустила меня в город.

Кел мягко ответил:

– Вы очень преданы Аллейнам. Мне кажется, Лиорада – то есть ваша госпожа – во всем полагается на вас.

Услышав это, Магали даже раздулась от гордости, как длинношерстная кошка.

– Да, вы правы. Во всем.

– Вы долгое время были ее правой рукой, – продолжал Кел по-прежнему любезным и мягким тоном, – помогали ей воспитывать дочь, вести хозяйство, организовывать праздники, занимались ее корреспонденцией...

Магали кивала; она была озадачена, но довольна.

– А когда ей понадобилась ваша помощь больше всего, донна Берт, вы помогли ей найти наемников, чтобы убить маленькую принцессу из Сарта.

Магали побелела. Миска с конфетами соскользнула с ее колен, но Кел вовремя поймал ее.

– Моя госпожа никогда бы не... – начала Магали, но запнулась, видимо, не зная, что говорить дальше. Ее взгляд метался по амфитеатру. Может быть, она искала выход?

– Бежать не стоит, – спокойно произнес Кел. – Если вы сбежите, будет только хуже.

– Что вам нужно от меня? – прохрипела она.

Зрители повскакали со своих мест и заорали; это означало, что на Арене пролилась первая кровь.

– Только правда. Я хочу знать, что произошло.

Магали покачала головой.

– Вы не можете требовать от меня, чтобы я предала свою госпожу.

– Тогда я расскажу вам то, что мне уже известно, – произнес Кел и взял кусочек рахат-лукума из миски, которую все еще держал в руке. – Вы часто посещаете бои животных на Арене. Естественно предположить, что именно здесь вы и познакомились с Раймоном, известным под псевдонимом Серый Змей. Вы предложили Раймону и его банде пятьсот крон за нападение на Сияющую галерею – а точнее, на принцессу Луизу и делегацию Сарта. Что-то пошло не так; Раймон сказал, что им пообещали путь к отступлению, но выходы из здания были перекрыты. В результате началась резня. – Он сунул лукум в рот, почувствовал вкус сахара и розовой воды. – Вы отрицаете это?

На щеках Магали выступили красные пятна, похожие на синяки.

– Кто еще знает об этом? – прошептала она.

– Немногие, – ответил Кел. – Аврелианы пока ничего не знают – и если вы хотите, чтобы они остались в неведении, вы должны мне помочь. Раймон сказал, что его наняли вы, но я уверен, что вы действовали от имени своей госпожи. Представить не могу, где вы могли самостоятельно раздобыть такие деньги. И хотя мне известно, что леди Аллейн надеялась выдать Антонетту замуж за принца, я до сих пор не понимаю, почему она решила нанести удар королевской семье...

– Она этого не делала! – прохрипела Магали. – О, какое несчастье. – Она сжала узловатые пальцы. – Она не это собиралась сделать. Она никогда не приказала бы убивать людей.

– Но люди были убиты.

– Моя госпожа верна Дому Аврелианов. Сарт прислал сюда эту... эту сопливую девчонку, чтобы унизить нас. Унизить Кастеллан и нашу королевскую семью. Моя госпожа всего лишь хотела унизить их в ответ. Они прислали нам ребенка, и госпожа решила напугать ее, как пугают детей. Это задумывалось как безобидная шутка.

– Крайне редко случается, чтобы человек приказал наемникам сделать одно, а они делали другое. Они пришли туда, чтобы убивать.

– Моя госпожа не отдавала приказ наемникам. Это не она виновата в происшедшем, сьер Анджуман. Были другие – они давали приказы, они требовали... – Магали повысила голос.

– Кто? – спросил Кел. – Кто отдавал приказы? Кто в ответе за все это, если не леди Аллейн?

Магали сжала губы.

– Вы же понимаете, что ваша госпожа виновна в государственной измене, – продолжал Кел. – И за это ее повесят, хоть она и знатная дама. Тогда она не сможет вас защитить. Вы обе окажетесь в Ловушке.

– Нет. – Магали быстро моргала и качала головой. – Я не предательница...

– Тогда скажите мне, – негромко, но настойчиво произнес Кел. – Если ваша госпожа не приказывала убивать, кто это сделал?

– Пожалуйста, – хрипло прошептала Магали. – Вы должны мне поверить. Это случилось через день или два после убийств в Галерее. Я подслушала, как госпожа говорила с кем-то у себя в кабинете. Она кричала: «Как это могло произойти? Вы с самого начала это планировали? Смерти, убийства?» И ей ответил голос. Такой страшный, грубый голос, какого я не слышала за всю свою жизнь. – Магали содрогнулась. – Голос сказал: «Теперь вы пособница. Если вы предадите меня, мы падем вместе, и ваше падение будет намного хуже моего».

Страшный, грубый голос. Кел вспомнил фигуру в темном на крыше, хриплый голос, который говорил ему: «Тебе повезло, Ловец Мечей. Ты мне нужен».

– И вы не знаете, с кем разговаривала леди Аллейн?

– Нет. Нет. – Магали тяжело дышала. – Посетитель приехал в маске и капюшоне, во всем черном, и уехал так же, в простой карете; а моя госпожа закрылась у себя в кабинете и не выходила оттуда до вечера. Я слышала, как она плачет. – Магали умоляюще взглянула на Кела. – Теперь вы понимаете? Она ни в чем не виновата. Найдите человека, который угрожал моей госпоже, и вы найдете того, кто организовал убийство.

– Загадочную фигуру в черном, которая приезжает и уезжает в карете без опознавательных знаков? – Тон Кела заставил Магали вжаться в спинку скамьи. – Если я передам эту историю Джоливету, он просто решит, что вы выдумали этого заговорщика, Магали, чтобы отвлечь внимание от леди Аллейн и снять с нее обвинение. Если у вас нет больше никаких доказательств...

– Есть еще кое-что. – Глаза Магали покраснели от слез. – Несколько дней назад госпожа получила письмо. Она сильно разгневалась. Я... возможно, я нашла его в корзине для мусора. Я хотела узнать, что ее так рассердило.

– И что в нем говорилось?

– Ей приказывали явиться на встречу в День Сира, вечером. На Тиндарис. Чтобы обсудить проблему преданности.

– Тиндарис?

Кел нахмурился. Люди избегали затопленного острова, лишь паломники приезжали в Церковь Тысячи Дверей, которая появлялась из воды только во время отлива.

– Да, – твердо ответила Магали.

Кел умел распознавать ложь. Она не лгала, в этом не было сомнений. И еще он понял, что больше она ничего не знает.

Он поднялся на ноги, чувствуя во рту тошнотворно-сладкий вкус рахат-лукума.

– Пусть этот разговор останется между нами, донна Берт. Если вы кому-нибудь проболтаетесь, об этом узнаю я, а потом и легат. Вы меня понимаете?

Магали кивнула; казалось, она утратила присутствие духа, и у нее не осталось сил на то, чтобы спорить и даже говорить. Кел ушел. Служанка продолжала тупо смотреть на Арену, не видя ничего, кроме крокодилов; с рептилий сняли цепи, и они пытались сцапать друг друга окровавленными зубами.

Кел направился к лестнице, которая вела в королевскую ложу, размышляя о Магали, о страхе в ее глазах, который появился, когда он заговорил о Ловушке, о Законе и легате. Он никогда раньше не пользовался своим положением Кела Анджумана, кузена принца, чтобы запугивать людей. И удивился, осознав, что не чувствует ни угрызений совести, ни отвращения к себе.

Джеррод

Джерроду это не нравится. Совсем не нравится.

С того момента, когда Каспар скользнул в его кабинку в закусочной, уселся напротив него и сообщил, что Проспер Бек снова в городе, Джеррод пребывает в дурном настроении. Он всегда знал, что Бек вернется и что, когда это случится, его позовут обратно на службу. Он человек Бека; он поклялся Беку в верности. Но он не думал, что ему настолько сильно понравится новая жизнь в Черном особняке.

Когда Джеррод присоединился к команде Андрейена, он запретил себе привязываться к этим людям. Запретил себе заводить друзей, несмотря на то что в Черном особняке царила дружеская атмосфера. Но этот план с треском провалился.

Сначала он думал, что дружеская атмосфера в доме Короля Старьевщиков была всего лишь фасадом, таким же фальшивым, как фасад склада, в котором он сейчас находится, – снаружи нарисована вывеска с рекламой игорного дома. Когда-то банда Бека действительно содержала здесь игорный притон, но это было очень давно. Сейчас в здании размещается нечто совершенно иное.

Но через некоторое время Джеррод с изумлением обнаружил, что члены маленькой группы из Черного особняка искренне привязаны друг к другу. Он вырос среди преступников; большинство из них заботились только о себе, иначе было нельзя. Когда появлялись Бдительные, ты бежал и не оглядывался, чтобы посмотреть, не отстал ли твой сообщник. Ты мог даже задуматься о том, чтобы самому пырнуть сообщника ножом, чтобы он не назвал твое имя на допросе в Талли.

Но сообщники Андрейена Мореттуса оказались вовсе не такими. Они поддерживали друг друга, заботились друг о друге. Джеррод немного побаивался того, что они могут даже начать заботиться о нем...

Шаги на лестнице, ведущей на первый этаж склада, отрывают Джеррода от размышлений. Все это время он ждал в коридоре. Сейчас он подходит к двери маленькой конторы и заглядывает внутрь. Крупный мужчина, сидящий за столом, как всегда одет в красный с серебром сюртук; в этой одежде он кажется еще более массивным и внушительным.

– Я их впущу, – говорит Джеррод.

Он получает в ответ короткий кивок – это типично для Бека. Джеррод выходит к лестнице, где только что появились двое посетителей.

Одного он знает в лицо и по имени: Артал Гремонт. Рядом с ним эта женщина, иностранка. Джерроду не сказали ее имя, он знал только, что она занимает высокое положение в Малгаси и обладает большой властью и что ей зачем-то необходимо поговорить с Беком. У нее длинные черные волосы и узкое лицо; она одета в строгое черное платье. Украшений на ней нет, если не считать золотой цепочки на шее.

– Человек, который сторожит внизу, отправил нас сюда, – говорит Гремонт, но в этом нет необходимости. Они бы не нашли это место, если бы Каспар не пропустил их и не сказал им, куда идти.

Джеррод указывает на дверь кабинета, и гости проходят мимо, не глядя на него, будто он слуга или предмет мебели. Он несколько мгновений стоит, положив руку на ручку двери. Он впервые увидел Артала Гремонта вблизи, и собственная реакция, физическое отвращение, поражает его. Джеррод всегда недолюбливал аристократов. Формально они не нарушают Законы, но все равно обманывают, лгут и крадут, как все остальные. Их вера в то, что они чем-то лучше других людей, кажется ему нелепой и возмутительной. Но Гремонт не такой, как остальные, – он настолько отвратителен, что даже аристократы сочли нужным отослать его прочь из Кастеллана. Кроме того, он причинил страдания Меррену, человеку, который меньше всех в этом мире заслуживает того, чтобы страдать.

Джеррод заходит в контору.

– ...и ты знаешь, что этому городу нужен лидер, – произносит женщина. Она говорит с заметным малгасийским акцентом, что неудивительно.

– У нас здесь, в Кастеллане, существует монархия, которая вполне успешно функционирует, – говорит человек, сидящий за столом. – И король.

– Дворец безнадежно погряз в коррупции и разврате, – резко произносит женщина из Малгаси. У нее резкий голос, резкие черты лица, резкие движения. Она похожа на какое-то хищное существо, готовое к нападению: на ястреба или змею, свернувшуюся перед броском.

– С этим я не могу поспорить. – Человек за столом складывает руки на животе. – Но здесь есть и другой король. Король из Города.

– Он подчиняется приказам вашего Дворца, – презрительно усмехается она. – Возможно, для тебя это новость, но это так.

«Интересно», – думает Джеррод.

– Скоро здесь все изменится, Бек, – вкрадчиво произносит Гремонт. – И ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Человек, которого он называет Беком, лишь пожимает плечами.

– Вы имеете в виду, что власть перейдет в другие руки, – быстро говорит Джеррод.

Женщина из Малгаси бросает на него пренебрежительный взгляд.

– Можно и так сказать. – Она кивает. – Положение вещей на Горе и в городе изменится. Некоторые падут, другие возвысятся. Время Короля Старьевщиков подошло к концу. Нам необходим независимый человек, который сможет взять под контроль улицы. Человек, с которым я смогу действовать заодно. Могу я рассчитывать на тебя?

У Джеррода появляется нехорошее тревожное ощущение, учащается пульс. Он думал, что эта женщина хочет заключить с Беком какую-то сделку, может быть, купить что-то нелегальное. Оружие и тому подобное. Но завуалированное предложение объединиться с ней против двух самых могущественных сил в городе застает его врасплох.

Женщина пристально смотрит в глаза человеку, сидящему за столом, словно хочет прочесть его мысли. Наконец он первым отводит глаза и произносит:

– Мне нужно все обдумать. Дайте мне время.

Она кривит узкие губы.

– Разумеется, – говорит она, потом замолкает с таким видом, словно ей в голову только что пришла какая-то мысль. – Кстати, мне любопытно, за что ты так сильно ненавидишь Конора Аврелиана?

Джеррод пытается поймать взгляд человека, сидящего за письменным столом, но уже слишком поздно. Тот небрежно пожимает широкими плечами и говорит:

– Он развращен. Все аристократы развращены.

– Ах, – говорит женщина, но это скорее не слово, а легкий выдох.

Мгновение спустя Джеррод видит серебристую вспышку, словно в воздухе пролетела металлическая птица. Человек за столом откидывается на спинку кресла, хватаясь за горло, из которого торчит рукоять ножа.

Джеррод не думает; его рука уже тянется к ножу, висящему на поясе. Но прежде чем он успевает схватиться за нож, его толкают, он больно ударяется о косяк и падает на спину. Женщина склоняется над ним; их разделяют всего несколько дюймов, ее ястребиные глаза блестят. Он никогда не видел, чтобы человек двигался так стремительно.

– Мелкая сошка, – говорит она, проводя кончиками тонких белых пальцев по его груди. – Перестань дергаться. Я оставлю тебе жизнь, и вот зачем: отправляйся к Просперу Беку – к настоящему Просперу Беку – и передай ему, что Эльсабет Белмани ищет его и что она терпеть не может дураков. И что я не прощу его, если он снова попытается обмануть меня дешевым трюком. – Она ухмыляется, и в полутьме сверкают белые зубы. – Бек еще услышит обо мне, и в следующий раз, если подобное повторится, я напущу на него Гремонта. Гремонту нравится причинять боль, и он это очень хорошо умеет – правда, Артал?

Гремонт кивает. У него какое-то бессмысленное лицо, и в этот момент Джеррод понимает, что малгасийская принцесса полностью его контролирует. Он говорит себе, что следует рассказать об этом Беку. Это именно та информация, которая нужна его бывшему начальнику.

Проходит еще секунда, и женщина беззвучно исчезает, а Джеррод остается в комнате наедине с Арталом Гремонтом, который со странной ухмылкой глядит на обмякшее тело. Джеррод думает, что это типично для аристократов: им ничего не стоит приказать кого-то убить, но не нравится смотреть на само убийство и на окровавленный труп.

– Это... это был не Бек? – спрашивает Гремонт.

Джеррод не видит смысла лгать.

– Нет.

– Это было глупо, – придя в себя, продолжает Гремонт уже более уверенным тоном. – Глупо со стороны твоего хозяина.

Джеррод презрительно усмехается.

– Тебе, идиот, лучше надеяться на то, что ты никогда не встретишься с моим хозяином.

Взгляд Гремонта темнеет. Но Джерроду наплевать. Женщина велела Джерроду передать послание, и она будет недовольна, если Гремонт помешает бандиту выполнить приказ. Гремонту это тоже известно; он произносит ругательство и, развернувшись на каблуках, топает в коридор, словно огромный рассерженный годовалый ребенок.

Джеррод уже забыл о нем. Он пересекает комнату и приседает рядом с мертвецом, глядя на лужу крови, медленно расползающуюся по столу. Глядя в лицо убитому.

Брон. Он долго служил у Бека, почти столько же, сколько сам Джеррод. Джеррод помнит, как Брон учился изображать Проспера Бека: что следует говорить и чего не следует, что надеть, как имитировать акцент. «Чем-то напоминает работу Кела», – подумал Джеррод, узнав, какую службу Кел на самом деле выполняет во Дворце. А позднее ему пришло в голову, что эта идея, возможно, позаимствована из жизни королевской семьи.

Джеррод вздыхает.

– Да помогут тебе Боги беспрепятственно пройти через серую дверь, брат мой.

Он дотрагивается до плеча мертвеца, чувствует прикосновение шероховатой ткани. Брон так гордился этим парчовым сюртуком. Чувствуя себя смертельно усталым, Джеррод обходит стол и падает в кресло напротив убитого. Он сидит так долго, очень долго.

Глава 11

В королевских апартаментах потушили почти все лампы; было уже за полночь. Кел сидел на кровати, опираясь на груду подушек, и смотрел, как работает Конор.

Конор изучал какие-то карты, перебирал их и делал пометки мелким, неразборчивым почерком. (Кел знал почерк Конора почти так же хорошо, как свой собственный: вообще-то это и был его собственный почерк. Его учили не столько писать, сколько подражать почерку Конора.) Он занимался картами уже несколько часов, засел за работу сразу после возвращения с Арены и отвлекался лишь для того, чтобы потянуться или плеснуть водой в лицо.

– Тебе надо поесть, – нарушил молчание Кел. – Еда, которую принес дон Валон, скоро остынет и станет невкусной.

Конор хмуро взглянул на тарелку, стоявшую у его локтя.

– Жир уже застыл.

– Тогда позови Дельфину и прикажи принести свежую порцию. – Кел спустил ноги на пол. – Я удивился, когда увидел сегодня на Арене Лин, – осторожно продолжал он. – И когда увидел, как ты смеешься вместе с ней над чем-то. Я думал, ты ее недолюбливаешь.

«По крайней мере, я знаю одно: тебе хотелось бы, чтобы я так думал. Но я прекрасно знаю, как редко другому человеку удается рассмешить тебя по-настоящему. И как редко ты смотришь на других таким взглядом, каким смотришь на Лин».

Конор, не поднимая головы, пожал плечами.

– Она лучший врач из всех, кого я знаю. Мы оба тому свидетельство.

Кел помолчал с минуту. Потом заговорил:

– Значит, ты решил?..

Конор положил ручку.

– Да, я решил обратиться к ней за помощью по поводу болезни отца. Я попросил ее изготовить лекарство, которое давал ему Фаустен.

«Ваше лекарство, – крикнул Фаустен за несколько мгновений до того, как король столкнул его со скал в море, кишевшее крокодилами. – Только я умею готовить его. Если вы меня казните, вам станет хуже. Вы знаете, что будет, мой повелитель».

– И ты считаешь, что это лучший выход? Фаустену не стоило доверять, – заметил Кел.

– Стоило ему доверять или не стоило, но отец чувствовал себя лучше, когда принимал его зелье. А сейчас ему хуже. И у нас мало времени. – Принц резко поднял голову и посмотрел на Кела. – Я не рассчитываю вернуть отца, который у меня когда-то был, Кел. Но даже отец, который разговаривает со мной и способен здраво рассуждать, – это намного лучше, чем ничего. Мы не можем прятать его вечно. От этого Аврелианы выглядят слабыми.

Сегодня Кела одолели воспоминания. Ему пришли на ум слова Темного убийцы, услышанные в ночь нападения на Галерею. «Ты стоишь на пороге исторических событий, Ловец Мечей. Сегодняшний день знаменует собой начало падения Дома Аврелианов».

– Что ж, – произнес Кел, – это не меч, от которого я могу закрыть тебя своим телом. Но я помогу тебе чем смогу.

Конор задумчиво покусал ручку и ответил:

– Замени меня на банкете завтра вечером.

Кел был слегка разочарован: он надеялся на более активные действия.

– Ты уверен? В последний раз, когда я изображал тебя на банкете, это плохо кончилось.

Это было явное преуменьшение. Конор хитро взглянул на него.

– Мне кажется, вероятность того, что подобное произойдет два раза подряд, пренебрежимо мала, а ты так не считаешь?

Кел не мог не рассмеяться.

– Джоливет и Бенсимон знают об этом твоем плане? А королева?

– Джоливет знает. Остальные – пока нет. Если они спросят, почему я не пришел на ужин, скажи, что я пьян или отправился в бордель. Все, что угодно, кроме того, что я встречаюсь с Лин Кастер в надежде помочь отцу.

– Не уверен, что они поверят отговорке насчет борделя, – заметил Кел. – Твой образ жизни слишком сильно изменился.

– Скажи им, что я сорвался. Или что я сорвался, а потом пошел к иерофанту просить прощения и замаливать грехи. – Конор сделал неопределенный жест. – Ты что-нибудь придумаешь.

– А что я скажу Анжелике? Твоей будущей жене?

– Я сам сообщу ей, что меня не будет, – ответил Конор, удивив Кела. – С ней я могу быть откровенным. Она сама попросила меня быть с ней откровенным, и я очень рад этому... Хотя я не могу рассказывать ей о состоянии отца, – добавил он, постучав кончиком ручки по зубам. – Это было бы уже слишком.

– Жаль, что тебе приходится держать все это в тайне, – сказал Кел. Он знал, как тяжело бывает хранить тайны.

На это Конор улыбнулся – своей редкой искренней, простой улыбкой.

– По крайней мере, я могу поделиться с тобой, – сказал он. – Ты единственный, кому я могу доверять.

Подобно знаменитому в прошлом гладиатору, который возвращается на Арену, чтобы доказать, что он не утратил ни сил, ни умения сражаться, королева Лилибет призвала на помощь все свои таланты и воображение, устраивая торжественный ужин в честь приезда Анжелики.

Сияющая галерея до сих пор была закрыта, двери после той ужасной ночи были заколочены, и поэтому Лилибет решила воспользоваться теплой погодой и устроить праздник на свежем воздухе, в Саду Королевы, у центрального бассейна, окруженного цветущими кустарниками и деревьями. Бассейн был выложен черными изразцами, чтобы его поверхность идеально отражала звездное небо и луну. Сегодня вода казалась синеватой, как вальдеранское вино.

Кел в сопровождении Бенасета, безмолвного стража, ожидал Анжелику у входа в сад, среди благоухающих кустов. Все приглашенные аристократы уже собрались. Только Анжелика опаздывала, но это никого не удивляло. Все полагали, что появление будущей принцессы обратит на себя внимание и запомнится надолго.

Несмотря на то, что пространство у бассейна было частично скрыто от Кела огненными деревьями, которые Лилибет заранее заказала в Кутани специально для торжеств в честь принцессы, он слышал громкие голоса аристократов и видел свет множества ламп. Глядя на них, он вспомнил рассказы моряков о зловещем свечении океана, видимом по ночам, об огнях, которые подпрыгивали и кувыркались на волнах.

Ночь была душной, и огненно-красный наряд из парчи и бархата, который был сшит для Конора специально по случаю банкета, казался тяжелым и неудобным. В костюме были элементы, отсылающие к культуре Кутани: на рукавах и планках длинного алого фрака были вышиты золотые морские коньки с глазами из огненных опалов. На шею Келу нацепили нечто вроде золотого ошейника, на запястьях сверкали широкие золотые браслеты с традиционным орнаментом Кутани в виде узелков. Кел возблагодарил Айгона за существование ночного бриза; если бы не ветер, его одежда насквозь пропиталась бы потом. Он вспотел не только от жары, но и от волнения.

Много лет прошло с тех пор, когда он нервничал всякий раз, изображая Конора. В первые годы службы в качестве Ловца Мечей он ненавидел этот спектакль больше всего – намного больше предполагаемой смертельной опасности. Выступая в роли Конора, он ходил по краю пропасти. Ему необходимо было постоянно помнить о том, что он играл роль, и одновременно помнить все мельчайшие детали, которые делали его другим человеком.

Он сам не знал, почему сегодня так сильно волновался. Возможно, потому, что в прошлый раз, когда он изображал Конора на банкете, невесту принца пригвоздили к стене арбалетным дротиком, а он, Кел, ничего не смог сделать, чтобы предотвратить этот ужас. Возможно, потому, что Анжелика так легко вывела его на чистую воду своим фокусом с грецким орехом. Он улыбнулся в темноте. Ну хорошо, это все-таки было немного забавно. Возможно, потому, что...

Но Кел не успел додумать свою мысль: Бенасет постучал его по плечу и шепотом велел выпрямить спину и держать себя подобающе. Обернувшись, Кел увидел, что Анжелика идет со стороны Дворца по тропе, окруженной живыми изгородями. За ней следовали ее братья, воины Кровавой гвардии.

Ее платье было сшито по моде, принятой в Кастеллане, с облегающим лифом и широкой юбкой, из-под которой виднелись сандалии из темно-золотой кожи. Но такой ткани Кел никогда в жизни не видел: она блестела, как атлас, и струилась вдоль тела, словно смуглая кожа принцессы была выкрашена жидким пламенем, свирепым и неукротимым. На шее у нее искрилось колье из оранжевых цитринов, в ушах покачивались серьги с такими же камнями. Ее косы были перевиты золотой проволокой, на которую были нанизаны драгоценные камни: коричневые гранаты и императорские топазы, желтая яшма и аметрины.

Ее красота поражала, как всегда. Она напомнила Келу красоту меча, острого, сверкающего, грозного. Это была красота, которая причиняла боль и могла погубить.

Приблизившись, Анжелика приветствовала его кивком. Братья шли за ней, о чем-то беседуя вполголоса. Их форма, коричневая с золотом, казалось, светилась в полутьме.

Кел предложил принцессе руку. Рукав его фрака был жестким от вышивки и драгоценных камней.

– Добрый вечер, Ayakemi, – заговорил он.

– И вам, Ufalme. – Она положила руку ему на локоть.

– Конор просил передать вам мои извинения, – сказал Кел, когда они направились по тропе, ведущей в Сад Королевы, и удалились достаточно далеко от Бенасета и братьев Анжелики. – Он не смог быть сегодня на празднике...

– Это неважно, – равнодушно ответила она. – Значит, он часто так поступает с вами? Обещает быть на двух мероприятиях и посылает вас на то, куда ему не хочется идти?

Кел внимательно рассматривал ее профиль. Неужели она рассердилась? Конор настаивал на том, что ей это будет безразлично, и действительно, если она и оскорбилась, то превосходно это скрывала.

– Не знаю, поверите ли вы мне, но нет. Я могу лишь заверить вас в том, что он не ушел бы с банкета сегодня, если бы это не было необходимо. И я не думаю об этом как о том, что он делает со мной, – добавил Кел. – Это мой долг. Так я зарабатываю на жизнь.

– Я думала, вы зарабатываете на жизнь тем, что ловите мечи. Или кинжалы, или яд, словом, все то, что могут швырнуть в вашего принца.

– Вы боитесь, что нас подстерегает опасность? – спросил Кел. – Из-за того последнего пира, который здесь устроили? Дворцовая гвардия хорошо подготовлена...

Она покачала головой, и драгоценные камни в ее волосах мелодично звякнули.

– Нет. Лишь глупец устраивает неожиданное нападение дважды, потому что во второй раз его уже нельзя назвать неожиданным. В любом случае Кровавая гвардия защитит меня.

Кел покосился на Кураме, который подмигнул ему в темноте. Исаму и Кито этот разговор отнюдь не казался забавным; Кел решил, что они разозлились на Конора за проявленное неуважение к их сестре и, вероятно, злились заодно и на Кела. Кел, как всегда, служил своего рода проводником, через который передавались и трансформировались чувства, испытываемые людьми к принцу, – наподобие одного из алхимических устройств Меррена.

Они дошли до конца тропы, и перед ними раскинулся Сад Королевы. Трель лиора – к счастью, сегодня находившегося в руках профессионального музыканта – возвестила об их появлении. Братья принцессы исчезли в темноте, но Кел знал, что они где-то поблизости.

Едва они ступили в рощу, как заработал фонтан в центре зеркального бассейна, и в воздух взмыли струи воды, окрашенной в алый, оранжевый и золотой цвета. Гости закричали и зааплодировали, Беатрис Каброль, стоявшая рядом с матерью, громко завизжала от изумления, а Лилибет, которая восседала в золотом кресле под парчовым балдахином цвета корицы, благосклонно улыбнулась. Она была одета в зеленое, как всегда, и высокий золотой воротник ее платья касался подбородка.

Повсюду горели фонарики из белого пергамента: они были развешаны на ветвях миндальных деревьев, усыпанных белыми цветами, плавали на поверхности зеркального пруда, словно листья водяных лилий. С ветвей фруктовых деревьев свисали сверкающие «плоды»: темно-оранжевые кристаллы и засахаренные апельсины. Столики, расставленные на лужайке, украшали вазы из красного и желтого шэньчжоуского фарфора. В вазах стояли цветы, растущие в Кутани. Здесь были оранжевый кампсис ^[12] и алая канна ^[13], зеленовато-желтый иланг-иланг, распространявший сильный аромат, который перебивал запах апельсинового цвета. В стеклянных чашах были разложены пирожные и засахаренные фрукты, вокруг которых жужжали огромные желтые пчелы; видимо, насекомые решили, что уже наступил день.

Возможно, на Анжелику все это произвело впечатление, но ее лицо оставалось бесстрастным. Выпрямившись, она прошла мимо придворных, которые любезно аплодировали ей, к мраморному павильону, где стоял единственный столик, предназначавшийся для принца и его невесты. Павильон походил на театральные декорации, но Кел решил, что удивляться не следует. В конце концов, все это пиршество было лишь представлением для кастелланской знати.

Многие аристократы открыто глазели на проходившую мимо Анжелику. Конечно, все слышали, что она прекрасна, но каждому хотелось своими глазами увидеть вблизи знаменитую красавицу. Может быть, они испытывают то же чувство, что Кел испытал в гавани, и красота Анжелики ошеломила их, как удар меча? Но эта мысль была мимолетной; его занимало другое. Он заметил леди Аллейн, которая стояла около Лилибет; Гремонт топтался поблизости. Но Кел не видел Антонетту, а он был уверен, что она придет на этот праздник.

Но даже если бы она и пришла, подумал он, поднимаясь следом за Анжеликой в павильон, сегодня он играет роль Конора. Он не сможет подойти к ней и разговаривать с ней как Кел.

С другой стороны, что он мог сделать, даже будучи Келом? Она уже сказала ему, что он ничем не сумеет ей помочь.

Они подошли к столу, стоявшему под балдахином из золотистой органзы. Анжелика помедлила несколько секунд, прежде чем занять свое место рядом с Келом. Возможно, ей тоже не по душе был этот спектакль.

Кел занялся формальностями. Ополаскивание пальцев в чаше с водой, в которой плавали розовые лепестки. Глоток алого вина, обжигающего язык. Анжелика сидела, положив руки на стол. Крупные цельные браслеты из коралла и янтаря брякали, как монеты. Келу было не по себе; он чувствовал, что на них с Анжеликой устремлены жадные взгляды всех гостей, которым не терпелось увидеть или услышать что-нибудь скандальное. Они только и ждали повода, чтобы начать сплетничать о будущей принцессе Кастеллана.

Кел откашлялся.

– Знаете, мы в этом павильоне наедине, нравится нам это или нет. Знать Кастеллана вольна разглядывать нас, но, уверяю, они не могут слышать наш разговор. Если у вас есть вопросы, сейчас самое время их задать.

– У меня не совсем вопрос, – ответила Анжелика. – Я хотела обратиться к вам с просьбой.

– Ко мне или к принцу?

– К вам, koya-mitimi. Или для вас слишком трудно быть одновременно принцем и собой?

– Я привык играть роль Конора. В тех случаях, когда мне не предлагают грецкие орехи.

Она слегка улыбнулась.

– А как насчет Кела Анджумана? Вы привыкли играть его роль? В конце концов, вы ведь вовсе не Кел Анджуман.

У Кела появилось такое чувство, словно кто-то прижал ладонь к его солнечному сплетению и надавил. Он пробормотал:

– К этому я тоже привык.

Если его нейтральный тон удивил принцессу, она ничем не выдала этого, лишь кивнула.

– Вы правы, – произнесла она.

Кел не понял, что имела в виду Анжелика и в чем он оказался прав.

– Не будем зря тратить время. – Она поставила бокал на стол. – Мне нужно встретиться кое с кем так, чтобы об этом не узнали во Дворце, и вы мне в этом поможете.

Кел не смог сдержаться – он резко повернул голову и уставился на нее. Принцесса ответила ему вызывающим взглядом. Она больше не выглядела далекой и безразличной ко всему окружающему. Несмотря на ее повелительный тон, он чувствовал, что она сильно нервничает, и в этот момент понял, что она такой же человек, как и все остальные.

– Я? – переспросил он. – Почему вы думаете, что, если нужно скрыть что-то от Аврелианов, следует обращаться с просьбой именно ко мне?

– Вы знаете историю с Аденом, – сказала она. Ее голос слегка дрожал. – С пиратом. И знаете о неприятностях, которые возникли у меня по его вине.

– Вы же не собираетесь встретиться с Аденом?

– Нет. Нет. – Анжелика в негодовании сверкнула глазами. – Мне нужно увидеться с человеком, который его знает. Который обещал, что принудит Адена оставить меня в покое. Навсегда.

– Тогда почему ваша встреча должна оставаться в секрете? – Кел изобразил улыбку. Нельзя было давать окружающим повод заподозрить, что они спорят или ссорятся; вот это был бы настоящий скандал. – Аврелианы, без сомнения, готовы помочь вам избавиться от этого назойливого морского разбойника.

– Готовы, – согласилась она, – но они отправят меня в город в окружении толпы стражников, в королевской карете, и нужный мне человек скроется. Никто не хочет привлекать внимание Эскадрона стрел.

– Тогда зачем вообще обращаться ко мне? Почему вы не попросите братьев сопровождать вас? Просто скажите, что хотите осмотреть город, которым в один прекрасный день будете править.

– Они здесь впервые – как они могут показывать мне город? Чтобы история выглядела правдоподобной, мне нужен человек, знакомый с Кастелланом, а я предпочла бы, чтобы это были вы, а не легат Джоливет.

Она наклонилась к Келу, и он подумал, что это должно понравиться Лилибет, которая внимательно следила за ними и наверняка гадала, о чем они говорят.

– Дворцовые стражники обожают сплетничать – думаю, в этом они похожи на стражу из Города Пряностей. Мне нужно, чтобы охрана считала, что я осматриваю достопримечательности, и что экскурсию организовали принц или королева. Тогда они не будут задавать вопросов.

Кел молчал.

– Я могу лишь заверить вас в том, что это в интересах королевской семьи – особенно принца. А вы, как мне кажется, единственный человек на Горе, который ставит интересы Конора превыше всего.

– А если я откажусь?

Анжелика откинулась на спинку кресла.

– Тогда я попытаюсь незаметно покинуть Маривент и самостоятельно найти человека, с которым мне нужно поговорить.

– Вы не сможете это сделать...

– А вы не сможете меня остановить.

Келу захотелось поскрежетать зубами. Конечно, она права. Он не мог ей помешать, но по опыту знал, что выбраться из Маривента и вернуться незамеченным непросто даже для человека, хорошо знакомого с планировкой Дворца. Да, у Кутани везде шпионы, и, возможно, они выведали расположение всех входов и выходов, но существовал еще элемент неожиданности. Если бы кто-то заметил, как принцесса тайком уходит из Маривента, это привело бы к скандалу и разрыву помолвки.

А Конору необходим этот брак.

– Я подумаю о вашей просьбе.

Аристократы закончили ужинать и поднимались из-за столов. Кел знал, что скоро они подойдут, чтобы представиться принцессе. У них с Анжеликой оставалось мало времени.

– Я дам вам ответ в ближайшее время. Ничего не предпринимайте, пока я не свяжусь с вами.

– Тогда думайте быстрее, – произнесла Анжелика с милой улыбкой и, отвернувшись от Кела, принялась разглядывать сад. – Кто эта девушка, которая так пристально смотрит на вас?

Проследив за ее взглядом, Кел увидел Антонетту. Он не заметил, как она появилась в саду. Сейчас она стояла в тени огненного дерева и смотрела в сторону павильона. Она была одета в зеленое шелковое платье, ее прическу поддерживали зеленые ленты. Кел подумал, что она похожа на стебелек цветка.

Их взгляды встретились. Он не мог разгадать выражение ее лица. Ему показалось, что она встревожена, но с какой стати ей было тревожиться за Конора? В следующую минуту к ней подошел Гремонт в сопровождении леди Аллейн. Оба начали что-то быстро говорить Антонетте, и Кел без труда догадался, что ее упрекают за опоздание.

Аристократы, которым не терпелось познакомиться с Анжеликой, уже поднимались по ступеням, и Кел вынужден был сосредоточиться на своих обязанностях. Первым к столу приблизился Казалет; он любезно улыбался, но взгляд блестящих глаз был острым, пронизывающим. Потом подошел Сарду и с кислым видом преподнес Келу свадебный подарок, который, как он объявил – к некоторому удивлению жениха и невесты, – был привезен из Малгаси. Распай принес статуэтку Седаи, вырезанную из дерева. Должно быть, этот подарок был изготовлен в большой спешке, но Анжелике, похоже, понравилась фигурка.

Со стороны казалось, что ей понравились все гости и все подарки. Кел, конечно, не знал, как обстоит дело в реальности, но видел, что в Городе Пряностей ее хорошо обучили светским манерам. Каждому аристократу она говорила теплые, любезные слова, спрашивала их о том, что должно было их интересовать: например, с Киприаном Кабролем она говорила о новом сорте краски, у Гаскета осведомилась о здоровье его многочисленных братьев и сестер. Несколько раз, когда Кел видел, что ей нечего сказать, он наклонялся к ее уху и шепотом сообщал краткие сведения о приближавшемся придворном.

– Кто этот мужчина в серебристом фраке? Мне кажется, среди его предков были уроженцы Кутани, – пробормотала Анжелика.

– Люпен Монфокон? Владелец текстильной хартии. Хлопок, лен. Хотя ткани его не интересуют.

– Что же его интересует?

– Выпивка. Бордели. Азартные игры. Он сибарит, его цель в жизни – наслаждение.

– Как это типично для вашего города, – ответила Анжелика, но, когда Монфокон подошел, она принялась восхищенно расхваливать его серебристый костюм. С Джоссом Фальконетом она говорила о пряностях; с Эстевом – по подсказке Кела – с серьезным видом завела беседу о его страсти, вальдеранских лошадях.

Леди Гремонт подошла в сопровождении Артала, который преподнес Анжелике чай, созданный специально для нее, – по крайней мере, так он утверждал. Предполагалось, что скоро этот чай будет продаваться в лавках и кофейнях Кастеллана.

– Té Anjelique, – объявила леди Гремонт, очень довольная собой.

– Я вижу, официальные портреты вашего высочества нисколько не приукрашивают вашу внешность. В большинстве случаев живописцы льстят заказчику, убирают оспины и исправляют носы картошкой. – Гремонт похотливо осклабился. – Думаю, вы были приятно удивлены, Конор, когда приехали на пристань и обнаружили, что ваша невеста прекраснее, чем на портрете, а не наоборот.

Ни Кел, ни Анжелика не успели ничего ответить на это высказывание: леди Гремонт с испуганным видом оттащила сына прочь.

– Какой неприятный человек, – заметила Анжелика.

– Вы даже представления не имеете, насколько, – ответил Кел.

А затем настала очередь Аллейнов. Леди Аллейн подошла, шурша платьем цвета лилии, Антонетта следовала за ней. Произнеся несколько любезных фраз, леди покинула павильон и направилась к королеве Лилибет, но Антонетта задержалась на минуту. Сцепив руки перед собой, она пристально смотрела на Анжелику.

– Теперь я вижу, в чем дело, – заговорила она, и кружевные оборки на воротнике ее платья затрепетали. – Много лет я думала, что мы с Конором поженимся...

Кел поперхнулся.

– ...но вы так прекрасны, ваше высочество. Теперь я понимаю, что именно вам суждено стать королевой Кастеллана.

Впервые за этот вечер Анжелика явно растерялась.

– О, я...

Леди Аллейн окликнула дочь. Мелькнули светлые кудри и зеленая шелковая юбка, и Антонетта сбежала вниз по ступеням. Анжелика с тревогой смотрела на Кела.

– Они были помолвлены? – прошептала она. – Принц и эта девушка?

– Нет. Никогда, – ответил Кел. Пожалуй, излишне резко. – Мать с детства забивала ей голову болтовней о Коноре, вот и все.

Анжелика окинула его долгим, оценивающим взглядом.

– Понимаю. Значит, она свободна?

– Нет. Она обручена с Гремонтом. С тем неприятным типом.

– Как ей не повезло, – пробормотала принцесса. – Есть ли здесь люди, которым я могу доверять?

Кел смотрел на Антонетту, которая болтала с Джоссом Фальконетом и, по-видимому, расхваливала его плащ, отороченный лисьим мехом.

– Вы ищете человека, в котором можете быть уверены?

– Если здешние аристократы хотя бы отдаленно похожи на знать Кутани, – сказала она, – мне важно понимать, на кого можно положиться, а на кого нельзя.

Кел взглянул на сад, залитый светом ламп, на тени, лежавшие под деревьями.

– Что ж, если в Кутани есть аристократы, на которых вы можете положиться, тогда они даже отдаленно не похожи на знатных людей Кастеллана.

Анжелика прищурилась.

– Вы рисуете мрачную картину.

– Можете думать об этом так, – сказал Кел. – Однажды вы станете королевой, и они будут выбиваться из сил, чтобы угодить вам, потому что каждый из них стремится быть ближе к трону, к власти. В этом вы, по крайней мере, можете быть уверены.

Библиотека Маривента была, как и предполагала Лин, великолепной, но она не превосходила шуламат по красоте и величию. И это открытие доставило ей больше радости, чем она ожидала.

Она хотела пойти к Мариам, чтобы попросить у нее платье, подходящее для визита в Маривент, но в последний момент передумала. Ее пригласили во Дворец не в качестве гостьи на праздник; она ехала туда для того, чтобы работать, помочь принцу, причем втайне от его семьи и приближенных. Она надела простое синее платье с вытертыми манжетами и подолом, заплела волосы в косу, сложила в сумку книги и вышла из ворот Солта на улицу, где ее ждала королевская карета.

Они въехали во Дворец не через Северные Ворота, а через какой-то боковой вход, о существовании которого она не подозревала. Наступили сумерки, в садах было темно. Выйдя из кареты, Лин последовала за Манишем, солдатом Дворцовой гвардии, который забрал ее в городе. Светлячки, словно крошечные желтые искорки, роились среди темных кустов, окаймляющих белые каменные дорожки. В отдалении виднелись прибрежные утесы, а за ними – бескрайнее море. Линия горизонта, разделявшая море и небо, уже была едва различима; Лин знала, что скоро она исчезнет насовсем.

Библиотека была расположена в замке, который назывался кастель Саберут; это было прямоугольное в плане здание из темно-серого камня с милой круглой башенкой на северной стороне. Когда они подошли к входу в замок, Лин услышала доносящийся издалека шум праздника: музыку, веселые голоса. Где-то там, за густыми кронами деревьев, мерцали золотые фонарики, свисавшие с ветвей; они были похожи на полупрозрачные яблоки.

Маниш оставил ее у дверей замка, сообщив, что библиотеку нетрудно будет найти: она занимала весь второй этаж. Лин поднялась по плохо освещенной лестнице, прошла под аркой и оказалась в просторной комнате с высоким потолком, залитой светом дюжины карсельских ламп. Здесь было много света и много книг – так много книг, что они ослепляли, подобно сокровищам шуламата. Но в шуламате книги аккуратно расставлены за золотыми решетчатыми ширмами, а этом зале книги повсюду: они были навалены на длинных столах, на креслах, громоздились прямо на полу, и некоторые стопки были выше Лин. Но беспорядок не отталкивал ее. Он создавал впечатление изобилия, подобно виду стола, заставленного блюдами. Так. Много. Книг.

– Книги расставлены по странам, в которых они были написаны.

Голос Конора, мягкий, протяжный, знакомый ей так же хорошо, как плеск отступающей морской волны и шорох песка. Обернувшись, Лин увидела его в проеме двери, которая вела, как она решила, в круглую башенку, виденную снаружи.

– Не самый легкий способ найти книгу. По-моему, этот порядок был заведен при моем прадеде. Он был довольно эксцентричным человеком.

Конор вошел в комнату, и Лин заметила, что у него на голове нет ни короны, ни даже простого обруча. Она ни разу не видела его в такой скромной одежде. Он был одет в темно-красный костюм с черными кружевными манжетами. Цвет крови и цвет Кастеллана. Единственным украшением было кольцо с блестящим перламутровым лунным камнем размером с детский стеклянный шарик для игр.

– Не понимаю, как здесь вообще можно что-то найти, – ответила Лин.

– Посмотрите вниз, – сказал принц.

Она опустила взгляд и увидела, что мозаичный пол, на который она сначала не обратила внимания и рисунок на котором показался ей абстрактным, на самом деле представлял собой карту Данмора. Полки с книгами стояли на контурах стран. Вальдеран, Ганза, Мараканд, Хинд, Шэньчжоу – она прошлась по залу, невольно улыбаясь. «Вот и я пересекла континент, – подумала Лин, – точно так же, как Джозит. Жаль, что нельзя рассказать об этом брату; он посмеялся бы».

Она дошла до той части континента, где в древности располагался Арам и где теперь тянулась выжженная мертвая пустыня. Здесь не было полок, не было книг. Арам существовал только в исторических сочинениях. Эта мысль вернула Лин с небес на землю. Она подняла голову и увидела, что Конор наблюдает за ней; по выражению его лица было непонятно, о чем он думает. На губах, всегда надменно сжатых, играла странная полуулыбка, но, возможно, он смотрел сквозь нее и думал о чем-то своем.

Он заговорил:

– Могу я спросить, где вы должны были находиться сегодня вечером, Богиня?

– У себя дома, – ответила Лин. – За книгами. А может быть, у моей подруги Мариам. Но в Солте никто не следит за моими передвижениями.

– Рад слышать. О том, что никто не следит за вашими передвижениями. – Желтый свет масляных ламп отражался в его глазах, серых, как зеркала. – Идемте. Я уже подобрал для нас несколько книг.

Она пошла следом за ним к двери под аркой, из которой он появился. Дверь вела в круглую комнату, все стены которой были заставлены полками с книгами. Вместо потолка была заостренная коническая крыша, и Лин поняла, что комната действительно находилась внутри башни. Однако здесь не было такого беспорядка, как в зале. Лин решила, что эта комната задумывалась как помещение для чтения или кабинет. У створчатых окон стояли мягкие бархатные кресла. Яркий свет карсельских ламп создавал впечатление уюта и тепла. В центре комнаты стоял круглый стол с книгами – и не только. Здесь была бутылка вина, графин с водой, блюда с закусками и сладостями: кусочки марципана в виде замков и звезд, жибасье ^[14], посыпанные сахарной пудрой, жареное просо с розмарином и перцем, круглые пончики рускиль ^[15], покрытые белой сахарной глазурью, нарезанный сыр и инжир.

На миг Лин была тронута; он позаботился о том, чтобы она не осталась голодной. Но потом она сказала себе, что все это глупости; ведь принц не сам накрывал для нее стол. Он просто отдал приказ слуге, почти не думая об этом. Это не стоило ему никаких усилий, он потратил всего несколько секунд своего времени.

Она обернулась и посмотрела на него. Пока она размышляла об ужине, Конор подошел к открытому окну. Солнце село, наступила темнота, но Лин видела где-то за деревьями огни и слышала приглушенные голоса.

– Вон там, – произнес он. – Там я должен был находиться сегодня вечером.

Он стоял, привалившись плечом к наличнику. В его позе угадывалось скрытое напряжение, он был похож на ястреба, готового взлететь. Она не видела его лица – лишь черные вьющиеся волосы. Приблизившись, она увидела, что он смотрит на сад, освещенный разноцветными бумажными фонариками: желтыми, как дикий жасмин, красно-коричневыми, как корица, оранжевыми, как шафран. Столы были уставлены вазами с угощением и пышными букетами цветов; в центре сада блестел зеркальный пруд, темно-синий, как небо. Казалось, вода светилась изнутри. Темные фигуры, чьих лиц было не различить с такого расстояния, скользили среди цветущих кустов. Теплый ветер приносил ароматы эвкалипта и лаванды.

– Банкет в честь приезда принцессы Анжелики, – произнес он. – Джоливет хорошо подготовился. Если присмотритесь, можете заметить среди деревьев охрану.

Лин заправила за ухо прядь волос.

– И вы чувствуете, что вам не нужно там присутствовать?

Он сделал беспокойный жест. Лунный камень в его перстне сверкнул; на нем был вырезан профиль льва с откинутой назад головой и развевающейся гривой. Как же там говорят моряки? «Когда Кастеллан ревет, мир содрогается».

– Я обязан там присутствовать. Но сейчас я попал в такую ситуацию, когда мне необходимо заниматься несколькими вопросами одновременно. Кел справится с банкетом. У меня сейчас есть более важное дело: я должен помочь отцу.

Лин не смогла удержаться от вопроса:

– И ваша невеста не возражает против такой замены?

– Анжелике известно о том, что у меня есть Ловец Мечей. А Кела трудно невзлюбить.

– Значит, вы считаете, что вас невзлюбить легко?

– Умению очаровывать людей может научиться любой, но для того, чтобы быть очаровательным, необходимо потратить силы. А я в настоящий момент хочу приберечь силы для решения проблемы с отцовским лекарством, – сухо ответил он и кивнул на книги, разложенные на центральном столе. – Я взял на себя смелость собрать наши самые обширные труды по цветовыводству, так что предлагаю вам взглянуть.

– По цветовы... Ах. – Лин гневно уставилась на него, раздраженно фыркнула и уселась в кресло с высокой спинкой, стоявшее у стола. Она не смотрела на Конора, но чувствовала, что он улыбается.

Книги были самые разные: разного размера, на разных языках, написанные в разные эпохи. Лин погрузилась в изучение старинных томов и вспоминала о присутствии Конора – который сел напротив и смотрел на нее, прищурившись, – только тогда, когда ей нужно было перевести текст с незнакомого языка.

– Вот, – сказал он, пододвинув к ней небольшую раскрытую книгу. Она взглянула на томик, такой древний, что чернила почти выцвели. – Посмотрите это.

Лин, нахмурившись, взяла книжку в растрескавшемся кожаном переплете. Такие продавались на барахолке на Мясном рынке. Взглянула на полустертые золотые буквы на обложке: «Книга цветов Морвенны Аврелиан».

– Аврелиан? – Лин подняла голову. – Кто это написал?

– Моя прапрабабка, – ответил Конор и оперся на локти, как и подобало избалованному принцу, пренебрегающему хорошими манерами. – И, строго говоря, написав ее, она нарушила несколько Законов. Но особам королевской крови позволено то, что не позволено обычным людям.

Лин бросила на него неприязненный взгляд.

– Я слышала об этом.

Он усмехнулся и сунул в рот половинку инжира.

– Королева Морвенна увлекалась растениями, особенно растениями с определенными свойствами. Она выращивала их у себя в саду. Она стремилась узнать историю каждого растения, узнать о его использовании в медицине и... и магии. – Он откинулся на спинку кресла. – В прошлом эта книга мне уже пригодилась. Там есть большой раздел, посвященный средствам от похмелья.

Лин подняла глаза к потолку и откусила кусочек бисквита, пропитанного розовой водой; у нее едва не вырвался восторженный возглас, таким вкусным оказалось пирожное. «Сосредоточься на книге», – приказала она себе и продолжила чтение, хотя знала, что Конор не сводит с нее глаз.

Книга королевы Морвенны была написана давно устаревшим языком, причем от руки; разобрать ее почерк было нелегко. Лин обнаружила описание чернокорня почти в самом конце: «Красивые цветки, черные, как обсидиан, не имеют запаха, цветки и листья ядовиты для животных и людей. В легенде говорится, что до Раскола чернокорень применяли для подавления воздействия магии. Известно, что короли-чародеи тайком подливали его настой в кубок врага перед поединком, чтобы ослабить его».

Она подняла взгляд от книги и посмотрела на Конора.

– Это интересно. Чернокорень действительно является ядом, в этом не может быть сомнений, но он также действует как подавитель магии. Возможно ли, что Фаустен пытался устранить эффект какого-то заклинания? – Она нахмурилась. – Но нет, едва ли...

– Дайте мне взглянуть.

Конор протянул руку к книге. Кружевная манжета упала, и Лин заметила на коже красный след от ожога. Его не было, когда она видела принца без рубашки в его спальне.

Должно быть, ее чувства отразились на лице, потому что принц быстро поправил рукав, прикрыв ожог. Но Лин не собиралась оставлять это просто так.

– У вас ожог на запястье.

Он пожал плечами.

– Ничего страшного. Воск со свечи капнул.

Однако при этом он не смотрел ей в глаза.

– Дайте я взгляну.

С хорошо знакомой Лин недовольной гримасой принц положил книгу Морвенны на стол.

– Если вы настаиваете, – буркнул он и протянул ей руку.

Лин не ожидала, что он согласится так легко. Но она прежде всего была врачом, и ей уже приходилось лечить принца Конора. Она взяла его руку и повернула так, чтобы рассмотреть внутреннюю сторону запястья. Кожа здесь была светлее, чем на тыльной стороне руки, – она оказалась почти такой же светлой, как у Лин. Лин видела голубые вены под кожей, длинные тонкие линии на ладони, мозоли на подушечках пальцев. Рука была горячей.

Он придвинулся к ней, тоже взглянул на ожог. Отметина была темно-розовой, слегка блестящей и имела необычную форму. Лин осторожно провела по ней пальцем; на ощупь ожог был гладким. Она услышала, как Конор резко втянул воздух сквозь зубы, и отдернула руку.

– Больно? – озабоченно спросила она.

– Нет.

Но у него был какой-то странный голос. Она подняла голову. Он смотрел на нее в упор; его глаза напоминали расплавленное серебро, их взгляд обжигал. Белые зубы прикусили нижнюю губу. Темные шелковистые волосы растрепались, упали ему на лоб, и Лин так сильно захотелось поправить их, что она ощутила боль. Острую боль внизу живота.

Она попыталась сделать вдох, но воздух показался ей плотным и горячим, словно комната наполнилась дымом. Она все еще держала его руку. В течение нескольких долгих, долгих секунд оба не шевелились. Она не могла оторвать от него глаз. Обычно он говорил, смеялся, жестикулировал, хмурился. Она никогда не видела его неподвижным. Она никогда не видела этих веснушек у него на левом виске, не видела, как его глаза меняют цвет, подобно лунному камню в его кольце.

Когда он наконец заговорил, его голос был хриплым, как шуршание гравия.

– Итак, насколько это серьезно, Богиня?

У нее кружилась голова.

– Насколько серьезно?..

– Мой ожог.

– Он заживет. – Она очень осторожно коснулась розового следа и увидела, как серые глаза Конора темнеют. – Однако... Очень странно, что пятно от горячего воска, капнувшего со свечи, имеет форму руки. Взгляните, вот ладонь, вот пальцы...

Конор отодвинулся. Лин сидела неподвижно, из последних сил пытаясь справиться с волнением. Ей хотелось снова держать его руку, хотелось, чтобы он снова смотрел ей в глаза. Но она знала, что сейчас нельзя задерживаться на этих мыслях. И она заставила себя думать о загадочном сновидении, о черных пятнах от огня на двери в кабинете короля и о рассказе Мариам. О проклятье, которое король-чародей насылал на своих врагов сотни лет назад, до Раскола.

– Это сделал ваш отец, да? – прошептала она. – Он обжег вас, схватив за руку.

Конор резким движением потянул рукав вниз и спрятал ожог.

– Как вам такое могло прийти в голову?

– В Солте я имею доступ к книгам, в которых говорится о магии, существовавшей до Раскола.

– А вы знаете, что это незаконно? – Его глаза блеснули. – Кроме того, магии больше нет.

– Вы прекрасно знаете, что это не так, – прошептала Лин. – Есть магические талисманы наподобие того, что носит Кел, того, который позволяет ему служить вашим Ловцом Мечей. И есть целительная магия, которую применяю я.

– Я знаю.

Его взгляд говорил: «Ты исцелила раны от плети у меня на спине, и они исчезли, не оставив шрамов. Это невозможно, но это произошло».

– Мы все повторяем, что магии нет, хотя знаем, что она существует. Древняя магия. Малая магия. Когда мы говорим, что магия исчезла, мы имеем в виду, что нельзя сотворить новое могущественное заклинание. – Она сделала глубокий вдох. – И все же я думаю, что снадобье Фаустена было предназначено для лечения болезни, вызванной воздействием магии. Болезни, магической по своей природе. Если в мире до сих пор возможна исцеляющая магия, то, может быть, существует и нечто противоположное?

Конор поднялся на ноги. Луна скрылась за крышей здания, в комнате стало темнее, и его фигура была лишь тенью на фоне ночной тьмы. Лин стало нехорошо. «Он бросит меня в Ловушку уже за то, что я заговорила о магии. Я имела дерзость предположить, что короля околдовали».

Конор вполголоса произнес:

– В последние мгновения перед смертью Фаустен крикнул моему отцу, что если он, Фаустен, умрет, состояние короля ухудшится. Он сказал: «Вы знаете, что будет, мой повелитель». – Он провел рукой по волосам. – Почему же тогда отец казнил Фаустена? Неужели он хотел, чтобы болезнь одолела его, хотел умереть?

– Возможно, король не хотел впасть в зависимость от Фаустена, – тихо ответила Лин. – Иногда тяжело сознавать, что другой человек нужен тебе как воздух. Особенно если ты не доверяешь этому человеку.

Глаза принца сверкнули, как серебристый клинок, как молния над океаном. Он сунул руку в карман и извлек оттуда пригоршню каких-то лент. Лин увидела нечто бледное, легкое и трепещущее, как крылья птицы. Конор бросил «ленты» на стол; это оказались вовсе не крылья, а длинные полосы пергамента, на которых были изображены вереницы символов. Символы были простыми, как детские рисунки: колесо, компас, роза, монета.

– Заметки Фаустена, – объяснил Конор. – По крайней мере, я так думаю. Я нашел их в запертом ящике в его комнате. На вид это какая-то чепуха, но они, должно быть, представляли для него ценность, если он хранил их под замком. Возможно, это нечто вроде кода...

– Это не чепуха и не код. – Лин взяла полосу. Ее сердце билось часто-часто. – Вы позволите мне забрать эти бумаги? Через несколько дней я их верну, клянусь. Тогда я буду знать, что здесь написано.

– Вот как? Вы можете это прочесть?

– Нет, – ответила Лин, – но знаю человека, который сможет. И мне нужно будет снова осмотреть вашего отца. Разумеется, я не смогу определить присутствие магии, но, возможно, мне удастся исключить некоторые болезни.

Он помолчал.

– Наверное, я должен довериться вам.

Лин осторожно сложила бумаги в несколько раз и спрятала их в карман.

– Зачем мне лгать вам? Какую выгоду это мне принесет, по-вашему?

На миг ей почти показалось, что Конор разгневан, но гневное выражение быстро исчезло. Он провел рукой по глазам, как человек, который очень устал.

– Простите меня, – произнес он. – Да. Я устрою так, что вы сможете увидеть короля, когда буду уверен, что это останется в тайне. – Его глаза стали почти черными. – Вы понимаете... я мало кому могу доверять.

В этот момент он выглядел очень молодым. Может быть, он был таким много лет назад, когда Кел встретил его впервые и подумал: «Вот человек, которого я готов защищать ценой собственной жизни». Ей захотелось подняться, подойти к нему, но она не успела: раздался громкий треск, похожий на свист кнута, и небо за окном озарил яркий свет.

Фейерверк. На крыши зданий, словно огненный дождь, сыпались оранжевые, алые и золотые искры. Лин подумала о горожанах, которые сейчас толпились на улицах, смотрели вверх, на Маривент, и восхищались чудесным зрелищем.

«Я должна тоже сейчас быть там, – подумала Лин. – С людьми Солта. Я должна любоваться фейерверком, а не сидеть здесь, во Дворце, подчиняясь приказу принца».

Она ощутила странную печаль, тяжелую, словно каменная плита, – и еще было какое-то непонятное, тревожное чувство, как будто она уловила присутствие зла поблизости...

Конор выглянул в окно.

– Банкет заканчивается, – заметил он. – Мне надо найти Кела. Узнать, как все прошло. Как вели себя аристократы, не произошло ли каких-нибудь инцидентов. – У него был усталый голос. – Я предпочел бы остаться здесь.

Но Лин уже встала с кресла и собирала свою сумку.

– Я должна идти, – сказала она. Помолчала немного. – Если, конечно, я вам больше не нужна.

Она заметила, что его глаза сузились. «Иногда тяжело сознавать, что другой человек нужен тебе как воздух».

– Нет, вы мне не нужны. Идите. Маниш ждет вас внизу с каретой.

Он отвернулся к окну, и небо снова вспыхнуло; на этот раз цвета были другими: золотой и синий. В красноватом лунном свете огни казались лиловыми.

Лин быстро вышла из библиотеки и лишь один раз, на пороге, остановилась и оглянулась. Она видела его силуэт на фоне окна. Он стоял, держа обожженное запястье правой рукой, касаясь пальцами того места, где под манжетой был скрыт ожог. Возможно, он еще болел.

Эльсабет

Представь, что ты легка, как птица, что ты свободна лететь куда пожелаешь. Представь, что ты паришь над Маривентом, над его белыми, как соль, стенами, над утесами, спускающимися прямо к морю, черному, словно ночное небо, подернутому кое-где кружевной пеной. Под тобой раскинулся ярко освещенный сад, с деревьев свисают фонарики, похожие на диковинные фрукты. Пролетая над садом, ты видишь внизу аристократов, разодетых в дорогие костюмы; золото, шелк и атлас сверкают в искусственном свете. Как сильно ты их презираешь. Гремонт и Седьмой, без сомнения, тоже там, пытаются подлизаться к принцу и принцессе; ты испытываешь к ним одинаковое отвращение.

Ты взмываешь в воздух, твоя магия помогает тебе найти воздушные потоки, которые приносят тебя к окну дворцовой библиотеки. Ты заглядываешь внутрь; принц смотрит на какую-то рыжеволосую девушку, читающую книгу, с видом изголодавшегося человека, перед которым поставили блюдо с едой. Ты хочешь задержаться и понаблюдать за этой сценой, особенно за девицей, но у тебя другие дела. Сегодня все во Дворце заняты приемом в честь принцессы. Сегодня у тебя появился исключительный шанс. Ты не можешь его упустить.

Ты взлетаешь выше, направляешься к серой остроконечной крыше Северной башни. На верхнем этаже башни есть узкое арочное окно. Ты целишься в него, как стрела, выпущенная из лука.

В комнате темно и тихо; король сидит без движения, руки, всегда одетые в перчатки, словно окоченели. Они сжимают подлокотники кресла. Он сидит так дни, часы. Он больше не ест и не пьет. Он смотрит куда-то в темноту, в одну точку, и не отводит взгляда от этой воображаемой точки, даже когда за окном появляется темная фигура. Даже когда створки со скрипом открываются и Эльсабет проскальзывает в комнату.

Она одета во все черное, но сегодня ее лицо не скрыто маской; бледное пятно выделяется в темноте, словно лунный диск. Она тонкая и прямая, как черная игла; блестящие волосы стянуты в тугой пучок на затылке. На груди, под кожей, она носит темный камень; внутри этого камня горит яркий огонь, он пульсирует, словно бьющееся сердце. Архе.

Если король узнает этот камень – или ее, – он не подает никакого знака. Он все так же неподвижен. Свет камня озаряет комнату, бессмысленное лицо короля, его полуприкрытые глаза.

– Всю свою жизнь, – говорит Эльсабет, делая шаг к нему, – я мечтала взглянуть в лицо человеку, который едва не уничтожил мою страну.

Король не отвечает. Он похож на статую, созданную из живой плоти. Он едва дышит.

– Что ты видишь, когда смотришь на меня? – спрашивает Эльсабет. – Ты видишь мою мать? Она хорошо тебя помнит – молчаливого мальчика, который прятался по углам просторных залов королевского дворца в Фаваре. Кто бы мог подумать, что такой ничем не примечательный pilcza может уничтожить источник нашего могущества? – Она с силой ударяет кулаком по письменному столу; астролябия и другие астрономические инструменты шатаются и гремят. – Может быть, ты завидовал? Может, ты понял, что в нашей королевской семье магические способности передаются по наследству, в отличие от твоей? Ты хотел сделать Дом Аврелианов особенным, как Дом Белмани? Наверное, ты воображал себя таким хитрым, когда бежал с Фаустеном, с этим ничтожеством. Как будто он мог защитить тебя от нашего гнева, от нашей мести. Нет. Он и не собирался этого делать. Он всегда работал на нас, прямо у тебя под носом, подсовывая тебе свое зелье. Ты отчаянно нуждался в лекарстве, говорил он, потому что оно помогало заглушить крики у тебя в голове. Крики феникса.

Рука короля едва заметно шевелится. Эльсабет мгновенно оказывается рядом с ним, пристально смотрит на него. Неужели ей показалось? Его взгляд пуст, как прежде.

– Чего ты хотел достичь? О чем ты думал? – размышляет она вслух. – Ты пролил кровь магического создания. Ты уничтожил существо, чья жизнь представляет собой бесконечное превращение. Неужели ты не подумал о том, что это изменит тебя? Мы даже не предполагали, что ты совершишь такую глупость, заведешь ребенка. Неужели ты действительно так и не понял, что магия, которую ты украл, теперь течет у тебя в крови, и что ты передашь ее своему ребенку? Своему сыну, красавчику-принцу? Возможно, ты что-то заподозрил. Возможно, именно поэтому ты настоял на том, чтобы найти ему Киралара. Ловца Мечей.

Эльсабет несколько секунд думает о принце, который сидит недалеко отсюда, в библиотеке; его чувства написаны у него на лице. Она знает, что он в конце концов достанется ей, потому что это часть великого плана; возможно, он лишится рассудка, возможно, его поработит магия, но он будет принадлежать ей, и она сможет делать с ним все, что пожелает. При этой мысли тепло распространяется по ее телу.

– Снадобье замедлило твое превращение, – шепчет она.

Мать рассказывала, что в молодости Маркус был красив, хотя Эльсабет не видит в нем никакого сходства с Конором.

– Но когда оно совершится – а оно совершится, – о, мы посадим тебя в клетку и запрем в самом глубоком подземелье, и никто, никогда не услышит твоих криков. А что до твоего сына, избалованного и распущенного, он является зародышем, семенем могущества, которое мы снова бросим в почву Малгаси. В меня. – Она улыбается; ей уже безразлично, понимает он ее или нет. – После этого он станет для нас бесполезен. Но он красавчик, твой сын; я развлекусь с ним, прежде чем от него избавиться. Что касается твоего города, которым ты так гордишься, он станет вторым Фаваром. Чистым, спокойным. Здесь будет царить порядок. И им будет управлять семья Белмани. – Она наклоняется к королю, и ей кажется, что она чувствует запах дыма. – Все, что у тебя есть, у тебя отнимут. Все, что ты любишь, будет уничтожено.

Медленно, очень медленно король поднимает тяжелые веки. А Эльсабет делает шаг назад. Он снова неподвижен, но в его зрачках она видит пламя – то же самое пламя, которое пылает у нее перед глазами, когда она пользуется силой архе. Оно золотое, в отличие от обычного пламени; после Раскола такой огонь больше не увидишь в мире. Но она видит не только огонь; ей кажется, что за спиной у короля, на стене, возникла тень от расправленных крыльев...

Ее рука тянется к камню-источнику, который вживили ей под кожу на груди. Он был полон огня много лет назад, когда у Дома Белмани, как им казалось, имелся бесконечный запас магии. Теперь это лишь бледная тень того прежнего камня, но все равно никто из людей не имеет доступа к подобной магии. Если в Данморе существует другой камень-источник, Эльсабет об этом неизвестно.

Камень медленно, как будто неохотно, взывает к магии, которая живет в ее крови, и ее кровь отвечает. С годами магия стала слабее, но пока ее достаточно. Эльсабет вырастили и воспитали с одной целью – вернуть семье утраченные сверхъестественные способности. Вернуть могущество. Она смотрит в горящие глаза короля.

– Когда я увижу тебя в следующий раз, ты сильно изменишься, – говорит она. – Осталось недолго.

После этого она запрыгивает на подоконник, отдает приказ камню и с его помощью взлетает и парит над садами. Магия камня уносит ее во тьму.

Глава 12

Днем Рута Магна – это широкая улица с дорогими магазинами, где тратят деньги представители привилегированных классов Кастеллана. Она похожа на прекрасную аристократку, одетую в заморские шелка, играющую с бриллиантовым ожерельем. Но по ночам она сбрасывает меха, и остается выскочка, простолюдинка, дочка купца в фальшивых драгоценностях, с наглым блеском в глазах.

Кел и Конор ехали верхом мимо Барахолки; Конор взял на конюшне Асти, а Кел – брата Асти, чалого мерина по кличке Матикс. Принц накинул черный капюшон, как обычный горожанин. Когда они проезжали мимо лампы, в которой горела нефть, желтый свет упал на Конора и осветил его щеку. Кел удивился, почему прохожие не узнали его по форме лица, очертаниям скул, надменно поджатым губам. У него было самое узнаваемое лицо в Кастеллане, и все же ему удавалось оставаться невидимым просто потому, что на нем был плащ из грубой льняной материи.

«Как будто у него имеется собственный амулет», – подумал Кел, когда они приближались к Храмовому кварталу. Тот, кто знал, кем на самом деле является Кел, не поддавался на обман; тот, кто ожидал увидеть принца, видел принца. Прежде всего результат зависел от ожиданий.

Подъехав к «Каравелле», они спрыгнули на мостовую и подали поводья ожидавшим лакеям. После того как они вошли внутрь, Конор откинул капюшон, взглянул на Кела и улыбнулся.

Но эта легкомысленная улыбка не обманула Кела. Предполагалось, что они приехали в «Каравеллу», чтобы отметить успех Фальконета, который заработал огромную сумму на недавно прибывшем в Кастеллан грузе пряностей. Три месяца назад Конору даже в голову не пришло бы пропустить подобную пирушку. Сегодня Келу пришлось уговаривать и чуть ли не силой вытаскивать его из комнаты. Он устал повторять принцу, что Фальконет смертельно обидится, если они не придут.

По правде говоря, Келу было совершенно все равно, обидится Джосс или нет; он беспокоился за Конора. Когда вчера поздно вечером он вернулся с банкета, Конор неподвижно лежал на софе в спальне и молчал, что было для него нехарактерно. Он не расспрашивал Кела ни о гостях, ни об Анжелике. Поддерживал левую руку, словно она была повреждена, но огрызнулся, когда Кел захотел на нее взглянуть. А когда Кел спросил насчет Лин, Конор лишь отвернулся; похоже, ему не хотелось, чтобы Кел видел его лицо. Для Конора было необычно скрывать свои чувства, но Кел уже понял: когда дело касалось Лин, Конор вел себя необычно.

А еще Конор проснулся среди ночи с криками, причем кричал не только на родном языке, но и на малгасийском. Кел узнал некоторые слова. «Atma az dóta». Пламя и тень.

Он подошел к кровати Конора и сел рядом; Конор перевернулся на спину и уставился на Кела огромными серыми глазами, как бывало в детстве. «Только тебе я могу доверять», – сказал он и уснул, сжимая запястье Кела.

Ну все, довольно, подумал Кел. Вечеринка Джосса послужила удобным предлогом для того, чтобы оторвать Конора от рабочего стола. Принцу нужно было отвлечься, забыться, пусть даже на одну ночь. Он уговорил Конора отправиться в город; и вот они были здесь, в главном зале, полном людей.

Все, кого он ожидал увидеть, явились. Сам Фальконет полулежал на кушетке около камина и грыз яблоко. Увидев Кела и Конора, он ухмыльнулся и швырнул яблоко в принца.

Кел автоматически выбросил руку в сторону и поймал «снаряд». Конор насмешливо взглянул на него.

Кел пожал плечами. «Я щит принца; я стою между ним и брошенными фруктами». Он попытался сделать вид, будто ничего особенного не произошло, откусил кусочек яблока и нахально подмигнул Джоссу.

К ним направлялся Монфокон, Киприан следовал за ним.

– Конор, – воскликнул Монфокон. – Что это на стенах, во имя всех Богов?

Теперь и Конор заулыбался.

– Королевская семья Малгаси прислала мне подарок по случаю предстоящей свадьбы, – объяснил он. – Один из самых известных художников Фавара написал несколько моих портретов.

– Но ты же не подарил их «Каравелле», – пробормотал Кел. – Правда?

– Королева не желает видеть их во Дворце.

Конор пожал плечами. В данном случае Кел был с ним полностью согласен. Портреты Конора поразительно передавали сходство, но он был изображен в совершенно неподобающем виде. На некоторых картинах он с самодовольной ухмылкой стоял над телом убитой принцессы, а другие изображали его в компрометирующем положении со слоном; нетрудно было догадаться, что имелась в виду Седаи.

– Келлиан.

Кто-то коснулся его плеча. Обернувшись, он увидел Алис Аспер. Как всегда, хозяйка выглядела опрятно и элегантно, ее темные волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы.

– Силла наверху, в Охряной комнате. Она хотела бы провести с вами некоторое время.

Кел молчал.

– Никаких песочных часов, – добавила Алис. – По-моему, она просто хочет поговорить.

Очень странно, размышлял Кел, извинившись перед Конором – который уже сидел с Монфоконом за партией в «замки» – и направившись к лестнице. Он не посещал Силлу с целью развлечься уже довольно давно и, вспоминая их последний разговор, думал, что она тоже не слишком этим расстроена. Возможно, она действительно хотела что-то обсудить с ним, хотя он представления не имел, что именно.

Охряная комната находилась на втором этаже; ее дверь была выкрашена в желтый цвет, чтобы ее можно было отличить от других комнат.

Дверь была не заперта, и Кел вошел, ожидая увидеть на кровати с золотым пологом Силлу в соблазнительной позе, с распущенными волосами – она знала, что Келу это нравится. Он уже открыл рот, чтобы сказать ей «не сегодня», а может быть, даже «больше никогда», но застыл на пороге.

На кровати сидела девушка с распущенными волосами и смотрела на него со смесью решимости и страха во взгляде.

Но это была не Силла.

Это была Антонетта Аллейн.

Кел машинально обернулся, закрыл за собой дверь и запер ее на засов. Потом снова повернулся к кровати. И уставился на девушку.

Антонетта. Ана. Она сидела на кровати с четырьмя столбами, на ней было шелковое платье кремового, почти белого цвета. По контрасту с белой тканью ее кожа казалась розовой, а может быть, это потому, что она легко краснела. Когда она с почти вызывающим видом встретила его взгляд, на щеках у нее выступил румянец.

– Не сердись на Алис, – заговорила она. – Я сказала ей, что это сюрприз для тебя. Что ты не будешь возражать против этой маленькой шутки.

– Понятно, – ответил Кел. Он сомневался, что Алис сочла все это легкомысленной шуткой и развлечением; скорее всего, она связала желание Антонетты остаться неузнанной с ее высоким положением на Горе. И, разумеется, была права. – Антонетта, если тебе нужно со мной поговорить, ты могла бы просто позвать меня к себе домой.

– Чтобы слуги сообщили о твоем визите матери? – спросила Антонетта. – Только этого не хватало. А кроме того, я не хочу говорить с тобой.

– Я не понимаю.

Она встала с постели. Ее фигуру освещал свет механической масляной лампы с золотым абажуром. Шелковое платье облегало ее талию, струилось вдоль длинных ног, открывало туфельки. Кел понял, что на ней нет нижних юбок; ничего не было под этой шелковой тканью, такой тонкой, что она казалась почти прозрачной. Кел видел грудь девушки, изгиб ее талии, ее стройные бедра; где-то внизу живота разгоралось пламя, но он приказал себе не быть идиотом.

Антонетта высоко подняла голову. Ее прекрасное лицо, обрамленное светлыми кудрями, порозовело.

– Через несколько недель я выхожу замуж за Артала Гремонта, – произнесла она. – Он настаивает на осуществлении брачных отношений при свидетелях и намерен при этом унизить меня как можно сильнее. Он получит от этого удовольствие.

Кел заметил, что стискивает руки в кулаки, и усилием воли заставил себя разжать пальцы.

– Ты знаешь, что я об этом думаю. Откажись выходить за него, Ана.

– Я не могу этого сделать. И если это все, что ты можешь мне сказать, наш разговор будет коротким.

– Но он...

– Отвратителен, – перебила его Антонетта. – Я знаю. Но я смогу это вынести. Я многое могу вынести. – Сама не замечая этого, она подняла руку и принялась играть золотым медальоном. – Однако мне нужна твоя помощь.

Кел знал, что должен уйти. Это была пытка – если не для них обоих, то для него. Но он не мог отвести от нее взгляда, не мог запретить себе стремиться к ней. Он хотел находиться с ней в одной комнате. Он хотел быть рядом с ней, совсем рядом, и не мог подавить это желание.

– В чем именно?

Она покраснела еще сильнее.

– Я не хочу, чтобы Артал был у меня первым. Я хочу, чтобы это был ты.

У Кела перехватило дыхание. Время от времени он фантазировал, представлял себе – иногда к своему стыду – сцены, во время которых Антонетта говорила нечто подобное, но он никогда не думал, что это может произойти на самом деле. И все же, когда он смотрел на нее, онемев от неожиданности, он понял, что она действительно этого хочет. Понял, увидев, как ее лицо и шея залились краской, как она прикусила нижнюю губу. Понял, встретив ее решительный взгляд.

У него шумело в ушах, сердце оглушительно стучало. Ему так сильно хотелось подойти к ней, что он ничего больше не видел и не чувствовал; он никогда не испытывал такого желания, даже в юности, когда только начал встречаться с Силлой.

– Я не могу, – хрипло произнес он. – Не могу стать орудием, которое ты используешь, чтобы покарать себя за брак с человеком, ненавистным тебе.

Ее рука, теребившая медальон, упала.

– Если бы ты только знал, зачем...

– Тогда скажи мне, – попросил он. – Скажи мне, зачем ты это делаешь. Если у тебя есть причина, я хочу узнать эту причину, Ана, потому что это необходимо мне. Я никогда не думал, что так сильно захочу узнать что бы то ни было.

Она не ответила. Мгновение спустя он уже стоял у двери, положив руку на щеколду. Наконец она заговорила:

– Ты был первым, о ком я подумала, Келлиан, но не единственным. Есть другие мужчины, к которым я могу обратиться.

Шум в ушах почти заглушил ее слова. Он никогда не понимал, что имеют в виду люди, когда говорят, что их ослепила ярость, но сейчас перед глазами у него возникла какая-то полупрозрачная алая завеса. Он услышал хриплое дыхание Антонетты у себя за спиной, медленно убрал руку от двери и повернулся к девушке лицом.

Ее рот был приоткрыт, глаза сверкали. Узкая бретелька платья соскользнула с плеча, обнажив белоснежную кожу, выступающую ключицу. Он представил, как целует ее там, где шея переходит в плечо, и подумал: какой вкус он ощутит, прикасаясь губами к ее телу? Сладкий и горький, как марципан, или резкий и соленый, как смесь пота и парфюма?

Он пересек комнату, приблизился к ней. Он почти ожидал, что она попятится, но она не тронулась с места, лишь откинула голову назад, чтобы взглянуть ему в лицо. Ее зрачки имели форму сердечек.

– Тогда скажи мне. Что я должен сделать.

– Я...

Он думал, что она не может покраснеть еще сильнее, но оказалось, что он ошибался. Она прошептала:

– Я уже сказала тебе. Я хочу, чтобы ты был у меня первым.

– Первым... кем? – Он слегка подался к ней, потом заставил себя сдержаться. – Произнеси эти слова вслух, Антонетта. Скажи мне, чего именно ты от меня хочешь. Иначе я не буду этого делать.

– Моим первым... – У нее перехватило дыхание, и она замолчала. Пристально взглянула на него огромными голубыми глазами. Потом прошептала: – Прикоснись ко мне. Там, где хочешь. – Она прикусила губу, провела по ней кончиком языка и сказала: – Так, чтобы мне это понравилось.

Он положил руки ей на плечи. Ее кожа, обнаженная, горячая, на ощупь походила на атлас; он провел ладонями вниз по ее телу. Его руки скользили по шелку, по ее упругой груди. Шелк был словно вода, он не мешал Келу ласкать ее. Когда ее соски затвердели от его прикосновений, он начал гладить их, осторожно сжимал и продолжал до тех пор, пока девушка не вскрикнула и не прижалась к нему всем телом.

– Поцелуй меня, – прошептала она. – Поцелуй меня по-настоящему.

Он знал, что должен сдерживаться. Целовать ее нежно, осторожно. Но как только его губы коснулись ее губ, все мысли об осторожности вылетели у него из головы. Она страстно отвечала на его поцелуй, обвила руками его шею, и он почувствовал, что тонет – тонет в темном, остром наслаждении, которое доставляли ее поцелуи, прикосновение ее нежных губ, горячего языка, скользнувшего ему в рот. Он подхватил ее, оторвал от пола и отнес на кровать.

Продолжая целоваться, они упали на постель; она вцепилась в его куртку, сняла ее и отбросила в сторону. Потом вытащила рубашку из брюк, коснулась руками его груди и ахнула, лаская его.

Он оторвался от ее губ, приподнялся, опираясь на локоть, и прохрипел:

– Антонетта. Чего ты хочешь сейчас? Скажи мне.

Она приоткрыла рот, словно в изумлении. Ее губы были красными от поцелуев. Его поцелуев.

– Не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, о чем просить. Просто... – Она подняла руку, погладила его по щеке. Ее глаза потемнели, он увидел в них желание. – Не останавливайся.

Он застонал и снова начал жадно целовать ее. Она гладила его спину, и он подумал: может ли она нащупать шрамы сквозь ткань рубашки? Но в следующую секунду он забыл об этом, он не мог думать ни о чем; он прикусил ее нижнюю губу, и она всхлипнула. Кел начал осыпать поцелуями ее шею. Еще несколько мгновений, и он убрал бретельки ее платья, оно сползло с плеч, обнажив ее прекрасные груди, округлые, упругие, с твердыми розовыми сосками.

Она замерла, шепотом произнесла его имя.

Он хотел сказать ей, что она восхитительна, прекрасна, идеальна. Но не смог произнести ни слова. Жар распространялся по его телу. Он обхватил губами ее сосок. Она негромко вскрикнула, потом молча изогнулась навстречу ему, стиснула его в объятиях, ее бедра приподнялись, терлись о его бедра, и он дрожал от невыносимого наслаждения.

Когда она попросила его не останавливаться, он ощутил эйфорию. Счастье оттого, что она испытывает наслаждение... или гордость оттого, что он может доставить ей удовольствие; нечто такое, чего он никогда прежде не испытывал. И когда его рука скользнула вниз, он взмолился всем Богам о том, чтобы навыки в любви, которые он получил за свою жизнь, не подвели его в этот вечер, когда это было важнее всего.

Он коснулся ее живота, скомкал шелковую ткань, поднял ее платье выше талии. Почувствовал, как она извивается под ним, услышал, как она ахнула, когда он обвел пальцем ее пупок. Мышцы ее живота напряглись под его ладонью.

– Кел, – прошептала она, чуть не плача. – Кел... Кел...

Услышав свое имя, ее умоляющий тон, он едва не лишился остатков самообладания. Ему так хотелось овладеть ею, что он испытывал мучительную боль. Но он подавил это побуждение; это было невозможно. Вместо этого он продолжал опускать руку все ниже и ниже, погладил внутреннюю сторону ее бедер. Прижался губами к ее шее; все ее тело напряглось, когда его пальцы коснулись чувствительного места. Она была такой горячей там, что он негромко застонал; он начал ласкать ее, сначала мягко, потом более настойчиво.

Он приподнялся, но она прижималась к нему. Он пристально смотрел ей в лицо, и ему доставляло наслаждение наблюдать, как она краснеет, бледнеет, тяжело дышит, как дрожат ее ресницы. Ему казалось, что такого наслаждения он еще никогда не испытывал. Она двигала бедрами в такт его движениям, извивалась всем телом, вцепилась в простыни с такой силой, что они затрещали.

Потом она широко распахнула глаза, и их взгляды встретились. Он затаил дыхание, когда она задрожала и вскрикнула, крепко сжав бедрами его руку. Он чувствовал, как она содрогается, и на миг ему показалось, что он сейчас утратит контроль над собой, так остро он ощущал ее наслаждение.

Наконец она перестала дрожать и затихла. Он продолжал обнимать ее, наслаждаясь тишиной и покоем. Он горел от неудовлетворенного желания, но мог бы лежать вот так с ней целую ночь.

Потом она села. Ее спутанные волосы отливали золотом в свете лампы, ключицы блестели от пота. Он ощутил почти непреодолимое желание коснуться языком ее шеи.

– Я знаю, что это не все, – прошептала она. – А как насчет тебя?

И она наклонилась к нему, поцеловала его. Захваченный врасплох, Кел пробормотал что-то неразборчивое, не отрываясь от ее губ, привлек ее к себе. Он ощущал прикосновение ее обнаженного тела и шелка, и она прижалась к ему, ее рука гладила его живот, тянулась ниже, еще ниже...

Он сел, почти отшвырнув ее от себя. Скатился с кровати, поднялся на ноги, хотя все тело ныло от желания. Он едва мог смотреть на нее: платье сбилось вокруг талии, волосы упали на лицо, губы распухли от поцелуев. Она прижала руку ко рту.

– Но, Кел... – прошептала она. – Я знаю...

– Что я не занимался любовью с тобой – как ты там сказала? По-настоящему? Ты права. Я не могу. Я не могу быть твоим первым мужчиной, Антонетта. Гремонт имеет полное право подвергнуть тебя врачебному осмотру, чтобы убедиться в том, что ты девственница. И он, скорее всего, так и поступит.

Она побелела, как будто Кел ударил ее по лицу.

Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, в дверь постучали так громко, что она задрожала.

– Кел Анджуман. – Это был голос Хадии. – Принц ищет вас.

Кел взглянул на Антонетту. Она уже поправляла платье.

– Тебе лучше уйти, – сказала она. – Ты нужен Конору. Возможно, это что-то важное.

– Вряд ли, – возразил Кел. Боль, которую причиняло физическое желание, наконец, оставила его, и ее сменила совсем другая боль. – Антонетта... я так сожалею о том, что не смог дать тебе то, чего ты хотела.

Она поднялась и взяла с богато украшенного позолоченного ночного столика льняную накидку. Закуталась в нее, прикрыла свое тело.

– Я попросила доставить мне удовольствие, и ты сделал это. Я никогда в жизни не испытывала такого. И, наверное, никогда больше не испытаю.

– Антонетта...

– Просто уходи, – бросила она и отвернулась, чтобы собрать вещи. Она говорила отрывистым тоном, не допускавшим возражений. Он словно слышал голос ее матери, которая приказывала ему оставить ее дочь в покое.

И он ушел. По пути к двери схватил свою куртку и надел ее, спускаясь по лестнице. Ему вовсе не хотелось спускаться по лестнице; ему хотелось вернуться к Антонетте и умолять ее... но о чем? Что она могла ему дать? И что он мог дать ей? По правде говоря, ничего. Он не мог даже назвать ей свое настоящее имя.

Спустившись на один пролет, он услышал голоса. Он узнал один из этих голосов и резко остановился, прижавшись спиной к стене. Его замутило от ужаса. Гремонт. Волосы на затылке зашевелились. Артал недвусмысленно давал знакомым понять, что намерен исследовать все бордели Храмового квартала, несмотря на помолвку, но это не означало, что он останется спокоен, встретив здесь невесту. Кел знал, что он придет в ярость. Возможно, даже сделает что-нибудь с Антонеттой.

– Это проблема, – говорил Гремонт.

Кел присел на корточки, прячась за перилами, и попытался разглядеть собеседников. Он видел широкие плечи Гремонта, одетого в безвкусный дублет; здоровяк стоял на нижнем пролете, скрестив руки. Рядом стоял Фальконет, у которого был встревоженный вид. В ярком свете ламп, которые освещали лестницу, амулет Гремонта казался какой-то безвкусной дешевкой. Кел уставился на вещицу: она была такой маленькой, но каким-то образом уберегала Гремонта от гнева множества людей. Включая самого Кела.

– Эта проблема решится сама собой, Артал, – ответил Джосс. – Откровенно говоря, я не понимаю, почему вы так разволновались.

Гремонт нагло ухмыльнулся.

– Во всем ищете плюсы, правда, Джосс? Великий мастер решать проблемы, Джосс Фальконет. – Он сплюнул и почти попал на сапог Фальконета. – Ничего, не обращайте внимания. Я сам со всем разберусь.

– Вот оно что, – протянул Джосс. – А как же Лиорада?

Кел прижался к перилам. С какой стати они обсуждают мать Антонетты?

Но Гремонт не успел ответить: на лестнице появилась куртизанка с густыми темными волосами и сильно нарумяненными щеками. Аудета, вспомнил Кел. Девушка недовольно надула губы.

– Артал, – заговорила она. – Я уже целую вечность жду тебя в Оранжевой комнате. Имей в виду, если не придешь, я переворачиваю часы.

«Отлично, – подумал Кел. – Уведи его отсюда, Аудета».

Гремонт прищурился. Кел испугался, что он сейчас накричит на Аудету или сделает что-нибудь похуже, но он пожал плечами и усмехнулся.

– Увидимся, Фальконет, – бросил он и последовал за Аудетой на первый этаж.

Как только он скрылся, Кел вскочил на ноги и побежал вниз. Джосс все еще стоял на лестничной площадке между первым и вторым этажами; он был погружен в какие-то мысли и не обратил на Кела внимания. Келу почти удалось проскользнуть мимо него незамеченным, но в последний момент Джосс вздрогнул, словно его разбудили.

Он взглянул на Кела; выражение лица у него было больше не задумчивое, а хитрое и насмешливое, как всегда.

– Конор тебя искал, – заметил Фальконет. – Ничего важного – он просто хотел, чтобы ты сыграл в «замки» вместе с ним и Монфоконом. – Он улыбнулся и добавил: – Хадия сказала, что ты с Силлой. Я думал, она тебе надоела.

Кел пробормотал что-то неразборчивое; он обрадовался тому, что Хадия согласилась солгать ради Антонетты, но он уже так устал от всего этого обмана, от необходимости что-то скрывать. Он устал от всего, кроме Антонетты; он все еще желал ее, он хотел пойти обратно, к ней. Теперь, после того как он целовал ее и прикасался к ней, как мог он вернуться к жизни, в которой она была недоступна для него?

С лестничной площадки ему был хорошо виден общий зал; он видел Конора, который развалился на диване и рассеянно перебирал фигуры для игры в «замки». Все в «Каравелле» идет как обычно. Изменился только сам Кел.

Когда Лин возвращалась в Солт, торговля на Барахолке уже была в полном разгаре. Она задержалась в городе допоздна, навещала в Лабиринте пациентку, которая медленно слепла. Медицина мало чем могла ей помочь: женщина была швеей, и десятки лет работы при тусклом свете свечи погубили ее глаза. Лин оставалось только умолять ее не работать по ночам, но она знала, что просьбы бесполезны. У донны Бондион было трое детей, и она едва могла прокормить их на свой скромный заработок. Она будет и дальше выбиваться из сил, пока не ослепнет окончательно.

Невозможность помочь больной раздражала Лин, и она не успокоилась даже после того, как добралась домой. Мез, охранявший ворота, сказал ей, что эксиларх находится в саду шуламата и «отвечает на вопросы». «Скорее, судит людей», – мрачно подумала Лин.

– Да, и что дальше? – резко ответила она, и бедный Мез напомнил ей, что она попросила его сообщить, когда эксиларх снова будет общаться с народом. Извинившись, она поспешила к шуламату. Ей необходимо было увидеть Арона.

Вечер был теплый, в саду сильно пахло цветами. Лин удивилась, увидев эксиларха: он был одет в простую одежду из синей льняной материи и сидел на скамье, скрестив ноги. Его окружали дети, хорошо знакомые Лин. Родители отмыли их лица до такой степени, что они буквально блестели; дети смотрели на Арона серьезными, широко раскрытыми глазами.

Некоторые когда-то были ее пациентами; она наблюдала за тем, как они все росли. Она узнала Санию Дорин, самую младшую сестру Рахель; ее уши терли так тщательно, что они до сих пор были розовыми.

– Не понимаю, почему девочки не могут стать шомрим, – возмущалась она. – Мы лучше лазаем, и еще мы более внимательные.

Арон, который при появлении Лин поднял голову и бросил на нее быстрый взгляд, улыбнулся девочке.

– Я не думаю, что это официально запрещено, – ответил он. – По крайней мере, я не вижу никаких причин, по которым вам могут отказать. Я поговорю об этом с махарамом.

Какой-то мальчик поднял руку. Лин и его знала: это был маленький Калеб Горин, двоюродный брат Меза.

– Почему раданиты путешествуют только по суше и никогда не плавают по морю? – спросил он. – Они боятся утонуть?

После этого Арон снова взглянул на Лин. Его глаза цвета бронзы вспыхнули, когда он произнес:

– Сказано, что, когда Богиня вернется, это произойдет в Данморе. Поэтому ашкары не хотят покидать континент.

Калеба, казалось, удовлетворил этот ответ, но остальные дети начали перешептываться. Наконец Дара Малке, одна из старших девочек, подняла руку и заговорила:

– Эксиларх. Что может случиться с нами, ашкарами, здесь, в Кастеллане? То же самое, что случилось в Малгаси?

Когда Лин услышала эти слова, ей показалось, что ее сердце пронзила стрела. Ей было горько оттого, что дети ашкаров боятся таких вещей. Она не помнила, когда именно осознала, что быть ашкаром означает никогда не чувствовать себя в безопасности; что единственным домом ее народа является Солт, но его стены не могут защитить ашкаров от жестокости, произвола, смерти. Она знала только, что это было очень давно.

Арон оперся на руки и откинулся назад. Он выглядел безмятежным, как всегда, но его взгляд стал жестким, и Лин поняла, что он разделяет ее чувства.

– Лин Кастер здесь. Возможно, она лучше меня сумеет ответить на этот вопрос.

Лин даже подскочила на месте от неожиданности. Ради всего святого, почему он сваливает на нее эту ответственность? «Потому что ты объявила себя Богиней, ответственной за судьбу своего народа», – ответил негромкий голосок в ее голове.

Шестнадцать пар детских глаз уставились на нее в ожидании ответа. Лин заговорила:

– В Малгаси не было королевского советника, как здесь, в Кастеллане. Поэтому король и королева Малгаси забыли о том, что ашкары – точно такие же люди, как они сами. Но вам не нужно волноваться, – добавила она. – У нас есть Майеш, он часто бывает во Дворце и может за нас заступиться. Король не причинит нам вреда. Он не захочет лишиться ни своего советника, ни репутации доброго правителя.

Последовала долгая пауза, во время которой дети задумчиво смотрели на Лин. Наконец Калеб снова поднял руку и обратился к Арону:

– А почему корабли плавают и не тонут, они же такие тяжелые?

Губы Арона расплылись в улыбке. Лин не слышала его ответа; она все еще волновалась, обдумывая свой собственный. Она не знала, успокоили ли детей ее слова. Дети вели себя как всегда: только что были серьезными, а в следующий момент уже хихикали, даже когда Арон прощался с ними и велел им идти к родителям, ожидавшим на площади Катот.

– Это был хороший ответ, – произнес он, когда они с Лин остались в саду вдвоем. Он вытянул длинные руки, хрустнул суставами. Тыльная сторона кистей была покрыта веснушками; веснушки виднелись в расстегнутом вороте рубахи. Напоминание о том, что, в отличие от махарама, он проводил большую часть жизни под открытым небом, а не в храмах и залах суда.

– Вам часто задают подобный вопрос? О Малгаси? – спросила Лин.

– В каждом Солте меня спрашивают об этом, так или иначе; и не всегда этот вопрос задают дети. В большинстве поселений ашкаров нет такого человека, как твой дед, – нет представителя нашего народа, который может напрямую обратиться к верховному правителю страны.

– И что же вы обычно отвечаете?

– Я говорю о доме.

Он говорил каким-то напряженным тоном; легкость, с которой он беседовал с детьми, исчезла. Лин вдруг сообразила, что впервые осталась наедине с эксилархом. Ей никогда не приходило в голову, что он может смущаться, испытывать неуверенность в себе.

– О том, что у других людей есть своя страна, свой дом. Они с недоверием относятся к нам потому, что не понимают скитальцев, изгнанников. Себялюбивые люди в страхе говорят себе: «Но у этого народа нет дома; наверняка они попытаются отнять дом у нас». И я напоминаю ашкарам о том, что эти люди ошибаются. Что у нас есть дом – это мы сами. Мы находим дом в своей душе, а не во внешнем мире; это отличает нас от других народов.

Лин помолчала немного. Она слышала, как шелестят на ветру листья деревьев.

– Это все замечательно, – произнесла она, – но это не обещание, не так ли? Вы не говорите людям: «Вы будете в безопасности».

– Потому что я не могу обещать им этого, – ответил он. – Это твоя задача, Богиня.

– Не только моя, – возразила она. – Судьба эксиларха – идти рядом с Богиней. Помогать ей.

– Да, если она пройдет испытание. – Он задумчиво смотрел в лицо Лин. – Ты за этим пришла сюда? Чтобы поговорить со мной об испытании?

Лин покачала головой.

– Нет. Я пришла потому, что... ну, вы ведь раданит. Вы умеете читать их письмена?

Арон удивился. Прежде чем он успел что-либо ответить, Лин вытащила из внутреннего кармана куртки изрядно помятые заметки Фаустена и подошла к скамье.

– Мои родители были торговцами и путешествовали по Золотым Дорогам, – сказала она. – По-моему, вам это известно. Сейчас мой брат тоже где-то на Дорогах. Я узнала эти записи, они сделаны знаками раданитов, но я не могу прочесть их. Я не изучала их письменность.

Нахмурившись, Арон забрал у нее бумаги.

– Где ты это взяла?

– В старом сундуке с вещами родителей. Джозит смог бы перевести это для меня, но его нет в Кастеллане. У меня осталось мало напоминаний об отце и матери, и я надеялась... надеялась, что вы сможете сказать мне, что здесь написано.

Он некоторое время молча смотрел на ленты пергамента. Лин молилась о том, чтобы Фаустен не написал там чего-нибудь вроде: «Сегодня я решил отравить короля. По-моему, превосходная мысль». Она не представляла, как будет объяснять это Арону Бен-Иуде.

Наконец он поднял голову и взглянул на нее; только в этот момент она поняла, что стоит над ним и смотрит сверху вниз на его склоненную голову, нервно сжимая пальцы. Она не собиралась подходить так близко.

Эксиларх отрывисто произнес:

– Я не верю в то, что это написали твои родители. И не понимаю, почему ты решила, что должна солгать, чтобы получить мою помощь.

Лин прикусила губу. «Не показывай ему, что боишься».

– Это не моя тайна.

– Ты любопытная личность, Лин Кастер, – сказал он, складывая пергамент. – Меня удивил ответ, который ты дала ребенку. Бенезар намекал, что тебе не нравится занятие твоего деда.

– Не так давно я начала понимать одну вещь, – ответила Лин. – Иногда человека выбирают, чтобы он делал то, что ему не очень хочется делать; но отказываться нельзя, потому что никто, кроме тебя, не сможет выполнить эту задачу.

– Ты задаешь два из Трех Вопросов. – Арон поднялся со скамьи. В тусклом свете луны его волосы и глаза казались уже не бронзовыми, а более светлыми, золотыми. – «Если не сейчас, то когда? Если не я, то кто?» – Он снова окинул ее пристальным взглядом, размышляя о чем-то. – Ты – загадка. Девушки, которые объявляют себя воплощением Богини, обычно ищут внимания, признания своих достоинств. Ты, насколько я понимаю, не любишь первое и не нуждаешься во втором.

– Я помню Третий Вопрос, – произнесла Лин. – «Мир – это узкий мостик. Как же пройти по нему, не испытывая страха?» – Она подняла голову, чтобы взглянуть эксиларху в глаза; она почти забыла о том, какой он высокий. – На этот вопрос у меня нет ответа. Я часто испытываю страх. Даже сейчас. Вы вызываете у меня страх.

– Вот как? – Выражение его лица было суровым, холодным. Равнодушным. – Лин Кастер, я переведу эти записи для тебя при одном условии. Я хотел бы присоединиться к тебе, когда ты будешь посещать своих пациентов, и смотреть, как ты работаешь.

Лин нахмурилась. Ей не понравилась мысль о том, что Арон будет сопровождать ее во время визитов к больным, но она понимала: отказ вызовет у него подозрения, хотя ей нечего скрывать. И ей очень нужен этот перевод.

– Это приказ?

– Скорее, обмен услугами. Но ты можешь считать, что это приказ твоего эксиларха, если желаешь.

В ее ситуации, по крайней мере, была симметрия, думала Лин, уходя из сада. Жестокая и запутанная симметрия, но она существовала: Лин получила приказы от двух очень разных принцев.

Силла

– Силла, – шепчет Аудета. – Силла, подойди сюда на минутку.

Силла неуверенно приближается к приятельнице. Ей нравится Аудета, всегда нравилась, но этой девушке присуща смелость, которая делает ее нечувствительной к тревогам других людей. Силла нервничает всю ночь, с того момента, когда Артал Гремонт явился в «Каравеллу» в компании других аристократов. Он гнусаво смеялся, что было для него характерно, – этот смех напоминает Силле конское ржание – и хлопал Джосса Фальконета по спине. Он ничем не показал, что заметил Силлу, но она все равно не хотела рисковать; запястье только недавно зажило. Она ускользнула из общего зала и прокралась мимо кабинета Алис; хозяйка заперлась там со светловолосой девушкой с Горы.

Аудета ждет у открытой двери и курит сигару. На ней цветастый шелковый халат, волосы распущены. Она подмигивает Силле, когда та подходит, и отступает в сторону, чтобы Силла смогла заглянуть в комнату. Артал Гремонт храпит на кровати, раскинув в стороны руки и ноги... совершенно обнаженный. На нем ничего нет – даже этой дешевой подвески, которую он постоянно носит.

Аудета выпускает колечко дыма.

– Я подлила ему сильное снотворное. Брат Алис принес. Он будет дрыхнуть еще несколько часов.

– Что ты собираешься с ним сотворить? – шепчет Силла. Она знает, что Артал не проснется, даже если она будет вопить на весь дом, но ничего не может с собой поделать.

– Мы и пальцем его не тронем, трусиха, – смеется Аудета. – Но Алис сказала, он скоро узнает о том, что мы сделали, и тогда ему не поздоровится.

Глава 13

На следующий день, ближе к вечеру, Кел оделся как Кел Анджуман, кузен принца, чтобы сопровождать Анжелику на ее встречу.

Ему по-прежнему не хотелось ехать – настолько сильно не хотелось, что он бранился вполголоса, надевая мягкие кожаные сапоги, рубаху из зеленого, как мох, шелка и серо-зеленую льняную куртку с широким капюшоном, отороченным мехом. Но он понимал, что Анжелика все равно поедет в город, независимо от его согласия, а если она поедет одна, результаты могут быть катастрофическими. Возможно, результаты в любом случае будут катастрофическими, подумал он и сунул в сапог кинжал. Потом спрятал еще один, в рукав – просто на всякий случай.

Выйдя из кастеля Митат, он обнаружил во дворе Лилибет; королева расхаживала взад-вперед среди цветов. Когда он появился на ступенях, ее глаза загорелись, и она сделала шаг навстречу ему, но в следующий миг на ее лице отразилось разочарование. Кел видел это бесчисленное множество раз: в первую секунду Лилибет принимала его за своего сына, но, присмотревшись, понимала, кто перед ней, и ее взгляд становился холодным и равнодушным.

Она тоже была в зеленом. Цвет Мараканда. Сегодня на ней было бархатное платье цвета изумруда, ее шею украшало короткое изумрудное колье. Она отрывисто произнесла:

– Где Конор?

– С Майешем, – ответил Кел, надеясь, что она не разглядит очертания кинжала под его облегающим рукавом. Меньше всего ему было нужно, чтобы королева начала расспрашивать его о том, куда он направляется. – Просматривают приглашения на Бал Солнцестояния. Насколько я понимаю, кое-какие фразы необходимо отредактировать.

Лилибет подняла тщательно подведенные брови.

– Они не сказали мне... Гм. Нет, ничего, не обращай внимания. – Взгляд ее темных глаз стал острым, внимательным. – У меня к тебе есть вопрос. Что ты думаешь о принцессе?

– О принцессе Анжелике? – удивился Кел. – Мне не подобает иметь свое мнение о принцессе, госпожа.

Лилибет фыркнула.

– И тем не менее мне известно, что со дня ее приезда ты провел с ней больше времени, чем мой сын. Он велел тебе занять его место на ужине в честь Анжелики. Почему? Он считает ее слишком своевольной? – Она раздраженно поддала носком туфли розы, поникшие на жаре. – Я уже начинаю сомневаться в том, что из нее получится хорошая королева. Королева должна уметь идти на компромисс, а эта девица ничем не желает жертвовать ради других.

– Она говорит о вас только в самых восторженных выражениях, госпожа, – заметил Кел.

– В таком случае ее слова расходятся с делом. Только что между нами произошла размолвка из-за ее слона. Я спросила, когда слона отправят обратно в Кутани. Содержать слонов очень дорого, знаешь ли.

Кел неопределенно хмыкнул.

– Она заявила, что слон не возвращается на родину и останется здесь навсегда. Что теперь его дом – Маривент. Когда я возразила, она сообщила мне не слишком любезным тоном, что все решения относительно этого существа теперь принимает Конор, а не я, и что Конор одобряет присутствие слона.

– Это верно, – кивнул Кел. – Он действительно одобряет этого слона. Возможно, слон приводит его даже в больший восторг, чем принцесса.

Лилибет снова раздраженно засопела. Если бы Келу не нужно было срочно уходить, он нашел бы эту ситуацию забавной. Редко кому бы то ни было удавалось довести Лилибет до такого состояния.

– И моего сына ничуть не беспокоит то, что его невеста упряма как осел?

– Мне кажется, что Конор считает этот союз жизненно важным для Кастеллана, – торжественным тоном произнес Кел, – а для него это, разумеется, превыше всех других соображений.

– Разумеется, – ответила Лилибет с легким сарказмом. – Я понимаю, что мой сын твердо намерен жениться ради блага Кастеллана, точно так же, как и я когда-то была намерена заключить брак, выгодный для моей страны. У меня были такие мечты... – Она прищурилась и бросила быстрый взгляд в сторону Северной башни. – Но мечты хрупки и мимолетны. На них нельзя строить свое будущее. – Она повернулась к Келу. – Ты сказал, что Конор совещается с Майешем? Где они сейчас?

– В Оружейной. До Бала Солнцестояния остается совсем немного времени...

Но Лилибет уже шагала прочь, решительно шелестя юбками. Кел покачал головой и направился в сторону Западных Ворот.

Приближались сумерки – южные сумерки, когда кажется, что дневная жара никак не желает уходить и словно прячется среди теней. Трава на дворцовых лужайках высохла и шуршала под сапогами Кела, когда он шел к месту встречи, о котором они договорились с Анжеликой и Кураме.

Западные Ворота Дворца использовались редко; собственно, они представляли собой потайной выход из потерны ^[16], скрытый среди укреплений. Когда Кел явился на место, серый экипаж Анжелики уже ждал внутри, в коридоре, который проходил в толще стены. Ворота охранял только один гвардеец – Бенасет; он стоял, прислонившись к стене, и когда он увидел Кела, в его глазах зажглись огоньки любопытства.

– Ее высочество принцесса ждет вас, – произнес он и кивнул в сторону кареты. – Она пожелала осмотреть ночной город – Барахолку и прочее. Принц к вам присоединится?

Кел с уверенным видом улыбнулся Бенасету. Способность улыбаться независимо от состояния и настроения была одним из первых навыков, которые он получил во Дворце; и сейчас он воспользовался этим навыком. Ему необходимо было убедить офицера в том, что ничего особенного не происходит.

– Увы, у Конора есть другие дела, – сказал он. – Ее высочеству нужен провожатый, и она попросила меня заменить принца. – Он понизил голос и заговорщицки сообщил: – В последнее время он очень занят и боится, что ей скучно.

Бенасет усмехнулся.

– Наверное, таким женщинам, как она, быстро становится скучно, – ответил он и толкнул ворота.

Кел поспешил к карете, на козлах которой сидел Кураме. Он кивком приветствовал Кела, и украшенные драгоценными камнями очки блеснули в свете вечернего солнца.

Дверь кареты открылась, Кел забрался внутрь и сел напротив Анжелики. В следующее мгновение лошади тронулись, карета несколько раз подскочила на глубоких выбоинах, и они, выехав из ворот, начали спускаться с Горы.

– Значит, вам легко удалось уйти? – заговорила Анжелика. Кел никогда не видел ее в простой одежде: она была в черном, волосы были заплетены в тугую косу. Украшений на ней не было, если не считать простого серебряного кольца с алым камнем на правой руке. – Вы знаете, куда мы едем? Встреча должна состояться на Замковой улице...

«Она нервничает», – подумал Кел. Как ни странно, эта мысль помогла ему немного успокоиться. Анжелика всегда казалась ему такой уверенной в себе, и ему не приходило в голову, что она может нервничать. Это означало, что она пребывает в отчаянии, хотя старается это скрывать, а Кел понимал, каково это – испытывать отчаяние. Пусть принцесса и не догадывалась об этом.

Кел выглянул в окно. Город раскинулся у подножия Горы. Очертания башен и гавань скрывались в сумерках. Казалось, Кастеллан излучает жар; воздух над крышами дрожал.

– Я знаю, где находится Замковая улица, – сказал он. – Отвечая на ваш вопрос – да, мне без труда удалось уйти. Мне и прежде приходилось совершать кое-какие поступки без одобрения Дворца, знаете ли.

– Я так и подумала. – Она повертела кольцо. – Но я почти шантажом заставила вас поехать со мной сегодня.

– Мне кажется, слово «почти» здесь лишнее, – заметил Кел и улыбнулся, чтобы смягчить резкие слова. – Красивое кольцо.

Она перестала вертеть украшение и с легким удивлением посмотрела на Кела.

– Это подарок Конора. Я сказала, что он не обязан дарить мне подарки, но он, видимо, делает только то, что хочет. Он подарил мне пару дорогих перчаток, хотя я никогда в жизни не нуждалась в перчатках и не носила их. Кроме того, я получила золотое головное украшение для Седаи и разукрашенные бриллиантами очки для Кураме. И для Кито с Исамом, которые не носят очки.

– Сегодня мне впервые жалуются на излишнее внимание и любезность со стороны Конора.

Они въехали в город и петляли по узким улочкам, расположенным у подножия Горы.

– Вы хотели сострить, – медленно произнесла Анжелика, – но я вижу, что Конор вовсе не таков, каким его описывают. Мне говорили, что он – прожигатель жизни, что он ищет только удовольствий, что его интересуют лишь попойки, азартные игры и разврат, что он ложится в постель с любой приглянувшейся ему женщиной. Что он легкомысленный и безответственный, по уши увяз в долгах. А вместо этого я встретила сурового человека, слишком серьезно относящегося к своим обязанностям. Он почти все время проводит в библиотеке, совещается за закрытыми дверями со своими советниками или с отцом. А когда я смотрю на него – когда он думает, что его никто не видит, – он кажется мне таким... печальным.

Кел тоже видел эту печаль, хотя Конор объяснял свой унылый вид усталостью и заботами о делах государства. Странно, что Анжелика тоже это заметила... И Кел возблагодарил Богов за то, что она пока не заподозрила ничего насчет короля.

– Он сильно изменился после событий в Сияющей галерее, – сказал Кел. – На то есть причины.

– Я не знала, что он считает себя ответственным за гибель маленькой принцессы.

Они свернули с Рута Магна и ехали по извилистой Замковой улице, которую назвали так потому, что отсюда открывался превосходный вид на Маривент. Замковая улица напоминала часть Лабиринта – она была старинной и очень узкой, и многие здания нуждались в ремонте. Это был бедный район, но местные заботились о внешнем виде своих жилищ и лавок как могли. Дома с оштукатуренными фасадами и тротуары были чистыми, над оживленными кабачками и закусочными висели яркие вывески.

Кел открыл дверь кареты, и они с Анжеликой спустились на мостовую. В этом квартале осели выходцы из Кутани, и, подобно Юйланьской дороге, он походил на кусочек далекой страны, перенесенной в Кастеллан. Кроме запаха моря, которое находилось совсем рядом, над улицей висели смешанные ароматы пряностей: теплые запахи тмина и кардамона, жгучий аромат перца и сладкий запах сушеной корицы.

По адресу, который принцесса дала Келу, оказалось здание чайной, выкрашенное в веселый бирюзовый цвет. Если верить вывеске, она называлась «Naali Canaali»; Кел, призвав на помощь свои познания в языке, решил, что название переводится как «Золотой свет».

Кураме остался ждать у кареты, а Кел с Анжеликой направились к дверям. Принцесса накинула на голову белую шаль, чтобы скрыть лицо, которое знал весь город. Когда они вошли, их приветствовала молодая женщина в гейя – традиционной белой с черным одежде, которую носили в Городе Пряностей, – и провела через зал, где сильно пахло патуном. Моряки из Кутани, тосковавшие по дому, сидели за столами, заставленными чайниками крепкого чая и блюдами с лепешками из жирного слоеного теста. Большинству здесь, видимо, нравилось – всем, кроме бледного мужчины со множеством шрамов на лице, который сидел в одиночестве и смотрел на свою кружку с таким злобным видом, как будто она нанесла ему смертельное оскорбление.

Анжелика шла, опустив голову, но никто не обращал внимания ни на нее, ни на Кела. Кел пожалел, что не предупредил ее насчет маскировки. Существенной частью маскировки являются ожидания окружающих. Никто не ожидал увидеть принцессу в чайной для простого народа, никто не искал ее здесь, и поэтому никто не должен ее узнать.

Молодая женщина вывела их через заднюю дверь в небольшой сад, окруженный стенами; в центре сада росло огненное дерево. Сад был пуст – если не считать круглого каменного стола, на котором стояли чайные приборы для троих. Кела здесь явно не ждали, потому что два места за столом уже были заняты Королем Старьевщиков и Джиан.

Кел замер на пороге. Краем сознания он отметил, что молодая женщина, которая привела их в сад, вернулась в чайную; он видел, что Джиан уставилась на него с нескрываемым изумлением. Андрейен, разумеется, сидел с бесстрастным видом; его белые руки с длинными пальцами, как всегда, были сложены на набалдашнике трости. Он с деланным безразличием посмотрел на Кела своими зловещими зелеными глазами и отвернулся.

Пытаясь не обращать внимания на шум в ушах, Кел смотрел, как Анжелика выходит вперед и снимает шаль. Длинная коса упала на спину. Принцесса заговорила:

– Приветствую вас, namimi keyami. Я Анжелика Ируваи. Со мной мой провожатый, Кел Анджуман из Мараканда.

У Джиан был такой вид, словно ей не терпелось что-то сказать, но Андрейен наступил ей на ногу и непринужденным тоном ответил:

– Добро пожаловать, Ayakemi. Приветствую вас, Кел Анджуман. Вы кузен принца. Я слышал о вас. – Он жестом указал на два свободных стула. – Прошу, присоединяйтесь к нам.

Когда Кел и Анжелика сели, вернулась молодая женщина в черно-белой гейя. Она несла поднос с самоваром. Кела обрадовало ее появление: короткий ритуал заваривания чая дал ему время собраться с мыслями.

Анжелика, судя по всему, не подозревала, что он знаком с Королем Старьевщиков; в противном случае она никогда не попросила бы его сопровождать ее на встречу. Значит, шпионы Кутани не такие уж всеведущие. Кроме того, у Анжелики не было никаких особых причин выгораживать Кела; если бы она обнаружила, что он знает Андрейена, причем знает хорошо, она, возможно, сочла бы это предательством по отношению к Конору. А может быть, даже рассказала бы все Конору – хотя, с другой стороны, она не могла этого сделать, не выдав собственного секрета.

А кроме того... Кел понял, что Андрейен тоже стремится создать впечатление, будто они видят друг друга впервые. И он мысленно согласился с Королем Старьевщиков: сейчас это самая правильная линия поведения.

Разлив чай по стаканам из темно-синего стекла, служанка ушла. Солнце село, и на темном небе загорались первые звезды. Кел взял свой стакан. Чай был очень горячим, но это даже к лучшему: неприятное ощущение помогло отвлечься и справиться с волнением.

– Ваша просьба о встрече, – обратился Андрейен к Анжелике, – явилась для меня полной неожиданностью. Не каждый день я получаю письма от особ королевской крови.

Чай попал Келу не в то горло. Он был очень сладким, и в него были добавлены специи – корица, гвоздика и кардамон. Подняв глаза, Кел увидел, что Джиан беззвучно говорит ему что-то; но он не умел читать по губам. Он сердито уставился на нее: «Прекрати».

– Говорят, что в Кастеллане, кроме Короля с Горы, существует еще и Король из Города, – ответила Анжелика своим мелодичным голосом. – И только крайне близорукие люди интересуются одним из них, забывая о втором.

Андрейен поднял свой бокал с чаем, глядя на нее.

– И вы говорите это, – произнес он, – несмотря на то, что один из них скоро станет вашим свекром, а я всего лишь простой преступник, которому неслыханно повезло.

– Надеюсь, ваша удача поможет и мне. Вы знаете пирата по имени Лоран Аден?

Джиан бросила красноречивый взгляд на Кела, но тот смотрел мимо нее, любезно улыбаясь.

– Ах да, – отозвался Андрейен. – Многообещающий молодой человек, который строит собственную империю.

– Империю, основанную на убийствах и грабежах, – сухо произнесла Анжелика. – У этого человека нет принципов.

– Принципы – вещь дорогостоящая, – заметила Джиан.

Анжелика сделала вид, что не слышала.

– Мне сказали, что если кто-то и может до него добраться, то это Король Старьевщиков. Мне необходимо передать ему послание; я надеюсь, что он согласится со мной встретиться.

– Трудно представить, – ответил Андрейен, – что Дворец благосклонно отнесется к известию о том, что вы связались с бывшим возлюбленным, который в настоящее время прячется в одной из морских пещер на территории Кастеллана.

Анжелика покраснела.

– Он мне не возлюбленный. Он бывший ухажер.

– Это не так уж важно. – Андрейен с задумчивым видом вертел в руках трость. – Он преступник. Аврелианам очень не понравится тот факт, что вы с ним обмениваетесь письмами или сообщениями. Для таких, как они, важнее всего преданность. И если вы собираетесь тайно... – Он взглянул на нее снисходительно, ласково. – Забудьте об Адене. Забудьте о той власти, которую он имеет над вами, если она есть. Скоро вы станете королевой Кастеллана. Он не сможет причинить вам вреда.

– Аден никогда не был моим любовником, – дрожащим голосом произнесла Анжелика. – Но было время, когда я воображала, что влюблена в него. Я писала ему письма – безрассудные письма. Если они попадут в чужие руки, это будет катастрофа. Да, я сделала глупость, и сейчас он угрожает мне, говорит, что, если я не вернусь к нему, он разошлет эти письма всем аристократам с Горы. Разразится ужасный скандал, и Аврелианы будут вынуждены разорвать помолвку принца. Но мои родители ни за что не допустят этого, им никогда не найти для меня более выгодной партии, чем будущий король Кастеллана. Между нашими странами начнется конфликт, еще более серьезный, чем с Сартом. Потому что у Аврелианов не найдется таких денег, чтобы откупиться от Кутани.

Король Старьевщиков ничего не ответил. Кел знал, что его необыкновенный мозг лихорадочно работает; но его лицо оставалось непроницаемым, и никто не мог угадать, о чем он думает.

– Аден не остановится, даже если придется причинить зло королевской семье, – заговорил Кел. – Если он добьется своего, это будет катастрофой для Аврелианов и для Кастеллана. А мне всегда говорили, что вам небезразлична судьба Кастеллана.

Андрейен хмыкнул и задумчиво произнес:

– Представьте, что я согласился помочь вам, ваше высочество. Каков ваш план? Вы намерены умолять его вернуть письма? Такие люди, как Аден, безразличны к мольбам о милосердии.

– Никто никого не собирается умолять. Я предложу ему деньги – большую сумму золотом в обмен на мои письма.

– А после того, как вы ему заплатите, вы думаете, что сможете позволить себе расплатиться со мной? Мои услуги стоят дорого.

Кел бросил на Андрейена гневный взгляд, но тот сделал вид, будто ничего не замечает. Неужели этот человек не понимает, о чем идет речь? Его не волнует, что Аврелианам грозит серьезная опасность?

– Я надеялась, – ответила Анжелика, – что вы примете в качестве платы информацию. Информацию о Проспере Беке.

Кел так сильно вздрогнул от неожиданности, что облился чаем. Джиан и Король Старьевщиков вопросительно посмотрели на него: «Ты знал, что она собиралась это сказать?»

– Проспер Бек? – хрипло переспросил Кел. – Откуда вам может быть что-то известно о Проспере Беке?

Анжелика изумленно взглянула на него.

– Вы слышали об этом человеке?

– Все слышали о Проспере Беке, – вмешалась Джиан. Это было не совсем правдой, но Анжелика не могла этого знать. – Все знают, что он исчез.

– Проспер Бек не исчез, – спокойно ответила Анжелика. – Он вернулся в Кастеллан. Ходят слухи, что он готовится к схватке. Возможно, с вами.

Глаза Андрейена потемнели.

– Если вы лжете, чтобы добиться своего, принцесса, позвольте мне кое-что прояснить. Подобное поведение весьма рискованно. Особенно когда вы имеете дело со мной.

Он не повысил голос, выражение его лица осталось прежним, но его тон вдруг напомнил Келу о том, что Андрейен – не просто гостеприимный хозяин, который был добр к Джиан и Меррену и наслаждался ароматами цветов в своей оранжерее. Перед ним был человек, которому приходилось убивать, и который готов убить снова без малейших колебаний.

– Я не лгу, – возразила Анжелика. Ее руки лежали на коленях, и Кел видел, что она судорожно сжала их. – На Арсенальной улице в Лабиринте есть склад. С закрашенными окнами. Считается, что там хранится чай, но на самом деле он заставлен ящиками с оружием.

– Откуда вам об этом известно? – удивился Кел. – От шпионов Кутани?

– Шпионы моей страны – лучшие в мире, – согласилась Анжелика. – Но я больше ничего не скажу до тех пор, пока вы... – Она смотрела на Андрейена. – Не свяжетесь с Аденом от моего имени.

Глаза Андрейена были похожи на осколки зеленого льда. Джиан встала. Она так и не притронулась к чаю со специями.

– Я иду в порт. Проверю этот склад.

– Мне кажется, это слишком простое задание для такой искусной наемной убийцы, – заметила Анжелика.

– Не помню, чтобы я представлял свою спутницу, – произнес Андрейен. Он говорил спокойно, но у него был вид кота, приготовившегося к прыжку: вот он прижался к земле, растопырил усы, прищурился и яростно размахивает хвостом.

– Вас ведь зовут Кан Джиан, верно? – сказала Анжелика. – Из-за вас в Гымчосоне погибла целая семья.

Джиан переглянулась с Андрейеном. «Вам стоит вести себя осторожнее, Анжелика», – подумал Кел. Он понимал: она пыталась доказать, что с ней следует считаться, что она знает намного больше, чем они думают. Но знать слишком много – это не всегда гарантия безопасности. Скорее наоборот.

– Целая семья, вы сказали? – процедила Джиан, натягивая перчатки. Сжала руки в кулаки, разжала. – Это уже не убийство. Это бойня.

– Но вы сделали это из-за того, кого любили, – продолжала Анжелика. – Это благородный поступок, если он совершен во имя любви.

Джиан молча смотрела на принцессу. Она была очень бледна. Король Старьевщиков поднялся на ноги.

– Мне кажется, мы уже обсудили все, что нужно, – сказал он. – Если ваша история насчет склада подтвердится, Ayakemi, ждите от меня известий относительно встречи с Аденом. А до тех пор будьте очень осторожны. Человек, который занимается шантажом ради денег, возможно, опасен. Но человек, который шантажирует ради любви, в сто раз опаснее.

Лин сидела, скрестив ноги, на диване в своей кухне; книги и бумаги были разложены перед ней на небольшом столе. Днем она забрала у Мариам свои книги и с улыбкой обнаружила, что теперь у нее имеются и заметки подруги, нацарапанные на полях древних томов цветными карандашами.

Мариам в основном интересовалась великими деяниями королей-чародеев, среди которых встречались как грандиозные (один король-чародей, недовольный тем, что горный хребет загораживает ему вид на море, перенес гряду целиком на то место, где сейчас находился Мараканд) так и нелепые (некая королева создала десять тысяч кошек, чтобы они прислуживали на ее свадьбе). Но Мариам отметила и другие, более полезные абзацы в книгах. Она нашла главу, на которую Лин не обратила внимания, и в которой был описан процесс привязки камня-источника к его владельцу. «Маг и камень должны после этого вместе отправиться в пещеры Сулемана; там, пройдя через Залы Тесаного Камня, следует очистить драгоценный камень в Горьких Водах, а затем привязать его к чародею, чье могущество он будет хранить».

Возможно, в этом-то и заключается проблема. Возможно, все дело в том, что камень не привязан к ней. Но как осуществить это? Наверняка все места, описанные в книге, были уничтожены после Раскола.

Стук в дверь оторвал Лин от безнадежных мыслей. Майеш или Мариам, подумала она, но, распахнув дверь, увидела на пороге Арона Бен-Иуду. На улице было темно, луна скрылась за облаками. Но даже в полумраке она заметила, что у него усталый вид, под глазами чернели круги. Он был одет в грубые холщовые штаны и рубаху раданитов.

– Эксиларх, – пробормотала Лин. – Не ожидала увидеть вас снова так скоро.

– Ты попросила меня оказать тебе услугу, и я выполнил твою просьбу. – Он вытащил из кармана лист бумаги. – Здесь перевод, о котором ты просила.

Лин взяла бумагу.

– Благодарю вас.

Он смотрел на нее, улыбаясь уголком рта.

– Ты не хочешь прочесть?

Лин чуть не заскрежетала зубами. Она надеялась, что, если не развернет бумажку сразу, Арон поймет намек и уйдет, но, по-видимому, эксилархи не понимают намеков. Она медленно развернула записку. Как она и думала, это оказался список ингредиентов, написанный аккуратным, разборчивым почерком. Просматривая список, она ощутила огромное облегчение. Все составные части зелья ей знакомы, и все это можно раздобыть в Кастеллане.

– Видимо, это какое-то лекарство, – сказал Арон, – но не ашкарское. Я не целитель, однако... – Он постучал пальцем по странице. – Я знаю, что желтый мак используется как успокоительное. На Золотых Дорогах хирурги дают его раненым, чтобы они оставались без сознания во время операции, даже самой болезненной. Но это примитивное средство, а кроме того, с дозировкой легко ошибиться. У нас, ашкаров, есть доступ к более эффективным и менее вредным успокоительным.

«Примитивное средство». Он был прав, но что она могла сказать? Заверить его в том, что не собирается никому давать это лекарство? Это было бы ложью.

– Могу я задать вам вопрос? – вместо этого произнесла она.

– Ты будущая Богиня, – сухо ответил он. – Спрашивай что хочешь.

– Вы слышали о месте под названием Горькие Воды?

Эффект, который оказали эти слова, потряс Лин. Арон вытаращил глаза и отшатнулся, словно она толкнула его в грудь.

– Кто велел тебе спросить меня об этом? – прохрипел он. – Это был Майеш?

– Разумеется, нет. Это название попалось мне в одной книге, взятой из шуламата. В одной истории о королях-чародеях. Но я подумала... – Лин внимательно наблюдала за ним, – подумала, что это была всего лишь история. Сказка.

Казалось, Арон немного успокоился.

– Ты любознательна и многим интересуешься, верно? – усмехнулся он. – Да, когда-то такое место существовало. Оно находилось на границе Арама, глубоко под землей.

– Оно было уничтожено во время Раскола?

Эксиларх пожал плечами.

– В те дни было уничтожено многое. Что-то было утрачено, что-то – скрыто, но некоторые вещи скрыты не без причины.

– Вы говорите загадками, – недовольно сказала Лин.

Арон уже повернулся, чтобы уйти, но остановился на нижней ступеньке ее крыльца и оглянулся.

– Тогда разгадай меня, – бросил он, потом шагнул в тень и исчез.

– Я представляла себе Короля Старьевщиков совершенно другим, – сказала Анжелика, когда карета, подскакивая на булыжниках, ехала по Замковой улице. Она сидела напротив Кела, сложив руки на коленях, как маленькая девочка. Ее глаза блестели, на щеках выступил румянец. Кел решил, что с ее точки зрения это было захватывающее приключение. Сам он ни в коей мере не считал его захватывающим; большую часть времени ему хотелось броситься в кусты, потому что его мутило от ужаса.

– Проспер Бек, – резко произнес Кел. – Откуда вам известно так много о Проспере Беке?

Она покачала головой.

– Я очень благодарна вам за помощь, Ловец Мечей. Но я не могу этого сказать.

– Вы в долгу передо мной, – неприязненно ответил он. – Вам следовало предупредить меня, что вы намерены подкупить Андрейена Мореттуса, предлагая ему сведения о Проспере Беке. Вы сошли с ума? Ввязываться в игру, которую ведут два безжалостных преступника...

– Я никак не думала, что вам известно о существовании Проспера Бека.

Анжелика была уязвлена. Они ехали по проспекту Рута Магна в сторону дороги, ведущей на Гору.

– Ловец Мечей должен знать многое. – Вообще-то так оно и есть на самом деле. Кел надеялся, что его слова прозвучали не слишком пафосно. – А вы играете в игры с очень опасными людьми. Включая Адена.

– Я делаю то, что должна.

Хотя в карете было темно, он чувствовал, что Анжелика смотрит на него.

– Но мне следовало рассказать вам больше. Предупредить вас. Простите меня. Я поступила неправильно.

Несмотря на то, что Келу все еще хотелось рвать и метать, он немного смягчился. Извинения от особы королевской крови – редкая вещь, он знал об этом из собственного опыта. И все же он продолжал гадать про себя, где она получила информацию о Проспере Беке. Да, о шпионской сети Кутани действительно ходили легенды, и, возможно, сведения ей раздобыли шпионы, но все равно это беспокоило Кела. Особенно потому, что он прекрасно знал: если он спросит принцессу об этом, она не ответит. Их дружба, если это можно назвать дружбой, пока еще не располагала к такой откровенности.

Анжелика выглянула в окно.

– Что там происходит? Какой-то праздник?

Келу не нужно было уточнять, о чем она спрашивает; ее лицо освещал резкий свет нефтяных фонарей.

– Это Барахолка. Здесь можно продать и купить все что угодно – но только если эта вещь испорчена, сломана и нуждается в ремонте.

– Но зачем кому-то покупать испорченные вещи?

– Некоторым людям нравится сам процесс починки, – объяснил Кел. – В Зипангу черепки фарфоровой посуды «склеивают» с помощью расплавленного золота, так что разбитый предмет становится еще прекраснее, чем был до этого. А некоторые, как мне кажется, просто хотят убедить себя в том, что ни одну вещь нельзя уничтожить полностью, что все можно исправить.

– Я предпочла бы, чтобы вещь не ломалась и оставалась целой, – произнесла Анжелика после долгой паузы, потом наклонилась вперед. – Король Старьевщиков, – произнесла она. – А вы каким его себе представляли? Ведь это вы, а не я, выросли в Кастеллане и не раз слышали истории и легенды о Господине Смерть.

– Я представлял его именно таким, – легкомысленно ответил Кел. – Разве что он не прилетел в чайную в обличье сороки и не растворился во мраке после того, как наша встреча закончилась. Нет, – добавил он, глядя на лотки торговцев всякой всячиной, мелькающие за окном. – Сегодня меня удивили вы.

Услышав это, Анжелика слегка улыбнулась.

– Мне нравится знать то, чего не знают другие. Кроме того, жизнь королевской дочки во дворце, если она не единственная, а лишь одна из десяти сестер, рано или поздно надоедает.

– Понимаю. И чтобы развлечься, приходится обращаться к шпионажу, – усмехнулся Кел, глядя принцессе в лицо. – Знаете, я знаком с ним. С Проспером Беком.

На лице принцессы появилось выражение искреннего изумления; как раз в этот момент колесо угодило в яму, карета немного накренилась и остановилась. Дверь распахнулась; Кураме подал сестре руку, чтобы помочь ей выйти. Оправа его очков, усыпанная драгоценными камнями, сверкала, как надкрылья жука-листоеда, и Кел с трудом скрыл улыбку, вспомнив, что это подарок Конора.

Они вернулись в Маривент через потайной ход. Все трое молчали. Когда они проходили мимо Бенасета, который вежливо кивнул принцессе, Кел подумал, нужно ли ему сопровождать Анжелику в ее апартаменты. Это было бы проявлением вежливости с его стороны, но сегодняшняя ночь была необычной, и, возможно, принцесса предпочтет остаться наедине с братом.

В конце концов оказалось, что он волновался напрасно. Когда они прошли под аркой и оказались в саду кастеля Митат, Кел увидел Конора – тот сидел в одиночестве на краю фонтана, выложенного изразцами. На стене у него над головой находились солнечные часы, на циферблате которых были выгравированы строчки из старинной песни: «УВЫ, Я ДУМАЛ, ЧТО МНЕ ВСЕ ИЗВЕСТНО О ЛЮБВИ, НО КАК ЖЕ МАЛО Я О НЕЙ ЗНАЮ».

Услышав шаги, принц поднял глаза, встретился взглядом с Келом и улыбнулся.

– А я-то думал, куда вы пропали, – произнес он. – Мой лучший друг и моя будущая невеста.

«И Кураме», – мысленно добавил Кел, но, когда он оглянулся, оказалось, что Кураме исчез, незаметно растворился во тьме. Видимо, воинов Кровавой гвардии обучали этому искусству.

У Конора был расстроенный вид.

– Мне было так одиноко, что я уже подумывал утопиться в этом фонтане, но там полно лягушек.

– Келлиан захотел показать мне знаменитую Барахолку, – ответила Анжелика, присев на край фонтана рядом с Конором. – Ваш город очень красив ночью. Мы также осмотрели Ночной Сад, – добавила она. – У вашей матери превосходный вкус, когда речь идет о цветах.

– Рад слышать, – сказал Конор, – поскольку она считает, что вас не устраивают ее вкусы во всем остальном. Но не волнуйтесь; в этом вы не одиноки.

Анжелика рассмеялась. Это был искренний смех; он был похож на звон серебряного колокольчика, и в нем не было ничего наигранного.

– Я сегодня видел Лилибет, Кон, – сказал Кел. – Мне показалось, она осталась недовольна тем, что вы с Майешем обсуждали Бал Солнцестояния без нее.

– О, я знаю. – Конор зевнул и потянулся. Он был худым, волосы спутались и примялись, как будто он снова уснул за письменным столом. Кел ощутил знакомую боль – он знал, что это смесь любви и раскаяния. Он отчаянно хотел защитить Конора, но вынужден был лгать ему.

Он размышлял о своем и лишь краем уха слушал разговор Конора с принцессой. Конор рассказывал ей о Бале Солнцестояния, ежегодном празднике в честь Аврелианов, говорил, что до Бала осталось всего несколько дней, но Анжелика тоже должна принять участие в подготовке.

Кел подумал, что ему, наверное, следует незаметно скрыться, как это сделал Кураме. Оставить Конора наедине с Анжеликой. Они неплохо поладили; нужно уйти, пусть узнают друг друга поближе.

– Это маскарад, верно? – спросила Анжелика. – Все гости должны приходить в костюмах.

– И каждый год новая тема. – Конор кивнул. – В прошлом году это были звезды и планеты. В позапрошлом?.. – Он поднял голову и вопросительно посмотрел на Кела.

– Легенды о Богах. Монфокон явился в костюме Айгона, Бога моря, и испортил все ковры.

Конор повернулся к Анжелике.

– Моя мать наверняка уже выбрала блюда и декор зала. Но я думаю, уместно будет дать вам возможность выбрать тему для костюмов, госпожа.

Анжелика в восторге захлопала в ладоши.

– Звери, – без колебаний объявила она. – Каждый гость должен нарядиться в костюм животного, которого, по его мнению, он больше всего напоминает.

– Напоминает? А мне казалось, что маскарадный костюм должен скрывать твою личность, – сказал Кел.

– Наоборот; выбор костюма многое говорит о его владельце, – возразила Анжелика. Выражение ее лица не изменилось, но Келу почудилось, что она улыбается. – Келлиан, вы могли бы быть хамелеоном, существом, которое искусно сливается с обстановкой. А вы, господин... – она взглянула на Конора. – Вы должны переодеться львом, потому что вы – олицетворение Кастеллана.

– А вы, Ayakemi? – спросил Конор.

– Вам придется подождать. Увидите на балу. – Анжелика, улыбаясь, поднялась на ноги, потом, к изумлению Кела, наклонилась к принцу и поцеловала его в щеку.

– Вы так добры ко мне, – сказала она, – вы нашли мне занятие, чтобы я не чувствовала себя лишней.

И она направилась в сторону кастеля Пишон. Взошла луна; сегодня лунный диск имел синеватый оттенок, и белая шаль принцессы почти светилась. Кел, который смотрел ей вслед, увидел, как из-за темных кустов возник Кураме, похожий на тень, и зашагал рядом с сестрой.

– Посиди со мной, – попросил Конор, отрывая Кела от размышлений. Он прилег на широкий бортик фонтана и пристально смотрел в небо. – Странно, но сегодня вечером у меня хорошее настроение. Давай вместе напьемся и будем считать звезды.

Кел выполнил просьбу Конора, оперся руками о выложенный плиткой бортик и, откинувшись назад, тоже взглянул на небо. Луна словно играла в детскую игру с облаками: она то пряталась за ними, то появлялась снова, но не показывалась дольше чем на минуту.

– А для этого хорошего настроения есть причина? – спросил Кел.

Конор закинул руки за голову. Когда-нибудь он и Конор снова смогут вести себя вот так – лежать рядом, глядя на звезды, знакомые с детства, – без этой стены между ними, без разделяющей их преграды, которую он не мог ни назвать, ни описать.

– Я чувствую себя так, – сказал Конор, – как, наверное, чувствует себя моряк, который много месяцев провел в открытом море, но наконец увидел вдалеке землю.

Кел взглянул на принца сверху вниз. Ему показалось, что Конор смотрит вовсе не на небо, а на что-то, видимое ему одному.

– Ты нашел в библиотеке то, что тебе было нужно, пока я был на празднике? – спросил Кел.

– Знаешь, да, – ответил Конор. – Теперь я уверен. Я нашел то, что искал.

Лин в ту ночь спала беспокойно, и ей снились странные сны. Она не видела человека, который сжигал все, к чему прикасался, но видела выжженные холмы и долины, черную землю, по которой прошла стена пламени.

Она проснулась позже обычного, надела простое платье из серого батиста; она собиралась зайти в Этце Кебет. Она чувствовала, что уделяет недостаточно внимания Мариам; давно пора было провести очередной сеанс исцеления. А она, Лин, была поглощена поиском лекарства для короля и своими тревогами относительно испытания; и теперь она упрекала себя в том, что перестала заботиться о Мариам и давно не узнавала о ее состоянии. А ведь на самом деле все, что она делала, делалось ради Мариам.

Она надела белый передник, защищавший платье от грязи, и вышла из комнаты, причесываясь на ходу. Кстати, надо бы что-нибудь съесть, размышляла она, хотя всегда можно обратиться к Хане, и та позволит ей похозяйничать на кухне Этце Кебет...

– Доброе утро, Лин.

Она чуть не взвизгнула. Дед сидел за кухонным столом, и из его трубки поднималась тонкая струйка серого дыма. Она взглянула на него, прищурившись. Как он вошел? Пожалуй, он был уже слишком стар для того, чтобы начинать карьеру взломщика.

– Заи, – сурово произнесла она и указала на него щеткой для волос. – Ты меня до смерти напугал! Как ты сюда попал?

Дед не ответил, но Лин не удивилась. Без мантии советника, в простой рубахе и штанах, он выглядел старше, но глаза, которые рассматривали ее из-под лохматых бровей, были блестящими и проницательными, как всегда.

– У меня для тебя послание, – сказал он. – От принца Конора.

Он положил на стол сложенный в несколько раз лист бумаги и пододвинул в ее сторону. Лин не стала спрашивать деда, прочел ли он записку. Разумеется, прочел.

– Неужели принц поручил тебе доставить мне письмо? – спросила она и взяла бумажку. Она невольно вспомнила слова Конора: «Я мало кому могу доверять». Выходит, советнику он все-таки доверяет?

– Нет, – сухо произнес Майеш.

Лин знала, что может продолжать расспросы; но она знала также, что ничего не добьется. Развернув записку, она прочла строки, написанные каллиграфическим почерком, который странно выглядел на мятом клочке бумаги:

«На этой неделе в День Слез во Дворце практически никого не будет. Приходите на площадь Валериана в полдень. Там вас будет ждать карета, которая привезет вас в Маривент. Вы знаете, что от вас требуется».

Вместо подписи принц поставил несколько инициалов. Его полное королевское имя, без сомнения; Лин не знала его. Подняв глаза, она увидела, как Майеш выдыхает густое облако патуна.

– Через три дня на главной площади города иерофант Айгона благословит брак принца Конора и его нареченной невесты, Анжелики Ируваи из Кутани.

«Ах, вот оно что».

Лин знала, что церемония должна состояться в ближайшее время – об этом знали все в Кастеллане. Она была частью долгой вереницы праздников, процессий и ритуалов, которые предшествовали королевской свадьбе. Но Лин не знала, что это произойдет так скоро.

Она понятия не имела, зачем принц Конор приказал ей явиться на площадь. Конечно, вполне разумно было пригласить ее во Дворец, когда все его обитатели и все жители города соберутся у главного храма. Но ведь намного проще было бы прислать карету прямо в Солт?

– Зачем Конор зовет тебя во Дворец? – бесстрастно спросил Майеш. – Что ему от тебя нужно?

– Значит, ты все-таки прочел записку, – сердито ответила Лин.

– Так или иначе, ты подтвердила мои подозрения, – сказал он. – Я не дурак, Лин, и у меня в Маривенте повсюду глаза и уши. Мне известно, что Конор послал за тобой карету в вечер банкета, и что тебе было велено прийти в библиотеку. Зачем? Что он имел в виду, когда написал «Вы знаете, что от вас требуется»?

Лин молчала. Она не могла придумать ложь, которую Майеш не смог бы проверить. Он знает слишком много о Дворце, о королевской семье. Больше, чем знают они сами.

Она сделала глубокий вдох. Принц запретил ей говорить с кем-либо о болезни короля. Но она не могла отказаться отвечать деду; она знала, что он будет расспрашивать и расспрашивать ее без конца, как пес, который пытается найти закопанную в саду кость.

– Я не могу сказать, – произнесла она. – Принц запретил мне. Это официальный приказ.

Майеш уставился на нее, не донеся трубку до рта.

– Ты шутишь.

– Я не стала бы шутить насчет подобных вещей.

– Значит, речь идет о его отце.

Майеш внезапно поднялся и, подойдя к окну, уставился на Солт. Из окна Лин открывался скромный вид на улицу, вымощенную булыжником, которая вела к воротам.

– Я не могу сказать тебе, – повторила Лин. Она чувствовала себя несчастной. – Дело не в том, что я не хочу. У меня есть вопросы; у тебя, возможно, есть ответы. Но я не могу.

– Мне это не нравится.

Трубка Майеша погасла, но он, казалось, забыл о том, что держит ее в руке.

– Знаешь, Конор изменился. С того дня, когда ты впервые встретила его. Когда тебя позвали к Келу.

– Я слышала об этом, – холодно ответила Лин. – В основном от Кела.

– В чем-то он прав. И все же... насколько сильно может измениться человек, если его воспитывали принцем, если ему с детства прививали определенные взгляды? – Майеш наконец заметил, что трубка погасла, и раздраженно бросил ее на стол. – В прошлом его планы привели к катастрофе. Я не хочу, чтобы он увлек тебя за собой в пропасть.

– Я больше ничего не могу сказать тебе, заи.

И она невольно подумала: о чем он тревожится? Беспокойство в его голосе показалось ей искренним. Но это не означало, что он беспокоится о ней или только о ней. Возможно, его прежде всего заботила судьба Кастеллана, союза с Кутани, козни аристократов с Горы и их мнение о принце...

Лин вздохнула.

– Я могу сказать тебе, что Кон... что принц Конор не просил меня делать ничего такого, чего я не согласилась бы сделать без его приказа.

– Помнишь, как говорят наши мудрецы? «Живи по Законам, но не умирай ради них». Ты должна прежде всего думать о своей безопасности, Лин. – Не услышав ответа, он шумно выдохнул и раздраженно спросил: – Тогда зачем он отдал тебе приказ и велел тебе молчать?

– Он считает, что я его терпеть не могу, – сказала Лин и увидела, что дед приподнял бровь. – Мне кажется, он не знает, как вести себя со мной. В его окружении нет такого человека, который не преклонялся бы перед ним или не притворялся бы, что обожает его. Он понятия не имеет, как попросить кого-то о помощи, ему и в голову не приходит, что человек может помочь ему по доброте душевной. А не в обмен на какие-то милости или подачки.

На лице Майеша промелькнуло странное выражение; Лин показалось, что он вот-вот улыбнется.

– Вижу, ты знаешь нашего принца лучше, чем я думал. Возможно, лучше, чем он знает самого себя. – Старик взял записку со стола. – Он хочет, чтобы ты присутствовала на площади Валериана во время церемонии благословления. Очень хорошо. Приходи и возьми с собой Мариам. Ей понравится пышная церемония, наряды и прочее. Ради нее, – добавил он, складывая записку, – я постараюсь достать тебе хорошее место.

Джеррод

Джеррод,

Ты не зря предупредил меня; я считаю, что ты прав. Сначала мне казалось удобным держать некую персону поблизости от себя, но теперь я вижу, что потенциальная выгода не стоит подобного риска. Тщательно прочти прилагаемый список инструкций, потом сделай то, что должно быть сделано. Надеюсь на то, что ты выполнишь мои указания как можно скорее.

Бек

Глава 14

– Знаешь, Андрейен тобой недоволен, – заметила Джиан.

– Правда? – Кел смотрел вдаль, на гавань. – Это он тебе сказал?

Несмотря на дурное настроение, он вынужден был признать, что сегодня выдалась удачная ночь для плавания на Тиндарис. Ветра почти не было, волн тоже. Луна очень редко выглядывала из-за плотных облаков, и темнота скрывала передвижения Кела, Меррена, Джеррода и Джиан, собравшихся на узком причале.

Как и обещал Андрейен, у причала их ждал небольшой ялик. (По-видимому, Король Старьевщиков содержал целый флот легких, быстроходных суденышек, на которых контрабандные товары перевозили с кораблей, дрейфовавших в открытом море, в пещеры, прятавшиеся среди скал; в таких пещерах обычно скрывались пираты вроде Лорана Адена.)

Джиан бросила на Кела колючий взгляд и спрыгнула в лодку. Кел, Джеррод и Меррен последовали за ней.

На веслах сидели два грубых моряка в поношенных непромокаемых плащах; судя по их лицам, они предпочли бы сейчас не грести в открытое море, а сидеть за пинтой в одной из ярко освещенных таверн на прибрежной улице Ключ. Но это были люди Андрейена, поэтому они ничем не выказывали своего недовольства, пока Кел и остальные устраивались в лодке.

Они плыли по черной воде в полной тишине, если не считать мерных ударов весел. Наступил отлив, и затопленный остров Тиндарис появился из-под воды у выхода из гавани; зазубренные очертания полуразрушенных храмов четко выделялись на фоне пасмурного неба.

Меррен и Джеррод сидели на носу, склонив головы друг к другу. Кел размышлял, о чем они беседуют, но долго размышлять ему не пришлось. Джиан, продолжая хмуриться, уселась на скамью напротив него.

– Ты слышал, что я сказала на берегу? – негромко спросила она. – Король Старьевщиков...

– Недоволен мной, да-да. – Кел вздохнул. – Я тебя слышал. Вообще-то я надеялся поговорить с ним сегодня. Я думал, он поедет с нами.

Джиан обернулась и посмотрела на гребцов, но они, казалось, не обращали на них никакого внимания и не слышали их разговор. Глядя на Кела, она продолжала:

– Ну а чего ты ожидал? Вчера появился с принцессой из Кутани, не предупредил никого из нас о том, что ей нужно, даже о том, что придешь вместе с ней...

– Я не знал. – Кел вытянул ноги. Он был одет во все черное, как и его спутники, и вооружился до зубов: ножи были спрятаны у него в сапогах, в рукавах, и еще один клинок висел на поясе. – Она сказала мне только, что собирается на какую-то встречу, и попросила проводить ее на нужную улицу.

– Хм. – Сегодня луна была бледно-зеленой, и в ее свете глаза Джиан грозно поблескивали. – И о чем же это принцесса собралась беседовать с пиратом? Непростая женщина эта Анжелика Ируваи. По-моему, ей нельзя доверять.

– Буду иметь это в виду, – ответил Кел. Он заметил, что Меррен изумленно моргает, озираясь по сторонам; они удалились от берега, и здесь стояли на якоре крупные суда. Прямо перед ними вырос гигантский корабль, по сравнению с которым ялик казался крошечной скорлупкой. Ощущение было такое, словно они очутились в темной долине среди высоких гор.

Только эти горы были населены людьми. На кораблях горел свет, над волнами разносились голоса. Гребцы старались держаться ближе к бортам кораблей, чтобы их не заметили.

Вид открытого моря навевал печальные мысли об одиночестве. Кел провел всю жизнь в большом городе, где рядом с ним или, по крайней мере, в нескольких шагах от него всегда находилось другое человеческое существо. Но море было бескрайним. Как только корабль покидал гавань, перед ним до самого Кутани простиралась морская гладь, неприветливая, как знойная пустыня.

– Анжелика сказала правду насчет ящиков с оружием? На складе? – спросил Кел.

– Да, – неохотно ответила Джиан. – Сведения верные. Думаю, теперь Андрейен выполнит ее просьбу и свяжется с Аденом. А скорее всего, уже связался.

– Значит, она была права насчет Проспера Бека. Он вернулся.

Джиан поджала губы.

– Видимо, вернулся.

Ее голос прозвучал устало, чего Кел за ней никогда не замечал. Он хотел спросить, что Андрейен думает насчет возвращения Проспера Бека, и что, по ее мнению, нужно Беку – но в этот момент ялик вынырнул из тени галеона, и Кел увидел Тиндарис.

С берега всегда казалось, что полузатопленный остров светится, как кусочек кварца, торчащий из воды. Сейчас, оказавшись вблизи, Кел понял, что свечение исходит от Церкви Тысячи Дверей. Колонны храма были единственной частью Тиндариса, которая никогда не уходила под воду, и белые мраморные столбы сияли, словно полированная кость. Большая часть колонн была разрушена, но некоторые еще тянулись к небу, словно пальцы, лишенные плоти.

Остальная часть острова представляла собой влажную землю и грязные руины, опутанные темно-зелеными водорослями. К отвесным берегам острова лепились морские желуди; то, что Кел издалека принял за деревья, оказалось ветвистыми кораллами, с которых свисали мокрые гроздья красных водорослей.

Когда они приблизились к острову, один из гребцов забормотал что-то; второй сделал знак Колеса Айгона – описал круг в центре груди; считалось, что этот знак оберегает от дурного глаза и несчастий. Кел их прекрасно понимал. Было что-то неприятное, зловещее в этом острове, который большую часть суток проводил под водой, в чужом мире, где шныряли акулы и крокодилы, куда не проникали солнечные лучи.

Лодка остановилась в нескольких футах от берега. По-видимому, ближе подойти было нельзя, чтобы не сесть на мель. Гребцы указали на ступени, вырубленные в каменном склоне, и объяснили, что это единственная дорога к часовне.

– Сколько времени осталось до начала прилива? – спросил Кел, выбираясь из лодки. Морская вода была холодной, холод чувствовался даже сквозь высокие кожаные сапоги.

– Может, час, – ответил старший из гребцов – мужчина с седыми волосами, которые торчали из-под кепки, как пучки сена. – Остров затопит не сразу, но вам нужно убираться оттуда заранее. Мы будем ждать так долго, как сможем. Но когда вода поднимется... – Он пожал плечами. – Нам придется оставить вас здесь.

Кел и трое его спутников молча побрели по мелководью к подножию лестницы, облепленной водорослями. Кел подозревал, что все они думают об одном: каково это – остаться на Тиндарисе во время прилива, когда над водой торчат только верхушки колонн. Когда тебе придется плавать среди руин в ожидании зеленой смерти – от утопления или в зубах крокодила.

Джиан добралась до ступенек первой и полезла вверх, держа лук в одной руке; колчан висел на плече. Джеррод и Меррен начали взбираться по лестнице за ней, а Кел шел последним. Когда он поставил ногу на первую ступеньку, во все стороны бросились крошечные розовые крабы.

Должно быть, раньше вокруг лестницы рос лес, но сейчас по сторонам торчали остатки мертвых деревьев, выбеленные солнцем и соленой водой. Ступать следовало осторожно: во-первых, камень был скользким, а во-вторых, в трещинах и выемках плескалась вода, там жили морские звезды и раки-отшельники.

Постепенно море осталось далеко внизу. Кела утешал вид фонаря на ялике – ярко-желтый огонек на темной поверхности воды. Он слышал ветер и шелест волн, и ему чудилось, что море дышит вокруг острова, как живое существо. Когда они достигли самой высокой точки Тиндариса, лодочка скрылась за каменным выступом.

Растительность резко изменилась. Теперь их окружали морские травы и немногочисленные кусты, усыпанные цветами. Лестница сменилась довольно хорошей тропой, которая вела к вершине острова, к Церкви Тысячи Дверей.

– Забавно, – заговорил Меррен, когда они приблизились. До этого момента никто не произнес ни слова. – У этой церкви, оказывается, нет ни одной двери.

– Трудно проделать двери, если в здании нет стен, – ответил Кел.

– Не совсем справедливо, – отозвался Джеррод. – Одна стена все-таки есть.

И действительно – от храма остался только прямоугольный мраморный пол, окруженный колоннами. Крыша, которую когда-то поддерживали колонны, давно провалилась, и все стены, кроме одной, обрушились. Когда-то здание было выкрашено яркими красками: кое-где остались выцветшие участки. На уцелевшей стене сохранилась мозаика, изображавшая Айгона во всем его великолепии, с сине-зелеными волосами и длинной бородой. Перед ним стоял на коленях мужчина и протягивал ему меч – знак подчинения. Мужчина был королем-чародеем; об этом говорил символ, изображенный над его головой черной мозаикой. В эфесе меча сиял драгоценный камень, выложенный золотыми тессерами.

– Смотрите. – Джиан указала куда-то, и Кел вдруг сообразил, почему он смог разглядеть мозаику во всех деталях. Над остатками алтаря на крючке висел небольшой фонарь «летучая мышь». Фитиль горел ровным пламенем, а это означало...

– Здесь кто-то есть, – прошептал Кел и попятился к небольшой рощице древних высохших сосен. Остальные бросились за ним.

Они ждали в укрытии не более десяти минут, когда раздался стук подошв по каменным плитам и чьи-то негромкие голоса. В следующую минуту из-за кустов появилась леди Аллейн и направилась к стене храма, на которой висел фонарь – маяк, указывающий на место встречи.

Лиорада была не одна. Кел с ужасом увидел рядом с ней крупного мужчину в черном, с блестящей подвеской на шее, похожей на причудливую разноцветную лампу. Кел услышал, как Джеррод слегка присвистнул от удивления.

– Гремонт, – прошептал он.

– Это просто нелепо, – возмущалась леди Аллейн. Она была закутана в темно-красный бархатный плащ, подол которого был черным от грязи и морской воды. Светлые волосы женщины были убраны в высокую прическу с помощью рубиновых булавок. Ее взгляд мог бы расплавить стекло. – Заставить нас встречаться здесь, в этом убогом месте...

Она сердито оглядела свои испорченные туфли.

– Должно быть, у нее есть на это свои причины, – раздался хриплый, грубый голос Гремонта.

Когда Кел услышал этот голос, у него внутри все перевернулось. Он услышал, как Меррен, притаившийся рядом с ним, медленно выдохнул сквозь зубы. Кел его прекрасно понимал; у него самого руки чесались, так хотелось ему наброситься на Гремонта и придушить.

– Причины, – презрительно бросила леди Аллейн. – Она хочет продемонстрировать свое превосходство, вот и все.

Аристократы подошли к руинам храма; Гремонт поднялся по растрескавшимся ступеням и подал руку женщине. Острые ветки больно впивались Келу в спину, зато из укрытия открывался отличный вид на освещенную стену и пол храма: Гремонт и леди Аллейн были словно на сцене.

Леди Аллейн обвела взглядом церковь, подняла голову и надменно скривила губы.

– Где вы? – громким, высоким голосом крикнула она. – Вы приказали мне встретиться с вами здесь. Я пришла. Покажитесь!

С зазубренной верхушки единственной стены церкви сорвалась какая-то тень. Келу пришло на ум сравнение с прыгающей кошкой, бесшумной, грациозной. Тень была хорошо знакома. Еще до того, как фигура приземлилась в центре мозаичного пола, совершенно беззвучно, словно была босиком, Кел понял, кто это.

Темный убийца. Фигура стремительно выпрямилась, подобно марионетке, которую дернули за ниточки. Черная ткань, которая скрывала ее с головы до ног, слегка поблескивала в лунном свете, словно рассыпанный черный порох. Убийца без лица застыл перед Лиорадой Аллейн, которая, несмотря на показную уверенность в себе, невольно сделала шаг назад. Она явно была испугана.

– Ну и чертовщина, – пробормотал Джеррод. Кел не понял, встревожен он или восхищен. А может быть, он немного завидовал.

– Это тот самый убийца, – прошептал Кел. – Который застрелил Раймона. И принцессу из Сарта.

Гремонт не изменился в лице. Он стоял, скрестив толстые руки на груди, и наблюдал за леди Аллейн, которая овладела собой и снова прикрылась высокомерием, как щитом.

– Отлично, – произнесла она. – Вы здесь. Что вам нужно?

Убийца ответил хриплым, свистящим голосом, который так хорошо помнил Кел.

– Да, вы пришли по моей просьбе, Аллейн, но это вы вынудили меня назначить вам встречу. Послание, которое вы мне отправили...

– Я готова повторить его содержание еще раз. – Голос леди Аллейн стал выше на октаву. – Это зашло слишком далеко. Мы договорились подшутить над людьми из Сарта, поиздеваться, не было и речи о катастрофе, которая произошла в Сияющей галерее. Вы использовали ее против нас, а теперь хотите, чтобы мы еще глубже увязли во всем этом?

Против нас. Кел напрягся. Кого она имела в виду?

– Возможно, наше сотрудничество началось не совсем идеально, Лиорада, – заговорил Гремонт, стараясь успокоить свою спутницу. – И я уверен, что ее высочество сожалеет об этом.

Он покосился на фигуру в черном. Ее высочество. Значит, это женщина, причем она принадлежит к королевской семье, подумал Кел.

– Но вспомните о том, что вам предложили взамен.

– Предложили? – Губы леди Аллейн подергивались. – Вы никогда ничего не предлагали тем из нас, кто помог вам осуществить этот ужас в Сияющей галерее, – хотя мы ни за что не стали бы в этом участвовать, если бы знали о ваших истинных намерениях. Мы – владельцы хартий, а вы обращаетесь с нами, как с обычными преступниками. – Она фыркнула. – Мой Дом – хотя моей дочери ничего не известно об этом, – Гремонты, Каброли и остальные, мы все помогли вам. Но все, что мы получили взамен, – это шантаж и угрозы выдать нас королевской семье, обнародовать наше участие в том, что вы натворили.

Каброли. Гремонты. Аллейны. У Кела голова шла кругом. Значит, есть еще и другие, но кто?

Темная фигура поднесла руки к вискам, как будто от обвинений леди Аллейн у нее разболелась голова. Резким движением она сорвала темную ткань, которая скрывала ее голову целиком. Черные как смоль волосы рассыпались по плечам, и Кел увидел бледное, суровое лицо.

Это лицо нельзя было назвать красивым, но оно привлекало внимание. Высокие скулы, брови вразлет, тонкие, но хорошо очерченные губы. Глаза с тяжелыми, полуприкрытыми веками, темные, как крылья ворона. Это лицо Кел видел на портретах, хотя ни один портрет не мог передать горящего, пронизывающего взгляда.

Эльсабет Белмани, наследная принцесса Малгаси. В ушах Кела прозвучали слова, сказанные несколько месяцев назад на пиру малгасийским послом. «Принц Конор, может быть, вместо того чтобы принимать у себя нашу Milek Эльсабет, вы сами приедете к нам? Эльсабет будет вашим гидом. Никто лучше принцессы не знает Фавар и его историю».

Он не мог представить себе женщину, которая стояла внизу, в центре храма, в качестве мирного гида, рассказывающего приезжим о достопримечательностях столицы. Ей больше подходила роль разрушительницы, сжигающей мосты и башни, чем историка, изучающего архитектурные памятники Фавара.

Эльсабет усмехнулась. Это был низкий, почти мужской смех.

– В политике не существует такого понятия, как шантаж, Лиорада. Только сделки. И Артал был прав, когда напомнил вам о том, что было вам предложено взамен. Аврелианы слишком долго контролировали Семьи Хартий и получали от этого выгоду. Мы предлагаем намного более справедливое разделение власти.

– После того, как с вашей помощью Аврелианы выйдут из игры, – сказала Лиорада. – Таково ваше предложение?

– Один из ваших товарищей, заговорщиков, организовавших инцидент в Сияющей галерее, живет на Горе и очень близок к принцу, – заметила Эльсабет. Гортанный малгасийский акцент в ее голосе был едва заметен.

Кел невольно напрягся. Он знал, что остальные смотрят на него; он чувствовал на себе озабоченный взгляд Меррена. Он постарался сидеть неподвижно.

– Он многое знает об Аврелианах. Я уверяю вас, это загнивающий род. Их больше нельзя считать подходящими правителями вашего города. Король лишился рассудка, сын погряз в разврате и безделье. Королева – иностранка; она должна вернуться на родину.

– Но вы же хотите, чтобы мальчишка правил страной, – заметил Артал.

– Народ Кастеллана с большей охотой примет новое положение вещей, если на троне будет сидеть знакомая фигура, – пояснила Эльсабет и поднесла руку к горлу.

Этот непроизвольный жест привлек внимание Кела к какому-то предмету, покоившемуся в ямке у основания ее шеи. Там что-то блестело – ожерелье, подвеска?

– Уже скоро мы избавимся от сумасшедшего старика, и Львиный Скипетр перейдет к красавчику-принцу. Но реальная власть будет находиться в ваших руках, в руках Семей. Вспомните, что мы сделали для Кабролей, Лиорада. Их унизили, изгнали из страны, а мы помогли им возвыситься среди пламени. Мы можем сделать то же самое для вас.

– Для тех из нас, кто будет верен вам, – сказала Лиорада. – Вы это имели в виду.

Эльсабет грациозно пожала плечами.

– Слишком долго отношения между Малгаси и Кастелланом были напряженными, – промурлыкала она. – Сейчас у Дома Белмани появилась возможность устроить так, чтобы между нашими правительствами возникло... полное взаимопонимание.

Келу внезапно стало очень холодно.

– Кроме того, мы многое можем сделать, чтобы помочь вернуть пришедшему в упадок Кастеллану его прежнее величие, – добавила Эльсабет. – Для начала, город будет очищен от грязных ашкаров. Вы увидите, как...

– Мне кажется, вы упускаете из виду последние новости нашей политики, – перебила ее леди Аллейн. – Принц решил заключить брак с Анжеликой Ируваи. Немногие осмелятся нанести удар Кутани.

– Я их не боюсь. – Эльсабет гордо подняла голову, и камень у нее на шее вспыхнул. Это была не подвеска – Кел не заметил цепочки. – Когда Малгаси получит контроль над семьей Аврелианов, ни одна армия в мире не сможет победить нас.

– У них десять тысяч военных кораблей... – начала леди Аллейн.

Эльсабет выбросила вперед руку. В первое мгновение Кел решил, что это жест раздражения, но потом понял, что ошибся. Женщина стояла неподвижно, прикрыв глаза и сжав в кулак руку, обтянутую перчаткой. Руки в черных перчатках, спрятанные от чужих взглядов, как руки короля.

А потом камень у нее на горле начал светиться. Он горел все ярче, как осколок звезды, и постепенно его свет стал таким ярким, что Кел понял: это действительно не подвеска и не ожерелье. Камень был словно вшит под кожу Эльсабет, его свет просачивался сквозь нее, как свет лампы сквозь абажур.

– Существует и другая сила, Аллейн, кроме той, которую можно купить за золото. Другое оружие, кроме клинков и пороха.

Эльсабет разжала пальцы. Из ее ладони вырвался столб пламени и ударил в пол у ног леди Аллейн. Мраморные плиты растрескались, в воздух поднялись клубы каменной крошки.

Леди Аллейн вскрикнула и отпрянула. Артал подхватил ее, а Эльсабет опустила руку стремительным, широким жестом. Из ее ладони снова вырвалось пламя и устремилось к небу, как ослепительный фонтан. Язычки пламени рассеялись, и на миг Келу почудилось, что они приняли форму птицы с расправленными крыльями.

– Эльсабет! – заорал Гремонт. – Хватит...

Внезапно он смолк и захрипел. Кел резко повернул голову и уставился на него. В ярком свете пламени Эльсабет он хорошо рассмотрел Гремонта: тот дергался, хватаясь за горло. За спиной у него мелькнула какая-то тень, потом у его шеи блеснул металл.

Леди Аллейн завизжала.

Гремонт упал на колени, зажимая рану на горле, из которой, пульсируя, хлестала кровь. С предсмертным бульканьем он повалился набок. Над ним стоял человек в черном плаще; под капюшоном блестела серебряная маска, в руке был зажат окровавленный кинжал.

– Джеррод, – в ужасе прошептал Меррен.

Джеррод развернулся и исчез среди теней, а Гремонт распростерся у ног перепуганной леди Аллейн. Взвизгнув, Лиорада поддела носком туфли тело Гремонта, и тот перекатился на спину. «Он же должен быть неуязвимым», – подумал Кел, но Гремонт не шевелился, и из-под его тела расползалась темная лужа.

Леди Аллейн снова взвизгнула, но на этот раз подобрала юбки и обратилась в бегство. Она пробежала всего в нескольких дюймах от укрытия Кела.

Эльсабет вскрикнула. Лиорада продиралась сквозь кусты к лестнице, но взгляд Эльсабет был устремлен на Кела, Джиан и Меррена. Яркое пламя, которое она создала, осветило рощу, и было ясно, что Эльсабет их заметила.

– Podrot! Siszokti! – закричала она.

– Уходим! – проорала Джиан, толкая перед собой потрясенного Меррена. – Бежим!

И они побежали. Когда они пробегали мимо церкви, из тени возникли темные фигуры. Телохранители Эльсабет. Кел бежал последним, зажав в руке метательный нож. Когда он обернулся, чтобы бросить оружие в преследователей, то споткнулся обо что-то и едва не упал.

Это была рука Гремонта. Кел опустился на одно колено и взглянул на умирающего. Перекошенное, белое лицо Гремонта было залито кровью; кровь стремительно вытекала из раны на горле, он задыхался.

– Кел Сарен, – прохрипел он.

Кел удивился тому, что он мог говорить; видимо, трахея не была перерезана. Ему стало нехорошо при мысли о том, что Гремонт все это время знал, кто он такой на самом деле. Но, разумеется, иначе и быть не могло – он узнал об этом от малгасийской принцессы.

– Помоги мне... – На губах умирающего выступили кровавые пузыри. – Я дам тебе все что угодно... деньги... больше, чем может заплатить тебе принц...

Кел наклонился к Гремонту, и ему показалось, что он увидел в глазах раненого надежду. Он сжал в пальцах амулет, который в итоге так и не помог Гремонту, и дернул; цепочка порвалась, окровавленный золотой медальон с камнями остался у него в руке.

– Помоги мне, – задыхаясь, хрипел Гремонт; его голос слабел, глаза закатились и уже подернулись пленкой. – Пожалуйста...

– Ты заслуживаешь худшей смерти, – произнес Кел, и его поразил собственный холодный, равнодушный голос. – Ты думал, что сможешь обращаться с Антонеттой так же, как и с прочими. Ты думал, никто ее не защитит. – Он поднялся на ноги. – Ты ошибся.

Гремонт издал последний свистящий звук – возможно, он хотел возразить, но Кел так и не понял этого – и застыл, глядя в небо невидящими глазами.

Кел бросился догонять друзей. Он несся по камням, среди кустов, напрягая последние силы. Когда он добрался до древней лестницы, вокруг него в темноте начали взрываться какие-то маленькие огненные точки. Что-то просвистело мимо его левого уха; предмет врезался в ствол карликовой сосны и вспыхнул, словно миниатюрная звезда.

– Что происходит? – крикнул Меррен, когда Кел поравнялся с ним.

Джеррод и Джиан уже спускались. Кел сунул амулет Гремонта в карман. Как раз в этот момент его нога угодила в яму, полную морской воды, и он едва не упал.

– В нас стреляют горящими стрелами! – крикнул в ответ Кел.

Сапоги скользили по мокрым камням, и ему с трудом удавалось сохранять равновесие. Джиан вытащила из колчана стрелу и на бегу пыталась прицелиться во врагов.

– Я знаю! – проорал Меррен. – Это был риторический вопрос!

– Заткнитесь, вы оба! – велела Джиан и выстрелила. Кел услышал глухой стук и крик боли и ощутил злобное удовлетворение, поразившее его самого. В этот момент он пожалел, что не научился как следует стрелять из лука; бой на мечах – это, конечно, очень хорошо, но от меча мало толку, когда враг находится на расстоянии десятка футов от тебя.

Спотыкаясь, задыхаясь, продолжая отстреливаться, они добежали до нижней ступени лестницы. Волны жадно лизали берег. Джеррод стоял по колено в воде. Его нож куда-то пропал, пальцы и рукав куртки были в крови. Он бросил на Меррена отчаянный взгляд, но тот отвернулся.

– Джеррод, ты о чем думал, черт бы тебя побрал? – воскликнул Кел. – Кто велел тебе убивать Гремонта? И где, во имя Богов, наша лодка?

– Откуда мне знать, – буркнул Джеррод, вытирая лицо рукой; на щеке осталось багровое пятно. – Эти сволочи уплыли...

Кел оттолкнул его, спрыгнул в воду и принялся лихорадочно озираться. Ни лодки, ни гребцов. Малгасийцы приближались; Кел слышал их топот на лестнице – как будто камни катились с обрыва. Свистели стрелы. Несколько стрел врезались в пропитанные морской водой деревья, которые росли вдоль тропы; раздавалось шипение, в стороны летели искры.

– Сюда! – послышался знакомый голос.

Обернувшись, Кел увидел выплывающее из темноты ярко раскрашенное прогулочное судно – узкую лодку с высокими бортами и заостренной кормой. Паруса хлопали на слабом ветру. Женщина, стоящая на носу лодки, отчаянно размахивала руками, и бледно-розовая шаль трепетала, словно крылья испуганной бабочки. Антонетта Аллейн.

– Быстрее! – крикнула она. – Кел! Кел Анджуман! Сюда!

Меррен приоткрыл рот.

– Какого черта?

Джеррод и Джиан, в свою очередь, застыли на месте и уставились на Кела.

– Она на нашей стороне, – произнес Кел, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно; друзья не должны заподозрить, что он совершенно растерялся. Он понятия не имел, какого, действительно, черта Антонетта здесь делает, зачем она взяла материнскую прогулочную лодку и явилась на Тиндарис – в самый подходящий момент для того, чтобы спасти его и его спутников. – Клянусь, она с нами...

Пылающая стрела пролетела мимо, упала в воду у его ног и погасла.

– Ладно, – сказал Джеррод. – Идем.

– Быстрее! – Антонетта отчаянно махала руками.

Кел направился к ее лодке. Вода поднималась, двигаться было тяжело, но он старался идти зигзагами, чтобы уклоняться от огненных стрел, сыпавшихся с острова. Падая в воду, они трещали, словно угасающие спички.

И тогда он услышал это. Свист стрелы у самого уха. Стрелок не попал в него, но стрела пролетела слишком близко к Меррену. Времени на предупреждение не было; краем глаза Кел заметил какое-то движение, Меррен завертелся на месте и упал.

Джиан закричала.

Кел пошел к Меррену, который бултыхался в воде. На волнах расплывалось темное пятно, и из глубин памяти Кела некстати возникла картина: Конор наливает абсент в вино и смотрит, как темно-зеленый ликер медленно смешивается с прозрачной жидкостью.

– Меррен, – прошептал он.

Джеррод оказался быстрее. Он молнией пронесся мимо Кела, на ходу подхватил Меррена и поднял его на ноги. Стрела не застряла в теле, но задела руку. Крови было много; она пропитала рукав, текла по пальцам Джеррода.

Джеррод подтащил Меррена к яхте и перекинул его через борт. Антонетта взвизгнула, когда окровавленный юноша свалился на палубу. Джеррод последовал за ним. Кел был следующим; уцепившись за борт, он неуклюже забрался в лодку. Джиан изящно, как всегда, запрыгнула на корму и прицелилась в преследователей.

– Уходим, уходим, быстрее! – крикнула она, и мужчины торопливо принялись поднимать паруса.

Лодка полетела по воде, Джиан продолжала стрелять в сторону острова. Кел не знал, попала она в кого-нибудь или нет. Он был ослеплен яростью и страхом. Подскочив к Антонетте, он схватил ее за плечи.

Она разглядывала их широко раскрытыми от изумления глазами: Джеррода, опустившегося на колени рядом с раненым, Джиан, вооруженную луком. Когда Кел прикоснулся к ней, она ахнула. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он знал, что держит ее слишком крепко, что он, наверное, напугал ее, но он не мог с собой справиться.

– Как ты узнала? – Его голос дрогнул, и он с трудом перевел дыхание. – И зачем... ты хоть понимаешь, как это опасно? Ана, тебя могли убить...

– Кел. – Это был Джеррод. Он снял куртку и прижимал ее к раненой руке Меррена. Его взгляд, устремленный на Кела, был ледяным. – Она спасла нам всем жизнь. Прекрати.

Они плыли среди огромных торговых кораблей, которые отбрасывали длинные тени на маленькую лодку Аллейнов. Антонетта не пыталась вырваться из рук Кела. Она стояла неподвижно; ее лицо было белым, застывшим – Кел решил, что это шок.

– Моя мать, – произнесла она странно спокойным голосом. – Я следила за матерью. Я знала, что сегодня ночью у нее какое-то дело, и испугалась, что она натворит глупостей. Иногда она ведет себя... ну, ты знаешь, как она себя ведет. – Она взглянула Келу в лицо огромными голубыми глазами. – Я плыла за ней до Тиндариса, увидела с ней Артала. Я не знала, что делать. Я решила, что если у них любовное свидание, то я не хочу этого знать. Собралась просто уплыть, потом увидела тебя. И людей, которые гнались за вами, стреляли в вас; потом вспыхнул свет... огонь... – Она резко втянула воздух сквозь зубы. – Я... они бы вас убили. Я должна была помочь.

– Но тебя могли убить, – повторил Кел. Ему хотелось еще раз тряхнуть ее. Хотелось прижать к себе изо всех сил и держать так, чтобы убедиться в том, что ее сердце все еще бьется.

– Нас всех убили бы, если бы не она, – произнесла Джиан, которая по-прежнему стояла на корме. Она прекратила стрелять, но держала лук наготове и напряженно всматривалась во тьму.

– Моя мать... – начала Антонетта.

– Я видел, как она бежала, – ответил Кел. – Но Гремонт мертв.

Антонетта ахнула.

– Что? Но как...

– Я его убил, – вмешался Джеррод. Его металлическая маска ярко блестела в свете фонарей, горевших на кораблях. – Перерезал ему горло, понятно? А теперь, Кел, иди сюда и помоги мне с Мерреном. Надо перевязать рану. И еще он ударился головой о камень, когда упал. Ему нужен врач.

Кел никогда не видел его таким взволнованным и испуганным.

– Вот. – Антонетта сунула Келу свою шелковую шаль.

Она была встревожена не меньше Джеррода. Кел перебрался через скамью, обитую бархатом, и подошел к Меррену, который сидел, привалившись к борту лодки. Джеррод опустился на колени рядом с ним в луже соленой воды; он что-то негромко говорил, но Кел уловил только имя.

Меррен, казалось, не понимал, где он и что происходит; его веки опускались, светлые волосы прилипли к голове. Слева на лбу виднелась довольно глубокая царапина, кожа вокруг раны уже побагровела. Рукав рубашки пропитался кровью, вода, плескавшаяся на дне лодки, стала красной.

Джеррод загородил собой Меррена с видом медведицы, защищающей медвежонка.

– Кел, – прошептал Меррен, когда Кел опустился на колени рядом с ним.

– Тс-с, – сказал Кел и подал Джерроду шаль Антонетты. – Тебе нужно беречь силы.

Джеррод, не поднимая головы, взял шаль и начал рвать тонкую ткань на полосы, чтобы перевязать кровоточащую рану на руке Меррена.

– Что это было, во имя серого ада, Джеррод? – вполголоса прошипел Кел. – Ты убил Гремонта? Как? На нем же был амулет. – Он вытащил из кармана тяжелую подвеску с камнями и продемонстрировал ее. – Я забрал его, когда он умирал. Эта штука должна была его защитить.

Джеррод взглянул на сверкающий медальон и покачал головой.

– Подвеска, которую ты держишь, – подделка, – сказал он и принялся бинтовать руку Меррена шелковыми лентами. Умелые, быстрые движения Джеррода заставили Кела задуматься о том, сколько раз ему приходилось выполнять подобные операции. Несомненно, профессия «паука» была весьма рискованной.

– Откуда, черт тебя побери, ты это знаешь? – рявкнул Кел.

– Мне сказали.

– Кто сказал? Король Старьевщиков? Но как он мог...

– Алис Аспер, – сухо произнес Джеррод. – Настоящий амулет заменили на фальшивый, пока Гремонт храпел в «Каравелле».

Услышав имя сестры, Меррен пошевелился. Джеррод злобно взглянул на Кела, и тот решил, что храбрость не всегда уместна, и лучше отступить, пока Джеррод не укусил его за ногу.

Он поднялся на ноги, сунул фальшивый амулет в карман и увидел, что они приближаются к ярко освещенной гавани. У Аллейнов имелся свой причал поблизости от улицы Ключ. Они подплыли к причалу, Джиан выбралась из лодки и помогла Келу и Антонетте привязать лодку.

Алис Аспер. Амулет был подменен в «Каравелле». У Кела голова шла кругом, пока он наблюдал за Джерродом, который заботливо помогал Меррену сойти на берег, закинув себе на плечи здоровую руку юноши. До сих пор он не знал о том, что Джеррод был знаком с Алис; возможно, они виделись пару раз, ведь Алис была хозяйкой публичного дома. И, разумеется, бандит знал, что она сестра Меррена. Неужели это он обратился к Алис за помощью в убийстве Гремонта? Или – что было еще более странно – она пришла к нему?

– Возьмите мою карету, – предложила Антонетта, указав на белую с розовым четырехместную коляску, которая стояла у какой-то таверны. На ветру покачивалась вывеска с названием: «Невезучая роза». На козлах дремал кучер в ливрее Аллейнов; фуражка была надвинута на лоб, чтобы скрыть лицо. – Так или иначе дома меня ждет жуткий скандал, а вы должны как можно скорее отвезти своего друга к Лин.

– Вы уверены? – Джеррод смотрел на Антонетту так, как смотрел на всех аристократов: со смесью горечи и презрения. – Мы запачкаем кровью ваши красивые белые сиденья.

Антонетта поморгала.

– Это сейчас меня не волнует, – сказала она. – За кого вы меня принимаете?

– Джеррод, помолчи, – быстро вмешалась Джиан. – Демуазель Аллейн, мы очень благодарны вам за разрешение воспользоваться коляской. Мы пришлем ее обратно к Ключу, как только доставим раненого в безопасное место.

Джеррод коротко кивнул.

– Кел, помоги мне посадить Меррена.

– Я помогу.

Джиан опередила Кела, мгновенно очутилась рядом с Мерреном и закинула себе на плечо его раненую руку. Прежде чем двинуться к карете, она оглянулась на Кела и Антонетту и окинула их понимающим взглядом.

Кел обернулся к Антонетте. Таверны, расположенные вдоль Ключа, были ярко освещены, но лодка Аллейнов отбрасывала на пристань длинную тень. И все же они находились у всех на виду.

– Ана, – заговорил он. – Прости меня. Мне не следовало на тебя кричать. Я должен был поблагодарить тебя за то, что ты спасла жизнь мне и моим товарищам.

Она положила свои маленькие ручки на лацканы его куртки. С моря дул холодный ветер, и Антонетта дрожала всем телом. Келу сейчас больше всего на свете хотелось завернуть ее в свой плащ.

– Что там случилось, Кел? – прошептала она. – Кто были эти люди? Почему они преследовали вас? А твои спутники...

– Антонетта. – У него что-то сильно болело в груди; такой боли он не испытывал уже многие годы – с того вечера, когда она отвернулась от него на своем первом балу, а он заставил себя сделать равнодушное лицо, не выдавать своих чувств, своей боли. Антонетта, я не могу тебе сказать. Хочу, но не могу.

– Не спрашивай меня, – вздохнул он. – Если ты потребуешь ответа, я тебе солгу. А я очень хорошо умею лгать.

– Я знаю, – шепотом ответила она, крепче вцепилась в его куртку и приподнялась на цыпочки. Ветер развевал ее волосы, и они окутали их обоих, словно шелковистое облако. Ее губы коснулись его губ – но это был не совсем поцелуй. Прикосновение было слишком легким, слишком быстрым, но тепло ее дыхания, казалось, давило на него, и он ощутил невыносимую тяжесть на сердце.

Потом она отпустила его и отступила назад. Без ее тепла ветер стал холодным и резким; казалось, в его тело вонзаются тысячи крошечных бритв.

– Тебе пора к своим друзьям, – сказала она, отворачиваясь от него. – Они уже, наверное, интересуются, что задержало тебя так надолго.

Калеб

Восьмилетний Калеб Горин гоняется за каучуковым мячом по темным улицам вечернего Солта. Это его любимая игрушка, он получил ее в подарок на день рождения от двоюродного брата Меза, который сторожит ворота. Служба стражника делает его одним из самых важных людей в Солте. А это, если верить матери Калеба, делает самого Калеба очень важным человеком – и поэтому она постоянно твердит ему, что он должен вести себя соответственно и не попадать в неприятности. Семье Горин следует поддерживать свою репутацию.

Мать определенно не одобрила бы его поведения, если бы увидела, что он носится по улицам после наступления темноты и радостно ухает, когда мяч отскакивает от стен, а взрослые высовываются из окон и грозят ему кулаками. И одобрила бы еще меньше, если бы узнала, что он забрался на стену сада шуламата, потому что мяч случайно перелетел через ограду. Но Калеб решает не расстраиваться, потому что она вряд ли когда-нибудь об этом узнает.

Он без труда забирается на стену; в старых камнях, из которых она сложена, полно щелей, за которые можно зацепиться, и выемок, чтобы поставить ногу. Лишь оказавшись наверху, он медлит. Ему не приходило в голову, что в саду могут быть люди; уже поздно, взошла луна, и большинство жителей Солта разошлись по домам после вечерней молитвы. Но тем не менее они здесь: два человека сидят рядом на каменной скамье, окруженной цветами и зеленью.

Лампы, которые висят на ветвях деревьев, освещают их лица. Калеб замирает, когда понимает, кто они такие. Один – это высокий мужчина со светлыми волосами, который ответил на все вопросы детей в тот день. Эксиларх. А рядом с ним сидит женщина, называющая себя Богиней. Лин Кастер, одетая в темно-серое платье, с блестящими волосами цвета пламени, заплетенными в косы.

Калеб давно знает Лин как врача – она появлялась в его доме, когда он болел, и заставляла его пить всякие вонючие невкусные отвары. Но недавно она стала кем-то еще, и взрослые разглядывают ее и перешептываются у нее за спиной. Калеб не понимает, как она может быть Богиней, ведь о Богине рассказывают легенды – она похожа на столб огня, она владеет магией. А ему совершенно ясно, что Лин – обычная женщина. Но этот вопрос из тех, за которые получаешь затрещины, поэтому он не спрашивает.

Он гораздо больше боится эксиларха. Мать сказала, что Арон Бен-Иуда – самый главный из всех ашкаров, даже главнее махарама, и что он приехал в Солт, чтобы проверить, все ли ведут себя как положено. И если сейчас эксиларх поднимет голову и увидит Калеба на стене, он наверняка сообщит махараму о том, что Калеб плохо себя вел, – или еще хуже, расскажет его матери.

Калеб медленно распластывается на стене, словно ящерица, которая надеется, что пролетающая наверху хищная птица не заметит ее. Лин Кастер, сидящая внизу, дергает себя за длинную косу и говорит:

– О, я не знаю. Не думаю, что это очень плохо, если люди будут вас бояться, вы не согласны? Если это означает, что они не будут вмешиваться в ваши дела и не давать вам делать то, что вы обязаны сделать.

Эксиларх сидит, отвернувшись от нее, и Калеб видит, что он улыбается. Это настоящая улыбка; видимо, слова Лин не только позабавили его, она ему нравится. Но когда эксиларх поворачивается к женщине, его лицо становится безразличным, как маска.

– Я не совсем в этом уверен, – отвечает он. – Ты когда-нибудь задумывалась о том, почему малгасийцы обратились против ашкаров своей страны?

Малгасийцы. Калеб слышал это слово, оно считается чем-то вроде оскорбления или проклятия, но он толком не знает, кто эти люди и что такого ужасного они натворили.

Лин несколько секунд размышляет над его вопросом.

– Нет. Мариам рассказывала мне о том, что там произошло, но у их ненависти как будто бы не было причин. Скорее, они были просто... это было просто змеиное гнездо.

– Ты знаешь, что королеву Малгаси зовут Ирен Белмани, – говорит он. – А после нее трон унаследует ее дочь, Эльсабет. Но в королевской семье был и принц, который являлся наследником до Эльсабет. Принц Андраш из Дома Белмани.

– Но он больше не наследник?

Эксиларх отрицательно качает головой. У него очень светлые блестящие волосы, выгоревшие на солнце, и бронзовая кожа. Калеб с завистью думает о том, как много приключений, наверное, было у него в жизни.

– Когда Андраш был молодым человеком, он влюбился в ашкарскую женщину. Он решил узнать все, что мог, о ее народе, и она с готовностью делилась с ним сведениями. Конечно, она рассказала принцу о Богине и ее обещании вернуться. По наивности принц поделился со своей семьей этой историей, которую счел очаровательной, но его родичи не были очарованы. Они пришли в ужас.

У Лин делается изумленное лицо.

– Но почему они вообще обратили внимание на эту легенду? Они должны были счесть ее безобидным древним сказанием. У них есть свои Боги, свои мифы. Они не верят в наши.

– Семья Белмани отличается от других царствующих домов. Они всегда были суеверны, всегда сурово карали за использование магии. Магия ашкаров в Малгаси строго регулировалась. Так что, можно сказать, это было в их натуре. Они не могли не поверить. – Эксиларх опирается на руки и отклоняется назад – при этом он кажется совсем безобидным, таким, как все прочие люди. – Они посовещались и решили, что если существует даже самая ничтожная вероятность того, что это правда – что женщина из народа ашкаров может обрести могущество, возвыситься с помощью магии и бросить вызов королям, – они обязаны сделать все, чтобы этого никогда не случилось.

– Но...

– Ты должна понимать, что легенды имеют над людьми большую власть, Лин. Богиня будет Богиней до тех пор, пока ее народ верит в нее.

Калеб неловко ерзает на стене. Он знает: его мать не верит в то, что Лин на самом деле является Возрожденной Богиней. «Это же простая девчонка, какая из нее Богиня», – повторяет мать, даже после того, как Мез возражает, что все они видели проявление могущества Лин. Видели, как она сожгла корабли, стоявшие на якоре в гавани. (Калеб этого не видел; в ночь праздника его отправили спать пораньше, и он до сих пор не простил старших.)

Эксиларх продолжает:

– Двор Белмани объявил ашкаров вне закона, а остальное тебе известно. Твоей подруге Мариам удалось спастись, но большинство ашкаров Малгаси погибли.

Калеб снова шевелится. Он не знает, что имеет в виду эксиларх, точнее, не верит ему. Он слышал истории о воинах с волчьими лицами, о длинных рядах виселиц, на которых мертвецы висели, словно белье после стирки. Но он всегда считал, что этого не было на самом деле, что это просто выдумки, которыми пугают детей. Вроде магических существ, которые погибли во время Раскола: драконов, фениксов и морских чудовищ.

– А что сталось с принцем? – На лице Лин отражается неподдельное волнение. – С тем, который полюбил ашкарскую девушку?

– Боюсь, у этой истории печальный конец. Он совершил самоубийство после того, как люди из Волчьей стражи зарубили ее.

– Мне никогда не приходило в голову, что причиной этих смертей и ужасов была любовь, – тихо говорит Лин.

Эксиларх смотрит на нее, произносит что-то вполголоса, и Калебу приходится свеситься со стены, чтобы его расслышать. При этом его руки соскальзывают, и он едва не падает со стены. Некоторое время у него кружится голова, и он отчаянно цепляется за растрескавшиеся камни. В этот момент он слышит вскрик Лин. Глядя вниз, он видит, что она обхватила себя руками и втянула голову в плечи, как человек, который испытывает боль.

– Огонь, – доносится снизу ее шепот. – Я вижу темную женщину и пламя на воде...

Арон Бен-Иуда кладет руку ей на плечо. И в этот момент знакомые фигуры эксиларха и целительницы исчезают; теперь Калеб видит женщину, одетую в пламя, с глазами, похожими на жемчужины, а рядом с ней – огромного ворона с расправленными крыльями.

Мгновение спустя видение тает, и Калеб в ужасе моргает; он не может дышать. Осмелившись заглянуть в сад, он видит то же, что и прежде: эксиларха и Лин. Из-за шума в ушах он не слышит их разговора. Он начинает спускаться со стены, забыв о мяче, забыв обо всем, кроме того, что нужно убираться отсюда поскорее.

Еще много недель Калеб размышляет об этом видении. Оно кажется ему странным. Он всего несколько раз в жизни видел воронов, в основном на хорошо знакомых картинках в книжках по истории. В Кастеллане считается, что ворон приносит несчастье. Но у ашкаров ворон является символом Иуды Макаби, человека, который защитил Богиню в темный час и повел народ ашкаров к свободе.

Глава 15

Как и обещал Кел Меррену, за Лин послали в тот момент, когда они приехали в Черный особняк. Андрейен ждал их, сидя в своем кресле с высокой спинкой в Большом Зале; он напомнил Келу настороженную хищную птицу. Как только они появились, он развил бурную деятельность: отправил человека за Лин, приказал принести в комнату Меррена горячей воды, бренди и льняных повязок и потребовал, чтобы юноша, ослабевший от потери крови, немедленно поднялся к себе и прилег.

Джеррод никому, даже Джиан, не позволил помогать Меррену добираться до его комнаты и отвел его туда сам, точнее, оттащил на себе. Андрейен смотрел им вслед, прикрыв глаза, и когда они скрылись, рявкнул, уставившись на Кела и Джиан:

– Вы двое. Кто-нибудь из вас ранен?

Оба ответили отрицательно.

Андрейен оглядел Кела с головы до ног.

– Значит, это кровь Меррена?

До Кела только сейчас дошло, в каком он состоянии. На его руках и шее – и, без сомнения, на лице – виднелись длинные царапины, оставленные острыми иголками и сучками карликовых сосен. Одежда была рваной и грязной, сапоги были заляпаны песком и водорослями, а на куртку и рубашку попала кровь Меррена. Металлический запах крови смешивался с запахами морской воды и водорослей, и от его одежды исходила отвратительная вонь, похожая на аромат самого мерзкого из одеколонов Монфокона.

Пока он осматривал себя, маленький рак-отшельник выкарабкался из его сапога и шлепнулся на ковер. Келу показалось, что существо огляделось по сторонам, прежде чем убежать под обитое парчой кресло Андрейена.

Андрейен в досаде поднял глаза к потолку.

– Идите и приведите себя в порядок, – приказал он. – Вы оба. С вас вода течет на мои ковры. Потом возвращайтесь и расскажите мне в точности, что произошло.

– Ну, знаешь, мы в этом не виноваты, – обратился Кел к Джиан, пока они чистили одежду и умывались в небольшом тепидарии, отделанном зелеными изразцами. – Если посылаешь людей шпионить за кем-то на затонувший остров, нужно иметь в виду, что шпионы вернутся мокрые насквозь.

– Его расстроила вовсе не сырость и даже не рак-отшельник, – отозвалась Джиан, которая сняла мокрые сапоги и штаны и переоделась в чистую одежду. Если не считать царапин, полученных во время бегства через колючие кусты, она вышла из переделки целой и невредимой. – Он разозлился из-за Меррена. И тебе следует радоваться тому, что он наорал на тебя. Это значит, что ты ему нравишься.

– По-моему, ты сказала, что он на меня сердится.

Кел тоже переоделся в небольшой комнатке, расположенной рядом с тепидарием, и надел просторную хлопчатобумажную рубаху и штаны, которые носил обычно во время уроков лазания с Джерродом. Он пока не знал, как объяснит смену одежды после возвращения во Дворец.

– Можно сердиться на человека и одновременно испытывать к нему привязанность. – Джиан провела щеткой по влажным волосам. Она расплела косу, и прямые, как стрела, черные как смоль волосы спадали до талии. – Он просто считает, что тебе следовало его предупредить...

– Насчет Анжелики. Я знаю. – Кел покосился на Джиан. У нее был довольно мирный вид – хотя Джиан была мирной настолько, насколько может быть мирным тигр в клетке. Келу казалось, что она постоянно размышляет о том, что будет делать, когда освободится. – Ты уверена в том, что на меня сердится именно он? А не ты?

Рука Джиан, державшая щетку, замерла.

– С чего мне на тебя сердиться?

– Потому что Анжелике, как оказалось, многое известно о тебе. – Он вспомнил ровный голос принцессы: «Из-за вас в Гымчосоне погибла целая семья». – Или она ошиблась?

Джиан скручивала волосы в пучок.

– Насчет любви – нет, – произнесла она с бесстрастием, удивившим Кела. – Я поклялась убить всех, кто имел к этому отношение, и сдержала свое обещание.

«Сколько человек?» – вертелось у Кела на языке, но он промолчал. Он знал, что Джиан вряд ли согласится ответить на этот вопрос.

– Это в тот день Андрейен спас тебе жизнь? – догадался Кел. – Он помог тебе выбраться из Гымчосона?

Она сурово смотрела ему в лицо.

– Ты не так глуп, как кажется. – Она взяла куртку и накинула на плечи. – А теперь идем. Он хочет узнать, что произошло на Тиндарисе.

– Подожди, – окликнул ее Кел. – В каком смысле «не так глуп, как кажется»?

Но Джиан уже вышла в коридор. Кел последовал за ней, ругая себя за то, что спросил. Ему нравилась Джиан, хотя она была колючей, словно куст ежевики, и ревностно охраняла свои секреты и секреты своего хозяина; нравился ее ядовитый юмор и мягкость, которую она тщательно скрывала.

В камине Большого Зала развели огонь, длинные языки пламени поднимались к дымоходу. Андрейен сидел в кресле, прикрыв глаза, держа трость на коленях и поглаживая полированное дерево. Он так и сидел, пока Кел рассказывал о том, что произошло на острове: о том, что они видели и узнали, о ранении Меррена, о вмешательстве Антонетты.

Когда он закончил, Андрейен поставил трость на пол и, как обычно, сложил руки на набалдашнике с головой ворона.

– Итак, – произнес он, сверкнув зелеными глазами. – Давай внесем ясность. Ты утверждаешь, что за убийствами в Сияющей галерее стоит Малгаси и что малгасийцы обманом втянули в свою авантюру несколько Семей Хартий под предлогом того, что это всего лишь подлая шутка.

– Не просто «Малгаси», – поправил его Кел. – Наследница престола, принцесса Эльсабет.

– Которая также является искусной убийцей. И которая владеет магией, невиданной со времен королей-чародеев. После убийств малгасийцы получили возможность шантажировать Семьи Хартий, которые были замешаны в преступлении, угрожая их выдать. – Он положил подбородок на руки. – И поскольку богачи пойдут на что угодно, лишь бы не лишиться высокого положения и власти, они будут выполнять требования малгасийцев и помогать им подчинить Кастеллан. Они предпочтут, чтобы погибла страна, лишь бы не погибнуть самим.

– Они надеются, что в новом Кастеллане получат реальную власть вместе с малгасийцами, – вставила Джиан. – А Аврелианы станут марионетками.

– Они настоящие глупцы, если верят в это, – сказал Андрейен. – После того как армии Малгаси наводнят Кастеллан, их выбросят прочь, как мусор.

Кела терзала тревога, похожая на жужжание пчелы где-то над ухом.

– Это неважно, – пробормотал он. – Когда они это поймут, будет уже поздно.

Андрейен едва заметно кивнул.

– Нам известно о трех семьях, участвующих в заговоре, – продолжал он. – Лиорада Аллейн, но не ее дочь. Каброли заняли свое нынешнее высокое положение с помощью малгасийцев, которые также помогли им отомстить, и теперь они должны служить чужеземной принцессе. Старший Гремонт знал о «розыгрыше», который привел к резне в Галерее. Его убили там, чтобы заставить молчать. Артал Гремонт подчинялся непосредственно Эльсабет Белмани, но сейчас он мертв. Что касается других аристократов, вступивших в сговор с малгасийцами, мы пока не знаем их имен. – Он вздохнул и выпрямился. – Однако у нас есть вопрос, на который необходимо срочно ответить.

– Что делать дальше? – предположила Джиан.

– Нет. – Король Старьевщиков смотрел на Кела. – Расскажет ли Кел о том, что мы узнали сегодня, легату Джоливету?

Кел прикусил губу. До этого момента мысль о Джоливете не приходила ему в голову. Рассказать Джоливету – это представлялось невозможным, но...

– Но ты должен ему все рассказать.

На пороге комнаты стояла Лин. У нее был усталый вид; она была одета в простое серое платье, волосы были заплетены в две длинные косы. Медицинской сумки у нее не было. Должно быть, она оставила ее в комнате Меррена.

– Давно ты там стоишь? – спросил Андрейен, вопросительно глядя на нее.

– Не слишком.

Лин вошла в комнату, и Кел смог хорошенько разглядеть ее. Она была бледна, вид у нее был потрясенный, и Келу это показалось очень странным – ей, как врачу, наверняка приходилось видеть намного более серьезные раны, чем царапина Меррена.

– У Меррена шок и значительная потеря крови. Сейчас с ним Джеррод, но у него все будет нормально. Если вы хотите узнать, что я слышала... – Она перевела взгляд с Кела на Джиан и Андрейена. – Я слышала достаточно, чтобы понять, что Аврелианам грозит опасность. Принцу грозит опасность. Ты должен сообщить легату, Кел. Защищать Аврелианов – его долг.

– Защищать Конора – мой долг, – возразил Кел. – У Джоливета есть другие обязанности.

– Джоливет не станет действовать деликатно, Лин, – объяснил Андрейен. – Как только он узнает о происходящем, все аристократы, на которых укажет Кел, будут арестованы. Возможно, все окажутся в Ловушке. И Джоливет не ограничится заговорщиками. Твоей подруге Антонетте придется плохо.

У Кела потемнело в глазах. Лин быстро вмешалась:

– Неправильно было бы арестовывать Антонетту за то, что сделала ее мать. – Она взглянула на Кела. – Но... неужели ее безопасность волнует тебя больше судьбы Конора?

– Все не так просто, – заговорила Джиан. – Малгасийская принцесса сказала, что в заговоре участвует некто с Горы, некто очень близкий к Конору. Откуда нам знать – может быть, это Джоливет.

– Тогда зачем он приказал мне провести расследование? – Кел потер глаза. Безумие. Это настоящее безумие. – Ну хорошо. Я ничего не скажу Джоливету, но долго так продолжаться не может. Каброли совсем недавно на Горе, в отличие от Аллейнов или Гремонтов. Если мы загоним Киприана в угол, он сломается. От него мы узнаем имена остальных преступников.

– И как можно скорее, – добавила Лин.

– Как можно скорее, – согласился Кел.

Джиан бросила на Лин проницательный взгляд.

– Я не знала, – сказала она, – что ты питаешь такую сильную любовь к Дому Аврелианов.

Лин побледнела еще сильнее.

– Дело не в Доме Аврелианов. Малгасийцы уничтожили всех ашкаров в своей стране. Перебили или изгнали. Если они захватят власть здесь, сделают то же самое.

– Это правда, – подтвердил Кел. – Принцесса Эльсабет говорила об этом.

Андрейен откинулся на спинку кресла.

– Возможно, именно поэтому ашкарам Кастеллана требуется Богиня, которая будет направлять их. Возможно, ты родилась вовремя.

Лин окинула его долгим, холодным взглядом.

– У вас под креслом сидит рак-отшельник, – наконец произнесла она.

Король Старьевщиков выругался, хотя его слов Кел не расслышал – их заглушили голоса, раздавшиеся где-то в дальних комнатах.

– Это Меррен, – сказала Джиан. – Похоже, ему уже лучше.

Кел нахмурился.

– Я сейчас вернусь.

Он испытал облегчение, покинув Большой Зал и оказавшись подальше от разговоров о доверии и предательстве, о Джоливете и опасности, грозящей Конору. Он уже не раз бывал в комнате Меррена: иногда приходил для того, чтобы одолжить книгу, иногда – просто поболтать. Повсюду были книги и растения, точь-в-точь как в квартирке Меррена в Студенческом квартале. Сама комната была мрачновата, как и остальной Особняк, но Меррен постарался оживить ее. Поверх темных гобеленов висели яркие ткани, старинная каменная урна была прикрыта розовым одеялом («Мне постоянно кажется, что оттуда вот-вот выползет змея», – объяснил он Келу, когда тот спросил насчет одеяла).

Меррен сидел в постели. Он был бледен; на нем была просторная рубаха, расстегнутая на груди, а рука была забинтована знакомыми Келу бинтами Лин. Смятое покрывало сбилось у пояса. Он спрятал лицо в ладонях, и светлые кудри спадали между пальцев.

На стуле у кровати сидел Джеррод. Когда Кел вошел, «паук» поднял голову, блеснула серебряная маска. Кел уже начинал забывать о том, что Джеррод носит маску; это была часть его, и Келу больше не казалось, что она скрывает выражение лица Джеррода. Он привык читать его мысли по глазам. Сейчас он понял, что Джеррод близок к отчаянию.

– Ты прекрасно понимал, как для меня важно отомстить Гремонту собственноручно, – произнес Меррен, не поднимая головы. Голос у него был хриплый. – Ты думал, я слишком слаб для этого?

– Нет. Дело не в этом.

– Ты едва знаешь мою сестру. Почему она именно тебе сказала, что на нем фальшивый амулет?

Меррен поднял голову и взглянул на Кела. Кел испугался, увидев его лицо: на нем была написана неподдельная боль. Меррен тоже носил маску, как и Джеррод, только она была не из металла. Этой маской была его искренность, жизнерадостность, беззаботная улыбка.

– Мне надо идти, – сказал Кел и повернулся к двери.

– Нет. Ты тоже должен это услышать, – остановил его Джеррод. – Алис связалась со мной. Это была не моя идея. Гремонту доставляло удовольствие постоянно шляться в «Каравеллу», нарочно нервировать ее своим присутствием, и она решила воспользоваться этим. Она велела Аудете забрать настоящий амулет и заменить его на копию, пока он спал.

– И ты знал? – прошептал Меррен. – Когда мы поплыли на Тиндарис, ты знал, что Гремонт будет там, и планировал его убить...

– Нет. Это было случайностью. Я увидел возможность и воспользовался ею. Если бы я не встретил его сегодня, то сделал бы это в следующий раз, например, в «Каравелле». Таков был план Алис.

– Я все равно не понимаю, почему она попросила об этом тебя, – сказал Меррен.

– Потому что она знает, что я готов на все... – Джеррод замолчал и поднялся на ноги. – Потому что она не хотела, чтобы ты это делал. Она не хотела, чтобы ее брат жил с этим грузом на душе. Не хотела, чтобы ты пачкал руки в крови. А мои руки... – Он криво усмехнулся. – Мне уже не раз приходилось их пачкать.

Меррен в ярости стукнул кулаком по колену.

– Она моя старшая сестра. Конечно, она считает меня ребенком. Но ты знаешь, что это не так. Я вовсе не нежный и не слабый.

– Я не говорил, что ты слаб, – прорычал Джеррод. – Но я знаю, что, если ты отнимаешь жизнь у другого человека, это меняет тебя, а я не хочу, чтобы ты менялся.

Лицо Меррена исказилось от гнева.

– Это решать не тебе.

Капюшон Джеррода упал. Он провел рукой по рыжеватым волосам; его пальцы дрожали.

– С меня хватит, – сказал он. – Я не могу больше вас видеть, всех вас.

И он вышел из комнаты, оттолкнув по пути Кела и втянув голову в плечи, как побежденный борец, покидающий Арену.

Меррен резко сел в кровати и охнул от боли, схватившись за раненое плечо.

– Догони его, – воскликнул он. – Кел...

– Меррен...

– Просто иди.

И Кел бросился в коридор. Джеррод вышел из спальни меньше минуты назад, но его нигде не было – он исчез. Коридор несколько раз поворачивал, а Джеррод все-таки «паук». Они умеют исчезать. Быстро обыскав этаж, Кел вошел в Большой Зал; Джиан и Лин, которые были заняты каким-то серьезным разговором, обернулись к нему и удивленно прищурились. Андрейен, по-прежнему сидевший в кресле, не пошевелился и произнес:

– Если ты ищешь Джеррода, то он уже ушел.

– Он запретил кому-либо из нас его преследовать, – добавила Лин. – Сказал, что узнает, если кто-то пойдет за ним, и... ну, дальше я не буду повторять.

Кел вздохнул.

– Что за напасть.

– Он вернется, – заявила Джиан.

– Не думаю, – возразил Андрейен. – Меня не удивляет то, что он не хочет в этом участвовать. В том, что ждет всех нас в ближайшее время.

– А что ждет всех нас в ближайшее время? – спросил Кел. Ему хотелось услышать ответ на этот вопрос с того момента, когда они приехали в Черный особняк.

– Игра в «замки» на новой доске, – произнес Андрейен, пристально глядя на пламя. – Джеррод родился и вырос на улицах Кастеллана. Его не смущают ни кражи, ни убийства, ни насилие. Но мы сейчас очутились, так сказать, между двумя враждующими государствами. Готовыми к войне. – Андрейен сделал жест рукой, словно переставлял фигуры на невидимой доске. – Это неблагодарная задача, и притом опасная. Я пойму, если кто-то из вас решит отказаться.

Никто не пошевелился, не произнес ни слова. Огонь, пляшущий в камине, порождал в комнате причудливые длинные тени. Андрейен медленно переводил взгляд с одного лица на другое; наконец он посмотрел в упор на Кела.

– Что ж, очень хорошо. Скоро состоится Бал Солнцестояния, насколько я понимаю? И Киприан Каброль будет там?

Кел кивнул.

– Через четыре дня.

– Превосходно. – Король Старьевщиков подался вперед. – Вот что ты должен сделать...

Лин вернулась домой в дурном настроении, совершенно изможденная, и сразу легла в постель. Она снова и снова прокручивала в голове события сегодняшней ночи. Выйдя на крыльцо Черного особняка, она с некоторым удивлением обнаружила, что Андрейен шел следом за ней.

На Алой площади было темно и тихо; небо на востоке еще не начинало светлеть. Андрейен, словно призрак, стоял рядом с ней и смотрел на город.

«Что-то не так? – спросил он. – Просто ты сейчас... мне кажется, тебя что-то тревожит. Обычно ты не такая».

Лин не собиралась ему рассказывать. Вообще никому не собиралась рассказывать. Но, к своему изумлению, вдруг услышала, как слова сами собой слетают у нее с языка. Как будто она споткнулась и рассыпала то, что несла в руках.

«Сегодня в Солте, перед тем как ко мне пришел ваш посланец, – произнесла она. – Я встретилась с эксилархом, мы просто разговаривали, и вдруг у меня возникло странное чувство».

Андрейен нахмурился.

«Из-за него?»

«Нет. Я откуда-то знала, что вижу, чувствую нечто, находящееся за пределами Солта. Там происходило что-то страшное. Как будто некий голос предупредил меня об опасности, и когда он окликнул меня, я увидела воду, озеро или реку, а на другом берегу – огонь».

«Ах, вот в чем дело. – Король Старьевщиков провел рукой по лбу. – Ты почувствовала магию, которой Эльсабет Белмани воспользовалась на Тиндарисе».

«Это чувство появилось у меня уже не в первый раз – часто я ощущаю нечто подобное, когда просыпаюсь после странных снов, – но на этот раз оно было более сильным. Более пугающим».

«Предполагаю, что ее высочество находится в Кастеллане уже довольно давно. Составляет план действий. Встречается со своими сообщниками. Ты владеешь камнем-источником, и теперь мы знаем, что у нее тоже имеется такой камень. Возможно, архе каким-то образом ощущают присутствие друг друга».

Лин застыла.

«Это означает, что она знает обо мне?»

«Не думаю, – ответил Андрейен, но по его голосу она догадалась, что он не уверен в своих словах. – Ты почувствовала ее магию, когда она воззвала к камню; ее камень, должно быть, насыщен огромным могуществом, если с его помощью можно совершать подобные вещи. А ты до сих пор пользовалась своим камнем лишь для того, чтобы исцелять людей; Эльсабет Белмани не удивит, что ашкарская женщина занимается исцелением с помощью магии. Даже если она это почувствует, она не обратит на тебя особого внимания».

«Но может, мне стоит... поискать ее? Попытаться обнаружить ее укрытие?»

«Ни в коем случае, – резко произнес он. – Она ничего не знает о тебе, и желательно, чтобы так все и осталось. Чем дольше Эльсабет Белмани не узнает о существовании Лин Кастер, тем лучше».

Лин беспокойно ворочалась в постели. Ей было неприятно то, что вторым человеком, пользующимся магией, оказалась именно Эльсабет Белмани. В ее представлении малгасийцы оставались символом всего самого ужасного в мире; это были жестокие убийцы с волчьими мордами, которые вешали ашкарских детей и заявляли, что таким образом борются со злом. По крайней мере, теперь она начинала понимать, каким образом королевская семья Малгаси внезапно смогла настроить свое население против ашкаров до такой степени, что те захотели истребить их всех до единого, хотя ашкары мирно жили в Фаваре на протяжении нескольких столетий. Белмани воспользовались своим сверхъестественным могуществом. В этом Лин была уверена.

Когда Лин наконец уснула, ей снились кошмары. Какой-то человек, чьего лица она не могла разглядеть, связал ей руки и ноги длинными полосами ткани разных цветов; алые ленты были затянуты вокруг щиколоток, одна рука была привязана синей, вторая – черной тканью. Она вскрикнула от боли, когда ее руки и ноги начали растягивать в разных направлениях. «Тс-с, – произнес ее мучитель, – не сопротивляйся, так будет проще для тебя».

Голос принадлежал Конору.

Наутро Лин проснулась от стука в дверь. Хана сообщила, что один из стражей-шомрим упал со стены – сломалась приставная лестница. Лин пришлось ухаживать за ним, пока ему не стало лучше и не прошла лихорадка; постепенно с помощью медицины и магических амулетов сломанные кости начали срастаться.

Она смогла вернуться домой только через два дня и с ужасом поняла, что именно в этот день иерофант, верховный священнослужитель города, будет благословлять брак Конора и его невесты, и что ей следует явиться на площадь Валериана, где ее будет ждать карета из Маривента. Она пошла на кухню и заварила травяного чая от головной боли, мрачно размышляя о том, что меньше всего сейчас ей хочется смотреть на помолвку Конора Аврелиана и Анжелики Ируваи, которых благословляет иерофант. Майеш пообещал ей хорошее место, но в данном случае она предпочла бы место в задних рядах, где-нибудь на краю площади. Оставалось надеяться на то, что карета приедет сразу после полудня.

Она оделась и отправилась в Этце Кебет. Мариам, привстав на цыпочки перед маленьким зеркалом, вплетала в волосы серебристые ленты. Увидев Лин, она помрачнела.

– Ты же не пойдешь в этом, да? – сказала она.

Лин оглядела свое серое льняное платье. На ее взгляд, в нем вполне можно было идти куда угодно. На подоле была дыра, оставшаяся от пролитого настоя корней лопуха, но разве кто-то смотрит на подол?

– Это же торжественное событие, помолвка, – упрекала ее Мариам. – Все будут в лучших нарядах. И разве ты после этого не поедешь во Дворец?

– Я поеду, но лишь для того, чтобы осмотреть пациента, – буркнула Лин, когда Мариам – которая была в синем наряде из муслина с узором из мелких веточек, с модными рюшами на манжетах и подоле – направилась к своему гардеробу и, мурлыча себе под нос, принялась рыться в платьях.

– Очень хорошо; пациент сразу выздоровеет, увидев, как ты прекрасна, а заодно мы избежим скандала – ты не опозоришь наш народ, появившись на площади Валериана в нищенских лохмотьях. – Мариам выудила из шкафа платье из серого, как крыло голубя, атласа и подала его Лин. – Надень вот это, – велела она. – Оно выгодно подчеркнет цвет твоих глаз.

– Кому какое дело до цвета моих глаз, – проворчала Лин, но принялась переодеваться. По правде говоря, она была даже рада тому, что дед велел ей взять с собой Мариам. Восторг, который испытывала Мариам при мысли о пышном зрелище, был простым и искренним в мире, где – как казалось Лин – уже не осталось ничего простого и искреннего.

– Знаешь, – крикнула из-за двери Мариам, пока Лин втискивалась в скользкое серое платье, – все женщины немедленно захотят сшить себе точно такой же туалет, какой будет на принцессе Анжелике. Ты видела ее на спине этого чудесного слона?

Лин вынуждена была признаться, что нет – хотя, разумеется, не стала объяснять почему.

– Она просто потрясающая. Если она захочет, то станет законодательницей мод на следующие десять лет. Вообще-то, скорее всего, станет, даже если не захочет.

Лин что-то неопределенно хмыкнула и вышла в комнату. Она позволила Мариам завязать свои густые волосы синей шелковой лентой, а потом девушки поспешили на улицу, остановившись лишь затем, чтобы обнять Хану, которая кипятила какие-то листья на кухне.

Надев на плечо медицинскую сумку, Лин взяла Мариам под руку, и они вместе пошли по улице Рута Магна. День был ясным, небо – безоблачным. На площади Валериана яблоку негде было упасть, как и предполагала Лин, но, как это ни странно, настроение было серьезным. Никто не веселился, как на Празднике Независимости, в толпе не сновали торговцы уличной едой и напитками, не было ни музыки, ни танцев. Лин показалось, что народ считает это событие очень важным и торжественным, и даже дети – тщательно умытые, в новой одежде – жались к родителям, видимо, чувствуя, что присутствуют при переломном моменте в истории государства.

Перед дверьми Храма было возведено нечто вроде деревянной сцены. «Сцена» была задрапирована золотой парчой, на ней стоял навес из мерцающего бархата – Мариам назвала его luminància. Это сооружение поддерживали мраморные колонны, увитые цветами. Вокруг ступеней Храма собралась целая толпа воинов Дворцовой гвардии; Лин узнала среди них Бенасета. Она прищурилась, пытаясь разглядеть Майеша.

– Что ж, я считаю, что приезд этой новой принцессы пойдет на пользу Кастеллану, – заметила Мариам, и Лин ощутила укол вины, сообразив, что уже давно пропускает слова подруги мимо ушей.

– Правда? – Лин прислонилась к одному из позолоченных львов, украшавших площадь. – Почему?

– Свадьба, рождение ребенка – все это радостные события. Они поднимают людям настроение. – Мариам показала Лин язык. – Я думала, врачу об этом известно.

– Бесплатное пиво тоже поднимает людям настроение, – возразила Лин. – Если власти хотят, чтобы народ был счастлив, следует организовать раздачу пива.

Мариам рассмеялась.

– Ты совершенно ничего не смыслишь в государственных церемониях. – Она задумчиво взглянула на Храм. – А ты знаешь, что до Раскола король или королева, которые собирались вступить в брак, прибывали в Храм на спине дракона или в сопровождении феникса? Можешь представить, какой от него был жар?

Лин вспомнила опаленную землю из своего сна.

– Такая мощная магия несет с собой великие опасности.

– Ну и ну, – воскликнула Мариам. – У тебя сегодня плохое настроение, да? Ты против праздников, принцесс и пылающих птиц. Неужели все дело в букве «п»?

– Мариам...

– Ты же рада тому, что принц женится, верно? – лукаво спросила Мариам.

– Разумеется, – сквозь зубы процедила Лин. – Ой, смотри, Майеш нам машет.

И верно: у ступеней Храма появился дед и жестами подзывал к себе Лин. Она начала протискиваться сквозь толпу, увлекая за собой Мариам. Через несколько минут они добрались до цепочки гвардейцев, охранявших Храм. Лин кивнула Бенасету, офицер с кислым видом отступил в сторону и пропустил девушек.

Когда Лин и Мариам подошли к Майешу, часы на Ветряной башне начали бить полдень. Лин огляделась, но никакой королевской кареты не увидела. Мариам возбужденно тараторила, обращаясь к ее деду; Майеш кивал, слегка улыбаясь. Ему всегда нравилась Мариам.

Но прежде, чем Лин успела поздороваться с Майешем, высокие мраморные двери распахнулись – их толкали молодые служители Храма в белых одеждах. В здании было темно, как в склепе.

Первым из теней возник иерофант. Он был облачен в серо-зеленые одежды священников Айгона и длинный плащ, на котором были вышиты волны, словно сбегавшие у него со спины. Головного убора на нем не было, густые седые волосы блестели на солнце. В одной руке он держал серебряный посох, увенчанный шаром из Огненного стекла. Со стороны казалось, что внутри шара клубится дым; белые и серые облачка то появлялись, то исчезали в полупрозрачной сфере.

Высоко подняв голову, не улыбаясь, он начал спускаться по мраморным ступеням. Толпа притихла. За ним следовали члены Семей Хартий; каждый глава Семьи нес штандарт, на котором была изображена эмблема Дома. Первым шел Киприан Каброль; на штандарте хартии красителей был вышит цветок марены. Следом появились Гаскет и Монфокон, Эстев и Узек, Фальконет и Казалет. Знамя Гремонтов с венком из чайных листьев несла пожилая женщина в черном с волосами стального цвета и стальным взглядом. Леди Гремонт, догадалась Лин. Что касается Аллейнов, то их шелковый штандарт нес слуга в ливрее. Лин подумала: интересно, какой предлог сочинила леди Аллейн для того, чтобы не приходить на церемонию.

После Семей Хартий из церкви вышла королева Лилибет, во всем зеленом, как обычно; в ее высокой прическе сверкали изумруды. Странно было видеть ее на такой важной церемонии одну, без короля, хотя Лин, естественно, не ожидала, что он появится.

Все, кроме иерофанта, заняли места на ступенях, выстроившись в два ряда, между которыми остался свободный проход. На площади наступила полная тишина; казалось, никто даже не дышал, и единственным звуком были шаги иерофанта. Он поднялся на возвышение, обтянутое золотой тканью, и повернулся лицом к Храму.

Кто-то положил руку на плечо Лин. Майеш. Казалось, он хотел успокоить ее, волновался за нее – но с какой стати ему за нее волноваться? Она обернулась к деду и вопросительно взглянула на него, и в этот момент они появились на пороге церкви.

Конор и его будущая невеста. Они не держались за руки, но шли совсем рядом, так, что их плечи почти соприкасались. Люди начали перешептываться. «Она так прекрасна».

Лин сама не знала, чего ждала от Анжелики Ируваи, у нее не было представления о том, какой должна быть самая прекрасная женщина в мире. Она воображала фигуру, соответствующую принятым в Кастеллане стандартам красоты, девушку, похожую на Антонетту: соблазнительные формы, алые губы, розовые щеки, огромные глаза. И сейчас ей стало почти стыдно за свое скудное воображение. Ей и в голову не приходило, что Анжелика окажется такой величественной, такой грациозной, что она будет естественной и в то же время совершенной во всех отношениях. Совершенной была каждая ее черточка и комбинация этих черт – как один из дорогих туалетов Мариам, над которыми портниха трудилась день и ночь.

Они с Конором были одеты в официальную одежду; он был в дублете и штанах из темно-серого бархата, расшитых серебристым шелком, она – в темно-фиолетовом платье с длинным шлейфом, волочившимся по ступеням.

Мариам чуть слышно ахнула.

– Пурпур с Тиндариса.

Во времена Империи, до затопления Тиндариса, пурпурный краситель добывали из мяса морских моллюсков, в изобилии встречавшихся у берегов острова. Сейчас эти моллюски вымерли, и ткань пурпурного цвета имелась только в собственности Дома Аврелианов. Когда появлялся на свет новый член королевской семьи, он получал в дар отрез, который использовал в течение жизни. После свадьбы с Маркусом Лилибет получила свой кусок пурпурной ткани; видимо, теперь эту драгоценную ткань подарили и Анжелике.

Принц шел рядом с невестой, высоко держа голову. Его тонкую талию обхватывал пояс из тисненой кожи, на боку сверкали ножны с церемониальным мечом. Черные локоны почти скрывали узкую золотую корону. Его лицо было неподвижным, суровым. Со стороны казалось, что он напрягает все силы, как перед тяжким испытанием.

Когда принц и принцесса спустились по ступеням, шум в толпе усилился. Люди вслух восхищались принцессой, радовались ее приезду в Кастеллан, рассуждали о том, какие красивые дети будут у молодых супругов.

Красота Анжелики покорила их, с болью в сердце подумала Лин; принцессе не понадобилось произносить ни слова, не нужно было делать ни единого жеста. Красота обладает могуществом. Даже в историях сказочников, где Конора изображали убийцей, тираном или одиноким королем с ледяным сердцем, он был прекрасным убийцей и тираном. Красота придает любому человеку, даже негодяю, некий волшебный ореол; красивого человека легче простить.

Конор подал Анжелике руку и помог ей подняться на возвышение. Принц и принцесса остановились перед иерофантом. Они были так близко, что Лин подумала: наверное, Конор тоже видит ее, Лин, рядом с Майешем. Но если он ее и заметил, то не подал виду.

– О, Лин, – прошептала Мариам. – Это так волнующе.

Когда иерофант принялся нараспев произносить положенные слова, благословляя жениха и невесту от имени Айгона, среди Дворцовой гвардии началось какое-то движение. Майеш убрал руку с плеча Лин; обернувшись, она увидела Арона Бен-Иуду, эксиларха, который разговаривал с одним из гвардейцев. К ее удивлению, гвардеец, который внимательно слушал Арона, отошел в сторону и пропустил его на охраняемую территорию.

Лин пристально смотрела на приближающегося Арона. Перед ней был не торговец-раданит, покрытый дорожной пылью, и не эксиларх в одежде первосвященника, который вершил правосудие на площади Катот. Арон был одет в черную куртку с высоким воротом, отделанным серебром, а на поясе у него висел меч с рукоятью из черного металла в форме ворона с расправленными крыльями. В центре эфеса сиял камень, алый, как заходящее солнце. Лин сразу узнала этот меч – его узнал бы любой ашкар. Это оружие Богиня подарила Иуде Макаби после падения Арама. «С того дня все эксилархи были потомками Макаби и носили имя Бен-Иуда и Вечерний Меч, дар Богини».

Вечерний Меч. Лин никогда не думала, что увидит его своими глазами. Он фигурировал в легендах, как фениксы или драконы. Она не сводила с него взгляда даже после того, как Арон подошел к Майешу. Меч был частью истории ашкаров с тех пор, как им пришлось отправиться в изгнание. Истории, которая не только говорила о прошлом, но и простиралась вперед, в будущее. Истории, в которую Лин вмешалась, не думая о последствиях.

Майеш наклонил голову с таким видом, словно ждал появления эксиларха.

– Арон, – произнес он. – Рад видеть вас.

– Я собирался поздравить наследника престола с помолвкой, – ответил Арон, не встречаясь взглядом с Лин. На Мариам, которая смотрела на него круглыми глазами, он вообще не обратил внимания. – Этот предусмотрительно заключенный союз между Кутани и Кастелланом... насколько велико было ваше участие в его организации?

– Оно не слишком существенно, – сказал Майеш. – Как вам известно, советник пользуется ограниченным влиянием, но даже его нелегко заслужить.

– Однако вы трудились не покладая рук, чтобы заслужить доверие этих людей, этих мальбушим. Мне кажется, как-то раз, несколько лет назад, вы и мне пытались дать совет. Насколько я помню, я не последовал ему.

Мариам озадаченно посмотрела на Лин: «Что здесь происходит?» Лин лишь незаметно покачала головой. Она не знала, что означает выражение лица Арона. Оно не было гневным, но было холодным, суровым и жестоким.

– Нет. Вы не последовали моему совету.

– Тогда я был очень молод, – продолжал Арон, – и верил в такие вещи, как преданность и честность.

– Я вам не солгал, – спокойно ответил Майеш.

Возможно, он был расстроен или зол, но Лин не заметила никаких внешних признаков волнения; наоборот, ей казалось, что дед ждал этого разговора. Возможно, не здесь и не сейчас, но ждал.

Подняв взгляд, она увидела, что иерофант все еще бормочет свои молитвы; Анжелика и Конор стояли, склонив головы и закрыв глаза.

– Вы допустили, чтобы я поверил в ложь, – возразил Арон. – Это, по-вашему, лучше? Я поверил в то, что Ашера не просто изгнали, а отправили за море. В далекую страну. Я не знал, что он здесь, в Кастеллане, умирает с голоду на улице в полном одиночестве. Я не знал, что могу ему помочь. А потом было уже слишком поздно.

– Вы не могли ему помочь. – Голос Майеша был ровным, как дорога в пустыне. – Если бы вы попытались это сделать, вас тоже изгнали бы из общины. А мы нуждались в вас. Вы принц ашкаров. Ваш долг – заботиться о благополучии всего народа, а не одного человека.

Несмотря на сильный загар, было заметно, что кровь бросилась Арону в лицо.

– Значит, вы думаете о долге перед народом, когда предлагаете внучке последовать по своим стопам и стать советницей короля? Вы действительно считаете, что никто лучше нее не справится с этой задачей, или просто хотите удержать власть в своей семье?

Он наконец взглянул на Лин, и она не поняла, на кого был направлен гнев, горящий в его глазах: на нее, на Майеша? Или Арон гневался на самого себя за упущенные много лет назад возможности?

– Лин не станет следующим советником, – заговорила Мариам, удивив Лин. Она выглядела почти такой же разъяренной, как Арон; ее маленькие ручки были сжаты в кулаки. – Она Богиня.

– Ах, – прищурился Арон. – Среди нас истинно верующие. Что ж, скоро мы узнаем, вернулась Богиня или нет.

Он бросил последний уничтожающий взгляд на Майеша, развернулся на каблуках и пошел прочь, расталкивая гвардейцев.

Лин, не успев подумать о том, что делает, побежала за ним.

Эльсабет

– Это было послание, – говорит Эльсабет. – Предназначенное мне.

Она устала, но не намерена это показывать. Наступило утро; сегодня иерофант Кастеллана благословит треклятую помолвку принца – как будто от этого что-то изменится. Эльсабет сидит в кресле священника; она расправила плечи, выпрямила спину, ее взгляд устремлен на огонь, пылающий в золотой жаровне. В старом храме всегда холодно, и Янош следит за тем, чтобы жаровня не погасла.

Седьмой расхаживает взад-вперед по выщербленному мозаичному полу. После слов принцессы он останавливается и оборачивается.

– Кто, по-вашему, может использовать смерть Артала в качестве послания? – нервно восклицает он. – Мне казалось, никто не знает, что мы... что он подчинялся вам.

Она улыбается, глядя в огонь. Маленькие язычки пламени пляшут по краям жаровни, как живые. Эльсабет всегда любила огонь. Эта любовь у нее в крови, она досталась ей от предков.

– Вы боитесь за свою шкуру.

Но это ее вполне устраивает; более того, это одно из качеств, которые она ценит в Седьмом. Им движут эгоизм и ненасытная алчность, что делает его очень предсказуемым.

Он наклоняет темноволосую голову.

– Немного, – соглашается он. – Мне нравится, когда моя, как вы выражаетесь, шкура находится на своем месте, а не содрана с моего тела плетьми или не выставлена напоказ перед Ловушкой, чтобы преподать урок другим владельцам хартий.

– Успокойтесь, – говорит она. – Во Дворце по-прежнему ничего не знают о нашей деятельности. Послание было от Проспера Бека.

Он хмурится.

– От Бека? Это скользкий тип, который владеет несколькими игорными домами в Лабиринте?

– Не все могущественные люди этого города являются законопослушными гражданами, Седьмой. И я подумала, что, если мы сможем привлечь Бека на свою сторону, он бросит вызов Королю Старьевщиков и в конце концов подчинит себе преступный мир Кастеллана.

– Королю Старьевщиков?..

– Он забрал слишком много власти. Его называют Королем из Города. Я не желаю, чтобы в Кастеллане существовал король, которого я не могу контролировать. Однако Бек... упорствует.

Седьмой кряхтит.

– Значит, вы хотели завербовать Бека, чтобы заменить Короля Старьевщиков, а тот отказался?

– Он проявил неуважение ко мне, и я поставила его подчиненного на место. Бек, по-видимому, затаил на меня обиду.

Эльсабет до этого момента и в голову не приходило, что Бека может заботить смерть какого-то мелкого жулика; сама она не восприняла бы как личное оскорбление убийство, например, Яноша или Багомера. Но Седьмому ни к чему об этом знать.

– Человек, который перерезал горло Арталу, состоит на службе у Бека. Я узнала его. У меня была возможность его убить, но я промахнулась. Это не повторится.

– Мне это не нравится, – говорит Седьмой. – Мне не нравятся осложнения.

«Да всем плевать на то, что тебе нравится или не нравится», – думает Эльсабет. В Малгаси ее мать бросила бы придворного в тюрьму, если бы он осмелился обсуждать политику королевы. Здесь, в Кастеллане, Аврелианы действительно упустили контроль над ситуацией; все эти безмозглые аристократишки-торговцы считают себя владетельными князьями. Ей уже не терпится показать им, как правит государством настоящий монарх.

И не просто монарх, а тот, кто похож на королей-чародеев древних времен. Когда она вырвет у Аврелианов то, что принадлежит ей, она сможет править так, как правили ее предки, и ее могущество послужит гарантией преданности народа. Она не любит думать о беспорядках в Малгаси, о предательстве, о неуважении к престолу.

«Но ничего, все скоро будет по-прежнему, – говорит она себе. – Как только династия Белмани вернет то, что у нее украли, Малгаси обретет былое величие».

– Сейчас Беку известно только об участии Артала, – сухо произносит она. – И о том, что я тайно встретилась с Гремонтом на острове. Это все. Хватит волноваться. Не нужно раньше времени сводить себя в могилу.

– Один из нас убит, – возражает Седьмой. – Это не утешает. А ведь у Артала был амулет. Я думал, он защищает от убийц.

– По-видимому, Бек сумел заменить амулет подделкой.

Эльсабет отнюдь не так спокойна, как может показаться со стороны, но она скрывает свое раздражение от Седьмого. Итак, Бек без труда перехитрил ее. Она сделала ошибку, доверилась Арталу, а тот оказался полным идиотом. И теперь амулет, один из самых ценных магических предметов, которыми владеет ее семья, попал в руки врагов. Бека необходимо уничтожить – но не сейчас. Сначала она должна упрочить свое положение.

– Вы ведь игрок, не так ли, Седьмой? Не следует бояться небольшого риска, когда на кону огромная сумма.

– Сговор с иностранным правительством и государственная измена – это не «небольшой риск», – резко отвечает Седьмой. – Мы сможем продолжать без Артала?

– Это потребует изменений в плане. Вы должны внимательно наблюдать за Лиорадой и этой ее дочкой. Но прежде всего следует заняться Ловцом Мечей. Нужно сделать так, чтобы он вышел из игры и попал туда, где мы сможем до него дотянуться. – Она смотрит на Седьмого, прищурившись. – Вы выяснили, известно ли принцу, что Ловец Мечей устроил Анжелике Ируваи встречу с Королем Старьевщиков?

Впервые за это утро Седьмой улыбается.

– Конор ничего не знает, – говорит он. – Когда дело касается Кела, он слеп как крот.

– Это все, что нам сейчас нужно, – кивает Эльсабет. – Не спускайте глаз с Сарена. Приготовьтесь собрать глав Семей Хартий и принца. После того, как вы представите ему все доказательства в присутствии высокопоставленных лиц, у Конора не останется выбора. Он будет вынужден действовать.

Глава 16

Люди вокруг Лин вслух взывали к Айгону, и это бормотание походило на гудение огромного пчелиного роя.

«Айгон, услышь мои молитвы, глас моей души, который просит за этих детей человеческих! Даруй им счастье, богатство, сыновей и дочерей!»

– Oshozo! – крикнула Лин. – Подождите!

Слово языка ашкаров заглушило голоса людей, нараспев произносивших молитву. Она заметила движение впереди: Арон обернулся, увидел ее. Через несколько секунд она догнала эксиларха. Он остановился у лестницы Юстиции, где давка была не такой сильной.

– Что тебе нужно?

– Что мне нужно? – Лин подбоченилась. – Нельзя было выяснить отношения с моим дедом в Солте? Вам обязательно было унижать его перед мальбушим?

– Мне не показалось, что он был унижен.

– Это не означает, что вы не попытались его унизить. – Ленты, которые удерживали косы Лин, развязались, ветер развевал ее волосы, они падали на лицо. – Вы должны понимать, что, причиняя вред ему, вы тем самым причиняете вред всем нам, ашкарам Кастеллана.

Арон посмотрел ей в глаза.

– Я пытался поговорить с твоим дедом в Солте. Несколько раз. Но его никогда нет дома. Очень удобно.

– Вы знаете, что это не извинение, – холодно ответила Лин. – Почему вся ваша злоба направлена на Майеша? Почему вы не обвиняете махарама? Вы знаете, что мой дед пытался защитить Ашера Бенезара. Он сделал все, что мог, чтобы помешать изгнанию, и вам это известно.

– Сделал все, что мог. – Голос эксиларха был спокоен, но его глаза, казалось, прожигали Лин насквозь, как солнце пустыни, опаляющее пески. – Весьма расплывчатая фраза, ты не находишь? Как определить, на что человек способен, а на что у него не хватит сил?

Арон шагнул к Лин; он был таким высоким, что ей захотелось приподняться на цыпочки, чтобы лучше расслышать его. Но она не стала этого делать.

– Дело в том, что от махарама я не ждал иного. А от твоего деда – ждал. Я ему доверял.

– А теперь, значит, не доверяете?

Лин всматривалась в лицо эксиларха. Это было такое странное лицо – безмятежное, непроницаемое. Но в то же время его глаза, подобно прорезям в бумажной маске, позволяли заглянуть в неведомый мир. Арон вовсе не был бесстрастным, в его душе кипели гнев, возмущение, негодование, вызванное несправедливостью.

– Вы не верите в то, что он пытался вас защитить? Вы были сыном эксиларха. Что вы могли сделать? О каждом вашем шаге сразу становилось известно старейшинам. Если бы вы попытались помочь Ашеру, вас схватили бы...

Он поднял руку, приказывая ей молчать.

– Твоя преданность деду вполне естественна, – начал он. – Но...

– Преданность.

Лин заметила, что горечь, с которой она произнесла это слово, удивила Арона.

– Я, по-вашему, предана Майешу? Когда-то я чувствовала то же, что и вы. Я ненавидела его. Я считала, что он отказался от меня ради власти и высокого положения.

Глаза цвета бронзы сузились.

– А сейчас?

– Сейчас я понимаю, что он по-своему пытался защитить меня; хотел защитить нас всех. Столкнувшись с выбором между одним человеком и народом, Майеш всегда выберет народ. Поэтому он хороший советник.

– Но, – усмехнулся Арон, – не очень хороший дед.

– Он – наш голос на Горе, – тихо сказала Лин. – Мы все знаем, что произошло в Малгаси. Там у ашкаров не было заступника, и поэтому наши сородичи были перебиты или изгнаны из страны. Я думала, что эксиларху, по крайней мере, небезразлично...

– Ты решила, что судьба нашего народа мне безразлична? – Он уставился на нее, онемев от изумления.

Лин слышала доносящийся издалека голос иерофанта, который молился Айгону: просил Бога окружить Анжелику и Конора безопасными водами, даровать их союзу силу моря, надежность прилива, супружескую верность.

Конор и супружеская верность? Лин прикусила губу.

Она уже думала, что Арон сейчас накричит на нее. Вместо этого он невозмутимо произнес:

– Я тебя не понимаю, Лин Кастер. Ты не так проста, как может показаться на первый взгляд. Я смотрю в твои глаза и вижу в них пламя. И я думаю: неужели это пламя Богини? Пламя, ради встречи с которым я появился на свет? Но вокруг тебя... вокруг тебя я вижу только тьму.

Лин невольно вздрогнула, и как раз в этот момент к ним подкатила красная карета, украшенная позолотой. Из окна высунулся Джоливет.

– Вам велели ждать у Храма.

Лин смотрела на него с вызовом.

– Я не получала письма с подобными инструкциями.

Джоливет поморщился, как будто услышал несусветную чушь.

– Просто садитесь в карету, – приказал он. – У нас мало времени.

Странно, что Джоливет говорил об их делах так свободно в присутствии Арона, постороннего человека, – но, когда она обернулась, чтобы попрощаться с Ароном, рядом никого не было. Он исчез, словно призрак; как Лин ни старалась, она не смогла найти его в толпе.

А он, наблюдал ли он за ней? Лин не могла избавиться от чувства, будто за ней следит чей-то тяжелый взгляд. Когда она случайно обернулась в сторону Храма, оказалось, что принцесса опустилась на колени перед священником, а Конор стоял рядом с ней, положив руку на эфес меча. Он не смотрел на иерофанта; он смотрел прямо в лицо Лин, и даже с такого расстояния его взгляд казался острым, как стальной клинок.

Гора раскалилась под лучами полуденного солнца. Кел шел к дому Антонетты пешком. Он, конечно, мог бы позаимствовать Асти, но ему почему-то казалось, что сейчас он должен действовать сам, один, без всякой поддержки со стороны Дворца, и что ему не следует даже брать лошадь из королевской конюшни.

Приближаясь к особняку Аллейнов, он невольно подумал о церемонии на площади Валериана. Конор сейчас находился там, получал благословение иерофанта. Он тоже был один. Разумеется, его окружали телохранители, Майеш, Семьи Хартий (кроме Аллейнов, поскольку Лиорада осталась дома под предлогом болезни); но, по представлениям Кела, если Конор появлялся на публике без своего Ловца Мечей, значит, он был один.

Он физически ощущал беззащитность Конора, словно это была свежая рана, на которую не успели наложить повязку.

Он попытался отвлечься на другие мысли. А подумать было о чем. После событий на Тиндарисе Кел ежеминутно ждал, что на Горе начнут обсуждать новость об убийстве Гремонта.

Но никаких новостей не было.

Конечно, ходили кое-какие слухи насчет его отсутствия. Говорили, что Артал ушел в запой в низкопробном кабаке Лабиринта (предположение Фальконета); кто-то утверждал, что ему надоели кастелланские проститутки, и он отправился исследовать знаменитые бордели Вальдерана. А может, его взяли в заложники какие-то мерзавцы, которым он задолжал кучу денег. Некоторые считали, что он намеренно или случайно принял слишком большую дозу макового сока, забыл о том, кто он такой, и начал новую жизнь.

Никому на Горе, судя по всему, не приходило в голову, что Гремонт может умереть, что казалось странным Келу, который видел, как его душа расставалась с телом. Келу, который держал в руке окровавленный фальшивый амулет и потом отдал его Андрейену на хранение. Кел ждал, что чувство вины настигнет его, что он будет сожалеть о жестоких словах, сказанных умирающему, но ничего не испытывал. Он только жалел о том, что не он сам, а Джеррод нанес негодяю смертельный удар.

Разумеется, леди Аллейн и Антонетта все знали, но обе, должно быть, прекрасно понимали, что ради своей безопасности следует помалкивать. Кел даже не мог представить себе, как напряжена Антонетта, вынужденная хранить подобную тайну. Он надеялся, что она придет к нему в кастель Митат, поговорить о случившемся, но она не пришла; он послал ей записку, но ответа не получил. Он догадывался, что леди Аллейн перехватила записку и уничтожила ее, но продолжал вспоминать последний разговор с Антонеттой на пристани, разочарование на ее лице после того, как он отказался говорить правду. Это воспоминание походило на навязчивый мотив, который без конца звучал у него в голове и сводил его с ума.

Он не имел четкого представления о том, что хотел сказать ей сейчас. Но надеялся, что так или иначе сумеет все исправить, оправдаться, убедить ее, что он – все тот же самый Кел, каким был всегда, человек, которому она может доверять...

Внезапно Кел остановился. Он сам не заметил, как пришел.

Он вспомнил свой последний визит в дом Антонетты – тогда Аллейны устроили праздник по случаю ее помолвки. Помолвки, за которой, благодарение Богам, теперь не последует свадьба. В тот вечер вдоль аллеи, ведущей к парадному входу, выстроились слуги с факелами. Сейчас в сторожке привратника дремал одинокий охранник в ливрее; узнав Кела, он приложил два пальца к полям шляпы, давая понять, что Кел может проходить на территорию.

Кел не мог избавиться от странного чувства: ему казалось, что дом погружен в траур. В особняке стояла полная тишина. Несмотря на жару, окна были закрыты ставнями, а когда он постучал в дверь, ему вдруг представилось, как эхо его стука разносится по пустым комнатам. Его пронзил страх. А вдруг они уехали? Забрали самое ценное и скрылись? Может, леди Аллейн настояла на побеге, испугавшись, что кто-то узнает о ее связях с малгасийцами...

В этот момент дверь распахнулась. Кел удивился: на пороге стояла не Магали, а сама хозяйка. Увидев леди Аллейн, он невольно вздрогнул. Она всегда появлялась перед посторонними безупречно одетой и причесанной – даже на Тиндарис она надела украшения с рубинами; но сейчас на ней был черный халат и шелковые шлепанцы. Длинные волосы падали на спину, и в светлых прядях Кел впервые заметил седину. Без румян, белил и помады ее лицо было серым и больным, в углах рта и у глаз виднелись морщины.

Женщина смотрела на Кела с отвращением.

– Ты, – бросила она. – Явился сюда. Наглости тебе не занимать.

Кел вытаращил глаза. Он знал, что леди Аллейн не в восторге от него, но она никогда не проявляла свою враждебность открыто. Обычно она обращалась с ним холодно, но любезно – а чаще всего просто игнорировала его.

Он попытался заглянуть ей за спину, но она загородила собой дверной проем. Он снова посмотрел ей в лицо, встретил ее злобный взгляд.

– Я пришел увидеться с демуазель Аллейн, – бесстрастно произнес он. – У меня для нее послание от принца Конора.

– Тогда дай его мне.

Кел покачал головой.

– Принц приказал мне вручить его демуазель Аллейн лично.

– Лжешь, – холодно ответила леди Аллейн.

Кел прищурился.

– Я знаю, что вам нездоровится, леди Аллейн. Поэтому я не стану рассказывать принцу о том, как меня здесь встретили. Но я действую по его приказу...

– Неужели? – пробормотала леди Аллейн, хватаясь за косяк. Ее качало. – Я никогда тебе не доверяла, Кел Анджуман. Думаешь, тебе удается скрывать отсутствие уважения к вышестоящим, недовольство своим положением? Тебе следует знать свое место, но ты забываешься. Принц был к тебе слишком добр; он не видит твоих недостатков. Он избаловал тебя, и ты вообразил себя тем, кем не являешься на самом деле. – Она оглядела его с головы до ног. – С тех пор, как я запретила тебе приближаться к моей дочери...

– Я не приближался к вашей дочери, – процедил Кел. У него едва хватало сил на то, чтобы сдерживаться; он рассвирепел, ему хотелось крушить, ломать, кричать. – Я не приближался к ней несколько лет. Вы разрушили невинную дружбу между двумя детьми. Вы позволили ей думать, что я ее презираю. Вам безразлично, счастлива она или нет...

Леди Аллейн побледнела.

– Антонетта – это единственный человек на свете, который мне небезразличен, – прошипела она. – Я уже несколько суток не сплю после того, как...

Он уже решил, что сейчас услышит «после того, как я бежала с Тиндариса», но вместо этого она сказала:

– ...после того, как Антонетта ушла из дома.

В ушах у Кела раздался какой-то странный звон.

– Антонетты здесь нет?

«Как неосторожно, – тупо думал он. – Как я мог назвать ее Антонеттой? Для меня она – демуазель Аллейн». Но леди, казалось, даже не заметила этого. Она рылась в кармане халата; достав скомканный листок веленевой бумаги, она молча протянула его Келу.

«Мама, – прочел он строки, написанные знакомым почерком, – Гремонт постоянно унижает меня при посторонних. Это невыносимо. Если он спросит, где я, скажи, что я на время остановилась у друзей и не хочу, чтобы меня навещали».

Леди Аллейн смотрела на него с ненавистью.

– Поклянись, – прошипела она. – Поклянись, что она не прячется в ваших комнатах в кастеле Митат.

Кел не знал, что думать. Было ясно, что Антонетта не рассказала матери о своем плавании на Тиндарис и притворилась, что ей неизвестно о смерти Гремонта.

– Клянусь, – ответил он. – Я бы не пришел сюда, если бы знал, где она. Зачем мне это? Чтобы выслушивать ваши оскорбления? Хотя, наверное, вы считаете, что людям моего положения это нравится.

На лице леди Аллейн отразилось неподдельное волнение, и оно не имело никакого отношения к Келу. Он даже не понял, дошел ли до нее смысл его слов. Возможно, она уловила только, что ему неизвестно местонахождение ее дочери.

– Тогда... где она? – прошептала женщина. – У какой-нибудь подруги?

– Понятия не имею, – ответил он, вернув ей записку Антонетты. Ему стало нехорошо. Неужели леди Аллейн настолько плохо знает свою дочь? Неужели она не понимает, что на Горе у Антонетты нет подруг?

При этой мысли Кел похолодел от ужаса. Попытался убедить себя в том, что она, скорее всего, сбежала к Санчии Вэйзи, но не смог. Так где же она?

– Обратись к принцу, – сказала леди Аллейн, вырвав записку у него из пальцев. – Если кто-то и способен выяснить, где она прячется...

– Нет, – отрезал Кел. Гнев и ужас бурлили у него в душе, образуя страшный водоворот; он не мог справиться с ними, не мог заставить себя промолчать. Он знал, что этого не следовало говорить, и все же сказал. – Чтобы Конор заставил ее вернуться в этот дом, снова подчиниться вам? Вы вынудили свою дочь согласиться на брак с человеком, которого она ненавидит, который ежедневно наносит ей оскорбления, проводя ночи в непотребных домах, и который собирается унизить ее, разрешив посторонним людям присутствовать в их спальне во время первой брачной ночи.

Лиорада была потрясена, однако с ней так просто было не справиться. Стальной характер Антонетта унаследовала от матери, хотя леди Аллейн пользовалась своей силой в низменных целях.

Леди Аллейн подняла голову и окинула Кела высокомерным взглядом – словно он был не человеком, а кучей мусора.

– У моей дочери в жизни всегда будет все самое лучшее. Я позаботилась об этом. – Ее голос выражал глубочайшее презрение. – Хотя тебе этого не понять. Откуда? Ты живешь за счет королевской семьи. Ты никогда не поймешь, что такое долг и ответственность, что значит пожертвовать собой ради другого человека.

– Пожертвовать собой? – прорычал Кел. – Я всегда считал, что пожертвовать – это значит отдать нечто, жизненно важное для тебя. А не продать родную дочь развратнику и пьянице, чтобы получить еще больше власти и денег.

Услышав это, леди Аллейн вздрогнула всем телом, и Кел испытал дикую радость при мысли о том, что сумел задеть ее. Эта радость родилась из боли пятнадцатилетнего мальчика, которому сказали, что ему нечего предложить девушке, в которую он влюблен, и что он должен забыть о возлюбленной ради ее блага.

Леди Аллейн сжала губы.

– Моя дочь вернется. У нее просто приступ упрямства, она глупа, вот и все. И когда она вернется, я хочу, чтобы ты помнил: ничто не изменилось. Держись от нее подальше, Анджуман.

Кел позволил себе холодно улыбнуться.

– Если Артал Гремонт не желает, чтобы я общался с его невестой, он в состоянии сказать мне об этом сам. Или нет?

На мгновение во взгляде леди Аллейн промелькнул страх. Потом она захлопнула дверь перед носом у Кела.

Пока карета поднималась в гору, к Маривенту, Лин сидела, стиснув руки на коленях. Ей казалось, что сердце трепещет у нее в кулаке. Разумеется, она знала, что на самом деле чувствует вовсе не биение своего сердца. Сосуды, по которым кровь разносится по телу, располагаются близко к коже лишь в некоторых местах – например, на запястье и на шее. Но больной организм подобен кривому зеркалу, дающему странные, неверные отражения: рана в одном боку может чувствоваться в другом, люди ощущают боль в ампутированной конечности. Слова Арона разъедали ее плоть, как кислота или заразная болезнь.

Лин уже смирилась с тем, что Арон, глядя на нее, не узнавал Богиню. Что он видел простую смертную женщину, а возможно, даже хуже – дурочку, лгунью, готовую на все, чтобы привлечь внимание окружающих. Эта мысль заставляла ее внутренне сжаться.

Но теперь эксиларх увидел в ней огонь. Был ли это истинный огонь Богини, она не знала, но его слова испугали ее. Особенно его последняя фраза. Может быть, это пламя как-то связано с магией, которой она занималась? Было чем-то вроде отражения ее камня-источника? Но тогда...

«Вокруг тебя я вижу только тьму».

Какую тьму он мог увидеть? Она ни на мгновение не сомневалась в том, что он увидел что-то. Он эксиларх, Лев Иуды. Лин почти бессознательно потянулась к рукаву, к которому была приколота брошь с камнем. Камень был прохладным на ощупь, мертвым, лишенным магии.

Пока она размышляла, прикусив губу, карета въехала во Дворец через Северные Ворота. Первый визит Лин в Маривент походил на эпизод из романа. Сейчас его территория ей уже хорошо знакома: она узнавала кастель Митат и его внутренний двор, четыре башни – на юге, севере, востоке и западе, Малый Дворец, окруженный садами, тропинки для прогулок высоко над обрывом, где день и ночь слышался шум прибоя, а брызги морской воды летели вверх, подобно вражеским армиям, взбирающимся на скалы.

Хаос, царивший в мыслях Лин, рассеялся, когда карета остановилась у Северной башни, и Джоливет повел ее вверх по лестнице. Она умела отгонять свои тревоги, чтобы сосредоточиться на пациенте. А что касается ее самой важной пациентки, Мариам... необходимо вылечить Мариам прежде, чем эксиларх и Санхедрин запретят ей, Лин, появляться в шуламате. Это важнее всего.

Они поднялись на верхний этаж. Лин проверила, при ней ли все нужные вещи, инструменты и записная книжка, потом кивнула офицеру.

– Лучше будет, если я войду одна. Чтобы осмотреть пациента.

– Пациента, – угрюмо повторил Джоливет. Он был странным человеком – суровым, мрачным и серым, если не считать сверкающего пурпурно-красного аметиста на пальце. – Можете остаться с ним наедине, если желаете. Удачи вам в этом. В последние дни он сильно возбужден.

Лин безуспешно попыталась представить себе короля, молча смотревшего в одну точку, в возбужденном состоянии.

– Понятно. Спасибо. За предупреждение.

– Я буду ждать вас на лестничной площадке.

Джоливет, не глядя на нее, повернул ключ в замке и открыл дверь. Лин все-таки нервничала, она ничего не могла с собой поделать. Она прошла мимо офицера, вошла в кабинет короля и услышала за спиной зловещий щелчок. Дверь захлопнулась.

На первый взгляд казалось, что в комнате все осталось по-прежнему. Повсюду расставлены и разложены предметы, имеющие отношение к астрономии: бронзовые астролябии, космологические карты, октанты ^[17] из золота и слоновой кости, торкветум ^[18] времен Империи. И, разумеется, никуда не делись следы огня на двери, которые Лин заметила в прошлый раз.

Король сидел на своем месте, в массивном деревянном кресле у закрытого двустворчатого окна. Лин медленно приблизилась, держа в уме предостережение Джоливета, и вдруг заметила нечто странное. Стекло было неровным, как будто вогнутым. Но она не помнила, чтобы в оконном стекле был дефект...

Подойдя ближе, она разглядела, что стекло было не вогнуто, а исцарапано. В прозрачном листе было продавлено несколько узких, но глубоких канавок. Из-за этого вид на Дворец и море сильно искажался. В окно были видны белые оштукатуренные беседки, выстроенные на краю утеса: миниатюрный сельский домик, ферма, храм. Из-за царапин на стекле создавалось впечатление, что колонны храма потрескались, а черный шпиль тюрьмы, торчавший за деревьями, пересекали бледные шрамы.

Король уставился в окно, но, по-видимому, ничего этого не замечал. Он сидел неподвижно, как статуя. Он был одет в серое и черное, короны на нем не было, но руки, как всегда, скрывали темные перчатки.

– Ваше величество, – негромко начала Лин. – Я ваш врач. Я пришла, чтобы осмотреть вас.

Она опустилась на пол у ног короля и, открыв сумку, достала скальпель, трубочку из стебля тростника и небольшую стеклянную бутылочку. Это было ее изобретение – метод взятия крови у пациентов.

Хирурги Кастеллана не видели смысла в том, чтобы брать у больных кровь, разве что прикладывали пиявок или делали кровопускание. Зачем смотреть на кровь больных, о чем она может рассказать? Хирурги – глупцы, думала Лин, вставляя трубочку в горлышко флакона. Кровь – это табличка с письменами, это книга. В ней можно прочесть секреты, если знать, как это делать.

Лин прижала острие скальпеля к запястью короля чуть выше края черной кожаной перчатки. Она почувствовала, как он вздрогнул, когда холодный металл коснулся его кожи; подняв голову, она увидела, что он смотрит на нее – не мимо нее, не сквозь нее, но прямо ей в глаза.

– Не думаю, что у нас есть шанс, Фаустен, – хрипло произнес он. – Они ни за что не позволят нам бежать.

Лин затаила дыхание. Она знала, что он может говорить – однажды он произнес несколько слов в ее присутствии, – но она впервые услышала от него связные предложения. Увы, он принял ее за другого человека.

– Я не Фаустен. Я Лин, Лин Кастер. Ваш сын уже приводил меня сюда...

Король покачал головой.

– Я забрал их самое драгоценное сокровище. То, что дает им власть. Но они украли его. Оно с самого начала не принадлежало им. – Он повысил голос. – Дом Белмани построен на темных деяниях, поэтому рано или поздно он вернется во тьму.

Дом Белмани. Лин вспомнила рассказ о происшествии на Тиндарисе. О малгасийской принцессе. Об огненных стрелах, сыпавшихся в море. Она прошептала:

– Что вы забрали у них?

Его взгляд метался по комнате.

– По ночам я слышал его крики. Его заперли в клетку. Он умолял освободить его, но все, что я смог дать ему, – это смерть. Они никогда не освободили бы его. Он был источником их могущества.

– Что это за «он»? Это был... камень-источник? – Положив ланцет на подлокотник кресла, Лин закатала рукав платья и показала королю серебряную брошь с серым, безжизненным камнем, приколотую с внутренней стороны...

– Atma! – взревел король. Его голова откинулась назад, глаза лихорадочно блестели, зубы были оскалены. – Atma, sur az koval!

Прежде чем Лин успела ему помешать, король схватил с подлокотника ее скальпель и вонзил его в ладонь своей левой руки.

Лин вскрикнула. Пальцы короля сразу же разжались; нож со звоном упал на пол. Лин схватила раненую руку: кровь текла из-под перчатки, пропитала рукав короля, забрызгала платье и запястье Лин. Она почувствовала острую боль, как от ожога.

Она оглядела свою руку. Камень-источник вспыхнул и просвечивал сквозь ткань. Он был горячим на ощупь, таким горячим, что его прикосновение невозможно было терпеть.

Вокруг нее бушевало пламя. В комнате начался пожар, бумаги горели, кресло короля превратилось в погребальный костер. Лин хотела встать на ноги, но почему-то не смогла. В груди болело. Она поползла к двери. Густой дым обжигал горло, легкие. Воздуха не было. Она свернулась в клубок, лежа на полу, попыталась сделать вдох, но тьма, наступавшая со всех сторон, задушила и поглотила ее.

Лин открыла глаза и испытала шок, который обычно сопровождает пробуждение в незнакомом месте. Она лежала на чем-то мягком; посмотрев вверх, она увидела низкий, сводчатый каменный потолок. Откуда-то шел тусклый свет. Ей показалось, что в комнате не хватает воздуха; она сделала судорожный вдох и с трудом села.

Воспоминания сразу вернулись – воспоминания о пламени и падении. Падение в какую-то темную бездну, острие ножа, прутья клетки. Но этого не было на самом деле, сказала она себе. Она потеряла сознание, ей снился сон, а может, она бредила – но нет, в кабинете короля, в башне, был пожар. В этом она была уверена. А потом она потеряла сознание, не могла ни дышать, ни шевелиться, ни соображать. Каким образом она сумела выбраться оттуда?

Она по-прежнему находилась во Дворце, в какой-то маленькой комнате с каменными стенами и единственным высоким окном. На стенах висели карты Данмора, Золотых Дорог, Малгаси и Сарта, утыканные множеством серебряных булавок. Здесь были и карты звездного неба, и какие-то конструкции из картона с вращающимися деталями, круговыми диаграммами и циферблатами. Она вспомнила, что эти инструменты называются «вольвеллы»; с их помощью производили всевозможные вычисления, от расстояний на местности до орбиты луны.

Лин быстро осмотрела свои ладони и руки в поисках ожогов, но никаких ожогов не было. Она отбросила в сторону тонкое одеяло и собралась встать с кровати. Комната сразу же закачалась. Она протянула руку, пытаясь уцепиться за что-нибудь, найти опору, но перед глазами появилась пелена. Она вцепилась в матрас...

– С тобой все в порядке. – Знакомый голос, фигура. Знакомые руки крепко держали ее. – Лин. Дыши. Дыши.

Она сделала вдох. Она не одна, сказала она себе. И это не сон. Конор с ней. Она чувствовала тепло его тела совсем рядом. Его рука убрала ее волосы со лба.

– Взгляни на меня, милая, – произнес он. – Ты меня видишь?

Она поморгала. Его фигура расплывалась: Лин смутно, как сквозь водопад, видела серебряный шелк и серый бархат, черные волосы и блестящую корону. Стиснув его руку, она снова оглядела помещение. Комната была обставлена тяжелой старинной мебелью. Лин увидела несколько письменных столов, комод с выдвинутыми ящиками. Содержимое ящиков – перчатки, ножницы, керамические грелки – было разбросано по полу. Среди всего этого хлама лежала книга в черной кожаной обложке с вытисненными золотом буквами: «OREL VALARATI».

– Где я? – прошептала она.

– Это комната Фаустена, то есть бывшая комната.

Конор больше не был расплывчатым призрачным силуэтом. Она могла разглядеть его. Он был одет в дорогую одежду из серого бархата, в которой появился на площади, и вышивка мерцала в тусклом свете лампы. Его глаза имели такой же серебристый цвет, что и узоры на костюме; они, казалось, пылали на бледном, исхудавшем лице. Она никогда не видела его таким. Таким... испуганным.

Ему, видимо, стоило огромного труда говорить спокойно.

– Я нашел тебя на полу в башне. Ты была без сознания. Я принес тебя сюда. Лин... что случилось?

– Ваш отец, – сипло выговорила она. – Огонь... в комнате все горело. Его спасли?

Она снова попыталась встать на ноги, но головокружение усилилось. Она села на кровать. Голова раскалывалась от боли.

– Лин. Прекрати.

Косы расплелись, и он заправил ее волосы за уши. Его ласковое прикосновение успокоило Лин.

– Не было никакого огня. Когда я вошел, отец спокойно сидел в своем кресле. Все было как обычно, кроме... – Он смолк на несколько секунд. – Мне нужно знать, Лин. Он что-то сделал тебе?

– Нет, – ответила Лин. Когда она покачала головой, рыжие пряди рассыпались. Как неприлично сидеть перед принцем простоволосой. – Ничего подобного. Значит, пожара не было... Но даже если это была иллюзия, ее создал король.

– Он не маг, Лин. Не чародей древних времен, просто король. – Конор говорил мягко, спокойно.

– И все же здесь действует какая-то магия. Его болезнь – не простое недомогание, я говорила вам. Я в этом уверена...

«Потому что мой камень-источник ожил». Но она не могла этого сказать. «Потому что короли Малгаси владеют настоящей магией». И этого она тоже не могла ему сказать. Она в раздражении прикусила губу.

– Вам известно о том, что произошло с вашим отцом в юности? При дворе Малгаси? Он уехал оттуда...

– Он бежал, – поправил ее Конор. – И никогда не рассказывал о годах, проведенных в этой стране.

Его рука задержалась в ее волосах, он перебирал в пальцах багрово-рыжие локоны. Следил за ней краем глаза, словно ждал, что она отодвинется, но Лин не пошевелилась бы сейчас даже за все сокровища мира.

– Почему ты спрашиваешь меня о Малгаси? Из-за Фаустена?

– Дело не только в Фаустене. Когда ваш отец расстроен или взволнован, он говорит на малгасийском языке. Ясно, что его душа страдает от какой-то раны, полученной в прошлом, от воспоминаний о жизни в Фаваре...

Конор нахмурился.

– Когда я нашел тебя, – произнес он, – ты бормотала на малгасийском. «Atma, atma, sur az koval». Я не знал, что ты говоришь на этом языке.

– Не говорю, – ответила Лин. – Что означают эти слова?

– «Огонь, огонь, кровь и клетка».

– Кровь и клетка, – повторила Лин. – Что же они с ним сделали?

Камень снова обжег ее – как будто к ее руке поднесли зажженную спичку. Она поморщилась.

Конор сел прямо.

– Тебе нехорошо, ты пострадала, – произнес он почти обвиняющим тоном. – Лин, если болезнь короля вызвана магией, каким-то проклятием, это слишком опасно. Мне не следовало просить тебя о помощи, приводить тебя к нему.

– Вы же не знали, – возразила Лин. – И я не пострадала... Конор.

Но он уже поднялся на ноги, провел рукой по волосам, задел корону и чуть не уронил ее.

– Нельзя было позволять тебе приходить к нему одной, – продолжал он. – Но я хотел, чтобы ты появилась на площади. Хотел, чтобы ты увидела меня с Анжеликой. Я хотел, чтобы ты... – Он взмахнул рукой, ударил кулаком по комоду, и ящики загремели. – Не следовало мне просить тебя решать проблему, которую должен решать я и только я.

– Вы не просили, – ответила Лин, и хотя она произнесла эти слова беззлобно, он вздрогнул.

– Ты имеешь в виду мой официальный приказ. – Он с такой силой сжал руку в кулак, что она подумала: наверное, кольца больно впиваются ему в пальцы. – Так вот, я отменяю его. Ты больше не обязана выполнять мои требования, Лин Кастер. Я освобождаю тебя от обязанности исцелять короля, молчать о его болезни и от любых других обязательств передо мной...

Лин встала с кровати. Она думала, что зашатается, но, к счастью, дурнота прошла.

– А что с моими обязательствами перед пациентом? Я хочу помочь вашему отцу. Исцелить его. Это моя работа.

– Ты узнала о его болезни и пришла к нему только потому, что я потребовал этого, – напомнил Конор.

Он быстро пересек комнату, остановился перед Лин и взял ее голову в руки. Большим пальцем погладил ее скулу, и у нее внутри что-то лопнуло. Она вспомнила, как Мариам распарывает шов на платье.

– Когда я увидел тебя на полу, я решил, что ты мертва, – хрипло произнес он. – И я понял, что это значит для меня. Если ты пострадала, была ранена, получила хотя бы царапину из-за того, что я приказал тебе... – Он закрыл глаза, как будто перед ним возникла картина, на которую у него не было сил смотреть. – Я отменяю приказ, Лин. И во имя Богов, если я в следующий раз попрошу тебя о чем-то, а ты поймешь, что это глупо или опасно, скажи «нет». Откажись, как ты всегда отказываешь мне.

– Так вот, я отказываю вам сейчас, – прошептала она. – Дело не в приказе. Я говорю о лечении вашего отца. Вы втянули меня в это; теперь вы не можете заставить меня бросить больного.

– Я могу запретить тебе приближаться к нему и заниматься его лечением.

– Конор.

Она положила руки ему на грудь, почувствовала, как он напрягся от ее прикосновения. Он смотрел на нее с недоверием, как будто не понимал, что ей нужно.

– Не обязательно постоянно приказывать, запрещать. Я прошу вас довериться мне.

– Я уже доверяю тебе, – ответил он.

– Тогда доверьтесь себе.

Лин чувствовала, как трепещет его сердце под ее рукой. Оно билось часто, как будто он долго бежал. Ей хотелось прижать к нему руки сильнее, прижаться к нему всем телом, она снова ощутила болезненное, невыносимое желание.

– Вы стараетесь, – прошептала она, – быть хорошим принцем, чтобы потом стать хорошим королем Кастеллана. Я верю в то, что однажды вы станете великим правителем. Вы и сами должны в это поверить. Вы не хотите приказывать мне, связывать меня обязательствами. Это не в вашей натуре. Прислушайтесь к себе.

Его глаза были огромными. Как же он прекрасен, подумала она; он так красив, что на него больно смотреть. Черные, как вороново крыло, кудри, правильные, тонкие черты лица – в нем все было идеально. Он напоминал какую-то грациозную дикую птицу, журавля, парящего в небесах.

– Я никогда не верил в себя, – произнес он. – Но, наверное, если ты в меня поверила... то и я смогу.

Она не знала, что за безумие охватило ее в этот миг. Она ни о чем не думала, кроме этой боли в груди, во всем теле, которую она не могла ни объяснить, ни понять; она знала только, что ее тело, какой-то инстинкт приказывает ей подняться на цыпочки, чтобы быть ближе к нему... И вот ее руки легли ему на плечи, а ее губы коснулись его щеки – быстрый поцелуй, который нельзя было даже назвать поцелуем.

Откинув голову назад, она увидела, что его глаза потемнели, черные зрачки стали огромными, и серая радужная оболочка почти исчезла. Он ласкал ее волосы, перебирал пряди, скользившие между пальцами.

– Лин... – тихо сказал он. – Не делай этого.

Она никогда не была так близко к нему; она видела светлые и темные пятнышки на его радужных оболочках, видела участки светлой кожи на висках, за воротником рубашки, куда не попадали лучи солнца, видела узкую корону, блестевшую среди вьющихся волос. Видела, как бьется жилка у него на шее.

– Ты только что запретил мне, – прошептала она, – выполнять твои приказы.

Он хрипло выдохнул сквозь зубы.

– Ты, – воскликнул он, а потом подхватил ее и прижал к себе, хотя она упиралась руками в его грудь, и поцеловал в губы.

Если бы он не держал ее, она пошатнулась бы, но его руки крепко обхватили ее талию. Она чувствовала вкус меда и пряностей на его губах, похожий на вкус ритуального вина. Когда он провел кончиком языка по ее нижней губе, ей показалось, что мир сейчас взорвется.

Панцирь самоконтроля, который она надевала на себя всякий раз в его присутствии, треснул. Ее ладони скользили вверх по его груди, и наслаждение от этого прикосновения, пусть даже не к его телу, а к его одежде, было острым, как боль. Она провела руками по его плечам, по рукам, чувствуя под тканью твердые мускулы.

Убрав руки от его груди, она прижалась к нему всем телом. При этом он застонал, не отрываясь от ее губ. Он целовал ее снова и снова, все более яростно, страстно, лаская ее языком. Она вцепилась в мягкий бархат его куртки. И все равно ей хотелось большего.

Люди, умирающие от жажды, получая воду, иногда пьют слишком много, так что погибают, будучи не в силах усмирить боль, которая стала частью их. Теперь Лин понимала, как это бывает – когда ты получаешь желаемое, но не можешь насытиться. Она чувствовала, как Конор дрожит, как напрягается его тело, чувствовала его тепло, его жар, его силу, прикосновение его руки к своему бедру...

Он неожиданно выпустил ее и отступил, и Лин почувствовала себя так, словно ей нанесли чудовищную рваную рану. Она машинально поднесла руку к губам.

– Конор, – выдохнула она.

Он стоял в нескольких футах от нее, подняв руку, запрещая ей приближаться. Когда он заговорил, его голос дрожал.

– Тебе лучше уйти.

– Это не твоя вина, – прошептала она. – Я хотела...

– Сегодня я стоял перед иерофантом. Меня соединили с Анжеликой перед моим народом. А теперь... – В его голосе прозвучало страдание. – Пожалуйста. Я не приказываю тебе держаться подальше от короля. Я умоляю тебя уйти ради меня. Уходи, прошу.

Именно слово «пожалуйста» убедило ее. Конор Аврелиан не просил, не требовал, не говорил «пожалуйста» или «ради меня». Конор Аврелиан не умолял. Но он молил ее уйти сейчас.

Дрожащими руками Лин схватила свою сумку и выбежала из комнаты.

Она не останавливалась до тех пор, пока не добралась до выхода из башни; сбежав по ступеням, она рванула на себя дверь кареты, которая ждала ее у крыльца. Когда карета поехала по двору, Лин подняла руки, чтобы обнять себя, и заметила это. Камень-источник в ее броши, который так долго был темным и безжизненным, зажегся. В глубине его мерцала крошечная искорка.

Когда Кел вернулся в комнаты, которые делил с Конором, что-то показалось ему странным. Он не сразу сообразил, в чем дело. Впервые за несколько месяцев дверцы буфета со спиртным были распахнуты, и на рабочем столе Конора, прямо на бумагах, выстроились в ряд бутылки.

Покинув поместье Аллейнов, он несколько часов бродил по Горе, продираясь сквозь гаригу – спутанные заросли лаванды, метельника и розмарина, которыми были покрыты высушенные солнцем холмы Кастеллана. Со скал ему был хорошо виден город. Он мог разглядеть Солт, к востоку от него – площадь Валериана, черную от толпы, собравшейся поглядеть на благословление молодых. Он снова думал о Коноре, но сейчас мысли о Коноре переплетались с размышлениями об Антонетте. Может ли он попросить Конора помочь ему найти девушку? Но в ее записке не было никаких намеков на то, что она покинула дом против воли, и потом, кто мог винить ее в этом? Мерзкие слухи на Горе распространялись быстро, а правду она не могла рассказать, не причинив вреда матери.

– Кел?

Голос Конора. Когда его глаза привыкли к полумраку, Кел заметил Конора. Принц сидел в нише высокого западного окна, по-прежнему в парадной одежде из темно-серого бархата со сверкающей серебряной вышивкой. В руке у него была бутылка.

– Кел, это ты?

– От всей души надеюсь на это.

Кел пересек комнату, бросив на ходу взгляд на бутылки, расставленные на письменном столе. Темно-красный ликер из трав и кореньев, привезенный из Ганзы, бледно-желтое имбирное вино, лиловый эликсир из фиалок. Видимо, Конору трудно было сделать выбор.

Кел скорее не увидел, а почувствовал, что Конор наблюдает за ним из темноты, как сова. Подойдя, он сел на подоконник и повернулся лицом к принцу. Они сидели так напротив друг друга у противоположных стенок сводчатой каменной ниши. Щека Кела касалась прохладного стекла.

Он не мог бы сосчитать, сколько раз они сидели вот так; с одной стороны была темная комната, с другой – мерцающие огоньки города, лежащего далеко внизу. Кел разглядел Конора как следует, увидел, что его пальцы крепко сжимают горлышко зеленой бутылки, увидел вызывающее выражение лица.

Кел легкомысленно произнес:

– Ты уже давно не притрагивался к абсенту, Кон. Что, церемония прошла не так, как планировалось?

Конор наклонил голову. Кел чувствовал, что принц напряжен, что он из последних сил сдерживается, чтобы говорить спокойно.

– Все прошло хорошо, – ответил он. – Меня благословили, теперь я помолвлен и связан обещанием, как и принцесса. Меня тревожит не церемония.

«Хорошо, – подумал Кел. – По крайней мере, он готов признать, что его что-то тревожит».

– Значит, тебя беспокоит Бал Солнцестояния? Только не говори... Твой костюм еще не готов, или тебе прислали не тот, и тебе придется красоваться в костюме ежа вместо льва?

– Из меня получился бы аристократичный еж, – мрачно буркнул Конор. – Нет, дело не в этом. Я просто думал о том, какими цепями сковал себя сегодня, и обо всех цепях, которые добровольно надел на себя за последние несколько месяцев. Я связан договорами, контрактами, обещаниями, явными и неявными, связан ожиданиями.

– Ты имеешь в виду ожидания других людей или свои собственные?

– Мне кажется, я уже не вижу разницы.

– Знаешь, а может быть, все не так уж плохо, – попытался подбодрить его Кел. – Все правители связаны подобными обязательствами, и все же им как-то удается править. Не вижу, почему у тебя должно получиться хуже.

– Нельзя надеяться на то, что все будет «не так уж плохо», – хмуро ответил Конор. – Ты же знаешь, что надежда опасна. Надежда может подбодрить тебя ненадолго, но когда она уходит, падение ощущается особенно болезненно.

Он поднял руку, прижал указательный палец к виску, как делал всегда, если его что-то тревожило. И в этот момент Келу захотелось рассказать ему все. О заговоре, о малгасийцах, о том, что он видел и слышал на Тиндарисе. Он попросит Конора дать клятву, молчать обо всем. Он скажет, что никому нельзя доверять. Он объяснит, что сделал это по приказу Джоливета, и еще потому, что Король Старьевщиков не был врагом царствующей династии. «Всегда существовали Король с Горы и Король из Города...»

Должно быть, он чем-то выдал себя. Что-то отразилось на его лице – сомнения, волнение, – но, что бы это ни было, Конор вдруг сел прямо и тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли.

– Не обращай на меня внимания, – сказал он с обезоруживающей улыбкой. – Увы, но я, наверное, успел отвыкнуть от крепких спиртных напитков. Забери у меня эту бутылку, Кел; не хочу появляться на Балу Солнцестояния с похмелья. Для этого существует день после бала. А теперь мне нужно посоветоваться с тобой по поводу костюма...

Джеррод

Джеррод прошел по Лабиринту всего пару кварталов; внезапно он замечает фигуру, которая перепрыгивает с крыши на крышу у него над головой. Ясно, что движущаяся тень преследует его: застывает, когда он останавливается, поворачивает, когда он поворачивает.

На мгновение он испытывает страх, как будто чей-то холодный палец касается его позвоночника. Это ощущение ему прекрасно знакомо – он вырос с ним на улицах Кастеллана.

Он с беспечным видом выходит на середину Арсенальной улицы, проходит мимо убогих лотков, где торгуют всякой всячиной, от дешевых медных украшений до супа (на пенни дешевле, если ты пришел со своей миской), потом смотрит вверх и в сторону. Фигура все еще там, движется по крыше склада.

Он быстро сворачивает за угол и оказывается в узком проулке между Лабиринтом и Ключом. Здесь чувствуется запах морской воды – смесь соли и гниющих водорослей; слышен шелест волн. Переулок узкий и грязный, поперек дороги наставлены пирамиды пустых ломаных ящиков.

В одном из таких переулков недавно чуть не погиб Кел. На этом воспоминании Джеррод не любит задерживаться. Он еще помнит гнев Проспера Бека. Когда он, Джеррод, вернулся с новостью о том, что в сети попалась не та рыба – не принц, а его Ловец Мечей, – ему пришлось несладко. Удар ноги в тяжелом сапоге обрушился на стену. «Кел не должен был пострадать, ни в коем случае, Джеррод, и тебе следовало это знать».

Он поднимает голову и смотрит на полоску серо-голубого неба, зажатую между крышами.

– Джиан, слезай оттуда. Я знаю, что это ты. Ты уже несколько кварталов крадешься за мной.

Она легко приземляется рядом с ним. На ней шелковая куртка и штаны фиолетового цвета, такого темного, что он кажется черным. Он вспоминает, как заметил ее на крыше склада в ту ночь, когда ранили Кела – стремительную тень на фоне черного неба.

– Да, у меня действительно особая манера красться, – говорит она. – Ты испугался, что это она? Та женщина из Малгаси?

– Возможно – но ненадолго. Хоть я ей и не нравлюсь, но сомневаюсь, что расправа со мной входит в ее список дел. – Он наклоняет голову набок. – А ты зачем за мной следила? Так сильно скучаешь?

Она холодно улыбается.

– Мне просто стало интересно, что Проспер Бек намерен делать со всем этим оружием, которым ты набил склад. Ты ведь работаешь на Бека, верно?

Джеррод прислоняется спиной к штабелю ящиков.

– Вы все знали, что я работаю на Бека, когда впустили меня в Черный особняк.

– Ты сказал, что он уехал из города.

– Ну что ж, – отвечает Джеррод. – Он вернулся.

Джиан медленно качает головой. Непохоже, чтобы она сердилась, и это удивляет Джеррода. Он думал, что из всех его новых друзей она будет менее остальных склонна простить его.

– Долго ты общался с ним, прежде чем решил нас бросить? – спрашивает она. – Тебя, кажется, не удивило появление малгасийской женщины на Тиндарисе и все это представление. Ты узнал о ней от Бека?

– Этого я не могу тебе сказать.

– Откуда у него такая власть над тобой? – недовольно хмурится Джиан. – С нами ты был совершенно счастлив. Я знаю.

– Проспер Бек спас мне жизнь.

Над городом собираются тучи, небо темнеет.

– Я перед ним в долгу. Как ты перед Мореттусом.

Выражение лица Джиан смягчается.

– Нам следует волноваться о том, какими сведениями ты с ним поделишься?

– Нет. Бек вам не враг. Я не знаю, для чего предназначено оружие. Возможно, для продажи...

Джиан щурится.

– Для продажи малгасийцам?

– Совершенно точно нет. – «Хотелось бы мне рассказать тебе все, но я не могу». – Малгасийцы ненавидят всех нас. Это они – угроза. А не Бек.

– Хм-м. – Она прикусывает губу. – Ты чего-то недоговариваешь.

– Я сказал тебе все, что мог, – отвечает Джеррод, и это, по крайней мере, истинная правда. – Вот почему я ушел из Особняка. Есть слишком много такого, чего я не могу рассказать никому из вас. Я не против лгать, но не тем людям, которые мне...

Теперь она улыбается.

– Нравятся?

Джеррод скрещивает руки на груди.

– Хватит смеяться надо мной.

– Знаешь, Меррен по тебе скучает, – говорит она. – Даже эксперименты его больше не интересуют. Просто сидит на стуле и смотрит на свои перегонные кубы. Хандрит. – Она сгибает пальцы, разглядывает ногти. – Вздыхает.

Джеррод сердито смотрит на нее.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Джиан выпрямляется и окидывает его жестким взглядом.

– Я хочу, чтобы ты поклялся жизнью Меррена в том, что Бек собирает оружие не для того, чтобы использовать его против Короля Старьевщиков или кого-то из нас.

Джеррод кивает.

– В этом я могу тебе поклясться.

Жесткий взгляд сменяется чем-то иным. Она определенно смотрит на него с недоверием, но без ненависти. Ему, наверное, следует довольствоваться этим.

– Ну хорошо, – говорит Джиан и исчезает, словно по волшебству. А минуту спустя начинается ливень.

Глава 17

– Ты совершенно уверен, что все в порядке?

Лин в тревоге смотрела на Меррена, который сидел напротив нее. Они находились в лаборатории Черного особняка. Меррен примостился на табурете и вертел в руках круглую стеклянную колбу; их разделял стол, покрытый ожогами и пятнами. Лин читала мысли Меррена по его лицу, как в открытой книге.

Меррен, в отличие от Короля Старьевщиков или Джиан, никогда не умел скрывать свои эмоции. Его лицо, обрамленное взлохмаченными волосами, было несчастным. Голубые глаза покраснели. Лин подумала, что, может быть, стоит рискнуть и упомянуть имя Джеррода. Прошло несколько дней после его ухода, но она до сих пор толком не знала, как относится к этому Меррен.

Он поднял руку и похлопал себя по перевязанному плечу.

– Не стоит волноваться. Заживает хорошо.

Он намеренно сделал вид, что не понял вопроса. С другой стороны, как Лин могла винить его в скрытности? Ей самой, например, вовсе не хотелось делиться ни с кем своими сумбурными мыслями и рассказывать о чувствах к Конору. Даже Мариам, единственной подруге.

– Все равно, не поднимай пока тяжестей.

Лин взяла один из пакетиков с ингредиентами, аккуратно разложенными на столе. Некоторые она принесла из медицинского сада Солта, некоторые купила сегодня утром на рынке.

– Как ты считаешь, сколько времени тебе потребуется на создание модифицированного лекарства?

Меррен задумался. Лин решила, что новая работа, по крайней мере, отвлечет его от неприятных мыслей. И ее заодно. Ей не хотелось думать ни о Коноре, ни о том, что означал этот поцелуй, но ей не дали забыть. Этим утром, выйдя из дома, чтобы отправиться на рынок, она обнаружила на крыльце толстый конверт с королевской печатью.

Приглашение на Бал Солнцестояния. Она так и стояла в дверях, беспомощно глядя на письмо, когда появилась Мариам. Лин молча протянула ей приглашение, думая, что Мариам будет потрясена. Но подруга радостно объявила, что она это предвидела и уже на прошлой неделе начала шить платье. Платье было почти закончено, оставалось лишь кое-что доделать.

Лин воскликнула «тьфу ты» или что-то в таком духе. Она не могла сердиться на Мариам за то, что та без ее просьбы взялась за платье; ведь подруга оказалась права. Лин даже не была уверена, что она может сердиться на Конора. Скорее всего, приглашение было жестом вежливости, здесь не было ничего личного. Возможно, ее приглашали как врача или из каких-то политических соображений? Фразы были формальными, и подписи принца не было, в отличие от записки, которую ей принес Майеш.

Поэтому Лин сомневалась, что ей стоит идти на бал. Если это личное, то ей определенно следует остаться дома. Если профессиональное...

– Лин, – громко произнес Меррен.

Она вздрогнула. Меррен смотрел на нее со смесью насмешки и раздражения.

– О чем ты задумалась? – Он кивнул на кучку пакетиков. – Когда тебе нужно это лекарство?

– Ах. – Лин почувствовала, что краснеет. – Как можно скорее.

– Хм. – Меррен поставил колбу на стол и потянулся к рецепту, который Лин написала для него не слишком разборчивым почерком врача. – Изготовление лекарства не так уж сильно отличается от изготовления яда. Но меня кое-что здесь беспокоит. – Он потер переносицу, и на лице осталось размазанное пятнышко золы. – В состав снадобья входит большая доза успокоительного. Такую дозу я не хотел бы давать человеку, хоть я и зарабатываю на жизнь продажей ядов. – Он помолчал. – Джеррод...

Лин приподняла бровь.

– Джеррод одно время работал в Лабиринте. Он знает много наркоманов, которые принимают маковый сок. Человек может переносить довольно большие дозы этой штуки, если привычен к ней, но мне даже не хочется думать о том, как наркотик действует на мозг. Джеррод знает об этом лучше меня, но он...

«...бежал и не хотел, чтобы кто-то из нас шел за ним».

У Меррена был горестный вид. Лин протянула руку через стол и похлопала его по запястью.

– Мне уже говорили об этом, – произнесла она, вспомнив Арона, стоявшего у нее на крыльце, его волосы цвета отполированной бронзы, блестевшие в лунном свете. Они разговаривали на том самом крыльце, где сегодня утром Лин нашла приглашение с красной королевской печатью, похожей на пятно свежей крови на белом бинте.

– Значит, желтый мак не добавляй, – сказала она, приняв несколько решений в один момент. – Замени его на два грана морфеи.

Меррен выпрямился.

– Ты уверена?

– Уверена. Спасибо, Меррен. – Она взяла сумку. – Я вернусь за снадобьем?..

– Завтра, – ответил он, с любопытством глядя на нее. – Почему у тебя такое счастливое лицо?

– Если хочешь знать, сегодня я иду на Бал Солнцестояния, – объявила она, остановившись в дверях. – Но не волнуйся, – добавила она, увидев, что у него округлились глаза. – Я наверняка успею свергнуть монархию за то время, которое проведу на Горе.

– Не надо меня напрасно обнадеживать, Лин! – крикнул он ей вслед. – Человек не в силах вынести слишком много разочарований.

Летнее солнцестояние праздновали в Кастеллане с тех пор, как Аврелианы пришли к власти, поскольку их символом являлось солнце. Однако именно Лилибет ввела традицию костюмированных балов. Они были популярны в Мараканде, поскольку давали аристократам возможность предаваться наслаждениям и в какой-то степени избегать ответственности за свои поступки.

Ночь была прохладной, чувствовалось приближение грозы, но королева, несмотря на это, велела распахнуть двери бывшей Оружейной. Военачальники могли менять свои планы из-за неблагоприятной погоды – но не Лилибет.

Круглый бальный зал был ярко освещен. Пол зала был выложен золотой мозаикой. В стенах на равных расстояниях друг от друга располагались глубокие длинные ниши – они были похожи на лучи солнца. В каждой нише было выставлено какое-нибудь чудо: бронзовая статуя Лотана на солнечной колеснице в натуральную величину, фонтан со сверкающей золотой водой, дерево, целиком раскрашенное золотой краской, с золотыми яблоками на ветвях.

Крыша Оружейной представляла собой стеклянный купол. Сквозь стекло Кел видел низкие, плотные облака, подсвеченные фонарями Горы. Из-за непогоды Лилибет была вынуждена отказаться от идеи расстелить на каменных ступенях золотой ковер, по которому гости могли бы входить в зал. Вместо этого по траве и крыльцу были разбросаны желтые и белые лепестки. Гости приносили смятые лепестки в зал на подошвах, и запах цветов смешивался с запахом жасминовых ароматизированных свечей. От этого кружилась голова.

Сама Лилибет сновала по залу, руководя доном Валоном и его подчиненными, которые заканчивали оформлять банкетные столы, уставленные обильным угощением. Все блюда были в цветах Дома Аврелианов: жареные поросята с лимонами, запеченный ягненок с шафраном, рис с куркумой, ледяные шербеты из манго и маракуйи, сок каламондина с сахаром.

Конор сегодня явно решил вести себя как подобает принцу: он обходил зал, приветствовал гостей, осыпал их изысканными комплиментами, и леди Аллейн, чье лицо было скрыто под полумаской тигрицы, даже заявила, что он заставляет ее краснеть. На ней было соответствующее шелковое платье в черную и золотую полоску.

Несмотря на маску, было ясно, что леди Аллейн нервничает. Устроившись на одном из длинных диванов, расставленных вдоль стен (Лилибет хотела, чтобы ее гости не сидели за столом весь вечер, а передвигались по залу, танцевали и общались), Кел заметил, что ее смех звучит слишком пронзительно, а флиртует она уж слишком откровенно. Он сомневался, что Конор это заметит, но ведь Конор не знал того, что знал он.

По правде говоря, Кел не чувствовал себя настолько неуютно среди сборища аристократов Горы с тех пор, как ему было восемь лет, когда он был здесь совсем чужим. Он вырос, зная, что не может доверять никому из них, что все богатые люди действуют исключительно в собственных интересах, но он наивно полагал, что эти «собственные интересы» включают и процветание Дома Аврелианов. Однако сейчас они казались ему не просто чужаками, а стаей хищников, которые кружат вокруг добычи и ждут, когда она ослабеет.

Нет, не все они, напомнил он себе, когда Конор оставил леди Аллейн и направился через зал к Эстеву. Аристократ прибыл в костюме коня, что никого не удивило. Сам Конор был весь в черном, вплоть до колец с ониксами. Как и предложила Анжелика, он надел полумаску льва, и отверстия для глаз обрамляли сверкающие топазы.

Кел тоже был в черном костюме, хотя его маска была серебристой, совсем простой, если не считать двух бараньих рогов над ушами. Он повторил про себя имена, упомянутые Эльсабет Белмани на Тиндарисе: Аллейны, Гремонты, Каброли. Так кто же остальные заговорщики? Может быть, кто-то из знати отказался от заманчивых предложений малгасийской принцессы? Старик Гремонт в последние минуты жизни раскаялся в том, что связался с врагами Кастеллана, но это было не одно и то же.

Казалет, размышлял Кел, был слишком умен для того, чтобы рискнуть своим состоянием и репутацией ради какой-то безумной авантюры. Молодой Гремонт участвовал в заговоре, но означало ли это, что леди Гремонт что-то знала? Ее муж перед смертью хотел предупредить Конора...

– Если ты размышляешь о том, правду ли говорят слухи, то мне кажется, что да, – заговорил Фальконет и уселся на парчовый диван рядом с Келом. На нем была зловещая маска шэньчжоуского дракона. За Фальконетом подошли Монфокон и Киприан Каброль. – Артал Гремонт скрылся в ночи, лишив Антонетту своего имени и богатств.

– Леди Аллейн изо всех сил делает вид, будто все идет по плану, – подхватил Монфокон. На нем была маска павлина и костюм из золотого материала, громко шуршавший, словно вощеная бумага. – Она утверждает, будто Артал отправился в Вальдеран к какому-то торговому партнеру, но я в этом сомневаюсь.

– Думаете, так она пытается сохранить лицо? – спросил Кел.

Что же задумала леди Аллейн, гадал он. Хотя, скорее всего, она просто ждала указаний от Эльсабет. Теперь, после смерти Гремонта, заговорщики с Горы наверняка вынуждены были поменять свои планы.

– Ну, исчезновение Гремонта бросает на нее тень, вы не согласны? – вступил в разговор Каброль. Он был в куртке из коричневого жатого бархата и маске шакала. – Или, по крайней мере, бросает тень на ее дочь, это всем ясно. Если Гремонт предпочел оставить свое наследство и бежать из Кастеллана под покровом ночи, лишь бы не жениться на Антонетте, из этого следует, что он был не слишком доволен невестой.

– А я все это время думал, что он был вполне доволен ею, ведь она оказалась именно такой, какая ему нужна, – красивой и безмозглой, – возразил Фальконет. – Если бы он хоть немного уважал ее, а не считал просто разряженной куклой, сомневаюсь, что он бы вспомнил закон о первой брачной ночи. Хотя должен заметить, мне даже немного жаль, что теперь мы лишены этого зрелища, – продолжал он. – Кстати, о невестах: а вот и прекрасная Анжелика.

Подняв голову, Кел увидел у дверей зала Анжелику в обществе Конора. Принц взял руки невесты в свои и, наклонившись, что-то вполголоса говорил ей. «Настоящие молодые влюбленные», – с сарказмом подумал Кел.

– Наверное, Конор чувствует себя не в своей тарелке рядом с такой красивой женщиной, – ядовито заметил Монфокон. – Он ведь привык, что на балах и приемах люди глазеют только на него.

Анжелика появилась на балу в костюме лебедя; ее атласная маска была украшена длинными белыми перьями и множеством алмазов. Волосы были собраны на затылке и заколоты гребнями из слоновой кости, тоже в форме перьев. Простое платье из белого шелка, расшитое мелким жемчугом, облегало фигуру. На спине были укреплены два белых крыла, обильно украшенных перьями и ослепительно сверкающими бриллиантами.

Вместе они с Конором выглядели потрясающе. Но это лишь маски, причем не только в буквальном смысле. Принц и принцесса играли тщательно отрепетированные роли. То, как они склоняли друг к другу головы, то, как Конор взял руку Анжелики, чтобы вести ее в бальный зал, – каждое движение рассчитано, отработано и выполнено так, чтобы производить максимальный эффект.

– Только посмотрите на леди Аллейн, – усмехнулся Фальконет. – У нее такой вид, словно она проглотила лимон.

– Она всегда надеялась выдать Антонетту замуж на Конора, – сказал Монфокон. – Но Конор метит выше, и вот теперь Антонетта осталась в девицах. Все это лишь доказывает, что гордыня – смертный грех, – поучительно добавил он.

Каброль фыркнул.

– Вы пьяны, Люпен. Кстати, а где Антонетта?

– Сомневаюсь, что у нее хватит духу появиться в обществе, – сказал Фальконет. – Слишком много слухов. Некоторые даже говорят, что она сама укокошила Гремонта, только бы не проводить с ним первую брачную ночь перед зрителями.

– И кто может ее за это осуждать? – пробормотал Кел.

Монфокон был озадачен.

– Вы думаете, она убила Гремонта?

– Разумеется, нет, – раздраженно ответил Кел. – Я думаю, что он валяется пьяным в «Каравелле», причем уже не первый день. И еще я думаю, что люди надеются на скандал, хотя в глубине души прекрасно понимают, что отсутствие Артала объясняется элементарно.

– Мои поздравления, Кел, – ухмыльнулся Джосс. – Ты дал очень точное определение сплетникам. Кроме того, наша Антонетта – простая душа. У нее мозгов не хватит задумать и осуществить убийство.

Кел начинал свирепеть. Но прежде, чем он успел что-либо ответить, на его плечо легла чья-то рука. Подняв голову, он увидел над собой Бенасета, облаченного в золотой мундир по случаю праздника.

– Прошу вас пройти со мной на минутку, амирза Анджуман, – произнес он. – Начался дождь.

– И что, по-вашему, я могу с этим поделать? – пробормотал ошеломленный Кел.

– Об этом вам придется спросить у королевы, – ответил Бенасет, глядя прямо в глаза Келу.

«Ах, вот в чем дело».

Это Конор, а вовсе не королева, хотел поговорить с ним. И действительно – оглядевшись, он заметил, что Анжелика беседует с леди Гремонт.

Не обращая внимания на насмешки друзей Конора, Кел поднялся и пошел за Бенасетом к одной из ниш. Здесь стояло дерево, сделанное целиком из металла, с блестящим бронзовым стволом, золотыми, латунными и серебряными листьями. Ожидавший под деревом Конор знаком велел Бенасету отойти. Принц подождал еще несколько долгих секунд, видимо, желая убедиться в том, что офицер не услышит его слов.

– Надеюсь, талисман у тебя с собой? – наконец заговорил Конор.

– Да, – не сразу ответил Кел. – Конор, что происходит? Тебе угрожает какая-то опасность?

Конор поднял руку и развязал шелковые шнурки, на которых держалась его маска. Его лицо показалось Келу каким-то странным, голым. Как будто до этого он постоянно прятал его, а сейчас впервые открыл. На щеках, там, где нижний край маски впивался в кожу, остались слабые следы. Руки принца слегка дрожали.

– Поменяешься со мной масками? Это ненадолго, на несколько минут.

– Зачем?

– Никакой опасности нет.

Конор смотрел в лицо Келу, и в серых глазах Кел видел свет, который он впервые заметил в детстве, в тот памятный день, когда его привезли во Дворец. Когда он впервые узнал, что значит стремиться к чему-то чудесному, прекрасному, и испытал желания, о существовании которых до тех пор не подозревал.

– Но мне нужно, чтобы ты доверился мне.

– Тебя что-то беспокоит весь вечер. – Кел снял маску. – Не знаю, что это, но ты сам не свой с тех пор, как начался бал.

Конор, держа свою маску за шнурки, фальшиво улыбнулся.

– Мой Кел, ты, как всегда, очень наблюдателен.

– Скажи мне, – настаивал Кел. – Скажи, в чем дело. Иначе я не смогу тебе помочь.

Конор снова встретился с ним взглядом. У него были серые глаза, точно такого же цвета, как у Кела, хотя так было не всегда.

– Нет времени, – сказал принц. – Не сейчас. Я не хочу заставлять тебя, Кел, но если ты мне доверяешь...

Кел протянул ему свою маску. Они быстро поменялись украшениями, на ладонь Келу легла тяжелая золотая корона и маска льва, усыпанная топазами. За ней последовала пригоршня маленьких холодных камней – кольца с ониксами.

Конор аккуратно завязал на затылке серебряные шнурки.

– Я все расскажу тебе, – хрипло произнес он. – Клянусь, расскажу, но... сейчас я должен идти.

Кел молча кивнул. Конор развернулся и ушел, а его Ловец Мечей остался смотреть ему вслед.

Когда Лин приехала в Маривент, начался дождь. Дождь был мелким, но кучер предупредил ее, чтобы она смотрела под ноги и не наступила в грязь.

Лин не расстроилась. В такую погоду Дворец казался волшебным. За завесой дождевых капель были видны расплывчатые пятна фонарей – красные, зеленые, синие; они походили на разноцветные облачка. Кучер сказал, что в здание, где проходит Бал Солнцестояния, ведет дорожка из срезанных цветов; цветы были влажными, капли дождя дрожали на белых лепестках. Идя по тропе, Лин давила цветы, и они испускали сильный запах зелени, смешанный со сладкими ароматами туберозы и жасмина.

Она плотнее закуталась в тяжелую бархатную накидку. Странно было идти среди садов Маривента. Она бесчисленное множество раз слушала сказки и романы, в которых юную девушку приглашали на бал во дворец, хотя и не обязательно во Дворец королей Кастеллана. Раньше ей некогда было рассматривать Маривент и любоваться его красотами: она приходила сюда по делу, лечить Кела, принца, потом короля. Это были торопливые, тайные визиты, во время которых она постоянно опасалась, что ее заметят. Обнаружат. Но сегодня она имела право находиться в королевском дворце.

Мариам клялась, что ее розовое платье, переливавшееся на свету всеми цветами радуги – разумеется, запрещенный для ашкаров цвет, но Лин уже давно поняла, что никому на Горе нет до этого дела, – последний писк моды. Что ее прическа, водопад кудрей, свободно спадающих на плечи, выглядит именно так, как нужно. И действительно, когда за ней к воротам Солта приехала карета, кучер разглядывал ее с изумлением и восхищением.

Чувствуя новую уверенность в себе, Лин приблизилась к дверям бального зала. Оружейная, серое каменное здание, находилась недалеко от границы Маривента – там, где зеленые лужайки внезапно обрывались и сменялись отвесными прибрежными утесами. Здание венчал круглый стеклянный купол; тропинку, которая вела к крыльцу, освещали факелы, шипевшие под дождем. Сквозь стекла в свинцовых переплетах Лин видела огоньки множества свечей, силуэты мужчин и женщин в нарядных костюмах. Их лица были скрыты под масками животных: кошек, кабанов, лис, павлинов и фениксов.

«О нет».

Лин в ужасе сообразила, что у нее нет маски, и что она не знает, где ее достать. В приглашении упоминалось, что на Бал Солнцестояния полагается приходить в костюме, но она совершенно забыла об этом.

Она беспомощно смотрела на свои пустые руки, словно маска могла магическим образом появиться в ее пальцах. За спиной раздался смех; потом кто-то толкнул ее в плечо. Обернувшись, Лин увидела двух не слишком трезвых аристократов – женщину в серой маске мыши, украшенной сверкающими сердечками, и мальчишку в полосатом черно-белом домино.

– Очень извиняюсь.

Женщина захихикала, вцепилась в руку юноши – сына? любовника? – и он повел ее обратно в бальный зал.

Лин стало нехорошо. Мысль о том, чтобы войти в зал без маски, ей совсем не улыбалась. Все эти знатные люди, Семьи Хартий, даже принц, уставятся на нее, начнут перешептываться... Они знали, кто она: внучка Майеша, очевидно, слишком глупая, чтобы запомнить правила этикета. Во имя Богини, зачем она вообще сюда пришла?

Мгновение спустя она уже спешила прочь от желтого света, который лился из окон бального зала. Прочь по влажной траве, к гравийной дорожке, которая вилась вдоль обрыва. Справа от нее бушевал океан, серо-зеленые волны обрушивались на камни у подножия утесов.

Загремел гром: черные тучи столкнулись где-то далеко над морем. Дождь усиливался, начался настоящий ливень. К счастью, вдоль тропы находились беседки, Лин видела их из окна Северной башни – хрупкие деревянные сооружения, выкрашенные в белый цвет, предназначенные для развлечения и услаждения взоров гуляющих. У большинства не было крыш, но Лин нашла одну, в которой можно было укрыться от дождя; беседка копировала древний храм, двускатную крышу поддерживали оштукатуренные колонны с каннелюрами. В просветах между колоннами видна была стена дождя, надвигавшаяся со стороны моря, и бурная поверхность воды, по которой бежали волны с белыми гребнями.

Лин прислонилась к колонне, откинула голову назад. К счастью, это был не мрамор, а всего лишь раскрашенное дерево. Она знала, что сейчас испортит прическу, кудри, которые так старательно завивала и укладывала Мариам, и почувствовала себя виноватой; потом ей стало жаль туфель, насквозь промокших и заляпанных грязью.

«Какая чушь», – сердито подумала она. Как она могла вообразить, что ей хочется прийти на Гору? И зачем – чтобы ее обсуждали и рассматривали богачи и их прихлебатели?

Она выпрямилась, расправила юбку – атлас был темно-розового цвета, очень похожего на настоящие розы, и ей почти казалось, что она чувствует аромат прекрасных цветов. Материал был прохладным и скользким на ощупь. На шее у нее на тонкой золотой цепочке висел материнский магал – полый золотой кружок.

Она вспомнила, как Мариам застегивала цепочку у нее на затылке. Ее дорогая подруга была в таком восторге оттого, что Лин пригласили на Бал Солнцестояния; она почти порхала по комнате, как птичка. Лин улыбнулась при этом воспоминании и велела себе прекратить глупости. Она приехала сюда из Солта; она одета в подходящее случаю платье и причесана не хуже придворных дам; ей нечего стыдиться, хоть она и забыла о маске. Как же будет разочарована Мариам, если узнает, что Лин даже не пошла на бал, а полночи пряталась в беседке!

Снова раздались раскаты грома. Молнии осветили горизонт и море, волны походили на живые, движущиеся серебристые горы. Дождь усилился, стучал по крыше. Лин вздохнула про себя. Что ж, ничего не поделаешь; она будет не единственной гостьей, появившейся на балу в мокром платье...

Заметив какое-то движение за колоннами, Лин прищурила глаза. Кто-то шел по тропинке к берегу моря. Странно. Кому может прийти в голову отправиться на прогулку в такую погоду?

Человек приблизился. Это был мужчина, поняла она, высокий молодой мужчина в серебристой маске барана.

Когда мужчина, пригнув голову, вошел в беседку, Лин отступила в дальний угол. Он откинул капюшон бархатного плаща, и струи воды полились на каменный пол.

В беседке было темно, но она могла разглядеть его фигуру. Он был во всем черном, намокшие от дождя черные волосы прилипли к вискам. Серебряная маска с витыми рогами светилась, словно звезда. Она прикрывала верхнюю часть лица, но Лин сразу узнала его.

Перед ней стоял принц Конор, и вода капала с его волос на плечи.

– Что вы здесь делаете? – резко произнес он. – Бенасет сообщил мне, что вы въехали через Западные Ворота. Не увидев вас на балу, я подумал, что вы свалились с обрыва.

Лин ощетинилась.

– Я заблудилась.

Она видела, как расширились его серые глаза под маской.

– Заблудились? Как вы могли заблудиться? Дорожка, усыпанная цветами, ведет прямо к крыльцу Оружейной...

Лин скрестила руки на груди.

– Ну и откуда мне было об этом знать? Вы ничего не написали насчет каких-то там цветов.

Он тряхнул головой, и с его темных волос полетели брызги дождевой воды.

– Я не думал, что обязан объяснять все до мелочей...

Лин нахмурилась, хотя он вряд ли мог видеть выражение ее лица почти в полной темноте.

– Не понимаю, зачем вы дали себе труд прийти сюда из бального зала. Только для того, чтобы нагрубить мне?

– Я не собирался вам грубить... Милостивые Боги. – Он провел ладонью по лицу. – Поверить не могу, – произнес он, обращаясь к самому себе. – На меня кричали знаменитые дипломаты. Разъяренные послы швыряли в меня чернильницы и дорогие вазы. Я не раз дрался на кулаках с будущими монархами. Но никто, никто никогда не злил меня так, как вы.

– Не следовало мне приходить сюда. – Лин уронила руки. – В сказках и историях девушки, приглашенные во дворец, обязательно покоряют все сердца и становятся царицами бала, все восхищаются ими. Но этого никогда не произойдет со мной. Я всегда буду чужой, странной, неловкой, и в конце концов мне придется прятаться в беседке...

– Значит, ты все-таки пряталась. Ты не просто заблудилась.

Лин услышала насмешку в его усталом, раздраженном голосе – она была похожа на жилу хрусталя, проходящую сквозь гранитную глыбу.

– Какое это имеет значение? Мне здесь не место.

– Лин.

Обернувшись, она увидела, что Конор смотрит на нее, и еще заметила, что на нем нет короны.

– Твой дед – советник короля. Я лично пригласил тебя. Ты вовсе не чужая в Маривенте.

– Зачем? – прошептала Лин.

Ливень обрушивался на пропитанную водой землю с такой силой, что в воздух летели серебристые брызги.

– Зачем вы меня пригласили?

И в этот момент она поняла, что пришла во Дворец именно по этой причине. Чтобы задать ему вопрос, который не давал ей покоя. Чтобы узнать, зачем он хотел ее видеть.

– Лин, – хрипло произнес он.

Несмотря на маску, она видела, что он пристально, почти безумно смотрит на нее; он переводил взгляд с ее глаз на губы, потом на ее тело, и она ощущала этот взгляд физически, как прикосновение руки. Она чувствовала его жар, как будто на нее сыпались искры.

– Ты действительно хочешь это узнать? Потому что я не должен отвечать на этот вопрос. Ради себя, ради тебя. На это есть множество причин.

Она откинула голову назад.

– Ответьте, прошу, – произнесла она и увидела, как дрожь прошла по его телу. У нее участилось сердцебиение. – Я не боюсь правды.

– Нет. Ты ничего не боишься. И уж конечно, ты никогда не боялась меня. – Он поднял руку, очень медленно, как будто против воли, и прикоснулся к ее горящей щеке. Его пальцы были прохладными. – Но есть такие слова... если их произнести, их уже нельзя забрать назад. Нельзя забыть.

Она взяла его запястье, нащупала бешеный пульс. Представила, как бьется его сердце, отчаянно гонит кровь по телу. Как у нее.

– Скажи мне, – прошептала она. – Или я уйду.

– Почему я попросил тебя прийти? – тихо произнес он. – Потому что я не мог поступить иначе. Запечатывая конверт, я злился на себя за глупость и эгоизм – и все равно не мог остановиться.

Он гладил ее щеку кончиками пальцев, совсем легко, но ей показалось, что по ее жилам вместо крови струится огонь... Это прикосновение заставило ее дрожать всем телом; ей трудно было дышать.

– Я попросил тебя прийти потому, что, когда тебя нет рядом, Лин Кастер, я чувствую себя так, словно мне отрубили руку или ногу. Я чувствую себя так, словно истекаю кровью, я невыносимо страдаю от раны, которую не видит никто, кроме меня. Когда ты со мной... только в эти минуты я чувствую себя целым.

Лин оставалась внешне спокойной. Но внутри... внутри у нее как будто что-то разбилось – флакон с одним из ядов Меррена, с тем, который приносил сладкую смерть... Ее снова бросило в жар. И впервые в жизни она поняла, о чем говорили сказочники в своих историях, почему люди неделю за неделей приходили послушать бесконечные повести о любви. Чтобы хотя бы в воображении прикоснуться к этому...

– Лин? – прошептал Конор, и она услышала в его голосе страх. Он боялся, не зная, как она отреагирует, боялся, что она развернется и убежит.

Она сделала последний шаг к нему. Почувствовала тепло его тела, а потом приподнялась на цыпочки и поцеловала его. Он замер на долю секунды, прежде чем подхватить ее и прижать к себе, и, обнимая ее, издал какой-то странный стон. Стон человека, который долгие часы висел над пропастью, цепляясь за спасительный канат, но наконец смирился с мыслью о падении и разжал пальцы.

Его поцелуи были такими же естественными, как дождь, и такими же бурными. Она поцеловала его нежно, но он не был нежен. Он прижался к ее губам, заставил ее открыть рот. Его губы имели вкус вина и фруктов. Он коснулся ее языка, и она глухо застонала, потянулась к нему. Он сжал ее нижнюю губу, провел по ней кончиком языка, и Лин задрожала.

Его влажная от дождя одежда прилипла к телу, и она чувствовала, как он напряжен, чувствовала, что он желает ее. Как врач она знала, что именно с ним происходит, знала, почему и как, но не ожидала, что ее тело вот так отреагирует на его близость. Ее соски затвердели, и прикосновение корсажа причиняло ей боль. Физическое желание пронзило ее, словно стрела. Она подалась ему навстречу, не заботясь больше ни о чем; ее волновало сейчас только одно: чтобы он не переставал целовать ее.

Дождь, барабанивший по крыше беседки, стал их одеялом, завесой, которая скрывала их от посторонних взглядов. Он отпустил ее лицо, коснулся ее тела, торопливо погладил ее спину. Вполголоса пробормотал ругательство, потом принялся выдергивать из ее волос шпильки, которыми их так долго закалывала Мариам. Он в раздражении швырял их на каменный пол, и они звенели, словно монеты. Ее волосы падали на плечи крупными кольцами, завивались от сырости. Он с каким-то звериным рычанием запустил в них пальцы, и темно-рыжие пряди скользили в его руках. Он целовал ее виски, ее щеку, целовал ее подбородок, потом шею. Прижался к бьющейся жилке, которая говорила о ее смятении и волнении. Провел губами вдоль ключицы.

И застыл, спрятав лицо в ее волосах. Она слышала его хриплое дыхание. Ей показалось, что он колеблется, хотя это было не в его привычках. Как будто он не мог решить, что делать дальше. Как будто не мог поверить, что она хочет его любви.

Она взяла его руки и уверенно прижала к своей груди, к крючкам корсажа. Ни разу в жизни, даже в тот миг, когда она объявила себя Возрожденной Богиней перед всем Солтом, она не совершала такого дерзкого поступка. Она убрала свои руки, услышала, как он ахнул. И мысленно взмолилась, чтобы он понял без слов просьбу, которую она не могла произнести вслух.

«Прикоснись ко мне. Я хочу этого».

Он торопливо расстегнул крючки, и платье скользнуло вниз. Он больше не сомневался, он снова начал целовать ее, и его рука очутилась за воротом ее сорочки, обхватила ее грудь. Его ладонь была горячей, большой палец умело гладил сосок, и она ахнула, продолжая целовать его. Ей хотелось большего.

Она почувствовала, что он улыбается. Он заставил ее сделать несколько шагов назад, пока она не прижалась спиной к столбу. Она услышала его шепот. «Лин, моя Лин». Потом он склонился к ней и обхватил ее сосок губами.

Она не была готова к обжигающей волне желания, которая прокатилась по ее телу. Она застонала, вцепилась в его рубаху, вытащила ее подол из брюк. Ее влажные пальцы касались его живота, шелковистой кожи, напряженных мышц. Прогремел гром, пахло так, как обычно пахнет в саду после грозы. Она хотела его так, как не хотела никогда, ничего на свете.

Он поднял голову. Она не видела выражения его лица, но его дыхание стало хриплым, неровным. Он снова целовал ее, обняв за талию, долго, страстно. Приподнял ее. Она положила руки ему на плечи, приготовилась. Она знала, что он едва сдерживается. Он просунул левую руку ей под юбку и коснулся ее там, где никогда не касался мужчина.

Только она сама прикасалась к себе так и не представляла, каково будет, если это сделает кто-то другой. Но наслаждение было подобно урагану. Оно лишило ее способности думать. Она бессильно застонала, не отрываясь от его губ, пока он гладил ее, ласкал ее, и она почувствовала, как нарастает напряжение, словно внутри нее сжималась тугая пружина.

Обняв его за шею одной рукой, она опустила другую руку и расстегнула пуговицы на его брюках. Было слишком темно, она ничего не видела и шарила на ощупь; услышала шорох, одежда упала, и она нащупала то, что искала, одновременно твердое и нежное. Кожа была словно разогретый шелк. Лин начала гладить, действуя инстинктивно, пытаясь догадаться, что нравится Конору: сжимала, двигала рукой вверх, вниз...

– Ах... Боги... Лин... – выдохнул он, и она на миг ощутила торжество. Она сумела сделать так, что он лишился дара речи, сумела свести его с ума. Он снова целовал ее. Лин приподняла бедра, помогая ему. Он забыл о благоразумии, о сомнениях, и она была рада этому. Она стиснула ногами его талию, когда он вошел в нее.

Время остановилось. Молния озарила бурное море, и серые глаза Конора сверкнули под темной маской, как серебро. Да, она испытала боль, но это было неважно. Она принадлежала ему, его губы впились в ее шею. Она слышала его частое дыхание, но он застыл неподвижно – ради нее, она знала, чтобы ей было не так больно, – хотя от этого усилия он задрожал, и руки, обнимающие ее за талию, тряслись от напряжения.

Она запустила пальцы в его волосы, в шелковистые кудри, черные как смоль, как вороново крыло. Задела ленточки маски. Поцеловала его в губы, почувствовала вкус дождя.

– Все хорошо, – прошептала она. – Люби меня. Я хочу, чтобы ты любил меня.

Звук, который он издал в ответ, походил на рычание животного. Он подался назад, прежде чем начать двигаться, и она почувствовала, что он все еще пытается сдержаться. Пытается сохранить контроль над собой. Но она не желала этого; она обхватила его ногами, заставила его войти глубже. Его глаза стали черными; она почувствовала, что вынудила его перейти черту, и была рада этому. Рада тому, как он вцепился в ее бедра, причиняя ей боль, тому, как он двигался внутри нее, и этому напряженному ожиданию наслаждения, этой пружине, которая сжималась и сжималась где-то в животе, пока она не почувствовала, что сейчас что-то внутри у нее сломается, расплавится. Ни одна книга из тех, что она читала, не могла подготовить ее к этому – к этому сводящему с ума, ослепляющему наслаждению, которое она испытывала всякий раз, когда он совершал движение ей навстречу. Теперь она поняла, почему люди сражаются и умирают за это, слагают об этом стихи. И оно становилось все сильнее и сильнее, пока, наконец, не переполнило ее; и тогда ей показалось, что тысячи стрел пронзили ее тело, как молнии пронзают поверхность моря.

Пока ее тело содрогалось в конвульсиях, она услышала хриплый вскрик Конора. В следующее мгновение он грубо поцеловал ее и сделал последнее движение. Она почувствовала, что он тоже испытывает это, что он забыл обо всем в ее объятиях, она слышала его безумные стоны и поняла, что сейчас он полностью принадлежит ей. Только ей. А весь остальной мир для него не существует.

Лин не заметила, как закончилась гроза. Капли тихо шуршали по крыше, по листьям. Она по-прежнему обнимала Конора за шею, обнимала его горячее, напряженное тело, пока он медленно приходил в себя. Он осторожно держал ее за бедра, и постепенно его дыхание стало ровным. Он был так близко, он обнимал ее, и она не смогла удержаться, ласково погладила его лицо, волосы. Он медленно повернул голову и поцеловал ее правую ладонь.

– Дорогая моя, – пробормотал он. Его голос был низким, усталым. – Никогда... никогда в жизни...

Внезапно она почувствовала, что он застыл в ее объятиях, словно статуя.

– Здесь кто-то есть.

Он отстранился, выпустил ее, и она скользнула к двери. Ноги подкашивались. Беспокойно оглядываясь, она поправила юбки.

– Нельзя, чтобы нас видели здесь, – сказал он, и она услышала в его голосе тревогу. – Я вернусь в зал первым, ты можешь прийти позже.

Звон в ушах мешал ей слышать его слова. Она попыталась вспомнить чувство, которое испытывала всего минуту назад, чувство безопасности, ощущение, что он полностью принадлежит ей. Но оно ушло, и все, о чем она заставила себя забыть сегодня вечером, все, о чем она старалась не думать, внезапно вернулось; и эти мысли захлестнули ее сознание, как волна, которая обрушивается на пляж.

Разумеется, он боится, что его застигнут с женщиной. Он мог потерять Анжелику, потерять Кутани, ценного союзника. Она даже не винила его. И все-таки, когда она попыталась представить, как входит после этого в здание Оружейной, делает вид, будто ничего не произошло, наблюдает за тем, как он танцует с прекрасной Анжеликой Ируваи и смеется в компании своих знатных друзей, и каждую минуту осознает, что вот это и есть его жизнь, что ей, Лин, в ней нет места... Когда она представила себе все это, ей стало физически нехорошо.

Ее мутило. Она поняла, что дрожит, и не только от холода. «Что я наделала, во имя Богини?» Какие страдания ждут ее впереди? Как она могла совершить такую глупость?

– Нет, – произнесла она, не узнавая собственный голос. – Возвращайтесь на бал, монсеньер. Я не могу остаться.

Он быстро развернулся и пристально взглянул на нее из-под влажных черных локонов, свисавших на глаза.

– Лин...

– Не надо.

Она попятилась прочь от него. Он смотрел на нее, не веря своим глазам, так и застыл с протянутой рукой, словно хотел прикоснуться к ней, увести ее за собой обратно, в Оружейную, туда, где он без труда сможет прикидываться, будто не знает ее; ведь в том, что произошло сейчас между ними, для него не было ничего особенного.

– Не прикасайтесь ко мне больше, – прошептала она и выбежала из беседки под проливной дождь.

Мариам

– Кто здесь?

Мариам садится в постели, натягивает на себя вязаное покрывало. Сегодня ночью она спит плохо, ее то и дело будят раскаты грома и яркие молнии, разрезающие небо. Когда Мариам была моложе, она любила грозу, любила стоять на стене Солта вместе с Лин, смотреть, как тучи собираются на горизонте, как ветер гонит их с моря на город, словно наступающую вражескую армию. Грозовые тучи отбрасывали тень на поверхность воды, и гигантские волны из синих становились черными; лишь кое-где на гребнях виднелась серебристая пена.

Сейчас все иначе. Она не может уснуть, без конца ворочается, пытаясь улечься так, чтобы боль была меньше, чтобы дышать было легче. Часто ей снится, что черная кошка прокралась в ее комнату, свернулась у нее на груди и смотрит ей в лицо немигающими золотыми глазами, пока она, Мариам, задыхается под невыносимой тяжестью. Гром теперь не напоминает ей о могуществе небес и природы, а раздражает ее; гром – всего лишь одна из вещей, которые мешают ей уснуть.

Когда ее глаза привыкают к темноте, она понимает, что за шуршание разбудило ее.

– Лин, – шепчет она, протягивает руку к занавеске и отдергивает ее.

Гроза ушла, тучи немного рассеялись, и комнату заливает лунный свет. Она хорошо видит подругу. Лин, прижимая руки к груди, стоит на пороге. Ее шелковое платье промокло насквозь, волосы свисают сосульками. «Что случилось?» – хочет спросить Мариам. Она думала, что Лин до утра будет танцевать под звездами и вернется в Солт с рассказами о чудесах и роскоши Дворца.

Но заглянув ей в лицо, Мариам забывает о своих вопросах. Лин, самый упрямый и решительный человек из всех, кого знает Мариам, выглядит так, словно сейчас у нее начнется истерика.

Мариам протягивает к ней руки.

– Иди сюда, – говорит она, и Лин, всхлипнув, забирается к ней на кровать. Она вся мокрая и холодная, но Мариам обнимает ее, точно так же, как обнимала много лет назад, когда бедняжка осталась сиротой, а дед не хотел ее знать.

– Он обидел тебя? – шепчет Мариам. – Он обидел тебя, khum lōq?

– Нет. Но я такая дурочка, Мариам, – отвечает Лин. – Я такая дурочка.

– Тс-с. – Мариам гладит мокрые волосы Лин и повторяет: – Тс-с, моя маленькая сестричка, сердце мое.

А за окном снова начинается дождь. Он шелестит, как шелковая ткань, касаясь стекла.

Глава 18

Едва Кел успел вернуться в бальный зал, как к нему подскочил встревоженный Киприан Каброль.

– Монсеньер. Монсеньер! Мне нужно поговорить с вами.

Несмотря на маску шакала, Кел заметил, что глаза у Киприана налились кровью. Побелевшими пальцами он ухватил Кела за рукав. Ухватил Конора за рукав, напомнил себе Кел. Сейчас он Конор. Жаль, у него не хватило времени, чтобы вжиться в роль, но так уж сложились обстоятельства.

– Прошу, отпустите меня, Киприан, – любезно произнес Кел, и красильщик резко отдернул руку. – Разумеется, давайте поговорим. Вообще-то я уже давно жду, что вы подойдете ко мне.

– Ждете?

– Именно, – невозмутимо ответил Кел. – Между человеком и его сюзереном не должно быть секретов, или, по крайней мере, слишком большого количества секретов, вам так не кажется? А вы храните немало тайн, дорогой Киприан. Например, я не знал, что вы близко знакомы с Эльсабет Белмани.

Киприан даже съежился и повесил голову. Сейчас он напоминал не злобного шакала, а скорее перепуганного терьера.

– Чт... что?

– С наследницей трона Малгаси, – пояснил Кел. – Семья торговцев на короткой ноге с иностранной принцессой? Необычно, согласитесь.

– Я... – Киприан, затравленно озираясь, принялся поправлять маску. Но никто, казалось, не обращал на них внимания, если не считать взглядов, которые Конор привлекал к себе на подобных мероприятиях, – взглядов, полных восхищения, любопытства, желания. Только Беатрис Каброль смотрела на брата, а не на «принца», причем Кел ясно видел, что она встревожена.

Киприан заговорил, понизив голос:

– Я не понимаю, на что вы намекаете.

Кел сомневался всего долю секунды. Он знал, что затевает опасную игру. Он стоял на узком уступе над океаном. Внизу ждали крокодилы. Но он не чувствовал страха, он был сосредоточен, как человек, идущий по канату, и готов к действию, и это было приятное ощущение.

– У меня нет необходимости намекать на что-либо, Киприан. Я прекрасно знаю, о чем говорю. – Он наклонил голову набок. – Что ж, тогда давайте побеседуем наедине, в более подходящем месте. Как насчет «Каравеллы»? Завтра в полдень? Там нам никто не помешает.

Каброль нервно дернул головой и пробормотал:

– Да. Да. Завтра днем. – Он застыл. – Монсеньер. – В его голосе прозвучало предупреждение, и это заставило Кела обернуться.

У него за спиной стояла улыбавшаяся Анжелика. Она протянула Келу руку и произнесла:

– Потанцуете со мной, господин?

Как и поступил бы на его месте Конор, Кел кивком отпустил Киприана и позволил девушке увлечь себя на танцплощадку. Играла веселая музыка. Музыканты прятались за бархатной занавесью, и создавалось впечатление, что звуки виолы и лиора раздаются прямо с небес.

Анжелика двигалась грациозно, она была стройной, но сильной. Белые перья на ее маске напоминали фату новобрачной – без сомнения, это было сделано намеренно. Кел уловил во взглядах окружающих новое чувство, относившееся к Конору, – зависть.

– Идемте, – сказала она. – Отойдем подальше от королевы.

Кел только в этот момент обратил внимание на Лилибет, которая стояла рядом с леди Гремонт, держа в руке серебряный кубок. Королева не смотрела в их сторону, но он все равно последовал за Анжеликой в дальнюю часть зала: талисман не мог обмануть Лилибет. Она бы сразу догадалась обо всем, а это привело бы только к неприятностям.

– Итак. – Анжелика подняла голову и взглянула ему в глаза. Он знал, что улыбка предназначалась не для него, а для гостей, наблюдающих за женихом и невестой. – Должна признать, вы произвели на меня впечатление. Я даже не заметила, как он ушел. Что такого срочного и важного произошло, если он почувствовал необходимость сбежать с праздника, посвященного основанию его династии?

Он. Ни ему самому, ни Анжелике, размышлял Кел, не нужно было называть имени Конора. Он был солнцем, вокруг которого они вращались, словно планеты; здесь, в Кастеллане, мог быть только один он.

– Понятия не имею, но уверен, что смогу выяснить это позже. – Наспех надетая корона зацепилась за волосы Кела и больно тянула; ему не терпелось поправить ее. – Кстати, я думаю, что, если вы спросите его, он вам обязательно скажет.

– Не сомневаюсь, – задумчиво произнесла Анжелика. – Когда я узнала, что у принца есть Ловец Мечей, я не думала, что мне придется проводить так много времени в его обществе. Но сегодня это даже к лучшему. Потому что я получила послание от Короля Старьевщиков.

Кел насторожился.

– Что за послание?

– Он сообщает, что Лоран Аден сегодня будет здесь. На Балу Солнцестояния.

Кел недоверчиво пробормотал:

– Но это же безумие! Он разыскиваемый преступник.

– Лоран любит риск. – Уголок ее рта приподнялся. – Видимо, костюмированный бал оказался слишком большим соблазном. Он намерен прикинуться дипломатом из Ганзы. – Она вздохнула. – Он будет просто на седьмом небе от восторга, прохаживаясь среди аристократов, которые с огромным удовольствием увидели бы его на виселице в Талли.

– А что потом? – Кела поражало ее спокойствие. – Вы заплатите деньги, получите назад свои письма? И все?

– Видимо, да.

– Вы ему доверяете? Он же шантажист. Думаете, он принесет те самые письма?

Анжелика раздраженно нахмурилась.

– Если у вас есть предложение получше, вы могли озвучить его на встрече с Королем Старьевщиков.

– Я просто волнуюсь.

– Но не за меня, – сухо ответила она. – Вы волнуетесь за драгоценный брачный союз своего принца. Келлиан, вы должны понять одно. Лоран хочет увидеть меня. Он считает, что нас разлучили мои родители. Он должен услышать от меня, что я не люблю его, что он мне не нужен, что я не страдаю после нашей разлуки. Что он должен оставить меня в покое ради моего блага.

– Он действительно верит в то, что вы не вынесете разлуки с ним?

– Люди верят в то, во что им хочется верить, – ответила Анжелика и вдруг крепче сжала своими тонкими пальцами его плечи. – Он здесь, – пробормотала она. – Смотрите – в маске орла.

Она напряглась, ее губы побелели. Кел постарался как можно незаметнее оглядеть зал.

И заметил его у входа – человека в костюме цветов Ганзы, черном и желтом. Он был высоким, светловолосым, его лицо скрывала маска орла с хищным крючковатым клювом.

«Он переоделся дипломатом, но держится не как дипломат. Он ступает на всю стопу, как человек, привыкший передвигаться по качающейся под ногами палубе корабля».

Гости начали перешептываться. На миг Кел испугался и решил, что Адена узнали.

«И что мне делать, если его разоблачат? Броситься ему на помощь, черт бы его побрал?»

Однако в следующую секунду он сообразил, что ошибся. Никто не смотрел на пирата, проникшего в их ряды. Все уставились на Антонетту, которая только что появилась в дверях.

Кел поблагодарил Богов за многолетние тренировки, которые сейчас позволили ему продолжать невозмутимо танцевать с Анжеликой. Ему хотелось только одного: подбежать к Антонетте, заключить ее в объятия. Закрыть ее своим телом от пронизывающих взглядов, от произнесенных шепотом слов, ранящих, как стальные клинки.

Но сейчас он Конор. А Конор не подошел бы к ней. Конор смотрел бы со смесью интереса и восхищения на то, как она идет мимо гостей, высоко подняв голову.

Другая женщина на ее месте оделась бы просто, чтобы не привлекать внимания, чтобы избежать язвительных замечаний, но Антонетта напоминала пылающий костер. На ней было платье из коричневого шелка, и в юбке было несколько разрезов, так что при движении среди пышных складок мелькали ее стройные ноги. На плечи она накинула коричневый с золотом плащ, а ее полумаска изображала хитрую лису с красно-оранжевыми шелковыми ушами, вышитыми золотом. На груди сверкал медальон в виде сердечка.

За спиной у Анжелики Кел стиснул левую руку в кулак. Конор не сделал бы этого, но он не мог с собой справиться; ему необходима была боль, необходимо было на что-то отвлечься, чтобы оторвать взгляд от Антонетты.

Вдруг он заметил, что Анжелика смотрит на него со смесью сочувствия и жалости. Он мог прочесть ее мысли: «О, бедняжка. Ты так же ослеплен и ты так же ошибаешься, как Лоран».

– Понимаю, – произнесла она.

– Анжелика...

Она выпустила его руку.

– Мне лучше уйти сейчас, пока все смотрят на демуазель Аллейн, – пробормотала она, и он понял, что она права. – А кроме того, у вас, по-моему, имеются другие дела?

Принцесса слегка похлопала его по плечу, затем отвернулась и начала пробираться сквозь толпу. Блеснули жемчужные булавки в ее темных волосах, и она исчезла. Он подождал долю секунды. Секунду. Вторую. А потом быстро зашагал через зал, и люди расступались перед ним, бормоча извинения, которые он едва слышал: «Монсеньер, я вас не видел».

Еще минута, и он очутился рядом с ней. Вблизи было заметно, что она бледна, хотя ее губы были ярко накрашены, а щеки – нарумянены. Когда она обернулась к нему, он хотел произнести ее имя, но в этот момент между ними вклинилась какая-то фигура.

Леди Аллейн, свирепая и хищная в своей маске тигрицы. Она набросилась на дочь, словно кошка, настигающая мышь.

– Где ты была...

Антонетта густо покраснела под маской и румянами. Кел откашлялся.

– Моя дорогая Лиорада, – лениво протянул он.

Еще никогда он не говорил с таким презрением, изображая Конора. Презрение сочилось и медленно капало, сладко-горькое, как испорченный мед. Когда леди Аллейн подскочила на месте и развернулась к нему, он испытал чувство, близкое к наслаждению.

– Если я не ошибаюсь, моя матушка желает поговорить с вами.

Леди Аллейн нашла взглядом королеву. Та была занята: приказывала группе слуг зажечь расставленные снаружи свечи, которые потушил дождь. Лицо Лилибет под золотой маской оленя выражало нетерпение.

– Моя дочь... – отрывисто начала леди Аллейн.

– Сегодня выглядит потрясающе. Я просто обязан узнать, кто шил вам платье, демуазель, поскольку моя невеста еще не выбрала портного для изготовления свадебного наряда, а времени остается очень мало. – Он предложил Антонетте руку. – Идемте, потанцуем, и вы все мне расскажете.

Если бы кто-нибудь другой так бесцеремонно вмешался в разговор между леди Аллейн и ее дочерью, его обвинили бы в нарушении этикета, но Конору не нужно было спрашивать разрешения – он делал и говорил что хотел. Привилегией особы королевской крови Кел пользовался лишь время от времени, как и взятой в долг короной, но он позволил себе насладиться этой минутой, пока вел Антонетту по отполированному до блеска паркету.

– Наверное, мне следует поблагодарить вас, монсеньер, – произнесла Антонетта, когда он обнял ее за талию, и они закружились в танце. – За то, что вы вырвали меня из когтей матери – самой ужасной хищницы в царстве зверей.

Антонетта закапала в глаза магические капли – ее зрачки имели форму ромбов.

– Я давно хотел поговорить с тобой, Колючка.

Она уставилась на него с изумлением.

– Вы не называли меня так уже целую вечность.

Кел даже запутался в фигурах танца. «Говори с ней, как говорил бы Конор. А не как говорил бы ты сам».

Раньше ему не приходилось напоминать себе о подобных вещах.

– Но неважно; меня удивляет, что вы не прочь появиться в обществе рядом со мной, – добавила она. – Ведь теперь я, можно сказать, пария. Люди думают, что я приношу несчастье. Артал Гремонт бежал из страны, лишь бы не жениться на мне.

«Ты прекрасно знаешь, что это не так, Антонетта».

– Если причина действительно в тебе, – небрежно заметил Кел, – то ты оказала нам всем услугу.

Среди танцующих Кел увидел Анжелику – ее легко было узнать в сверкающем белом платье. Она танцевала с Лораном, и Келу показалось, что они ссорятся.

Надо за ними приглядывать.

– Я не буду притворяться, будто знаю, почему Гремонт покинул Гору, – продолжал Кел, – но подозреваю, что это связано больше с его делами, чем с тобой. Конечно, сейчас о тебе говорят всякую чушь, но скоро про это забудут. Мы найдем тебе лучшую партию.

Антонетта помолчала несколько секунд, затем произнесла:

– Вы так добры ко мне, монсеньер. Должно быть, вы очень счастливы со своей новой невестой.

Она шагнула к нему. Теперь она была ближе, чем позволялось во время танца. Кел уловил аромат ее волос, ее кожи: белые розы и мед. Этот аромат напомнил ему о желтой комнате в «Каравелле», о том, как она стонала в его объятиях, и у него бешено забилось сердце.

– Позвольте оказать вам ответную услугу. К сожалению, я могу дать вам только одно.

Кел хотел спросить, что она имеет в виду, но у него перехватило дыхание. Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

– Совет, – добавила она.

Сердцебиение немного унялось.

– Я всегда рад услышать совет от человека, которому доверяю.

Она наклонила голову набок, и густые волосы скользнули по плечу.

– Что ж, мой совет действительно имеет отношение к доверию.

– Вот как?

– Вам следует быть осторожным, монсеньер, – сказала Антонетта и быстро осмотрела бальный зал, прежде чем снова взглянуть ему в лицо. – Осторожным с тем, что вы рассказываете Келу.

Кел чуть не замер на месте посреди танца.

– Что?

Голубые глаза смотрели на него с тревогой.

– Я видела его с членами банды Короля Старьевщиков, – продолжала она. – Насколько я поняла, они весьма хорошо знакомы.

– Ясно. – Кел отстранился и закружил Антонетту; когда они снова оказались рядом, он заговорил: – Кел многое делает для меня. Иногда ему необходимо встречаться с разными сомнительными типами. – Он улыбнулся, хотя боялся, что эта вымученная улыбка похожа на оскал. – Я и сам могу быть сомнительным типом время от времени.

– О, я считаю, что Кел вас любит, – беззаботно произнесла Антонетта. – Но вы никогда не будете равны. Вы обладаете властью, а он всегда будет стоять на много ступеней ниже. Рано или поздно это вызовет у него недовольство.

– Я не сомневаюсь в его преданности, – ответил Кел тоном, не допускающим возражений. Он не был уверен, что сможет спокойно выслушать то, что она собирается ему сообщить.

– Я слышала, – заговорщически прошептала Антонетта, – что Король Старьевщиков умеет манипулировать даже людьми, которыми движут исключительно благородные побуждения. Кел, как мне показалось, хорошо знаком с агентами Мореттуса и доверяет им. Следовательно, им легко манипулировать. А Король Старьевщиков – мастер манипуляции. Он сможет настроить Кела против вас так, что Кел ничего не заметит.

Ни разу со времен детства Кел не был так близок к тому, чтобы сбросить с себя личину Конора. Ему хотелось схватить Антонетту за плечи и потребовать ответа. Зачем она говорит такие вещи? Хотелось тряхнуть ее хорошенько. Хотелось прижать ее к стене и целовать до тех пор, пока они оба не начнут задыхаться.

«Я не Конор. Я не Кел Анджуман. Я – это я, Кел Сарен, и меня не так легко провести, я не какой-нибудь деревенский дурачок».

– Ты говоришь так, словно он дурачок, – произнес он вслух.

– Он неглуп, но честен, и эту честность можно использовать против него. Подумайте о том, что произошло до сих пор. Его пырнули кинжалом, когда какие-то бандиты приняли его за вас. Он хотел избавить вас от Проспера Бека, которому вы были должны большую сумму. – Она вздрогнула всем телом; но Кел был слишком взволнован, чтобы понять, играет она или нет. – Когда я представляю его лежащим в том переулке...

«Он хотел избавить вас от Проспера Бека, которому вы были должны большую сумму».

Кел почувствовал, как кровь внезапно прилила к голове, зашумела в ушах; ему стало жарко. Множество кусочков головоломки внезапно сложились в целостную картину.

Ему показалось, что земля уходит у него из-под ног, но он понимал, что нельзя показывать своей растерянности. Способность владеть собой, выработанная за долгие годы обучения, спасла его. Слегка скучающим тоном он ответил:

– Довольно, Антонетта. Я тебя выслушал и, поверь мне, я приму к сведению то, что ты мне сообщила. Но, дорогая моя... – Он взглянул прямо в ее голубые глаза со зрачками-ромбиками. – Ты не должна больше ни с кем говорить о своих опасениях. Я требую этого. Таков мой официальный приказ. Ты меня поняла?

Келу показалось, что ее лицо под маской лисы приняло удивленное выражение, но она быстро взяла себя в руки.

– Можете считать, что я – сама осторожность. – Она отвела взгляд и вдруг нахмурилась. – Смотрите, вон Кел. Где он был все это время, интересно? С него вода течет в три ручья.

Кел повернул голову, с большим трудом сфокусировал взгляд. Да, действительно. Конор, промокший до костей, в маске Кела, только что незаметно проскользнул в зал.

Он держался у стены, опустив голову. Если бы не Антонетта, Кел даже не заметил бы его.

Конор прошел вдоль стены, не привлекая внимания танцующих, и исчез в одном из коридоров, которые отходили от центральной ротонды. Быстро оглядевшись, Кел убедился, что никто, кроме них двоих, не заметил его появления.

– Думаю, мне сейчас нужно пойти за ним.

Кел неловко поклонился Антонетте, отвернулся и поспешил следом за Конором. У него разболелась голова, он чувствовал легкое головокружение и дурноту. Знал ли он когда-нибудь Антонетту по-настоящему? Он всегда считал, что у нее два лица: то, которое она демонстрирует миру, и второе – то, которое она открывает ему. Но что, если ни одно, ни другое не были ее истинным лицом? Что если существовала какая-то третья, тайная правда, о которой он даже не догадывался, ослепленный радостной мыслью о том, что он и только он знает настоящую Антонетту? Ему и в голову не могло прийти, что его обманывают, как и всех прочих.

Ему стало горько и тошно, и он безуспешно пытался справиться с этим неприятным чувством, шагая по коридору в поисках Конора. В конце этого коридора был сооружен грот с водопадом; в бассейн с плеском лилась вода с золотыми блестками. Кто-то недавно устроил здесь пикник: на узком бортике бассейна каким-то чудом примостился поднос с недоеденными лакомствами и бутылкой вина.

На мгновение Келу показалось, что Конор исчез – растаял в воздухе, как легендарные короли-чародеи.

Потом он взглянул вниз.

Конор сидел на полу. Край его плаща и кожаные сапоги были перепачканы грязью. С волос капала вода, рубашка прилипла к телу. Пока Кел в недоумении смотрел на него, Конор поднял руку, молча развязал шнурки, и маска упала ему на колени.

Он поднял голову и взглянул на Кела.

– Кон, – прошептал Кел, опустившись на пол; он не мог стоять так над Конором, смотреть на него сверху вниз. Недовольство, возмущение, гнев были забыты. Он никогда не видел Конора таким. Его зрачки были огромными, их окружала тонкая серебряная каемка. Лицо как будто похудело и осунулось, скулы выступали слишком сильно, нос заострился. На губе была кровь. Должно быть, он кусал губу, хотя никогда прежде так не делал.

– Конор, – выдохнул Кел. – Что с тобой?

Конор закрыл глаза и медленно покачал головой.

– Я, – произнес он, – я чертов проклятый идиот.

– Посмотри на меня. – Кел обхватил его голову руками. Нащупал выступающие под кожей кости, знакомую форму лица, скул. Кожа была прохладной, влажной от дождя. – Все вокруг идиоты. Просто некоторые притворяются лучше других.

Конор не улыбнулся, но слегка пошевелил головой, прижался щекой к ладони Кела. Это было уже кое-что.

– Скажи мне, что у тебя случилось. Я никогда не буду тебя винить, бранить. Ты же знаешь. Просто расскажи мне.

Конор открыл глаза. «Скажи мне, – мысленно повторял Кел. – Скажи мне. Я все исправлю, сделаю все ради тебя. Как с Проспером Беком. Как пытаюсь исправить сейчас, с заговором. Скажи мне, просто скажи мне, чтобы я снова мог понять тебя».

– Это не моя тайна, – без выражения произнес Конор. – Мне нужно выпить. Очень нужно.

– Это не поможет, – возразил Кел.

Конор оскалил зубы в подобии улыбки.

– Но и не повредит.

Кел встал, взял с чужого подноса бутылку – она была открыта, но в ней еще осталась половина содержимого – и снова опустился на колени рядом с Конором. Протянул принцу бутылку, и тот, откинув голову назад, сделал несколько больших глотков.

К тому моменту, когда он допил вино, его рука перестала дрожать. Он пролил немного на руку и на черную бархатную куртку.

– Дело в твоем отце? – прошептал Кел и услышал страх в собственном голосе.

«Конор, что случилось такого ужасного, что ты не можешь рассказать об этом даже мне?»

А может быть, все еще хуже? Он подумал о предупреждениях Антонетты. О своей бесконечной лжи. О карточном домике, который он построил, таком неустойчивом, что одно слово может разрушить его до основания.

– Нет. – Конор смотрел на тыльную сторону своей левой руки, наблюдая за тем, как пролитые капли алого вина катятся между пальцев. Они сверкали в золотом свете, исходившем от водопада. – Не в моем отце. Я хочу... – Он взглянул Келу в глаза. – Я не хочу этой жизни, ничего этого. Я хочу, чтобы моя жизнь была другой.

– О, – раздался совсем рядом знакомый голос.

Кел и Конор обернулись. В середине коридора стояла Анжелика. Она находилась недалеко от них, и Кел не заметил, как она приблизилась и когда. Она наверняка слышала их разговор.

Пока она шагала к ним, Конор моргал, словно ему в глаза бил яркий свет. Потому что она была прекрасна. И еще потому, что в своем платье, расшитом жемчугами и бриллиантами, она походила на горящий факел. Свет водопада отражался в бесчисленных алмазах, и платье казалось не серебристым, а золотым. Подойдя к Конору, она протянула ему руку, и на пальцах сверкнули кольца.

– Вставайте, – приказала она. – Конор Дараш Аврелиан, наследный принц Кастеллана, поднимитесь с пола.

В ее голосе было нечто такое, чего Кел раньше не слышал. Она говорила так, словно у особ королевской крови существовал некий тайный язык. Конор пристально смотрел на нее. А потом, словно марионетка, которую дернули за веревочки, он вскочил на ноги. Расправил плечи. Взглянул Анжелике прямо в глаза.

– Вы слышали меня, – произнес он. – Что вы успели услышать?

Кел беззвучно поднялся. Ситуация изменилась. В одно мгновение. Сейчас он был лишним, принц и принцесса разговаривали между собой. И не имело значения то, что Конор держал в руке пустую бутылку, что его одежда была грязной и мокрой. Он был тем, кем был – отпрыском королевского рода и будущим правителем государства. Как и Анжелика.

– Я слышала, как вы сказали, что хотите иной жизни. – Она сделала шаг к нему. – Я понимаю, что вы не по своей воле выбрали меня в жены...

– Дело не в вас... – начал Конор.

Анжелика покачала головой.

– А я не выбирала вас, – слегка улыбнулась она. – Но я считаю, что мы обязаны прожить наши жизни так, будто мы выбирали свою судьбу.

– Я думаю, вы храбрее меня, – сказал Конор.

– Вы наделены смелостью, – мягко произнесла она. – Что может быть страшнее перемен? А вы сильно переменились за последние месяцы. Я не знала вас раньше, но все говорят об этом. О том, что вы стали другим после Сияющей галереи. Возможно, эта перемена вызвана кровопролитием и ужасами, но тем не менее.

– Возможно, – пробормотал Конор, глядя на нее. – Что нам теперь делать, Ayakemi?

– Выполнять свой долг, – ответила Анжелика. – Мы вернемся в бальный зал. Мы продемонстрируем двору, что между нами царит согласие. Что Кутани и Кастеллан едины. – Она протянула ему руку, и он взял ее. – Они будут играть мелодию. А мы будем танцевать.

Анжелика

– Не смотри на меня так, – шепчет Анжелика.

– Как я на тебя смотрю?

Голос Лорана звучит мягко. Его руки обнимают ее, как положено во время танца. Он прикасается к ней впервые за несколько месяцев, и у нее кружится голова. Она слышит стук собственного сердца, ощущает аромат, исходящий от мужчины, такой знакомый – запах моря и специй. И немного черного пороха. Этот аромат вызывает у нее множество воспоминаний – опасных воспоминаний, которые, словно волна, готовы обрушиться на нее, оставить ее беззащитной, уязвимой перед всеми этими людьми. Лишить ее сил скрывать то, что она должна скрывать.

Она думает о матери. «Учись контролировать свои эмоции, дочь моя, иначе другие воспользуются ими, чтобы контролировать тебя». Она всегда была наименее послушной из сестер, она требовала объяснить ей, почему она не может выйти в город без сопровождающих, почему она не может сидеть рядом с королем, пока он вершит суд или ведет переговоры с послами. Когда она была маленькой, ее отца это забавляло, и он был склонен выполнять ее прихоти. Позднее он пожалел об этом.

«Как ты на меня смотришь? – думает Анжелика. – Как пламя».

Его взгляд, казалось, вот-вот спалит ее платье, оставив ее обнаженной в его руках.

«Как на человека, а не как на красивую куклу. Никто не смотрел на меня так с тех пор, как я приехала сюда – никто, кроме Кела и Конора».

– Не так, как должен смотреть посол Ганзы, – отвечает она.

– Почему ты так в этом уверена? – улыбается он. – Я влюбился в тебя с первого взгляда в ту минуту, когда встретил тебя. То же самое могло произойти и с послом, если бы он приехал на праздник.

Голос Лорана вот-вот лишит ее остатков самообладания и заставит забыть обо всех обещаниях, которые она дала себе. Он звучный и низкий, слегка хриплый, как морские волны, отступающие во время отлива, шурша песком и ракушками.

– До того, как получить послание от Андрейена, я уже думал, что никогда не увижу тебя. Хотя я все равно решил ждать до тех пор, пока не исчезнет последняя надежда.

– Я знаю.

Наступает момент для следующей фигуры танца, и она кладет руки ему на плечи, чувствует под тканью могучие мускулы. Вместе с этим прикосновением приходят другие воспоминания. О том, как она сбежала из дома и поднялась на борт его корабля, стоявшего в гавани Города Пряностей. Как она призналась ему в любви в его каюте на «Черной розе», и как он долго смотрел на нее огромными синими глазами, пока она не подумала, что сейчас умрет от стыда. Прошло, наверное, несколько минут, он вскочил на ноги, и она очутилась в его объятиях – а потом в его постели.

Тогда она не думала о будущем. Только о том, что она желает его получить и обязательно получит. Она не ожидала, что полюбит его. Она не знала, что такое любовь, пока любовь не пришла.

– Я тоже боялась, что потеряла тебя навсегда. Мы приплыли в Кастеллан, но «Черная роза» так и не появилась. Я... я думала, что ты погиб.

Она вспоминает тот момент, когда Кел сказал, что, по его сведениям, Лоран Аден еще жив, вспоминает облегчение, причинившее ей боль, словно удар меча.

– Кто-то их предупредил. – Лицо Лорана становится серьезным. – Я мог проникнуть в гавань, только принеся в жертву половину команды, и даже после этого меня просто арестовали бы.

Он поднимает голову, и его маска, маска жестокого хищника, сверкает в свете люстр. Но она знает, как он выглядит, когда на нем нет маски. Она знает, как он выглядит, когда на нем ничего нет: она помнит все его шрамы, очертания его тела, помнит, как он прекрасен. Она сгорает от желания, прямо сейчас, но ей нельзя показывать этого.

– Любовь моя, я не получила от тебя ни строчки. За все это время...

Он прижимает ее к себе.

– Я не видел способа освободить тебя из Дворца после того, как ты скрылась за его стенами. Я же не мог просто войти и похитить тебя из-под носа у сотни гвардейцев...

– В самом деле? – шепчет она. – Лоран Аден испугался кучки стражников?

– Я рискую своей жизнью в эту минуту, танцуя с тобой, – говорит он, окидывая ее пристальным взглядом. Холодные синие глаза похожи на осколки льда; и тем не менее под их взглядом ей становится жарко. Он всегда так на нее действовал. – Но я готов на это, чтобы увидеть тебя.

– Я даже не знала, нужна ли я тебе еще.

– Нужна ли ты мне? – Он кружит ее в танце. – Я думал, что ты, наверное, влюбилась в своего жениха. Воображал, что ты решила остаться в Кастеллане, потому что этот брак дает тебе возможность однажды стать королевой. Возможность, которую я не могу тебе предложить. Анжелика...

– Тише, – шепчет она. – Не произноси моего имени. По крайней мере, таким голосом. – «Любому, кто нас услышит, станет ясно, что мы испытываем друг к другу». – Не произошло ни первого, ни второго.

– Хорошо. Есть люди, готовые нам помочь. Если ты этого по-прежнему хочешь, я могу увезти тебя, мы оба уедем, и твои братья...

Она изумлена и благодарит судьбу за то, что маска скрывает выражение ее лица.

– Но кто согласится помочь в таком деле? Ведь это неизбежно сделает человека преступником и изгоем в Кастеллане... Ах. – Она качает головой. – Малгасийцы.

– Я тоже их не слишком люблю, но они готовы на все, только бы выдать свою принцессу за Конора Аврелиана. Они помогут мне...

– Им нельзя доверять, Лоран. Я многое узнала о них после приезда в Кастеллан. Они совершили жестокие, дикие вещи, они расправляются со своими подданными...

– Я им не доверяю, – говорит Лоран. – Я не доверяю ни одному правительству и ни одной монархии. Они все заботятся только о себе. У всех есть гадкие секреты, все скрывают подлости и преступления. Нет такого короля или императора, который всегда поступал бы только справедливо и благородно.

– Разве можно говорить такие вещи принцессе? – Анжелика улыбается. Она надеется, что никто не обратит на это внимания; ведь она наверняка может улыбнуться послу, это не является чем-то неприличным?

Она чувствует, как его тело слегка содрогается от низкого смеха.

– Естественно, ты не такая, как остальные. Поэтому я и хочу увезти тебя подальше от всего этого. Я готов принять кое-какую помощь от малгасийцев, чтобы освободить тебя, но у меня есть свой план. Он включает Седаи...

– Лоран. Я не могу этого сделать. – Ей больно произносить эти слова, но она знает, что так надо. – Я не могу бросить Конора.

– Значит, он все-таки тебе нравится. – Короткая пауза. – Я удивлен. Судя по тому, что я о нем слышал, это довольно-таки неприятный молодой человек.

– Я слышала то же самое. Но он не такой, как о нем говорят.

Она видит лицо Конора, его серьезные глаза, задумчивую полуулыбку. Он был с ней откровенен. Она думала, что он начнет осыпать ее фальшивыми признаниями в любви, которые только разозлили бы ее, но, к ее удивлению, он говорил с ней честно и прямо. Он не потребовал ничего такого, чего она не могла или не хотела бы ему дать, и не скрывал, что тоже испытывает боль.

– Мне трудно это объяснить. Я не влюблена в него, но он отнесся ко мне с уважением и не лгал мне. И я понимаю, с чем ему приходится иметь дело. Я понимаю, но ты не можешь понять этого до конца.

Лоран вполголоса чертыхается, отпускает ее талию, и они механически выполняют следующую фигуру танца. Когда они снова оказываются лицом к лицу, она говорит:

– Если я сейчас сбегу с тобой, это станет очередным пятном на его репутации. Ослабит его власть, влияние...

Лоран раздраженно сопит.

– Он же принц. У него все будет в порядке. Малгасийцы только и мечтают о свадьбе; они сразу будут тут как тут, обеспечат ему и принцессу, и военный союз, чтобы отпугнуть Сарт, если понадобится. А знати все равно, на ком он женится, на женщине из Кутани или Малгаси, только бы не тронули их драгоценную торговлю.

– Но он ни за что не женится на Эльсабет. Он ненавидит ее, ненавидит Малгаси и всю семью Белмани. Ты хоть представляешь, что они сотворят с Кастелланом...

– С какой стати тебя вдруг озаботила судьба Кастеллана?

Она видит в его глазах боль. Как же объяснить, как же убедить его в том, что уехать с ним – это все, чего она хочет?

– Ты действительно считаешь, что это такая чудесная страна? А ты представляешь, каково это – вырасти в местном сиротском приюте, смотреть снизу вверх на Дворец и знать, что ты никогда не получишь и сотой доли богатства и роскоши, которыми наслаждаются аристократы? Что твоя судьба – умереть с голоду на улице?

– Прошу тебя, – говорит она. – Я тебя люблю, да будут Боги мне свидетелями, я люблю тебя слишком сильно, но дай мне немного времени. Один год. Я смогу затянуть со свадьбой до тех пор, пока шум не уляжется, и положение принца не упрочится...

– Год? – Лоран качает головой, а в это время музыка смолкает. – Аврелиан не станет ждать год, чтобы жениться на тебе. А я не могу год прятаться в морской пещере.

– Лоран, пожалуйста...

Но танец закончился. На лице Лорана мелькает выражение боли, боль сменяется гневом. Не сказав больше ни слова, он разворачивается и уходит в толпу.

«Всего год, – думает она. – Всего лишь год, чтобы не нарушить своего обещания, а потом я смогу вернуться к тебе. Лоран, пожалуйста. Послушай меня».

Но она не может бежать за ним, не может окликнуть его и умолять вернуться, выслушать ее доводы. В конце концов, это лишь посол Ганзы.

Глава 19

Когда Лин на следующее утро вышла из Этце Кебет в чистом синем хлопчатобумажном платье, одолженном у Мариам, день показался ей неуместно погожим. Она ожидала... нет, даже надеялась на то, что небо будет хмурым, что будет идти дождь, потому что ненастье больше соответствовало ее настроению. Но вместо этого с ясного неба светило летнее солнце, которое уже успело высушить образовавшиеся за ночь лужи. В медицинском саду блестели листья, отмытые от пыли, цветы раскрылись. На горизонте виднелось несколько белых полос: должно быть, гроза ушла за море. Наверное, грозовые тучи находились уже на полпути к Кутани.

Лин хотелось бы уплыть или улететь вслед за ними. Ей казалось, что где-то в груди у нее засел камень. Она лежала без сна почти до утра, вспоминая дождь, беседку. Вспоминая, как она изменила себе – утратила способность владеть собой, хладнокровие, которое так тщательно и терпеливо вырабатывала в себе много лет. Она желала Конора так сильно, что не смогла сдержаться, и теперь, когда он об этом узнал – узнал о ее слабости, – он наверняка презирал ее за это.

Она ощущала горечь разочарования, словно послевкусие от травяного чая Ханы. Она не разочаровалась в Коноре; она не ждала от него ничего иного. Она разочаровалась в себе.

Кто-то окликнул ее:

– Лин Кастер. На минутку.

Она только что вышла из ворот Дома Женщин. Обернувшись, она увидела посреди улицы Арона. Он стоял, скрестив руки на груди. Он был одет так же, как в день их первой встречи, в одежду торговца-раданита. Его волосы и глаза цвета песков пустыни блестели на солнце.

Она устало смотрела на него. У нее сейчас совершенно не было сил на разговоры с Ароном Бен-Иудой, не было сил выслушивать очередные требования «разгадать его загадку».

– У меня нет минутки, – отрезала она. – У меня срочные дела в городе, меня вызвали к нескольким пациентам...

– Я знаю, – ответил он.

У него за спиной, в залитом солнцем саду Даасу Кебет, играла стайка мальчишек. Джозит был в таком же возрасте, когда они потеряли родителей. Ребята беззаботно смеялись, гонялись друг за другом, поднимая тучи пыли.

– Если мне не изменяет память, у нас была договоренность. Я перевожу для тебя текст, а ты в качестве ответного жеста берешь меня с собой на работу и разрешаешь смотреть, как ты лечишь больных.

Она совсем забыла об этом.

– Сегодня?

Он холодно улыбнулся.

– Возможно, до испытания осталось не так уж много дней.

Этот человек просто невыносим, думала Лин, спеша домой за инструментами и медицинскими снадобьями. Но, возможно, его невыносимый характер сейчас к лучшему. Возможно, раздражение позволит ей отвлечься от мыслей о принце.

Они снова встретились с Ароном за стенами Солта, и он пошел рядом с ней по Рута Магна к дому ее первой пациентки, которая жила неподалеку от Замковой улицы.

– Итак, – заговорила она. – Что я должна отвечать больным, когда они спросят, кто вы такой?

– Скажешь им, что я обучаюсь ремеслу врача, и ты – моя наставница. Или, например, что я пишу книгу по медицине, и меня заинтересовали их случаи.

– Замечательно, – фыркнула Лин. – Мои пациенты придут в восторг, если широкоплечий, могучий мужчина с сердитым лицом будет рассматривать их во время приема.

– Можешь сказать, что я твой будущий муж и желаю следовать за тобой всюду, куда бы ты ни пошла.

– Эти люди слишком хорошо меня знают, чтобы поверить в такую ерунду. Они прекрасно понимают, что я не потерплю подобного, – медовым голосом произнесла Лин, и Арон издал какой-то звук, весьма отдаленно похожий на смешок. Лин то и дело замечала взгляды прохожих в сторону Арона. Скорее всего, они спрашивали себя, кто он такой и чем занимается, разглядывали кожаные браслеты и татуировки раданитов у него на руках. А может быть, просто разглядывали его, считая красивым. Он и был красивым – что являлось одним из его многочисленных качеств, раздражающих Лин.

Кроме того, оказалось, что он не так уж несведущ в медицине, как она себе представляла. Сначала они зашли к молодой матери на улицу Жаворонков, чтобы убедиться, что женщина и ее малыш здоровы. Арон молча наблюдал и не проявил ни малейших признаков нетерпения во время долгого обсуждения того, как приучать ребенка к груди. Следующим пациентом был моряк, живший на Юйланьской дороге, который поправлялся после укуса крокодила. Пока Лин осматривала его рану, Арон молча подавал ей инструменты и выслушивал рассказ матроса, который жизнерадостно поведал, что напился и свалился за борт, и что его выловили из воды полуголым и окровавленным пилигримы, направлявшиеся на Тиндарис.

Арон отвлекал разговорами швею в районе Серебряные улицы, которая боялась иголок, пока Лин зашивала порез у нее на руке. На Башенной улице он занимал беспокойного ребенка, а мать в это время тревожно наблюдала за Лин, осматривавшей воспаленное ухо ее старшего сына. Наконец, они зашли в Квартал фонтанов к Зофии. Старуха сразу же принялась беззастенчиво флиртовать с Ароном, и Лин с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Боги, какой высокий и красивый мужчина, – ворковала она, и ее глаза хитро блестели. – Если Лин не собирается выходить за вас замуж, я вас сама приберу к рукам.

Арон покраснел, и Лин потрясенно уставилась на него, поставив настойку наперстянки на ночной столик Зофии. Она никогда не подумала бы, что эксиларх способен краснеть. Она решила, что румянец ему идет: он делал его похожим на человека, а не на мраморную статую, которая смотрит куда-то в пространство и размышляет о неких благородных деяниях и вещах, недоступных простым смертным.

– Дайте-ка я пощупаю ваши мускулы, – скомандовала Зофия, и Арон снова покраснел, но потом улыбнулся и подчинился, позволив Зофии сжать свою руку. Она восклицала, что не щупала подобных бицепсов с тех пор, как рассталась со своим любовником, Безжалостным Нестором. До появления Лорана Адена его считали самым страшным пиратом здешних морей.

Оказалось, Арон слышал о Несторе; он принялся допытываться, правда ли, что пират, загадочным образом исчезнувший у берегов Тапробаны, оставил после себя карту сокровищ.

– Может быть, может быть, – подмигнула Зофия. – А теперь повернитесь. Я хочу потискать вашу...

– Зофия, нет, – твердо произнесла Лин. Она поцеловала старуху в макушку, рядом с неряшливым пучком седых волос, и сказала: – Ведите себя хорошо, принимайте лекарство, а я приду к вам через неделю.

– А его вы с собой приведете? – спросила Зофия, указывая на Арона длинным пальцем.

– Если будете хорошо себя вести, – пообещала Лин и спаслась бегством, увлекая за собой растерянного Арона.

В Солт они возвращались в молчании. Арон, казалось, был погружен в какие-то мысли; он шел, сцепив руки за спиной, пока они миновали неработающие фонтаны, от которых район получил свое название, и пересекали улицу Элеми, застроенную опрятными домиками. Кованые железные балконы и белые стены были увиты цветущими растениями. В сухом горячем воздухе витали ароматы апельсинового цвета и жасмина. Был один из таких дней, когда люди влюблялись в этот город, но если Арон и ощутил что-то подобное, то он умело это скрывал.

Лавки на Рута Магна были закрыты на послеобеденный отдых. Лин прекрасно понимала лавочников. Ей самой хотелось только одного: вернуться домой, забраться в постель и провалиться в сон, хотя ночью ей казалось, что она больше никогда не сможет уснуть. И она с удивлением поняла, что за последние несколько часов, пока она ухаживала за больными вместе с Ароном, она ни разу не подумала о Коноре.

Мез был на дежурстве и подмигнул Лин, когда она вошла в ворота в сопровождении эксиларха. Она скорчила ему рожу, хотя ей хотелось смеяться. По крайней мере, Мез после Тевата относился к ней по-прежнему.

Они вышли на площадь Катот. Лин так и подмывало осведомиться, не собирается ли Арон провожать ее до дома; она остановилась и посмотрела на своего спутника.

– Надеюсь, – произнесла она, встретив его вопросительный взгляд, – вы узнали все, что желали узнать?

Арон ответил не сразу. Его взгляд, сухой и безжалостный, словно пески, среди которых он провел полжизни, был устремлен ей в лицо. Деревья на площади были усыпаны цветами, как весной; с ветвей жакаранды свисали тяжелые желтые гроздья, а на смоковницах уже появились крупные зеленые плоды. (В детстве они с Мариам постоянно воровали инжир, и их часто гонял с площади кто-нибудь из старейшин, грозно потрясая посохом.) Какое прекрасное зрелище. Большинство людей Кастеллана никогда не увидят его, точно так же, как и ашкары никогда не увидят Маривент. Но по совершенно разным причинам.

– Ты замечательный врач, – произнес Арон, и Лин вздрогнула от неожиданности. Ее удивили его слова и тот факт, что он так долго обдумывал их. – Ты очень искусна в своем ремесле и хорошо обращаешься с пациентами. Должен признаться, я думал... впрочем, неважно, что я думал. – Его лицо было мрачным, как будто он готовился сообщить плохую новость. – Я буду огорчен, если твой талант пропадет зря.

– Пропадет зря? О чем вы?

Арон огляделся, как будто не желал, чтобы посторонние услышали их разговор. Двери шуламата были закрыты, как и всегда после полудня, и на площади никого не было. Жара давила, словно камень.

– В мои задачи входило наблюдать за тобой и оценивать тебя до испытания, и я считаю, что теперь немного знаю тебя, Лин Кастер. Я понимаю, почему ты объявила себя Богиней. Ты любишь свою работу, ты целительница и хочешь исцелить свою подругу Мариам, вероятнее всего – с помощью знаний, которые можно раздобыть только в шуламате.

Лин уставилась на него круглыми от изумления глазами. Ей стало противно. Скольких же отчаявшихся женщин довелось встретить ему за всю жизнь? Сколько самых разных причин у них было для того, чтобы, подобно ей, утверждать, что они являются воплощениями Богини?

– Очень жаль, что ты та, кто ты есть, – тихо продолжал он.

Усилием воли она заставила себя говорить спокойно.

– Что это значит?

– Ты внучка Майеша Бенсимона. Если ты не пройдешь испытание – ты же не надеешься на это, верно? – Санхедрин воспримет твое лживое заявление не как простую ошибку, а как часть политической интриги.

– Но это же нелепо! Мой дед даже не знал...

– Ты слышала, что я сказал, Лин? Тебя приговорят к изгнанию.

Лин показалось, что он нанес ей удар в солнечное сплетение. Изгнание.

– Но... я не имею никакого отношения к работе деда...

– Ты часто бываешь на Горе, – сурово ответил он. – Ты посещаешь балы и пиры в домах знатных людей. Ты не можешь не понимать, как это выглядит со стороны и что об этом подумает Санхедрин.

– А вы? – Поднялся ветер; она нетерпеливо убрала с лица пряди волос. – Что об этом думаете вы?

– Я думаю, что выбор весьма прост, Лин, – ответил он. – Откажись от своих притязаний, прими символическое наказание, и на этом неприятная история закончится. Я знал людей, изгнанных из общины. Ты не можешь представить себе их страданий. Все, кого ты знала, все, что ты узнала со дня своего появления на свет, будет отнято у тебя в одно мгновение. Ты лишишься народа, ты станешь чужой для ашкаров. Богиня отвернется от тебя. Это не жизнь, а медленная смерть.

– Я понимаю, – произнесла ошеломленная Лин. Ей казалось, что лучи солнца, отражавшиеся от голубого купола шуламата, пронзают ее глаза, словно иглы. – Что вы подразумеваете под «символическим наказанием»?

– Тебе будет запрещено покидать Солт и заниматься медицинской практикой в течение шести месяцев, – ответил Арон, и по его тону Лин поняла, что он уже обсудил это с махарамом, что они вместе это придумали. Они хотели покарать ее за стремление к независимости, за то, что она гордилась своим искусством. Но еще хуже то, что...

– Я не могу ждать полгода, – возразила она. – Я должна исцелить Мариам. Возможно, она не проживет так долго.

– Имя Мариам записано в Книге Жизни. И дата ее рождения, и дата ее смерти. Ты лучший врач из всех, кого я встречал, но ты должна знать, что нельзя спасти жизнь всем.

Лин даже ахнула.

– Как вы можете такое говорить? Как вы можете даже думать такое?

– Значит, ты не желаешь прислушаться к моему совету. – Он покачал головой. Он не казался рассерженным; у него был такой вид, словно она разочаровала его, и почему-то от этого она возненавидела его еще сильнее. – В любом случае, решение за тобой. Я узнал все, что мне нужно было знать; день испытания близится, Лин. Поторопись, иначе будет поздно.

У Кела гудела голова. От яркого солнечного света и громкого стука колес проезжавших мимо экипажей ему становилось еще хуже; определенно, это было похмелье, и довольно сильное. Ему хотелось перегнуться через парапет и извергнуть содержимое желудка в зеленую воду канала, но он не желал демонстрировать зловещей силе, которая вознамерилась разрушить его жизнь – Судьбе? Богам? – свою слабость.

Когда праздник, наконец, завершился, и последние гости, пошатываясь, вышли из бального зала в сад, под пасмурное темно-серое небо, Кел был совершенно пьян. Он не переставая пил крапивное вино и ликер из горечавки, подслащенный медом. Это было все равно что пить отравленный сахарный сироп, сладкий, но смертоносный. Ирония не ускользнула от него.

В ту ночь он не сказал больше ни слова Антонетте, ни под видом Конора, ни в качестве Кела Анджумана. И не приближался к ней. Она, казалось, наслаждалась вечером: улыбалась, болтала с Санчией Вэйзи, с Монфоконом и Фальконетом, с Беатрис Каброль, даже с леди Гремонт. Кел не хотел смотреть на нее, но не мог не видеть ее. Она была такой яркой в своем платье из блестящего оранжево-коричневого шелка, словно звезда, движущаяся по ночному небу.

Наутро Конор сидел в ногах кровати Кела, застегивая пуговицы на рукавах куртки. Он готовился сопровождать Анжелику на Королевскую пристань, где спускали на воду новый кастелланский боевой корабль.

«Корабль собираются назвать в честь Анжелики, – сказал он. – А в честь меня не назвали ни одного судна».

«Ну что я могу сказать. Она красивее».

«С этим можно поспорить, – возразил Конор. Он закончил с пуговицами и невидящим взглядом смотрел в сторону окна. – Народ счастлив, аристократы счастливы – даже моя матушка счастлива, когда не вспоминает о своих драпировках. Почему я несчастлив?»

«Конор...»

«Это лучшее, на что я мог надеяться, – задумчиво продолжал принц. – Я всегда знал, что мне не суждено жениться по любви. И Анжелика. Она прекрасна – я знал, что она прекрасна, – но она, кроме этого, еще и умна. Незаурядная женщина. Она верно судит о людях и вещах. И она честна со мной во всем».

Кел подумал о вчерашней тайной встрече Анжелики и ее воздыхателя-пирата. Наверное, честность – понятие относительное. Особенно его, Кела, честность.

«И еще, по-моему, она старается мириться с моими недостатками, – добавил Конор, – что необычно, согласись».

«Еще совсем недавно я согласился бы с тобой, но сейчас в этом нет ничего необычного, – возразил Кел, и когда Конор покосился на него, добавил: – Ты упорно пытаешься заставить себя почувствовать то, что, как тебе кажется, ты должен чувствовать. Анжелика тебе нравится. Пройдет немного времени, и между вами возникнет дружба. Не такое уж плохое начало для брака».

Он не мог вспомнить, что на это ответил Конор, и его отвлек чей-то голос, окликнувший его по имени. Это был Меррен, он ждал в компании Джиан напротив «Каравеллы».

Они сидели на каменном парапете моста, перекинутого через канал. Меррен улыбнулся и помахал Келу; у Джиан, как обычно, был такой вид, словно она думала о предмете, вызывающем у нее крайнее отвращение.

– Жутко выглядишь, – бросила она Келу вместо приветствия. Она была одета в свою любимую лиловую шелковую куртку, длинные волосы были собраны на затылке коралловыми заколками.

– У меня, – сообщил Кел, – к твоему сведению, похмелье.

Она наморщила нос.

– Ты бледно-зеленый. Этот оттенок не сочетается с... не знаю, как называется такой цвет. – Она махнула рукой на его костюм: винно-красный фрак и такие же брюки.

– Вот, возьми-ка, – сказал Меррен, слезая с парапета. Пошарив в карманах, он извлек оловянную флягу.

Когда Кел отвинтил крышку, в нос ему ударил едкий запах какого-то древесного сока. Он поморщился.

– Ты уверен, что это не яд?

– Если бы я собирался тебя отравить, я бы тебе об этом не сказал, – произнес Меррен с видом оскорбленного достоинства.

– Пф-ф, – фыркнул Кел, приложил фляжку к губам и сделал большой глоток. Во рту словно взорвалась петарда, жидкий огонь потек в желудок. На глазах выступили слезы. Откуда-то издалека доносился голос Меррена, который рассказывал, что они буквально полчаса назад получили сообщение, которое он отправил в Черный особняк прошлой ночью, и спрашивал, как Кел умудрился уговорить Киприана Каброля встретиться с ним в «Каравелле».

– Мне кажется, Кел умирает, – заметила Джиан. Она с любопытством разглядывала Кела, который от кашля согнулся пополам. – Ты уверен, что это был не яд?

– Я вижу, никто из вас мне не доверяет, – обиженно ответил Меррен.

Кел с удивлением заметил, что жжение постепенно ослабевает, как и пульсирующая боль в голове. Так. Моргая, он вернул флягу Меррену. Его охватило странное ощущение ясности. Окружающий мир вдруг стал необычно четким: ему казалось, что, если потребуется, он сможет за несколько минут пересчитать камни, из которых сложен мост. Пожалуй, по сравнению с лекарством Меррена средства от похмелья дона Валона никуда не годились.

– Что это за снадобье? – спросил он. – Если тебе нужны деньги, я могу уговорить Конора купить у тебя несколько бочек.

Меррен сунул фляжку за пазуху.

– Иногда я принимаю его, если мне нужно сконцентрироваться на своих занятиях. И ты знаешь, что я ничего не продам во Дворец, – добавил он. – Это против моих принципов.

– Разумеется. Я так редко встречаю людей с принципами, что забыл, как они выглядят.

– Кстати, о людях без принципов... – вмешалась Джиан.

– Да. Киприан. – Кел посмотрел на дверь «Каравеллы». Ему не хотелось вспоминать о том дне, когда он в последний раз был там; ему вообще невыносимы были мысли об Антонетте. – Он считает, что встречается с Конором. Меррен, у тебя случайно нет с собой той «сыворотки правды», которую ты применил во время допроса Раймона?

Меррен смотрел на него с сомнением.

– Ты думаешь, он согласится принять от тебя питье, когда выяснится, что ты не Конор?

– Не уверен, что он согласился бы принять питье от Конора. – Кел потер глаза. – Ну хорошо. Давайте подумаем. У нас есть только один шанс выудить у него нужную информацию. Каков наш план?

Последовал поток предложений от Меррена и Джиан. Они все еще спорили насчет деталей, когда Кел оставил своих спутников на мосту и направился в «Каравеллу», стараясь не обращать внимания на мерзкий привкус во рту. Как будто он облизывал ствол сосны.

Когда он позвонил в медный колокол, дверь открылась, и выглянула Хадия. Золотые серьги еще покачивались – видимо, она бежала. Она провела его внутрь и сказала только, что донна Алис его ожидает. Кел прошел следом за ней в главный зал, который, против обыкновения, был почти пуст. Естественно, ведь настоящее оживление наступает в публичном доме только вечером. Несколько куртизанок, не занятых работой, расположились на диванах и дружески болтали.

Среди них была и Силла; ее рыжеволосая голова склонилась над картами. Кел отвел взгляд.

Алис вошла в зал. Она нисколько не изменилась: маленькая, опрятно одетая женщина с темными волосами, спадающими на плечи. Сейчас Кел видел, что она очень похожа на брата, хотя с первого взгляда этого не было заметно. У них были одинаковые хрупкие фигуры и черты лица, одинаковые тонкие кисти рук, похожие скупые жесты. Просто раньше Кел не знал Меррена так хорошо, как знал сейчас, поэтому ничего не замечал.

– Он здесь? – спросил Кел.

Алис кивнула и повела его к лестнице. Пока они поднимались, Кел заметил, что Силла смотрит на него с едва заметной улыбкой, как ему показалось, немного грустной.

Кел сказал:

– Благодарю вас, донна Аспер, за то, что помогли нам снова.

– Я не знала, что уже помогала вам, – спокойно ответила она.

– Вы украли у Гремонта защитный амулет. Поверьте мне, вы оказали услугу всем нам.

Она с довольным видом улыбнулась. Судя по ее лицу, она не испытывала никаких сожалений – только удовлетворение от того, что справедливость восторжествовала.

– Кто еще знает, что он мертв?

– Несколько человек, – ответил Кел. – Пока все на Горе считают, что он просто куда-то уехал. Кстати, а что вы сделали с амулетом?

– Он в надежных руках, – ответила Алис, когда они поднялись на верхний этаж. Он шел рядом с ней по знакомому коридору. Несколько месяцев назад именно здесь он впервые встретил Меррена – в тот самый вечер, когда Андрейен похитил его и предложил работать на него. Это была вторая ночь в его жизни, когда все изменилось за какие-то пару минут.

Заболела спина – наверное, от напряжения; как будто его позвоночник туго обмотали проволокой.

– Этот предмет опасен, – сказал он. – В нем заключено огромное могущество, его нужно тщательно охранять.

Алис понимающе улыбнулась.

– Вы совершенно правы. По некоторым причинам я не могу сказать вам, где находится амулет. Но ведь у всех нас имеются свои секреты, не так ли, Кел Анджуман?

Она остановилась у двери, ведущей в библиотеку. Дверь была приоткрыта. Кел почувствовал запах дыма: кто-то внутри курил патун.

– У некоторых из нас секретов больше, чем у других, – ответил Кел и вошел в комнату. Сладкий запах здесь чувствовался сильнее, свет был тусклым. Комната тоже была прежней: полки с книгами, несколько столов, сводчатый проход, ведущий в помещение для чтения. У окна, там, где сидел Меррен в вечер их знакомства, стоял Киприан Каброль.

Когда Кел вошел и загородил собой дверь, Каброль обернулся. Он сразу напрягся, выражение страха на его лице сменилось удивлением.

– Анджуман? А вы что здесь делаете?

И внезапно Кел перестал нервничать. Много лет его учили наблюдать и оценивать людей, когда он заходил в комнату, исследовать поведение всех, кто окружал Конора, как часовых дел мастер изучает работу тонкого механизма. И сейчас, глядя на Киприана Каброля, обычно такого элегантного, он заметил, что его рыжие волосы всклокочены, и понял, что он, должно быть, не раз хватался за них.

Под глазами были синие круги – верный признак бессонной ночи.

«Он испуган, – подумал Кел. – Нет. Он в ужасе».

Кел закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, пристально глядя в лицо Киприану.

– Меня прислал Конор, – беззаботно произнес он. – К сожалению, ему не удалось вырваться. Вы же знаете, как это бывает. У принцев плотное расписание. – Он ухмыльнулся, демонстрируя все зубы. – Столько всего нужно успеть: предаться разврату, напиться до полусмерти, свысока поглядеть на крестьян, сосчитать столовые приборы, убедиться в том, что гости вчера вынесли не все серебряные ложечки...

Киприан вытаращил глаза.

– Вы все шутите?

– Я пытаюсь разрядить обстановку. Конор сказал, что вы, судя по всему, желаете облегчить перед кем-то душу. Будьте уверены, я с удовольствием передам ваше бремя Конору.

Киприан побагровел от гнева.

– То, что я хочу сказать, предназначено только для ушей принца. А не его лакея.

И он направился к двери, явно раздраженный тем, что ему придется отталкивать Кела с дороги.

– Стойте, – произнес Кел негромко, но грозно, и Киприан застыл в нескольких шагах от него. – Вы в долгу перед Домом Аврелианов за то, что вам пожаловали хартию, верно? Но малгасийцам вы должны больше.

Надо было отдать Киприану должное: он не стал возмущаться, не стал ничего отрицать. Он лишь прищурил глаза, глядя на Кела, и сказал:

– Вижу, Конор действительно рассказывает вам все.

– Вы должны думать не об этом, – ответил Кел, – а о том, что я расскажу Конору после нашей сегодняшней встречи. Вы считаете, что можете сообщить ему нечто такое, чего он не знает, возможно, доказать, что вы непричастны к убийствам в Сияющей галерее. Так что же это?

– Я не имею к этому никакого отношения, – сердито воскликнул Киприан. – Я хотел только одного: избавиться от Ровержей. И принцесса Белмани предложила мне помощь.

– Да, припоминаю, – усмехнулся Кел. – Снабдила вас деньгами для покупки черного пороха, чтобы разнести в щепки корабли Ровержей.

Киприан побелел, как смерть.

– Что еще вам известно? – прохрипел он.

Кел носком сапога подтащил к себе стул, уселся и положил ногу на ногу. Потом вздохнул, откинулся на спинку и заметил, что у Киприана дергается глаз.

Он улыбнулся про себя. За время общения с Королем Старьевщиков он узнал, что человек, спокойно развалившийся в кресле, может заставить нервничать того, кто неуверенно топчется перед ним.

– Больше, чем вы можете себе представить, – сказал он. – Но давайте же выясним, имеют ли мои подозрения почву под собой, хорошо?

Киприан нервно кивнул.

– Мне известно, что королевская семья Малгаси мечтает уничтожить Дом Аврелианов и использует для этой цели Семьи Хартий, – начал Кел. – Я знаю, что несколько семей перешли на сторону Малгаси, и ваша семья – одна из них.

Мысленно он составлял из фрагментов картину, которую еще не видел полностью.

У Киприана расширились зрачки.

– Ты дьявол, – прорычал он. – Как ты узнал все это?

– Шпионя за людьми, Киприан. Советую тебе побольше думать о том, что именно я знаю, и поменьше – о том, каким образом я это узнал.

Келу показалось, что из смежной комнаты донесся скрип дверных петель, и он заговорил громче, чтобы заглушить этот звук:

– Я знаю, что ты сейчас скажешь: что сначала малгасийцы обратились к благородным – к Аллейнам и Гремонтам – с предложением напугать принцессу из Сарта. Возможно, это правда. Но после происшедшей резни Эльсабет начала шантажировать заговорщиков. Перефразируя твои слова, сказанные одному моему другу: стоит малгасийцам вонзить в тебя когти, они уже никогда не отпустят. Они будут требовать все больше и больше. Так скажи мне, что они собираются делать дальше?

Киприан тяжело дышал.

– Конору нельзя знать об этом. Нельзя. Если он узнает, мы все окажемся в Ловушке.

Кел понял, что следует действовать осторожно.

– Конор поручил мне составить целостную картину происходящего, – произнес он. – И, разумеется, у него имеются свои планы насчет Малгаси. – Он наклонился вперед, стараясь придать лицу нейтральное, даже дружеское выражение. – Киприан. Я ничего не имею против тебя. Я знаю, что ты просто хотел отомстить Ровержам, и твои побуждения вполне понятны. Они получили по заслугам.

Киприан кивнул.

– Ты даже не знал о том, что планируется убийство, пока не началась свалка.

– Нет... нет, конечно, не знал, – быстро подхватил Киприан с почти жалкой услужливостью.

– Малгасийцы обманули тебя и использовали в своих целях, – сказал Кел. – И я охотно замолвлю за тебя словечко перед Конором, если ты назовешь имена остальных заговорщиков. Я могу уговорить его даровать тебе прощение.

– Но я не знаю имен остальных заговорщиков, – запротестовал Киприан. – Только те, что ты назвал, – Аллейны и Гремонты. Сначала у малгасийцев была договоренность с отцом – со стариком Гремонтом, которого убили в Сияющей галерее. Но он передумал или испугался. Тогда они убили его и устроили так, что в Кастеллан вернулся младший.

– Артал.

Киприан кивнул.

– Артала Гремонта сделали ответственным за все. Через него мы общались с принцессой. Я знаю, что в заговоре участвуют еще две семьи, но не знаю какие.

Кел помолчал. Идя сюда, он знал, что существует риск неудачи – что Киприан не согласится говорить, а может быть, просто не знает нужных имен, – но он все равно разозлился. Очередная задержка. Ему снова придется лгать Конору.

– Правда, – продолжал Киприан. Он натянул рукава на кисти, как мальчишка, и пощипывал их. – Я не знаю.

– Хорошо. – Кел поднялся. – Используй оставшиеся контакты. Иди к самой Эльсабет Белмани, если потребуется. Очаруй ее. Выясни личности других заговорщиков и назови мне имена.

Каброль молчал.

– Это единственный способ избежать Ловушки, Киприан. Это будет доказательством твоей преданности Кастеллану и Аврелианам.

В глазах Киприана вспыхнул и тут же погас какой-то странный огонек. Он покачал головой.

– Заманчивое предложение, – сказал он. – Поверь мне, я боюсь тюрьмы и казни. Я вовсе не дурак. Но малгасийцы... – Он смолк. – Ловушка, виселица, они меня пугают, но я представляю себе, что это такое. А малгасийская принцесса может сделать со мной такое, чего я не могу представить.

Кел вспомнил столб пламени, вырвавшийся из ладони Эльсабет, огненные стрелы, сыплющиеся в море. Значит, Киприану было кое-что известно о магии, которой владела принцесса из рода Белмани. Артал, похоже, тоже о ней знал, а вот леди Аллейн была шокирована. И все равно ему следовало проявлять осторожность. Это была опасная информация.

– Я знаю, что королевский род Малгаси обладает могуществом, – начал он. – Могуществом, которое недоступно остальным...

Но Киприан, качая головой, направился к выходу из библиотеки. Келу стало ясно, что тот больше ничего не скажет, поэтому он шагнул в сторону и дал Кабролю пройти. Киприан помедлил немного на пороге, прежде чем открыть замок и распахнуть дверь.

И обнаружил по ту сторону двери Джиан и Меррена. У Меррена был заинтересованный вид; Джиан улыбалась, направив на Каброля острие кинжала.

– Этот разговор еще не окончен, – сказала она.

Киприан прищурился.

– Я тебя знаю. Ты работаешь на Короля Старьевщиков. – Он повернулся к Келу. – А ты...

– Заходите, – резко произнес Кел.

Меррен и Джиан быстро вошли в библиотеку, причем Джиан угрожала Киприану ножом. Кел не был уверен в том, что это необходимо – Киприан был слишком ошеломлен, чтобы бежать, – но это добавляло происходящему театральности.

Меррен ногой захлопнул за собой дверь.

– Да, мы все работаем на Андрейена.

– Так вот откуда ты узнал о черном порохе. – Киприан посмотрел на Кела. – Но ты же кузен принца. Ты... ладно, я не знаю, чем именно ты занимаешься, но ты явно преданный слуга Аврелианов. Что ты забыл среди отбросов Кастеллана?

Джиан негромко присвистнула.

– Эй, следи за языком.

– Есть Король с Горы, но есть и Король из Города, – ответил Кел. – И это не просто старая пословица; это правда. Только не думай, что два монарха враждуют между собой. Если свяжешься с малгасийцами, станешь врагом обоих королей.

– Но если принесешь пользу Королю с Горы, то Король из Города позаботится о тебе, – добавил Меррен.

– Что это значит?

– Андрейен защитит тебя, – пообещала Джиан. – Назови Келу имена, и Король Старьевщиков даст тебе и твоей семье убежище в Черном особняке. Ты знаешь, что там вам ничто не угрожает. Даже малгасийцы боятся его. Они тоже не дураки. Они знают, что если восстановят против себя Короля из Города, то на улицах Кастеллана их всегда будет подстерегать опасность, пусть они сто раз контролируют Гору.

Молчание тянулось, как море, простирающееся до самого горизонта. Кел не мог разгадать мысли Киприана; он только заметил, что тот перестал нервно пощипывать рукава куртки. Наконец Киприан произнес:

– Ладно. Согласен. Я сделаю это. Я узнаю имена. – Он повернулся к Келу. – Но ты должен запомнить одну вещь насчет малгасийцев. Они не похожи на правителей Сарта. Ими движет не алчность, не стремление получить территории. Причина – их ненависть. Ненависть к Аврелианам. Я не знаю, почему они так ненавидят королевскую семью Кастеллана, но эта ненависть свирепа, как пожар. И они не остановятся до тех пор, пока род Аврелианов не превратится в пепел.

Лин

– Можно узнать ваше имя? – мягко спрашивает Лин. Она сидит у изголовья донны Делорес. Наступил вечер, в углах комнаты собираются тени, похожие на стаю голодных призраков. – Ваше ашкарское имя. Если вы пожелаете назвать его мне.

Маленькая женщина, лежащая в постели, пытается улыбнуться. За несколько дней, прошедших после недавнего визита Лин, она сильно изменилась: тогда она выглядела очень больной, но сейчас у нее вид умирающей. Она отказывается от пищи, как это часто бывает, и, по словам соседки, пославшей за Лин, в день выпивает всего несколько глотков воды. Ее рука, которую держит Лин, похожа на пучок сухих веточек.

– Талия, – шепчет она. – Меня зовут Талия.

Лин кивает.

– Талия, вы хотите, чтобы я помолилась за вас?

«Потому что махарам не может молиться за вас, пока вы умираете, потому что у вас нет родных, которые прочли бы молитву над вами, нет даже друга из ашкаров. Такова жестокая участь изгнанника».

Нет закона, запрещающего ашкарам молиться за иноверцев, но Лин ни разу не приходилось делать этого. У людей других религий свои молитвы, часто у постели умирающего присутствует священнослужитель или член семьи, который произносит положенные слова. Но сейчас особый случай. Талия совершенно одна на всем белом свете.

Талия беспокойно шевелится.

– Я боюсь, что вам нельзя за меня молиться. Боюсь, что в ином мире для меня не найдется места. Потому что я не принадлежу к народу ашкаров.

Лин глубоко осознает несправедливость ситуации. Ашкаров с колыбели учат, что нужно стараться залечить раны этого мира, в котором слишком много зла, жестокости и предрассудков. Но лишить человека его веры и его народа, отнять у него личность, всю предыдущую жизнь только из-за того, что он полюбил не-ашкара, – это кажется Лин самым ужасным злом и жестокостью. Как люди, вынужденные покинуть страну и отправиться в изгнание, могут, в свою очередь, изгонять из общества своих сородичей?

«Ты сейчас думаешь о запретной любви, но ведь есть и другие преступления. Например, преступление Ашера, сына махарама. Что насчет людей, которые занимаются магией?» – шепчет ей голосок в голове, но Лин приказывает ему молчать. Она сейчас у пациентки, и ей нельзя думать о своих проблемах.

– Не надо так говорить. Вы любили. Вы были хорошей женой; после смерти мужа вы прожили мирную, хотя и одинокую жизнь. Вы никому в мире не причинили зла. Я не сомневаюсь в том, что, когда вы покинете эту землю, Богиня примет вас.

Это правда. Она не сомневается в своих словах, и она произносит их с такой убежденностью, какой у нее не было еще полгода назад.

На этот раз Талия вымученно улыбается. Ее запавшие глаза следят за Лин, которая достает из сумки шарф. Этот шарф принадлежал ее матери, и на нем вышиты слова Главной молитвы.

Она подает шарф Талии, обвязывает им пальцы женщины. Молитва вышита на ткани золотой нитью: «БОГИНЯ – ЕДИНСТВЕННАЯ; ОНА ВЕРНЕТСЯ».

Эти слова сопровождают каждого ашкара всюду, они высечены на воротах каждого Солта, их следует держать при себе и уносить с собой из этого мира в следующий.

Глаза Талии закрыты. Она сжимает шарф, и его концы слабо шевелятся от ее дыхания. Осталось недолго. Забыв обо всех сомнениях, Лин начинает как можно тише повторять Молитву за умирающих.

– Иди, ибо Богиня отправляет тебя в путь. Иди, и да пребудет она с тобой...

Глава 20

Вернувшись домой после обхода пациентов в обществе Арона, Лин собралась в Черный особняк, чтобы забрать у Меррена лекарство для короля. Выйдя на крыльцо, она нашла на ступенях сложенный в несколько раз лист пергамента. Уверенная, что послание имеет какое-то отношение к испытанию, она развернула пергамент и прочла три слова, написанные изящным почерком:

«Нам нужно поговорить».

И инициалы.

«К. А.»

Конор Аврелиан.

У Лин забилось сердце, как после быстрого бега, она ощутила во рту металлический привкус. Она смяла пергамент в руке, вернулась в дом и бросила его в печь, а потом вышла и захлопнула за собой дверь.

Кел и Конор сидели на полу в спальне и играли в «триумф» на медные пенни. Келу в тот день ужасно не везло. Прищурившись, он уставился на свои карты с таким видом, словно мог взглядом заставить их видоизмениться. У него были «ведьма», «лоза» и «корабль», но более сильные карты – «колдун», «чаша» и «башня из Огненного стекла» – пока ускользали от него. Он знал, что Конор почти наверняка победит.

В другой день это доставило бы Келу удовольствие. Конор ненавидел проигрывать, но чувствовал, когда ему позволяли выиграть. Однако сейчас он играл крайне невнимательно и, кажется, даже не заметил, что лишился «меча Лотана» и «башни».

Он пребывал в таком состоянии уже второй день, с Бала Солнцестояния, и Кел никак не мог понять, в чем причина. То, что произошло с Конором после того, как он ушел из Оружейной, сильно встревожило или расстроило его, и, хотя они с Анжеликой остаток вечера с успехом изображали счастливую пару, Кел знал, что это был всего лишь спектакль – по крайней мере, для Конора.

Он попытался осторожно выяснить, что же случилось той ночью, но Конор уходил от ответа, меняя тему разговора, и Кел решил, что Конор расскажет ему, когда будет готов. Или же забудет о том, что его так взволновало. Оба исхода казались одинаково вероятными.

Он выложил на пол карту «Господин Смерть», которая всегда напоминала ему о Короле Старьевщиков. Разумеется, Господин Смерть улыбался, но когда Кел в последний раз видел Андрейена, он был разгневан.

Кел, Меррен и Джиан вынуждены были вернуться в Черный особняк после допроса Киприана Каброля и признаться, что они предложили Киприану защиту Короля Старьевщиков. Андрейен остался не слишком доволен. «Защита? Звучит расплывчато. Что конкретно вы ему пообещали? Мне теперь придется делить кров с Киприаном Кабролем и всеми его родственниками?»

«Если до этого дойдет, здесь полно комнат», – заметил Меррен.

Андрейен устало взглянул на юношу.

«Меррен, я не жду, что ты поймешь, почему я против, – сказал он. – Но, Джиан... ты никогда не разбрасываешься обещаниями от моего имени».

«Согласна, я увлеклась, – признала Джиан. – Мы слишком много времени проводим в обществе Кела. У него возникают только безрассудные идеи».

Кел издал протестующее восклицание.

«Так вот, больше не предлагайте никому ничего от имени Короля Старьевщиков, не посоветовавшись сначала со мной. – Андрейен упал в кресло. – Однако это интересный ход с вашей стороны. Мне даже любопытно, что из этого выйдет».

Конор швырнул карты на пол. Он сидел, привалившись спиной к дивану. Его глаза были обведены серыми тенями. Кел знал, что он не спал почти всю ночь, беспокойно ворочался в постели.

– Я сдаюсь, – пробормотал принц. – Можешь считать, что ты победил. Забирай все деньги.

Как будто Кела интересовала мелочь.

– Но ты же почти выиграл, Кон. – Он продемонстрировал свои жалкие карты. – Видишь?

Уголок рта Конора дрогнул.

– Да, тебе действительно не везет.

– Ну вот, я же говорил...

Дверь, ведущая в апартаменты принца, с шумом распахнулась. Кел услышал встревоженный голос гвардейца, дежурившего в коридоре, но Анжелика решительно оттолкнула его.

Она выглядела царственно в желто-оранжевом платье; на ее запястьях и щиколотках блестели тонкие золотые цепочки. В ней было что-то такое, чего Кел не видел прежде. Он видел ее взволнованной, даже испуганной, но она никогда не теряла хладнокровия и самообладания. Даже собираясь встретиться с Лораном Аденом, она была спокойна, но сейчас...

Конор мило помахал ей, как будто приветствовал подданных из окна кареты.

– Не желаете сыграть партию в «шестерки»? – предложил он. – Сам я играю из рук вон плохо, и это должно принести вам легкую победу...

– Вы обещали, – ледяным тоном перебила его Анжелика, – что никогда не унизите меня.

Конор не ответил, не пошевелился. Только мышцы вокруг рта напряглись – и этого не заметил бы никто, кроме Кела.

– Вам придется объяснить, что вы имеете в виду, – медленно произнес он, и Кел понял, что он изо всех сил пытается выиграть время, чтобы собраться с мыслями. – Дело в моем наряде? Да, мой портной предупреждал, что бордовый цвет не сочетается с серо-зеленым...

– Вас видели, – ровным голосом произнесла Анжелика. – В ночь Бала Солнцестояния.

– Это было публичное мероприятие, – ответил Конор. – Думаю, меня многие видели, да.

– Когда вы ушли из Оружейной, – продолжала Анжелика, – я решила, что вас вызвали по неотложному государственному делу. И вот сегодня я узнаю от Кураме, что в это время вы совокуплялись с какой-то простолюдинкой. В общественном месте. Там, где вас мог увидеть любой.

Ее слова хлестали, словно кнут.

– Что? – воскликнул Кел.

Он взглянул на Конора, ожидая услышать возмущенные слова, отрицание, оправдания. Но не услышал. На лице Конора отражалось нечто среднее между смирением и облегчением. «Так вот что тяготило его, – подумал Кел, чувствуя нарастающий гнев. – Он тревожился и ночами не спал из-за такого... подумать только! А может быть, он даже рад, что его застукали с женщиной».

И еще ему хотелось узнать, кто она – но сейчас, разумеется, он не мог спрашивать об этом.

– Это была прискорбная ошибка, – произнес Конор. – Я не планировал этого. Хотя я понимаю, что для вас это не имеет значения, Ayakemi.

– Не используйте это слово, когда говорите со мной. – Анжелика покраснела от гнева. – Вы обращаетесь ко мне с почтительными титулами, но не желаете относиться ко мне с почтением.

Глаза Конора вспыхнули. Он тоже рассердился.

– Вы приказали своему брату шпионить за мной?

– Конор, – перебил его Кел. – Извинись.

Анжелика впервые взглянула на Кела; ее взгляд был испытующим. Должно быть, она гадает, знал ли он. Выгораживал ли он Конора на балу, танцуя с ней.

Кел поднялся с пола.

– Я вас оставлю, – произнес он. – Это личный разговор...

Звякнули золотые браслеты. Анжелика выбросила вперед руку.

– Нет. Останьтесь. Потому что вы тоже в этом замешаны.

– Кел не замешан в этом, – возразил Конор. Он стоял, глядя Анжелике в лицо. – Я сказал ему лишь, что мне нужно выйти из бального зала, и больше ничего. И уж точно не сказал зачем. Я уверен, вы согласитесь: лучше было, чтобы мое исчезновение осталось незамеченным.

Анжелика произнесла:

– Мы согласились на том, что вы будете осторожны, и я думала, что вы понимаете, что значит быть осторожным. Это не значит приказывать Ловцу Мечей занять ваше место на балу, чтобы вы могли заниматься невесть чем с проституткой в одной из дурацких беседок вашей матери на глазах у половины Маривента. На этот раз на вас наткнулся Кураме, и он никому ни слова не скажет. Но на его месте мог оказаться член одной из Семей Хартий. И как вы думаете, сколько дней пройдет, прежде чем об этом узнают все на Горе? И опозорены будете не вы. Опозорена буду я.

Конор провел рукой по лицу.

– Вам нечего стыдиться, Анжелика, – сказал он устало.

Кел услышал в его голосе отвращение к себе и удивился.

– И мой Ловец Мечей прав. Видите ли, он не только мой телохранитель, но и голос совести. Я действительно обязан извиниться перед вами.

Она прищурилась.

– Тогда извиняйтесь, – ответила она. – А я посмотрю, удовлетворят ли меня ваши извинения.

– Я знаю, еще до того, как вы приехали сюда, вам говорили, что я слаб. Что мне безразлична судьба собственного города, что я безответственный, развратный юнец, который превыше всего ставит удовольствия. И это были не просто оскорбительные слухи. Это была правда. Но правда также в том, что я изменился. А перемена, как я узнал на собственном опыте, – это не одно решение, это множество решений, которые человеку приходится принимать ежедневно. То, что я сделал... это была ошибка, и я говорю сейчас совершенно искренне. Я поступил так потому, что таково было мое желание в тот момент, и я не подумал о людях, которым мой поступок мог причинить боль.

Наступило молчание. Кел покосился на Анжелику. Поймет ли она, как понимал он, насколько необычно для Конора говорить такие вещи? Что не в его характере делиться с другими людьми своими мыслями и сомнениями?

– Что ж, – произнесла Анжелика. – Это не извинение в общепринятом смысле слова.

Конор встретился с ней взглядом.

– Мне жаль, – ответил он. – Больше, чем я могу выразить словами.

«Вот уж действительно, – подумал Кел. – Я-то вижу, что ты многого недоговариваешь».

Анжелика медленно кивнула.

– Я прощу вас, – сказала она. – Не сейчас – сначала я кое-что должна сделать, – но прощу. На этот раз. – Она развернулась и пошла к выходу, но на пороге, положив руку на дверную ручку, она остановилась. – На балу я сказала одному человеку, что вы всегда относились ко мне только с уважением и были честны со мной во всем, – произнесла она, и Кел угадал, что она снова разгневана, хотя и не мог понять почему. – Не заставляйте меня выглядеть лгуньей.

И дверь захлопнулась за ней.

Конор смотрел вслед принцессе.

– Интересно, – пробормотал он. – Что такого она собирается сделать?

– Конор, – произнес Кел. – Посмотри на меня. Кто это? Кто была та девушка в беседке?

Серые глаза принца потемнели.

– Оставь это, Кел. Это не имеет значения.

– Ты не сделал бы этого, если бы это не имело для тебя значения. Ты сбежал с важного официального вечера, ты попросил меня поменяться с тобой местами. Ты неравнодушен к этой женщине, Кон.

«И мне кажется, что я знаю ее имя».

Конор выругался вполголоса, повернулся к Келу спиной и направился к винтовой лестнице, которая вела в башню. В обычной ситуации Кел оставил бы его в покое, но эта ситуация была отнюдь не обычной. Он начал подниматься по лестнице следом за Конором.

– Конор...

Принц сердито посмотрел на него сверху вниз.

– Допустим, что ты прав, – сказал он, – а я этого не говорю; в таком случае ты должен понять, почему я не могу ответить на твой вопрос.

Они поднялись на башню. Был очередной жаркий, ясный день. На синем, как фарфор, небе не было ни единого облачка. Внизу раскинулись сады Маривента; вдалеке виднелась линия обрыва, а за ней – океан, похожий на сверкающий лист стали.

– Я знаю, что ты собираешься мне посоветовать, – заговорил Конор, и Кела поразила ярость в его голосе. Эта ярость была направлена не на Кела; принц гневался на самого себя. – «Скажи Анжелике, что не можешь на ней жениться. Придумай другой способ, чтобы одновременно заплатить выкуп Сарту и защитить Кастеллан. Не терзай себя». Но ты сам знаешь, что другого способа нет.

– Я не стал бы использовать слово «терзать», – негромко заметил Кел. – Но тебе пришло на ум именно это слово, и это говорит о многом.

Конор резко развернулся.

– Я вижу их, – сказал он. – Каждую ночь, когда закрываю глаза.

– Кого ты видишь?

– Народ Кастеллана, – ответил Конор. Он говорил неохотно, как будто не хотел выдавать свои мысли. И поэтому Кел понял, что принц, скорее всего, говорит правду. – Цеховых мастеров, трактирщиков, купеческих жен, лавочников, детей. Я вижу, как они гибнут от мечей врагов, когда солдаты Сарта прорываются через Узкий Перевал. Я вижу, как горит Дворец, вижу пепел домов на Холме Поэтов, вижу, как наш город превращается в руины – только потому, что я не сумел защитить его. Потому что не смог сохранить этот союз с Кутани. – Взгляд его серых глаз был прикован к лицу Кела. – Ты всегда был идеалистом, Келлиан. Но мы живем не в идеальном мире. Если бы ты знал...

Его прервал громкий рев. Это трубил слон.

Седаи. Кел подбежал к парапету, Конор бросился за ним. Воздух был совершенно прозрачным, и они без труда разглядели Седаи, на спине которой сидела Анжелика. Слониха шествовала по прибрежной тропе. Несмотря на свои размеры, Седаи шагала осторожно, и Анжелика не нуждалась в «корзине». Кел видел, что принцесса сидит верхом на загривке слона, видел, как она наклоняется вперед, чтобы почесать широкое серое ухо.

– Ну что ж, – произнес Конор своим нормальным голосом. – По крайней мере, она развлекается?..

Кел подозревал, что дело обстоит не совсем так. Он промолчал, глядя на дворцовых слуг и гвардейцев, которые, услышав рев слона, высыпали на улицу. Некоторые весело кричали; Седаи все любили. Интересно, где же Кураме, и наблюдает ли он за Анжеликой и слоном, которые направлялись к белой беседке, приютившейся на краю утеса.

– Неужели она?.. – начал Конор в тот момент, когда Седаи встала на дыбы. Потом слониха опустила две передние ноги, похожие на гигантские серые тумбы, прямо на крышу беседки. Раздался треск. Поднялась туча белой пыли, похожей на дым, а Седаи продолжала громить сооружение. Крыша лежала на остатках колонн, словно тарелка на кучке растопки.

– Да... – протянул Кел. – Ты всегда говорил, что эти беседки портят вид.

Конор рассмеялся. Это был искренний смех – принц был изумлен, но зрелище его позабавило.

– Значит, вот что она должна была сделать, прежде чем простить меня?

Седаи уже закончила свою работу, и они с Анжеликой направились дальше по тропе вдоль обрыва. Тропа переходила в дорогу, которая тянулась через лес у подножия холмов, разделявших Кастеллан и Детмарк. Анжелика обернулась и помахала, глядя на кастель Митат.

– Видимо, да, – сказал Кел. – Радуйся, что она велела слонихе растоптать только беседку, а не тебя заодно.

Конор пристально смотрел в сторону Детмарка и горной гряды.

– В моей жизни только ты всегда был реальным, – сказал он. – Но когда я стану королем, я тебя потеряю.

– Я никуда не денусь, – возразил Кел, хотя он понимал, что имеет в виду Конор. Он никогда больше не будет Конором, никогда ему не понадобится занимать его место, играть его роль, не понадобится каждую минуту помнить, как принц говорит, ходит и думает, и в качестве главы Эскадрона стрел он станет не только щитом Конора, но и щитом всего Кастеллана.

– Рядом с тобой будут и другие люди, которые тебе нужны, не только я.

«Анжелика? Возможно, если ты будешь с ней честным и если будешь вести себя осмотрительно, как она требует». Но он не сказал этого вслух.

– Нужны, – повторил Конор. – Да, сейчас мне нужно кое-что. Прежде чем я смогу снова говорить с Анжеликой. – Он взглянул на свои руки, на сверкающие кольца, с таким выражением, словно видел их впервые. – Я должен быть уверен.

И с этими словами он развернулся и исчез в вихре бордового шелка и серо-зеленого бархата.

Портной Конора был прав насчет цветов, подумал Кел, облокотившись о зубчатый парапет. Они действительно не сочетались.

Лин не могла сосредоточиться. Вернувшись из Черного особняка с лекарством, она решила сделать все, что в ее силах, чтобы подготовиться к испытанию, но мысли разбегались, и она не могла усидеть на месте. Разложив перед собой открытые книги, она сидела за кухонным столом, где привыкла заниматься и где ей лучше всего думалось. Глаза болели от бесконечного разглядывания изображений камней-источников и чтения всевозможных рассказов о том, как они накапливали энергию.

Если бы только она смогла сосредоточиться. Но всякий раз, когда она отвлекалась, ее мысли возвращались к позапрошлой ночи, к беседке и к тому, что там произошло. Она вспоминала Конора: его губы, его руки, шелест дождя, его объятия, его сильное тело. Сердце пропускало удар, потом начинало колотиться; Лин чувствовала себя больной, ей было жарко, все тело горело.

Пытаться отвлечься от этих воспоминаний было все равно что пытаться высвободить руку, застрявшую в узкой каменной расщелине, шероховатые стенки которой сдирали кожу с тела. Но она сделала это, приказала себе забыть о Коноре и думать только о том, как поместить могущество в камень-источник. И все равно строчки письма, полученного утром, постоянно возникали у нее перед глазами, и она ни на минуту не забывала о том, что ей действительно нужно поговорить с ним о лекарстве для его отца, и неважно, что ей совсем не хочется видеть его и разговаривать о чем-либо еще.

«Сосредоточься, – шептала она себе. – Лин, тебе предстоит испытание, суть которого ты не в состоянии предугадать. Ты должна подготовиться».

Да, с того дня, когда она в последний раз видела короля Маркуса, она заметила какие-то проблески жизни в своем камне, но это были лишь проблески.

Она снова подумала о тех ужасных минутах в башне. Король кричал на малгасийском языке. Когда кровь короля коснулась камня, он вспыхнул ослепительным светом и стал таким горячим, что металлическая брошь раскалилась и обожгла кожу Лин. У нее на руке остался бледно-розовый след.

Древние легенды говорили, что монархи от рождения наделены магическими способностями. Что они могут творить чудеса, могут исцелять наложением рук. Но Лин была врачом и мыслила рационально. Она не верила в чудеса – по крайней мере, не верила в то, что они были возможны после Раскола. И не верила, что кровь королевской особы чем-то отличается от крови, текущей в жилах обычного человека.

В ее ушах снова прозвучал голос Арона:

«Я думаю, что выбор весьма прост, Лин. Откажись от своих притязаний, прими символическое наказание, и на этом неприятная история закончится».

Стук в дверь оторвал ее от унылых мыслей. Наверное, это Мариам или Хана; старуха целыми днями заваривала какие-то жуткие чаи, которые якобы должны были помочь Лин заниматься.

Снова стук.

– Ладно, уже иду, иду, – крикнула Лин и встала из-за стола. Она распахнула дверь, и мысли о медицине вылетели у нее из головы. На крыльце стояла вовсе не Хана с чайником.

Это был Конор.

Сердце Лин болезненно сжалось. Он ужасно выглядел. Он был одет просто, в черный плащ из льняной материи с капюшоном, наверняка чтобы скрыть лицо. Но она видела, что его смуглая кожа стала пепельной, под глазами чернели круги. Короны на нем не было, черные волосы были взлохмачены.

Конор стиснул зубы, напряг челюсти.

– Если тебе интересно, как я вошел, – без выражения произнес он, – то могу сказать, что стражники у ваших ворот на удивление сентиментальны. Я сказал им, что я торговец с Золотых Дорог, и что здесь живет моя возлюбленная, с которой я жажду увидеться. И вдобавок дал каждому по три кроны. Если не удается воздействовать на чувства, добрая старая взятка никогда не подведет.

В ушах у Лин раздавался странный негромкий звон. Она машинально произнесла:

– Стражникам запрещено брать взятки.

– Тогда тебе придется поговорить с ними об этом. – Он напряженно смотрел ей в лицо. – У тебя дома кто-то есть? Или ты просто не хочешь впускать меня?

«Я не хочу впускать тебя». Она боялась того, что произойдет, если она позволит ему войти в дом, останется с ним наедине. Она не доверяла себе и боялась, что не сможет себя контролировать. После той ночи она знала, что ее воля и решимость в его присутствии рухнут, как замок на песке, смытый волной.

Однако нельзя, чтобы кто-то увидел, как они разговаривают. Вероятно, его не узнают, но в Солте слухи распространялись быстро – сплетницы моментально разнесут новость о том, что к ней пришел мужчина.

Она отступила в сторону.

– Входи.

Он прошел совсем рядом и принес с собой запахи города: запах нагретых камней, реки, морской воды. Она закрыла за ним дверь, пригладила рукой волосы. Только в этот момент она вспомнила, как выглядит. Белое платье было измято, на рукаве виднелось чернильное пятно. Она была босиком, неубранные волосы, которые она забыла расчесать, падали на спину.

– Я отправил тебе письмо. – Он снимал черные лайковые перчатки. В ее маленьком домике он как будто бы стал выше ростом, и казалось, что он вот-вот заденет головой потолочные балки. – Но потом решил, что это не может ждать.

Она на мгновение прикрыла глаза. Воспоминание о дожде, о беседке, о его руках на ее талии было слишком ярким, слишком сильным. Оно угрожало увлечь ее в глубины чувств – неизведанные, бездонные глубины, которых она боялась.

– В беседке... это была ошибка, – прошептала она. – Ты сразу понял это. И я тоже. О чем еще нам говорить?

Конор наконец снял перчатки и вертел их в руках. Он стоял, опустив голову, и она не видела его лица.

– И это все? – пробормотал он. – Ошибка?

– Ты волнуешься о том, что я расскажу кому-то о происшедшем? – Лин смотрела на него в упор. – Майешу или... – Она умолкла, сглотнула. – Я никому не скажу. У меня имеется не меньше причин сохранить это в тайне, чем у тебя.

Скрипнула кожа перчаток.

– Я не думал об этом.

– Тогда, если у тебя нет ко мне других...

– Разумеется, это не все, – резко произнес он. – Лин. Я же не идиот. То, что между нами было... это было у тебя в первый раз, да? Если бы я знал, я бы никогда...

– Прекрати, – прошипела она, и он поднял голову, изумленный ее яростным тоном. – Это был мой выбор. Я хотела этого. И сказала тебе об этом.

– Но... – Он был ошеломлен ее словами. – Ты сейчас сказала, что это ошибка.

– Ну конечно, это была ошибка! – воскликнула она. Почему он никак не может понять? – Сказки о принцах и прекрасных пастушках, которые рассказывают на перекрестках, это всего лишь сказки, Конор. Сказки. Ты будущий король Кастеллана, а я ашкарская женщина. Если кто-то узнает...

– Я знаю об этом, Лин. Для нас с тобой прикасаться друг к другу – это преступление. Я знаю Законы, их издала моя семья...

– Тогда зачем ты здесь? – возмущенно спросила она. – Чтобы извиниться передо мной, сказать, что ты не хотел? Ты мог бы прислать письмо. На бумаге с королевским гербом и печатью. – Ее голос дрожал, голова разболелась так сильно, что ей казалось, будто череп вот-вот расколется. – Зачем рисковать, приходить в Солт?

– Потому что... – Его серые глаза превратились в серебристые щелочки. – Я должен был тебя увидеть. Должен.

– Зачем?

И, к собственному ужасу, Лин услышала, что это слово превратилось в рыдание. Жжение в глазах – оказалось, оно предвещало слезы, и сейчас горячие капли катились у нее по щекам. Она не могла остановить их. Не зная, что делать, она прикрыла рот рукой, чтобы он не заметил, что у нее дрожат губы.

Его лицо мгновенно изменилось. Глаза широко раскрылись. Он выронил перчатки, которые мял в руках. Только что он стоял, расправив плечи, вся его поза выражала неприступность и жестокость, он как будто защищался от ее обвинений; но, увидев ее слезы, он забыл обо всем и бросился к ней. Обнял ее, привлек к себе, гладил по волосам, ласковым голосом повторяя:

– Лин, Лин. Не надо, милая. Прошу тебя.

Он никогда не говорил с ней таким голосом. Она не знала, что он может говорить так. Он целовал ее щеки, ее влажные от слез ресницы и веки; он обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы. Она слышала, как бьется его сердце – часто-часто, как крылья колибри.

– Я не могу взять тебя в жены, – прошептал он.

Она не сразу смогла ответить – у нее перехватило дыхание.

– Я знаю.

– Но я могу предложить тебе... Лин, посмотри на меня. Посмотри на меня.

Она неохотно оторвалась от него и подняла голову. Ей показалось, что его серые глаза излучают свет. Он выглядел почти как фанатик, который молит Богов о спасении души – а может быть, о вечном проклятии.

– Я принц, – произнес он. – Я могу осыпать тебя золотом. Подарить тебе горы драгоценностей. Десятки кораблей. Но тебе это не нужно. Единственное, чего я не могу сделать, это жениться на тебе – иначе я разрушу союзы, благодаря которым существует Кастеллан. Допустим, я отрекусь от престола, но кто тогда унаследует трон? Если бы нашелся человек, которому я мог бы доверять, но вокруг меня никого нет...

– Конор. – Его слова привели ее в ужас. – Ты не должен отказываться от трона, от брака, ни за что. Я никогда не попросила бы тебя об этом.

– Я хочу отказаться от своей нынешней жизни, – хриплым, не своим голосом ответил он. – Но не могу. Я не могу предложить тебе то, что может предложить последний нищий крестьянин, бездомный попрошайка. Себя. Потому что моя жизнь не принадлежит мне. Она принадлежит Кастеллану.

– Я знаю. Я и не ждала от тебя предложения выйти замуж. – Она хотела отвернуться, но почувствовала, как он напрягся всем телом.

– Я не могу дать тебе то, что хотел бы, Лин. Но я могу предложить тебе... я могу сделать тебя обеспеченной женщиной. Подарить тебе дом, хороший дом на Серебряных улицах. Карету. Нанять слуг. Все, что тебе нужно.

– И я буду твоей любовницей?

– Никто ничего не узнает, – пообещал он. – Мы сможем видеться. Я буду проводить у тебя ночи. Не каждую ночь, по крайней мере, сначала, но потом я буду приходить чаще. Так часто, как только смогу.

Лин не могла говорить. Она вспомнила слова Силлы: «Стать содержанкой – это мечта каждой девушки. Содержанка получает дом на Серебряных улицах, карету, может скопить немного денег. Независимость. Это хорошая жизнь, если мужчина добрый».

Лин сделала шаг назад.

– Конор. Нет.

Она увидела на его лице выражение боли и подумала: сможет ли она еще когда-нибудь подойти к нему вот так близко? Настолько близко, чтобы по его взгляду и выражению лица догадываться об эмоциях, которые он испытывает, видеть его боль, упрямство, гнев, который следует за болью. Настолько близко, чтобы видеть его темные кудри, касающиеся висков, которые ей так хотелось поправить. Настолько близко, чтобы разглядеть форму его губ.

– Почему нет? – отрывисто произнес он.

– Ты знаешь, кто я такая. Я – женщина из народа ашкаров. Мое место здесь. То, что ты предлагаешь, – жизнь в Кастеллане, в золотой клетке, в ожидании твоих визитов, – для меня означает изгнание.

У него на щеках выступили красные пятна; видимо, он не подумал об этом.

– А для тебя твой народ и твой дом дороже меня.

– Конор...

Когда она взглянула ему в лицо, у нее заныло сердце. Сейчас она видела только то, что он страдает, видела боль в его глазах, видела, как его руки сами собой сжимаются в кулаки, как ногти вонзаются в кожу. Как хорошо она знала его, и как это было странно.

– Если я стану твоей любовницей, – продолжала она, – как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем я надоем тебе? Когда ты удовлетворишь физическое влечение, когда пройдет новизна, когда я перестану быть той, кого ты желаешь, но не можешь получить, что ты тогда будешь делать? И что станется со мной?

Он побелел.

– Я уже получил тебя, – грубо сказал он. – Ты успела об этом забыть? Но я все равно желаю тебя. Такого никогда не случалось со мной. – Он запустил руки в волосы, словно хотел вырвать несколько клочьев. – Ты целительница, – произнес он с горьким смешком. – Если бы ты могла вырезать из моего сердца это влечение, как опухоль, о, я бы позволил тебе. Потому что оно причиняет мне невыносимую боль, Лин. Я пренебрегал своими обязанностями, я бросал невесту, только бы провести лишнюю минуту с тобой. Я боялся, что если люди увидят нас вместе, то поймут все по моему лицу, поймут, что я околдован, что я отдам трон, титул принца, власть, богатство ради того, чтобы прикоснуться к твоей руке...

– Хватит. – Она произнесла это слово резче, чем ей хотелось. – Пожалуйста. Я не могу.

Он сделал резкий вдох.

– Ты так уверена в своем ответе. Ты уже давно решила, что скажешь «нет».

Он стоял так близко. Так близко, что она снова вынуждена была отгонять воспоминания: прикосновение его губ к ее губам, вкус вина и дождя. Его руки выпустили на свободу ту Лин, о существовании которой она не подозревала, и которая все это время жила внутри нее: девушку, которая пылала, словно костер, в чьем сердце бушевала буря, ураган, гремел гром, чье тело было способно испытывать ощущения острые, как клинок. Она знала, что сейчас навсегда потеряет эту Лин, но понимала, что у нее нет выбора.

– Ты готов отказаться от своей невесты? – прошептала она. – Разорвать договор с Кутани? Сделать меня королевой вместо нее?

Он стоял, склонившись над ней; услышав эти слова, он резко выпрямился.

– Ты знаешь, что я не могу этого сделать, Лин. Ты знаешь.

– Вот видишь. Ты не желаешь отказываться от своей жизни, а я не могу оставить все, чем жила до сих пор, – произнесла она. – Мне не нужна часть тебя, не нужны тайные свидания, часы, украденные у твоей жены. – Она подняла голову, взглянула ему в лицо и подумала: может быть, боль воспоминаний и пламя желания, которое она видела в его глазах, – это всего лишь отражение ее чувств? – Мне не нужен чужой муж. Я хочу, чтобы ты принадлежал мне полностью, но это невозможно.

Она увидела, как он содрогнулся всем телом, словно от жестокой боли.

– Есть еще одно, – с трудом выговорил он. У него был такой вид, словно он ненавидел себя самого за эти слова. – У тебя может быть ребенок.

– Нет.

Лин вспомнила, как сегодня рано утром сидела одна на кухне Дома Женщин, помешивая маслянистый чай. Она так часто готовила его для других женщин, но ей не ни разу не пришло в голову, что он может когда-нибудь понадобиться ей самой. Отвар имел сильный запах и горький вкус болотной мяты ^[19].

– Я сделала то, что полагается делать в таких случаях. Ребенка не будет.

Его взгляд погас, словно у него в душе что-то умерло.

– И все? Так легко?

Она вспомнила, как держала чашку двумя руками, как колебалась, прежде чем выпить. Вспомнила, как ей на миг представилось личико ребенка с самыми прекрасными в мире глазами, серебристыми, словно грозовые облака, освещенные последними лучами солнца.

Но она не могла родить этого ребенка. Придет день, и Анжелика произведет его на свет. Такова жизнь, и с этим ничего нельзя поделать.

– Да, так легко.

Наступила ужасная тишина.

– Что ж, – наконец произнес он. Его лицо странно изменилось, как будто форма черепа вдруг стала иной: черты стали резкими, суровыми, безжалостными. – Благодарю тебя за честность.

Он направился к двери походкой слепого, который неуверенно нащупывает путь в незнакомой комнате. На пороге он остановился, но не обернулся.

– Мой отец, – сказал он. – У нас с тобой осталось незаконченное дело.

– О... да. Подожди минутку.

Лин быстро ушла на кухню и вернулась с запечатанным стеклянным сосудом, полученным от Меррена. Подойдя к Конору, который стоял у полуоткрытой двери, она протянула принцу флакон, но не смогла найти в себе сил взглянуть ему в лицо.

– Лекарство. Полностью готово, его можно давать больному. И, разумеется, я продолжу лечить короля, – добавила она. – Он мой пациент.

Забирая у нее лекарство, Конор нечаянно коснулся ее пальцев и быстро отдернул руку.

– Спасибо, – пробормотал он. – Ты действительно превосходный врач, Лин.

И он ушел.

Лин опустилась в кресло, невидящим взглядом уставилась на открытую входную дверь. В проеме виднелась часть улицы – мостовая, покрытая пылью. Она внезапно ощутила странную легкость, как будто она стала невесомой, и порыв ветра мог унести ее.

Она не знала, долго ли сидела так, прежде чем на порог упала чья-то тень. Незваный гость стоял на крыльце, глядя на нее прищуренными глазами из-под спутанных волос.

Орен Кандель. Он оглядел ее равнодушно, как будто это было совершенно нормально – сидеть с босыми ногами на кухне и смотреть на открытую дверь.

– Шекина, – заговорил он. – Твое испытание состоится завтра на закате. Тебе следует явиться в шуламат в этот час. Таков приказ эксиларха.

Она тяжело вздохнула. Это было уже слишком, столько всего обрушилось на нее одновременно. Она не могла сейчас думать об испытании, она ничего не чувствовала, даже страха. Лишь пустоту.

– Орен, – устало произнесла она. – Ты можешь не называть меня «шекиной».

– Пока что я должен, – ответил он, и она увидела в его горящих глазках ненависть. – Но, начиная с завтрашнего вечера, мне уже никогда не придется так обращаться к тебе.

Меч с глухим звуком проткнул тюк. Кел, тряхнув запястьем, высвободил клинок, и сено посыпалось на дощатый пол.

Золотой свет вечернего солнца просачивался в окна Сеновала, словно мед, медленно капающий с сот. После того как Конор ушел по своим таинственным делам, Кел не смог придумать ничего лучшего, кроме как скрыться в зале для тренировок. Ему совершенно не хотелось попадаться на глаза Лилибет, которая наверняка пришла в ярость после разрушения беседки.

Когда он вышел из кастеля Митат, переодевшись в штаны и рубаху для тренировок, отряд слуг уже приступил к разборке развалин. Кел знал, что к вечеру от беседки не останется и следа, как будто ее и не было. Как будто ничего не произошло. Почти так же Лилибет поступила с Сияющей галереей – велела наглухо заколотить двери и окна.

«Почему вы не прикажете отмыть кровь, заново отделать зал?» – спросил Конор.

«Потому что люди быстрее забывают о том, чего не видят», – ответила Лилибет.

Очередной выпад. Кел пронзил связку сена, дернул меч на себя. Завтра руки будут болеть, но сегодня ему было все равно. Физическое напряжение должно было помочь ему подавить гнев. Его разозлил Конор, который совершил бессмысленный и опасный поступок, едва не закончившийся разрывом с Кутани. Его злила вся эта ситуация, то, что Конор мог спасти Кастеллан от войны с Сартом, лишь принеся в жертву свою свободу и счастье. Кел знал, что Конор несчастен, и это выводило его из себя. Он злился и на себя самого. Его долгом было наблюдать за Конором, обращать пристальное внимание на настроение принца, следить за всеми его передвижениями, но поведение Конора на балу поразило его – наверное, даже сильнее, чем Анжелику. Как же так случилось? Когда он успел настолько отдалиться от Конора, что даже не имел представления о глубине его отчаяния?

Нет, наверное, он все же несправедлив к Конору. Как он может обвинять принца в скрытности и лжи, когда сам молчит о столь важных вещах? Последние две ночи он почти не спал. Он снова и снова повторял про себя слова Антонетты: «Вам следует быть осторожным с тем, что вы рассказываете Келу».

Он-то думал, что она считает его единственным человеком, которому можно доверять. Теперь он понял, что она никогда ему не доверяла. Никогда не говорила правды о себе. Он гордился тем, что он – единственный на Горе, кто видит ее насквозь, кто знает, что хихикающая девица в шелковых лентах наделена недюжинным умом и проницательностью. Оказывается, гордиться было нечем – она и его ухитрилась провести.

А он ничего не понимал. Не понимал до того вечера, когда она согласилась потанцевать с ним, приняв его за Конора. Он до сих пор гадал, зачем она все это сказала, какие у нее могли быть мотивы. Но знал, что она уже давно смеется над ним. Он вспомнил ночь на Тиндарисе, когда она спасла ему жизнь, и спросил себя: изменилось бы что-нибудь, если бы тогда на ее вопрос, что он делает на острове, он ответил бы правду?

Да или нет? Он сделал выпад мечом – это был старый меч со множеством зазубрин, оставшихся после тренировок. Он колол и рубил снова и снова; рука болела, волосы взмокли от пота. «Выплесни свой гнев, – приказал он себе. – Бросайся на стену гнева, как волна на камни. Пусть от тебя останется куча обломков, как от корабля, налетевшего на скалы. Пусть море унесет все, что не дает тебе покоя, – груз бесполезных чувств, напрасных надежд».

– У вас кровь идет.

Анжелика.

Кел резко обернулся. При этом он создал небольшой смерч из соломы, и она кружилась в воздухе вместе с пылинками. С удивлением понял, что принцесса права – костяшки его пальцев были окровавлены.

Он не помнил, как поранил руку.

– Я так и подумала, что найду вас здесь, – сказала Анжелика. – Я вас искала.

Она заплела волосы в косы – с такой прической она выглядела моложе, чем обычно. И сменила оранжевое шелковое платье на простую льняную тунику.

– Зачем? – переводя дух, спросил он.

– Я хотела извиниться перед вами.

Кел воткнул меч в тюк сена и оставил его там. Рукоять слегка вибрировала. Он повернулся к девушке, вытирая лоб рукавом.

– Вот как? За что же?

Она надменно подняла голову.

– Принцессы не каждый день извиняются.

– Принцы тоже, – сказал Кел, – я знаю это по опыту.

– И все-таки... Я не жалею о том, что накричала на Конора, но мне не следовало делать это в вашем присутствии. Я должна была возразить Конору, когда он велел вам остаться. Вы его Ловец Мечей. Ваша работа – защищать его от клинков, а не от гневных слов.

– Мне приходилось делать и то, и другое.

Она улыбнулась.

– Все равно не надо было мне ставить вас в неловкое положение. Вы не слуга и не простой стражник. Вы стали мне добрым другом во дворце, где я не рассчитывала найти друзей.

– Вы совсем недавно приехали сюда, ваше высочество. Вы обязательно найдете друзей, которые ближе вам по статусу.

– Статус меня не слишком заботит. – Она задумчиво смотрела на него. – Я больше не попрошу вас лгать принцу ради меня.

– Вы собираетесь рассказать ему о встрече с Лораном?

– Да, собираюсь. Думаю, я напишу ему письмо. Так будет лучше. – Она смотрела на Кела без улыбки. – Я не забуду того, что вы были добры ко мне.

– Я поступил так, как считал нужным, – ответил Кел. – Анжелика... поверьте, я думаю, что вы сможете быть счастливы здесь. Конор сделает для этого все, что в его силах.

– Вижу, судьба принца вам небезразлична, – сказала она. – Ему повезло. Вы выполните свой долг независимо от того, любите вы его или ненавидите.

– Мне кажется, – медленно произнес Кел, – что вы думаете сейчас о себе и своем долге.

– Возможно, – улыбнулась она и ушла.

Может быть, теперь, когда он ей больше не нужен, она перестанет с ним разговаривать? Она воспользовалась его услугами, чтобы избавиться от Лорана; и вот с этим было покончено. А может быть, то же самое произойдет и с его друзьями из Черного особняка после того, как расследование будет завершено? Джеррод уже покинул их; Андрейен, Джиан, Меррен – неужели и они внезапно исчезнут из его жизни? Он знал, что после них останется пустота, которую никто не сможет заполнить, и ему будет особенно тяжело потому, что он ни с кем не сможет поговорить о своих чувствах.

Лин

Лин видит сон. Она снова попала в ту долину, которую неизвестный сжег своим прикосновением. По черной обугленной земле разбегаются пылающие ручейки, алые и бронзовые; они сияют, как золотая вышивка на платьях Мариам.

Сквозь густой дым Лин видит какую-то фигуру, одетую в черное и красное, с небольшой золотой короной на голове. Когда фигура приближается, Лин узнает короля Маркуса. Он выглядит намного моложе, чем в жизни, – наверное, таким он был, когда взошел на трон. У него внимательный, настороженный взгляд.

Он останавливается напротив нее. Их разделяет огненная река. По красно-оранжевой поверхности плывут блестящие камни, похожие на черное стекло.

– Ты открыла врата, – произносит он.

Лин качает головой. Она знает, что это сон, но он слишком реален. Она чувствует горький вкус дыма, чувствует жжение в груди.

– Какие врата? Что это значит?

– Ты думаешь, я видел мало, – продолжает король, – но я видел достаточно. Я знаю об испытании, которое тебе предстоит. Я знаю, что твой камень жаждет могущества. Ты хочешь наполнить его силой, но без Слова, с помощью только твоих книг, ты не сделаешь этого.

– Значит, это невозможно. – Лин задыхается. Это жестокий удар. – Я никогда не смогу овладеть настоящей магией.

– Ты не права. Могущество, которое течет в моей крови, содержит Слово. Могущество, которое я приобрел при дворе королей Малгаси, пламя в моих жилах, которое они так отчаянно стремятся забрать обратно. – Его глаза мерцают. Это глаза Конора, он унаследовал их от отца. – Ты многое сделала для меня. За это я хочу одарить тебя.

Дар. Лин не доверяет дарителям.

– Я всего лишь осмотрела вас и назначила лечение, как поступила бы с любым другим пациентом. Мне ничего не нужно.

Настала очередь короля покачать головой. С его короны летят искры – как будто она тоже горит.

– Приходи ко мне в башню, – хрипло произносит он. – Возьми мою кровь, чтобы наполнить камень.

Он тянется через огненный поток, словно хочет взять Лин за руку, и хотя ей кажется, что это невозможно, его пальцы смыкаются вокруг ее запястья. Острая боль пронзает ее руку до плеча, как будто в нее ударила молния.

Лин с криком просыпается и машинально прижимает руку к губам. Она неловко слезает с кровати; запястье болит, как от ожога. Она подбегает к окну, отодвигает рукав ночной рубашки, чтобы осмотреть руку в бледном свете луны.

Но на коже нет никаких отметин. Лин поворачивает руку ладонью вниз, пристально смотрит на запястье, кисть, локоть. Рука все еще болит. Ничего. Только мурашки от прохладного ночного воздуха.

Серебряная брошь лежит на ночном столике. Откинув на спину тяжелую косу, Лин наклоняется, чтобы взять ее, и, когда брошь оказывается в ее руке, боль начинает стихать.

Она вертит брошь в пальцах. И там, в глубине камня, вспыхивает искорка.

Ее сердце бьется вдвое чаще обычного. Как во сне, она босиком идет на кухню. Там тоже прохладно, огонь в очаге давно погас. Она смотрит на черные остатки поленьев, засыпанные серой золой, и, крепко зажав брошь в руке, произносит вслух:

– Гори.

Раздается негромкий звук, похожий на треск рвущейся ткани. Золотые искры летят с обугленных поленьев, словно золотые бусинки с порванного ожерелья. Лин вдруг становится страшно: неужели это все? Неужели ее камень не способен на большее? Но мгновение спустя из холодной золы вздымаются алые и рыжие языки пламени, неровные, похожие на зубы дракона. Волна горячего воздуха опаляет лицо Лин, и ее сердце трепещет от восторга.

Она смотрит на камень, лежащий на ладони. Искра погасла, камень снова стал холодным и безжизненным. Она сжимает его в кулаке.

Глава 21

Кела разбудили чьи-то голоса. Он медленно приподнялся на локтях: все тело болело после вчерашней тренировки на Сеновале. Спал он плохо и подозревал, что Конор тоже заснул очень поздно, но оказалось, что принц уже проснулся; полностью одетый, он сидел в своем кресле, закинув ноги на стол, заваленный бумагами. На краю стола примостился Джосс Фальконет – в ярко-розовом фраке и с вытаращенными глазами.

– Труп заметили вчера ночью, – говорил он. – Но когда приехали Бдительные, он ушел на дно. Сейчас они обыскивают канал, хотя только Богам известно, что они там найдут.

Труп. Келу внезапно стало холодно, несмотря на солнечные лучи, лившиеся в окна. Он оглядел себя; он спал без рубашки, но ведь это был всего лишь Фальконет. Он откашлялся.

– Что происходит? – спросил он. – О каком это трупе вы говорите?

Конор обернулся к нему. Кел не помнил последние слова, сказанные им Конору вчера вечером; принц вернулся из города после своих «дел» мрачный и молчаливый, и Кел решил не трогать его.

В темно-серых глазах Конора он заметил необычное печальное выражение.

– Пока это всего лишь ничем не подтвержденное сообщение, – ответил он, – но, похоже, Киприана Каброля нашли мертвым в Храмовом квартале.

У Фальконета был новый экипаж. Он велел остановиться около моста Поющих Женщин, неподалеку от «Каравеллы». Обычно прохожих здесь было немного, поскольку Храмовый квартал редко посещали в первой половине дня. Но слухи о том, что в зеленом канале обнаружили тело – причем якобы тело богатого и знатного человека, – вызвали слабый интерес у местных жителей. Зеваки собирались в кучки на набережной, болтали между собой.

Бдительные, которых сразу можно было отличить от обычных горожан по алой униформе, протаскивали через канал веревочную сеть. День был ясный, и солнце отражалось от поверхности воды, как от зеркала из полированного нефрита. Кела подташнивало, свет резал ему глаза; ощущение было как с похмелья.

Киприан. Мертв. Это не могло быть простым совпадением. Только вчера Кел приказал Киприану выяснить, какие семьи замешаны в заговоре против Аврелианов, и вот сегодня его труп уже ищут в канале.

«Мы послали его на смерть», – подумал Кел.

Каброль отнюдь не был невинной овечкой, но это было неважно. Кел должен был понять, что ему угрожает опасность.

– Они точно уверены в том, что это был Киприан? – спросил Конор. – Кто вчера видел тело?

Он сидел, откинувшись на спинку атласного сиденья, расшитого золотыми и серебряными узорами, которые изображали виноградную лозу. Новая карета Фальконета была настолько роскошной, что это переходило границы хорошего вкуса. Под потолком покачивались бронзовые механические лампы, которые сейчас не горели; стены были увешаны зеркалами в золотых рамах, шелковые занавески были украшены кистями, а под сиденьями располагались обитые мягкой тканью ящики с бутылками вина и бокалами.

Меррен пришел бы в ярость, увидев это. Иногда Кел забывал, как богаты на самом деле Семьи Хартий, а ведь каждая из них была в своем роде царствующим домом и управляла своим королевством: фарфор и шелка, специи и вина. Неудивительно, что малгасийцам так хотелось получить над ними контроль.

– Сегодня утром я очнулся в «Каравелле», – объяснил Фальконет и зевнул, прикрыв рот рукой. – На улице был настоящий хаос, везде Бдительные. Алис вывела меня через черный ход и сказала, что Силла видела в воде тело. Что это был Каброль. Алис была не очень-то довольна. Аристократы, умирающие поблизости от заведения, – это отпугивает клиентов.

– Ну, его-то с трудом можно назвать аристократом, – возразил Конор. Он смотрел в окно, как и Кел, но вид у него был рассеянный. – Давно он получил Хартию? Три месяца назад, по-моему?

Фальконет хмыкнул.

– Согласен, недостаточно времени для того, чтобы нажить себе смертельных врагов. Ты ведь говорил с ним на Балу Солнцестояния, Кон. Что ему нужно было? Просил о королевских милостях? Заплатить карточные долги, избавиться от недоброжелателей?

Конор равнодушно пожал плечами.

– Не припомню, чтобы я с ним разговаривал. По-моему, его главным образом волновало то, как оттащить Эстева от Беатрис.

Кел напрягся. Нелепая ошибка. Это было непохоже на Конора. «О, Киприан не сказал ничего особенного», – вот что он должен был ответить. Он должен был вспомнить, что часть вечера отсутствовал в бальном зале, что его подменил Кел.

Фальконет пожал плечами.

– Значит, я что-то перепутал. Я тогда здорово набрался.

– Мне не показалось, что он чем-то озабочен, – вставил Кел, мысленно поблагодарив Айгона за то, что Фальконет любил выпить. – Но сейчас это уже неважно.

– Подозреваю, – небрежно бросил Конор, – что это работа Ровержей. В конце концов, это из-за Каброля они разорились и вынуждены были уехать из города. Неудивительно, что они жаждут мести.

– Что-то долго они ждали, прежде чем отомстить, – заметил Кел, и в это время с набережной донесся крик. Судя по всему, в сети Бдительных что-то попалось.

– Возможно, хартия достанется теперь Беатрис, – рассуждал Фальконет, опершись рукой о колено. – Она не замужем, и после смерти брата в семье не осталось мужчин. Для нее можно сделать исключение.

– Почему бы тебе не жениться на ней, Фальконет? – предложил Конор. – Тогда у тебя появилась бы лишняя хартия, которую можно было бы завещать какому-нибудь везучему другу.

– Я подумаю. – Казалось, эта идея позабавила Фальконета. – Кстати, о женитьбе. Правда ли, что прекрасная Анжелика приказала своему слону растоптать один из флигелей твоего дворца? Я слышал, от флигеля ничего не осталось.

– Это был не флигель, – произнес Конор. – Это была беседка.

Бдительные вытащили сеть, но тела Киприана Каброля не обнаружили. Кел испытал облегчение, но затем ему почему-то стало еще хуже. Он поднял раму окна и вдохнул воздух Храмового квартала, насыщенный запахами морской соли и водорослей. Бдительные продолжали поиски.

– По официальным сведениям, это был несчастный случай, – говорил Фальконет. – Но мне пришло в голову, что ты чем-то расстроил принцессу. Может быть, она застала тебя с женщиной в темном углу? Ты с кем-то флиртовал? – спросил он с привычной улыбкой, которая должна была смягчить бестактные слова.

– Я ни с кем не флиртовал, – странным невыразительным голосом ответил Конор.

Фальконет взглянул на него не без удивления и пробормотал:

– Прошу прощения, Кон. Но... я могу дать тебе совет?

Конор сделал ему знак продолжать. Бдительные снова вытаскивали сеть. Кел не видел, было ли там тело.

– Если бы тебя поймали за флиртом – я не говорю, что ты заигрывал с другой, но кто знает, что может случиться в будущем, – я бы напомнил тебе мудрость, которой как-то поделился со мной отец. Он сказал: «Никогда не совершай этой ошибки, не путайся со шлюхами у всех на виду, Джосс. В твоем положении со шлюхами следует путаться где-нибудь в укромном месте». А для тебя это вдвойне справедливо, Кон. Ты принц, но она – принцесса. Она ждет от тебя соблюдения внешних приличий...

Снова с берега канала донесся крик. Фальконет распахнул дверь, и все трое высунулись наружу. Бдительные распутали сеть. В центре лежал труп Киприана Каброля, уже немного раздувшийся. Даже издалека Кел узнал темно-рыжие волосы, с которых струилась вода. Одежда намокла, стала черной.

Его чуть не вывернуло. Бесполезно было повторять себе, что Киприан собирался совершить государственную измену; чувство вины не оставляло его. Ему снова нужно было открыть сундук, в котором он прятал неприятные чувства и мысли, а потом захлопнуть крышку и повернуть ключ в замке, потому что сейчас он не мог об этом думать.

– Пусть он беспрепятственно пройдет через серую дверь, – хрипло проговорил Фальконет. – Алис была права...

В этот момент все обернулись на крик. Один из Бдительных нащупал что-то в воде и тащил это «что-то» на берег – нечто темное, тяжелое. Остальные сгрудились вокруг, пытаясь помочь, и Кел услышал возгласы отвращения. К запаху соленой воды теперь примешивалось что-то еще. Запах разложения.

– Другое тело, – объявил Фальконет, спрыгнув на мостовую. Он подошел к берегу канала, и его розовый фрак неуместно смотрелся рядом с этой кошмарной сценой: Бдительные вытаскивали на берег второй труп. Этот человек был крупнее Киприана, тело сильно раздулось, одежда чуть не лопалась на нем. Рана на горле напоминала разинутую пасть угря.

– Во имя Богов, – прошептал Конор, вытянув шею. – Это же Гремонт.

– Мне все кажется, что это наша вина, – сокрушался Меррен. – Мы поручили Кабролю раздобыть для нас информацию, а на следующий день его нашли мертвым.

– А я никак не пойму, каким образом мы можем быть виноваты в его смерти, – возразила Джиан. – Мы же его не убивали.

Меррен бросил на нее мрачный взгляд. Они сидели в Большом Зале; в камине, несмотря на жаркий день, горел огонь. Андрейен, похожий на очень тощее и очень высокое огородное пугало, развалился в кресле, положив на костлявые колени черную трость. Взгляд его пронзительных зеленых глаз был устремлен в одну точку. Он не произнес ни слова с той минуты, когда Кел появился и сообщил им об убийстве Киприана и обнаружении тела Гремонта.

– Не говоря уже о том, – продолжала Джиан, любуясь своими ногтями, накрашенными лиловым лаком, под цвет куртки, – что, если бы он не принял решение вступить на преступный путь и не вздумал взрывать чужие корабли, сейчас он был бы жив и здоров.

– Но ты же вступила на преступный путь, – напомнил ей Кел.

– Да, но я знаю что делаю. Криминал – это не для любителей, ясно?

– Представляю, что сейчас творится на Горе, – заговорил наконец Андрейен. – Скончались главы сразу двух хартий. Теперь нужно выбрать наследников, но дело не только в этом. Оставшиеся в живых окружат себя толпой охраны, чтобы однажды ночью тоже не погибнуть от руки неизвестного врага и не оказаться в канале.

– Они захотят узнать, кто это сделал, – заметил Меррен. – Особенно потому, что Джоливету так и не сообщили о смерти Гремонта...

– После того, как трупы вытащили из воды, – сказал Кел, – я еще на какое-то время задержался у канала. Мне было непонятно, зачем Белмани хотела, чтобы тела нашли рядом – согласитесь, очевидно, что это подстроила она. Она могла бы спрятать труп Гремонта в затопленной части Тиндариса или превратить его в пепел, но она перевезла тело на материк, чтобы организовать эту постановку.

– Какую постановку? – удивилась Джиан.

– Когда прочесывали дно канала, нашли две дуэльных шпаги. На обоих телах имелись колотые раны, хотя мы знаем, что Гремонту перерезали горло, – объяснил Кел. – Белмани хочет, чтобы все поверили в то, что они убили друг друга на дуэли.

– Но для дуэли нужны секунданты и свидетель, – возразила Джиан. – Разве Бдительные не будут их искать?

– Король Маркус уже много лет назад запретил дуэли. Никто не объявился бы и не признался, что был свидетелем, – даже если бы дуэль произошла на самом деле, а мы знаем, что ничего подобного не было.

– Но поверит ли кто-нибудь в эту басню? Были ли разговоры о том, что они недолюбливают друг друга? – спросил Меррен.

– Все недолюбливали Гремонта, – сказал Кел. – Фальконет вспомнил, что Гремонт всегда разговаривал с Киприаном свысока и, несмотря на хартию, считал его простолюдином, не мог забыть, что тот был сыном лавочника.

– Неплохо для импровизированного плана, – с ноткой восхищения в голосе произнес Андрейен. – Она, пожалуй, сумеет обмануть нужных людей. А что касается остальных – что ж, остальных она запугает.

– Проблема заключается в том, что теперь мы лишились единственной зацепки, – сказал Кел.

– Можно похитить леди Аллейн и допросить с пристрастием, – предложила Джиан.

– Нет, – возразил Андрейен. – Сейчас она до смерти боится Белмани и не выйдет из дома без телохранителей. – Он задумался. – Как вы считаете, известно ли Беатрис Каброль что-нибудь о делах брата? Уверен, он не мог держать родных в полном неведении.

– Может, и так, а может, и нет, – протянул Кел, вспоминая Беатрис, – он никогда не приглядывался к ней, никогда не задумывался о том, знает она что-то или нет. – Если бы только мы могли найти убежище Белмани. Мы бы спрятались поблизости и увидели, кто входит и выходит.

– Джеррод смог бы ее найти, – заметил Меррен. – Он отлично умеет находить людей и вещи.

– Меррен, – процедила Джиан. – Он бросил нас.

– Только потому, что я накричал на него, – мрачно сказал Меррен.

– Нет, – возразил Андрейен, поморщился, словно от боли, и провел рукой по лицу. – Он ушел, чтобы снова присоединиться к Просперу Беку, и сделал бы это независимо от того, кричал ты на него или нет. По крайней мере, он пообещал, что Бек не воспользуется своим оружием против нас, что избавляет нас от одной проблемы.

– Тогда насчет чего нам сейчас надо беспокоиться? – спросила Джиан.

– Насчет Эльсабет Белмани, – ответил Андрейен. – Я с ней незнаком, но я знаю людей, подобных ей. Она лишилась двух сообщников и скоро почувствует, что ее загнали в угол. Оказавшись в таком положении, она откажется от долгих переговоров с аристократами, которые пока ни к чему не привели, и прибегнет к быстрому и кровопролитному решению. – Андрейен уставился на свое кольцо с изображением сороки. – На острове она сказала, что Конор ей нужен живым в качестве марионеточного правителя. И что король должен умереть. Я боюсь – хотя и не могу точно сказать почему, – что если она добьется одной из этих целей, нам с вами придется очень худо.

– Я думаю, вы правы.

На пороге стояла Лин. На ней был голубой шерстяной плащ, сколотый брошью. Камень, который был вставлен в брошь, как будто подмигивал – наверное, в нем отражалось пламя, горевшее в камине.

– Вот как? – спросил Андрейен, с любопытством глядя на девушку из-под полуприкрытых век.

– Да, – медленно ответила она. – Принц пригласил меня во Дворец, чтобы я осмотрела его отца. Король болен. Принц запретил мне говорить об этом, иначе я рассказала бы вам раньше. Но за последнее время я узнала немало о королевской семье. Мне кажется... я почти уверена в том, что, если малгасийцы смогут устранить короля и контролировать принца Конора, нам всем грозит смерть.

Андрейен взглянул на брошь, приколотую у нее на плече, потом посмотрел ей в лицо.

– Однако ты не расскажешь нам, что узнала?

– Пока нет. Мне нужно посетить Маривент. Я должна увидеть короля. Только после этого я буду уверена. – Она повернулась к Келу. – Мне нужно, чтобы ты снова провел меня во Дворец.

Кел озадаченно смотрел на нее. Сколько же раз она уже побывала во Дворце?

– Разве Конор не пригласил тебя?

– Сегодня я иду туда не по его просьбе, – объяснила она, – а по просьбе короля. Но стражники у ворот этого не знают.

– По просьбе короля? – медленно повторил Кел. – Он говорил с тобой? Лин, он уже несколько месяцев ни с кем не разговаривает.

– Я получила послание, – сказала она, хотя промелькнувшее в ее глазах странное выражение заставило Кела подумать, что она говорит не всю правду. – Все это как-то связано с его молодостью, проведенной при малгасийском дворе. Там произошло что-то страшное. Что-то связанное с сожжением, с огнем. Кто-то убедил его сделать это.

«Это не его вина. Он лишь сделал то, что его убедили сделать». – Кел вспомнил слова, услышанные от Фаустена в тюрьме несколько месяцев назад.

– Atma az dóta, – пробормотал он. – «Пламя и тень». – Он сел прямо. – Она говорит правду.

– Ну, знаешь ли. – У Лин был обиженный вид. – Зачем мне лгать?

– Келлиан, как ты считаешь, не опасно сейчас приводить ее в Маривент? – спросил Андрейен. – Если принц не посылал за ней, он удивится, встретив ее там. Начнет задавать вопросы.

– Нам придется действовать очень осторожно, – сказал Кел. – Но сейчас все аристократы наверняка заперлись в Палате Солнечных Часов, обсуждают смерть Гремонта и Каброля. Не самое худшее время для того, чтобы тайком пробраться в Маривент.

– И если ты найдешь ответы на свои вопросы, ты вернешься и расскажешь нам? – спросил Андрейен.

– Конечно. После испытания.

Кел поднялся.

– Мы лишились Каброля. У нас нет плана. И если ваши рассуждения о Белмани верны, Конор сейчас в опасности. Не в будущем – прямо сейчас. – Он набрал в грудь воздуха. – Я намерен им все рассказать. Джоливету, Бенсимону и Конору. Они должны узнать все то, что знаем мы.

– Джоливету – возможно, – сказал Андрейен. – Но Конор не простит тебя за то, что ты все это время ему лгал.

– Может быть, и не простит, но я готов пойти на это ради того, чтобы спасти ему жизнь.

Он услышал вздох Лин – короткий, сдавленный вздох облегчения.

– Спасибо тебе, – тихо произнесла она. Все это время она мяла в пальцах край плаща, но сейчас отпустила его. – Нам нужно торопиться, – добавила она. – Я должна вернуться в Солт на закате.

Никто не ответил. Кел оглядел троих обитателей Черного особняка. Лицо Андрейена, как всегда, было непроницаемым. Джиан смотрела в пол. Меррен озабоченно хмурился.

– Значит, все закончилось? – спросил юноша. – Не будет больше расследования? Тебе больше незачем приходить сюда?

– Я вернусь, Меррен, – мягко произнес Кел. – Конечно, я вернусь.

Он посмотрел на Джиан, но она молчала. Он шагнул к Лин, и когда они направлялись к двери, он вдруг понял, что нарочно идет медленно – он ждал, что кто-то из друзей окликнет его. Позовет обратно, спросит, когда они снова встретятся. Пожелает ему удачи.

Но никто из троих не произнес ни слова.

– Ты сказал ему, куда уходишь? Что он думает? – спросила Лин.

Она сидела напротив него в карете. Занавески были отдернуты, солнце светило в окна, внутри было очень душно. Лин держала на коленях свою медицинскую сумку, и Кел улавливал слабый запах ивовой коры и какого-то вяжущего средства, которое, казалось, впиталось в ее одежду.

«Ты сказал ему, куда уходишь? Что он думает?» Он знал, что она говорит о Коноре, хотя она не назвала имени. Подобно самому Келу, говоря «он», она подразумевала только одного человека.

– Он не спросил, куда я иду. Сейчас он обращает на окружающих мало внимания.

– Вот как.

Она отвела взгляд. Карета поехала в гору, и Кел наклонился вперед.

– Ты любишь его? – спросил он. – Я спрашиваю потому, что он совершенно точно любит тебя.

Лин вздрогнула так сильно, что сумка соскользнула с ее колен, и бутылочки с травами раскатились по полу.

– Я не...

Она наклонилась, пряча лицо, и принялась собирать рассыпанные лекарства. Отмахнулась, когда он предложил помочь.

– Не надо. Почему ты спрашиваешь меня о таких вещах?

– Потому что это очевидно, – ответил он, вспомнив, как Лин и Конор танцевали на празднике в честь помолвки Антонетты. Как Конор выглядел после свидания с Лин, тогда, на Балу Солнцестояния. Как менялся его голос, когда он произносил ее имя. – По крайней мере, очевидно для тех, кто его знает, и мне следовало догадаться об этом раньше. Я был полным идиотом.

– Это просто смешно, – возразила она. – Он вовсе не влюблен в меня. Ему было нужно, чтобы я помогла его отцу. Он не хотел просить меня об этом, но другого выхода не было. И тогда он приказал мне осмотреть короля, а потом под страхом смерти запретил об этом рассказывать. Разве так человек ведет с себя с женщиной, в которую влюблен?

– Для Конора это нормально. Общаясь с тобой, он теряется и не знает, как себя вести. Ты можешь понять, насколько все это непривычно для него? Почти все люди, которые его окружают, хотят что-то получить от него. Власть, деньги, близость к трону. Они стремятся быть ближе к принцу, потому что это значит стать ближе к Богам.

– Конор даже не верит в Богов.

– Это не имеет значения, – воскликнул Кел. – Тем более для тебя. Тебе безразличны наши Боги. Ты самодостаточна. Тебе ничего не нужно от него и никогда не было нужно. И он не может этого понять. С таким же успехом ты могла бы посадить его на плот и оставить в открытом море. Он уцепился за этот королевский приказ потому, что для него ты неуловима, словно вода, утекающая сквозь пальцы. Он не знает, как еще удержать тебя...

Он помолчал и добавил:

– Я его не оправдываю и не говорю, что он поступил правильно, просто он не может иначе, поверь мне. Насколько я понимаю, он освободил тебя от королевского приказа?

Лин собрала рассыпавшиеся баночки, запихнула их в сумку и сердито уставилась на Кела.

– Да, – буркнула она. – Откуда ты знаешь?

– Потому что Конор любит выигрывать, но не любит, когда ему позволяют выиграть. Если он понял, что ты соглашаешься видеть его лишь по принуждению, он не мог долго терпеть такое положение вещей.

У Лин задрожала губа.

– Он освободил меня от обязанности выполнять приказ, но я все равно чувствовала, что должна прийти, когда он просит. Я чувствую это и сейчас. Как будто нас связывает какая-то нить – и я ощущаю это даже тогда, когда его нет рядом. – Она убрала со лба рыжие локоны. – Он предложил мне дом на Серебряных улицах, предложил стать его любовницей, пообещал, что позаботится обо мне и обеспечит до конца жизни. Но чем такое существование отличается от тюремного заключения? Золотая клетка все равно остается клеткой.

– Он предложил тебе все это? Значит, он отчаянно желает удержать тебя. Я не подозревал, что он так сильно влюблен.

Лин развела руками.

– Уверена, он много раз предлагал то же самое другим.

– Никогда, – отрезал Кел. – Сомневаюсь, что такая мысль вообще когда-либо приходила ему в голову. Он же принц. Он всегда знал, что не сможет отдать руку и сердце женщине, которую полюбит.

– Он не предлагал мне руку и сердце. Он предложил купить мне дом.

– Это все, что он в состоянии предложить, – произнес Кел со страстью, поразившей его самого. Он подумал об Антонетте и о том, как мало он сам может дать любимой женщине. – Это все, что у него есть.

– Я с самого начала знала, что это невозможно, – сказала Лин. – Он принц, а я – ашкарская женщина.

– Вот как раз это ему безразлично, – возразил Кел. – Последние несколько месяцев, после бойни в Сияющей галерее, он думает только о том, как исправиться, стать другим. Он наконец-то всерьез задумался о том, что значит быть принцем и правителем государства. Что у него есть долг перед троном и перед народом, который возвел его на этот трон. Ты видела, в каком состоянии находится его отец. Конору приходится одновременно быть и королем, и принцем. Не из-за любви к Анжелике он не может жениться на тебе. А из-за любви к Кастеллану. Только союз с Кутани поможет ему спасти наш город.

Все это правда, думал он, даже если Конор не понимает истинной природы угроз, нависших над Кастелланом. Но сегодня вечером принц узнает, что происходит на самом деле, и, возможно, они обсудят все это с Анжеликой. Кутани поможет им раздавить малгасийцев.

Лин была очень бледна.

– Я не знаю, что сказать на это, Кел.

– Ты так и не ответила на мой вопрос. – Кел снова наклонился к ней. Они проехали под аркой Северных Ворот и очутились на территории Дворца. – Ты любишь его?

Она слабо улыбнулась.

– Ловец Мечей, – произнесла она. – Ты и сейчас пытаешься его защитить? Ты знаешь, что я не могу причинить ему боль.

– Я думаю, что ты можешь причинить ему такую боль, какой он не испытывал никогда за всю свою жизнь. И если я не могу загородить его своим телом от этого удара, я могу быть рядом, пока он терпит страдания.

Лин закрыла глаза. Они подъезжали к Северной башне, которую охранял Бенасет. Тень башни упала на карету, и внутри стало темно. Когда Лин открыла глаза, Кел, несмотря на полумрак, заметил, что они блестят.

– Я не хочу его любить, – сказала она. – Это пугает меня. Мне никогда не было так страшно. Ты понимаешь, о чем я?

Кел ничего не ответил. Лин нетерпеливо распахнула дверь и спрыгнула на дорожку. Он смотрел, как она бежит в башню мимо Бенасета; сумка билась о ее плечо, красно-рыжие волосы, блестевшие на солнце, развевались словно знамя.

Эльсабет

Огонь в жаровне почти погас. Эльсабет сидит в темном храме, прижав руку к горлу.

Она чувствует, как камень-источник пульсирует у нее под кожей – как всегда. Придворный врач поместил туда первый камень, когда ей было тринадцать, и в тот раз она едва не потеряла сознание от боли, но со временем привыкла к этому ощущению. Когда камень терял силу, его извлекали и заменяли на новый. Эльсабет перенесла уже три таких операции; теперь она наслаждается болью, даже желает ее. Потому что камни являются источником ее могущества – могущества, о котором никто во всем Данморе не может даже мечтать. А всем известно, что могущество неразрывно связано с болью.

Принцесса знает, что ее камень медленно умирает, хотя она старалась беречь энергию. Прошлой ночью, проснувшись, она обнаружила, что он мигает; он словно хотел предупредить ее о чем-то, но она не почувствовала в городе ничего необычного, если не считать негромкого жужжания слабой магии, которое всегда доносится из Солта. Скоро ей потребуется новая операция; неисправный камень – это даже хуже, чем отсутствие камня.

– Госпожа. – Багомер проскальзывает в помещение, словно одна из теней, среди которых он любит прятаться. – Все в порядке.

Эльсабет бросает в его сторону быстрый взгляд.

– Тела найдены?

– Да. Мы оставили их в канале перед «Каравеллой», как вы приказали. Какая-то шлюха заметила их. – Багомер ухмыляется. – И еще одна хорошая новость. Я только что встречался с капером, Лораном Аденом. Сообщил ему, к какому охраннику следует обратиться, чтобы его пропустили в Маривент. Он заберет принцессу Анжелику и доставит ее на свой корабль. Она больше не будет вам мешать.

– А мне казалось, что она передумала, – говорит Эльсабет. – Что она уже не хочет бросать жениха.

– Аден говорит, что сумеет ее убедить. А если нет...

– Тогда мы убьем ее не в морской пещере, а прямо в Маривенте. Хотелось бы все сделать чисто, но она в любом случае должна умереть. Как и Лоран Аден. С его стороны было просто глупо связываться с принцессой, так что сам виноват. Влюбленные мужчины ведут себя совершенно по-идиотски. – Она качает головой. – А Седьмой?

– Совещание назначено на сегодняшний вечер. Он заверил меня, что воспользуется ситуацией и приступит к выполнению плана.

Камень на горле Эльсабет пульсирует – может быть, ему тоже приятно это слышать.

– Теперь будущее нашего предприятия в руках Седьмого, – говорит она. – Если у него все получится, я, возможно, даже оставлю ему жизнь.

Она откидывается на спинку кресла. Впервые за несколько дней она довольна собой. Мать гордилась бы ею, думает она. Все эти радостные мысли отвлекают ее, и она не замечает слабого шороха шагов. Лоран Аден, закутанный в черный плащ, осторожно выходит из своего укрытия и покидает храм.

Глава 22

Золотой свет летнего дня проникал на лестничную площадку Северной башни сквозь щели в ставнях, которыми были закрыты узкие окна. Гвардеец, дежуривший за дверью кабинета короля, сделал вид, что не замечает Лин, – может быть, ему приказали не обращать на нее внимания. Она открыла дверь и вошла.

Лин быстро огляделась, и у нее упало сердце. Она сама не знала, что ожидала увидеть, что должно было произойти со вчерашнего дня, когда она передала Конору новое лекарство. Но в башне ничто не изменилось.

Комната по-прежнему казалась тесной, пыльной, мрачной. Документы и записи, разбросанные по столу, как будто пожелтели; они словно валялись здесь уже много лет. Король сидел в своем кресле неподвижно, как мертвец.

Она направилась к окну. В полной тишине ее юбки шуршали, словно старая бумага. Лин вдруг заметила, что квадраты света, лежащие на полу, выглядят как-то странно, будто свет проходил сквозь витраж.

И тогда она вспомнила. Царапины на стекле. Она ускорила шаг, прошла мимо короля, который, казалось, не видел ее и никак не отреагировал на ее появление, и подошла к окну. Большой стеклянный квадрат был окружен несколькими квадратиками поменьше. Она положила на пол сумку и провела кончиками пальцев по холодной поверхности; бороздки с зазубренными краями слегка царапали кожу.

Они находились с внутренней стороны стекла.

Не опуская руку, Лин обернулась и взглянула на короля. Он пристально смотрел на нее. Ни на его лице, ни в его глазах не было никакого выражения, но он все-таки смотрел на нее. В этом она была уверена.

– Вы это сделали. Верно?

Он пошевелился, медленно, едва заметно; повернулся в ее сторону. Он был одет во все черное, как обычно, и Лин поразило то, как неловко он двигался. Как будто его тело, его кожа были одеждой, сковывающей движения.

Потом он заговорил – но не вслух. Его голос прозвучал у нее в голове, точно так же, как тогда, в ее сновидении. Лин даже не удивилась.

«Сними мои перчатки».

Лин поморгала.

«Сними их, целительница. Осмотри мои руки».

Как во сне, Лин подошла к королю Маркусу и опустилась на пол у его кресла. Руки короля неподвижно лежали на коленях. Она осторожно взяла его руку; ладонь была тяжелой, словно у мертвого. В голове промелькнула мысль: наверное, она не смогла бы этого сделать, если бы не училась на врача; что-то давило на нее, как камень, какое-то зловещее предчувствие, ощущение близости чего-то невыносимо страшного. Если бы ей не приходилось видеть всякие ужасы – торчащие из раны сломанные кости, окровавленные обрубки конечностей, – она, наверное, сейчас с криками убежала бы из этой комнаты.

Лин прикоснулась к перчатке. Странно, но черная кожа была теплой, как человеческое тело.

Она быстро сняла одну перчатку, потом другую, уронила их на пол.

Король протянул к ней руки, и Лин уставилась на них. У нее перехватило дыхание. Она не раз видела ожоги, волдыри, плоть, лишенную кожи, кровавые раны. Руки и ноги, которые как будто расплавились. Но такое она видела впервые.

Кожа на руках короля почернела и была покрыта трещинами, словно обугленное полено, которое вот-вот рассыплется на куски в камине. Но она не походила на пепел или уголь, она блестела; и по этой блестящей черной поверхности змеились алые трещины. Кровоточащие раны, в первую секунду подумала Лин, но нет – присмотревшись, она поняла, что под кожей короля булькает вовсе не кровь.

А пламя.

Он пошевелил руками, повернул их, чтобы Лин смогла лучше их рассмотреть; кожа сморщилась, и трещины стали шире. Лин увидела тлеющие уголья. А пальцы... Когда-то они, наверное, были длинными и изящными, как у его сына. Но сейчас они сплавились и изменили форму, так что на каждой руке появилось по три отвратительных скрюченных пальца со зловещими кривыми когтями.

Птичьи лапы.

– Ой, – прошептала Лин. В полной тишине ей показалось, что она слышит эхо своего голоса. Она не могла оторвать взгляда от рук короля – если их можно было назвать руками. – Что с вами случилось?

Лапы зашевелились, пальцы загнулись внутрь – король сжал кулаки. В мозгу Лин зазвучал его голос, похожий на треск костра.

«Давным-давно, когда я жил в королевском дворце Малгаси, я начал слышать по ночам какой-то шепот».

В воображении Лин возникла картина. Богато обставленная комната, молодой человек ворочается на широкой деревянной кровати. По комнате разносится эхо чужого голоса, умоляющего о чем-то на незнакомом языке.

«Это шептало существо, которое испытывало невыносимые страдания. Муки. Оно молило меня о помощи. Потом я начал видеть его, закрывая глаза. Существо из теней, запертое в темноте».

Лин тоже увидела его. Непроницаемая тьма, а в сердце этой тьмы – два горящих красных глаза. Глаза без зрачков, без белков. Глаза, которые не могли принадлежать человеку.

«Настал момент, когда я больше не смог это выносить. Глухой ночью я выбрался из комнаты, чтобы освободить его, не зная, кто это или что это».

Молодой человек, высокий и широкоплечий, с волосами цвета пшеницы, бесшумно спускается по каменной винтовой лестнице, держа в руке потайной фонарь. Вокруг темно, стены блестят от сырости. Лин поняла, что он находится под землей. Она увидела ужас на его лице, когда луч фонаря осветил клетку. Массивную золотую клетку, в которой может поместиться человек или крупное животное. Но внутри сидит не человек и не животное. Это пылающее золотое существо размером со льва. Хлопают крылья, изгибается длинная шея, существо оборачивается, чтобы взглянуть на принца...

– Феникс, – прошептала Лин.

«Короли Малгаси поймали и сумели уберечь от уничтожения древнее магическое существо. На протяжении многих поколений они держали его в тюрьме, в огромной клетке, расположенной прямо под тронным залом. Это ему они обязаны своим ужасным могуществом. Ты видишь?»

Лин видела. Она видела шрамы, исчертившие золотую кожу гигантской птицы, поняла, что феникс почти ослеп, видела темные пятна на полу клетки – здесь не раз проливалась кровь. Сколько раз Белмани наносили великолепному созданию раны, чтобы наполнить его магией свои камни-источники? Сколько раз они избивали его плетью и резали его, добиваясь обещаний успеха и богатства? У Лин заболело сердце, так жаль ей было несчастного феникса. Потом пришел гнев при мысли о том, что такое редкостное, прекрасное создание осквернили, унизили.

«Малгаси всегда удавалось сопротивляться захватчикам. Семья Белмани правила страной еще до Раскола. Это сила феникса помогала им удерживаться на троне так долго. Я не знал, что они уже тысячи лет мучили огненное существо ради власти и денег, пока оно не обратилось ко мне с просьбой положить конец его страданиям».

«Я вдруг обнаружил, что у меня в руке зажат нож; почти против воли я замахнулся и вонзил его по самую рукоять в грудь феникса. Его кровь залила меня с головы до ног, и я почувствовал, как его пламя просачивается в мое тело».

Лин увидела нож, рану. Услышала последний вопль умирающего феникса. Увидела поток крови, похожий на тысячи пылающих рубинов. Мучения огненной птицы наконец закончились.

«В панике я бросился к единственному человеку при малгасийском дворе, который был ко мне добр, к своему учителю Фаустену».

Лин увидела, как Фаустен, который был моложе почти на тридцать лет, поднимается из-за письменного стола, и выражение недоумения на его лице сменяется смертельным страхом.

«Он испугался, что его обвинят в происшедшем, подумают, что это он рассказал мне о фениксе, хотя это было вовсе не так. Он был одним из немногих придворных, которым было известно о его существовании, и никто не поверил бы в то, что феникс сам призвал меня. Поэтому в ту ночь мы с Фаустеном заключили сделку, и еще до рассвета он бежал вместе со мной ко мне на родину. В Кастеллан».

Лин увидела молодого человека, теперь оборванного и покрытого пылью; он приближался к Южным Воротам Маривента. Он упал на колени перед воротами и поцеловал землю. Его золотистые волосы выгорели на солнце и стали белыми.

«Я думал, что как только я вернусь на родину, малгасийцы придут за мной. Нападут на мой город. Захотят меня убить. Но они ничего не сделали. И когда я начал замечать изменения, происходящие с моим телом, я понял почему. Я стал сильнее физически, раны заживали почти мгновенно, но я часто отвлекался, думал о звездах и небе, о пламени, о жáре. Это Фаустен рассказал мне правду: феникс умирает и возрождается, снова и снова. Белмани помешали своему фениксу умереть и вернуться, держали его живым, так что он не мог возродиться, и поэтому он страдал. Он увидел во мне единственное средство спастись из этого ада, из этой клетки, и теперь он не должен был возродиться, как произошло бы раньше. После смерти он передал свою сущность мне, она вошла в мою кровь. С годами, находясь в моем теле, он должен был возродиться через превращение. Семья Белмани не могла убить меня, не уничтожив шанс на возвращение феникса, которого они жаждали забрать себе».

«Пришло время Фаустену расплатиться со мной. Я дал ему убежище в Кастеллане, вдали от Белмани. А он, в свою очередь, изготовил лекарство, которое должно было замедлить мое превращение. Он пообещал, что я останусь человеком на долгие годы – достаточно долго для того, чтобы жениться, зачать сына и воспитать его».

«Но Фаустен оказался предателем. Я не знаю, когда он снова начал служить малгасийцам, не знаю, что они пообещали ему. Теперь я понимаю, что он изменил состав лекарства. Я погрузился в мечты, в музыку звезд, в шепот крыльев. Я слышал их во сне и наяву. Я начал чувствовать, как феникс оживает во мне, и мне захотелось освободить его».

«Я едва не потерял контроль над ним однажды, во время Обручения с морем. Я находился в лодке, и феникс воззвал ко мне, чтобы я осуществил превращение, освободился от смертной оболочки. Если бы не Джоливет, в тот момент я возродился бы в пламени. Но он спас меня, и изменились только мои руки; с того дня я прячу их от людей».

«А потом приехали малгасийцы. После долгих лет, проведенных в тумане и мечтаниях, я понял, что Фаустен мне лгал. Он служил не мне, а королевской семье Малгаси. Он пообещал им вернуть феникса. Он – я – снова должен был оказаться в темнице. Снова испытывать муки. И поэтому я казнил его».

– Да, – сказала Лин. – Но после его смерти некому было готовить вам лекарство.

«А без него превращение ускорилось. Я видел убийства в Сияющей галерее. Я знал, что все подстроили малгасийцы, но не мог рассказать об этом. Я вообще уже почти не мог говорить. Наступила та фаза превращения, во время которой тело и душа феникса готовятся к тому, что он снова станет собой».

– И вы хотите именно этого? – прошептала Лин. Она вспомнила, как король кричал ей на малгасийском языке: «Они пытаются помешать мне стать тем, кто я есть на самом деле».

«Я? – Голос короля, который звучал у нее в голове, стал тише. – Маркуса больше нет. Не думаю, что я когда-нибудь снова стану Маркусом. Но – да, какая-то часть меня жаждет могучего, очистительного пламени. Мне снится бескрайнее небо, в котором я мог бы парить. Я больше не нужен здесь, в Кастеллане. Мой сын готов взойти на трон. Я могу стать свободным».

В голосе короля прозвучала такая тоска, что его больно было слышать. Но это была не только тоска по свободе. Лин спросила:

– Конор сказал, что, когда он был еще мальчиком, вы согласились на его брак с малгасийской принцессой. Зачем? Зачем позволять им прикасаться к вашему ребенку?

«Потому что, если бы я отказался, они не оставили бы ему жизнь. Меня они не могут убить; я – сам феникс. Но благодаря мне в жилах Конора тоже течет кровь огненного существа. Он ничего не знает об этом могуществе, а малгасийцы считают, что оно принадлежит только им. Он с самого рождения был в опасности, и я всегда знал это. Вот почему я нашел ему Киралара. Ловца Мечей».

Лин прерывисто вздохнула.

– Но Кел не сможет защитить его от этих людей.

«Ты многого не знаешь о связи между принцем и его Ловцом Мечей. Малгасийцы боятся этой связи. И пока они считают, что однажды смогут заполучить Конора, пока верят в то, что род Белмани еще вернет себе могущество, которое дает кровь огненной птицы...»

– Но теперь они знают, что не смогут получить Конора. По крайней мере, при помощи женитьбы.

«Мой сын слишком умен. Именно из-за этого ему грозит опасность».

Голос, звучавший в сознании Лин, стал холодным. Ей показался странным тон короля. Он рассуждал о Коноре как о своей собственности, в его голосе не чувствовалось любви. Кто сейчас говорил: король о своем сыне или феникс – о чуждом существе, в чьих жилах течет его кровь?

Лин вспомнила, как исцелила Конора от ран, нанесенных плетью, как исчезли шрамы. До сих пор она думала, что совершила это с помощью собственного могущества. Но, возможно, Конор исцелил себя сам.

«А потом он привел ко мне тебя, – произнес король. А может быть, феникс. – Врача из народа ашкаров. Великий страх малгасийцев, ашкарская женщина, наделенная сверхъестественной силой. Женщина, которая может стать Богиней».

Лин подумала об эксилархе. «Ты должна понимать, что легенды имеют над людьми большую власть, Лин. Богиня будет Богиней до тех пор, пока ее народ верит в нее».

– Но у них осталась магия, – возразила она. – Эльсабет Белмани может спалить человека огнем, возникающим из ее ладоней...

«Тебе известно о существовании камней-источников. Ты владеешь одним из них. В сокровищнице Белмани хранится несколько таких камней, в которых заключена магия феникса, но эта магия рано или поздно иссякнет. Скоро у них ничего не останется».

Король разжал «пальцы». Его ладони, блестящие и черные, как оникс, были изрезаны огненными трещинами, как поверхность застывающей вулканической лавы.

Лин снова услышала шепот, похожий на шипение.

«Дочь Соры, – говорил он. – Ты, подобно мне, скоро превратишься в иное существо. Мне нужно, чтобы ты стала той, кем тебе суждено стать, потому что, если Малгаси захватит Кастеллан, они снова завладеют фениксом. Лишь другая сила, существовавшая еще до Раскола, сможет уничтожить их армии. Им известно пророчество о возвращении Богини. Вот почему, если бы у них была такая возможность, они истребили бы всех ашкаров в этом мире. Если Богиня возродится, она сможет помешать их замыслам, стереть их с лица земли – навсегда».

Лин вспомнила рассказ Арона о принце из Дома Белмани, который влюбился в ашкарскую девушку и узнал от нее предание о Богине.

– Так вы поэтому призвали меня сюда с помощью того сна? – спросила Лин. – Потому что мое испытание назначено на сегодня? Я не могу обещать вам...

«Подожди. Я могу сделать кое-что для тебя, а ты можешь сделать кое-что для меня».

Лин ощущала жар, исходивший от рук короля – они буквально обжигали ее.

«Когда моя кровь коснулась тебя, я заглянул в твое сознание, а ты – в мое. Я увидел суд, который ждет тебя, увидел твои страхи. Я могу дать тебе могущество, дитя. Оно заключено в моей крови, и оно заставит твой камень сиять ярче, чем все те, что лежат в сокровищнице Белмани».

Лин подняла голову, посмотрела королю в лицо.

– Но чем я могу отплатить вам за это?

Он поднял руки; когти феникса коснулись ее щек, словно магические огненные жезлы. Когти слегка царапали кожу. У нее сильнее забилось сердце, она испытывала отвращение, смешанное с желанием, – но она желала не короля, а могущество, которое он обещал ей.

«Малгасийцы придут. Их может победить только великая сила. Ты будешь этой силой. Ты защитишь Кастеллан. Ты защитишь свой народ. Потому что без Богини мы все обречены на смерть».

Он уронил руки, уставился на Лин бессмысленным взглядом. И впервые заговорил, по-настоящему, вслух; его голос был хриплым, срывающимся, но все равно это был голос короля.

– Белмани долгие годы боялись легенды, – произнес он. – Стань Богиней и продемонстрируй свое могущество. Пусть они увидят, что боялись не напрасно.

Кел оставил позади двор, залитый ослепительным солнечным светом, и взбежал по ступеням кастеля Митат. Он не знал, что делать, что думать. Только что он уверял Андрейена в том, что не боится гнева Конора, не боится обвинений в предательстве, но сейчас эти уверения казались ему пустыми. Они с Конором так редко ссорились, Кел не помнил, чтобы Конор когда-нибудь по-настоящему разочаровался в нем, разгневался на него. Мысли об этом...

...мгновенно вылетели у него из головы, когда он поднял голову и увидел, что Конор бегом спускается по лестнице. Он явно спешил, под мышкой была зажата стопка листов веленевой бумаги, выражение лица было отсутствующее.

Они встретились на середине лестничного пролета. Конор вздрогнул при виде Кела, потом изобразил улыбку. Принц выглядел почти так же, как утром, только накинул темно-красный фрак, сшитый специально для торжественных церемоний, с золотыми розами Аврелианов, вышитыми на манжетах. На голове у него красовалась тяжелая золотая корона.

– Идешь в Палату Солнечных Часов? – спросил Кел.

Конор кивнул и показал бумаги.

– Документы относительно наследования хартии красителей, – объяснил он. – Беатрис получит ее после Киприана. Конечно, она не в том состоянии, чтобы подписывать документы, но Закону нет дела до эмоций.

Кел подумал о Беатрис Каброль, о том, как она всегда держалась поблизости от брата на балах и вечерах – как будто искала у него защиты. По крайней мере, подумал он, на этой земле остался человек, который будет скучать по Киприану, ушедшему в серую страну.

– Да, ты прав. А что насчет чайной хартии?..

– Она отойдет Донану, младшему брату Артала. Он воспитывался в Вальдеране, но за ним уже отправили гонца. Кстати, а ты где был полдня? – спросил Конор, с любопытством глядя на Кела. – Я думал, что найду тебя в комнатах.

– Я навещал Лин, хотел с ней поговорить, – тщательно подбирая слова, ответил Кел. – Ее испытание состоится совсем скоро. Я хотел пожелать ей удачи.

Пальцы Конора судорожно сжали бумаги.

– Как она?

Кел помолчал.

«Я не могу сказать тебе, что сейчас она находится в Маривенте. Что она у твоего отца, короля. Что, когда я в разговоре с ней называю твое имя, в ее глазах вспыхивает этот чудесный свет, точно такой же, какой загорается в твоих глазах, когда ты говоришь о ней».

– Она нервничает. Но ты же ее знаешь. Она ни за что не покажет этого.

– Нет. – Конор помрачнел. – Она не выдает своих чувств. – Он взглянул на дверь. – Мне пора. Меня уже ждут в Палате. Но знаешь что, Кел...

– Да?

– Мы с тобой уже довольно давно не беседовали. – Голос Конора звучал как-то необычно, слишком официально, и это встревожило Кела, хотя он не мог понять почему. – Я вернусь сюда, когда совещание закончится. Ты подождешь меня?

– Конечно. Мне тоже надо поговорить с тобой о важных вещах. Я подожду тебя в комнате.

Взгляд, который Конор бросил на него после этих слов, показался Келу очень странным. Возможно, он недоумевал, что за новости собирается сообщить ему Кел. Но Конор сказал лишь: «Мне не терпится тебя выслушать». И побежал вниз по лестнице, к выходу. Фалды бордового бархатного фрака развевались у него за спиной – они напомнили Келу распущенные рыжие волосы Лин, которые растрепал ветер, когда она спешила в королевскую башню.

Часы на Ветряной башне начали бить шесть, когда карета загремела по извилистым улочкам, окружающим Солт. Лин вцепилась в края сиденья, приготовившись спрыгнуть на землю в тот момент, когда экипаж остановится.

После того как она наконец покинула Северную башню, она поняла, что провела с королем больше времени, чем рассчитывала. Небо потемнело, солнце висело низко над морем, а ведь испытание должно было состояться на закате. У нее осталось минут двадцать, чтобы вернуться в Солт.

Она чувствовала, как пульсирует камень-источник в ее броши – бьется, словно второе сердце. Он светился так ярко, что, выходя из башни, она вынуждена была прикрыть его шалью. Он совершенно изменил цвет, Лин никогда не видела его таким: раньше он был блестящим, походил на большую жемчужину, а теперь стал горячим и ярко-красным, как кровь короля.

Она думала, что ей понадобится скальпель, но король с помощью когтя на своей правой руке сделал надрез на запястье. Его кровь напоминала расплавленный металл, Лин даже показалось, что она немного светится изнутри. Когда первая капля упала на ее брошь и пробудила камень-источник, она ощутила жар этой крови и удивилась, почему король не испытывает нестерпимых мучений оттого, что она течет в его жилах. Каждый раз, когда кровь попадала на камень, раздавалось шипение; дым, который всегда присутствовал внутри камня, приобрел цвет крови и начал клубиться у его поверхности.

Еще она думала, что ей придется перевязывать его рану, но нет – она закрылась через несколько минут после того, как король разрезал кожу когтем.

«Благодарю вас», – прошептала она, но он снова ушел в себя. Он молча смотрел ей вслед, когда она подхватила сумку, открыла дверь, ведущую на лестницу, и бросилась бежать вниз по ступеням.

Она не знала, когда снова увидит короля. Откуда он узнает, прошла она свое испытание или нет? Смогла ли стать тем существом, которое он ждет? «Стань Богиней и продемонстрируй свое могущество. Пусть они увидят, что боялись не напрасно», – сказал он, но сейчас ее снова одолели страхи, и она не могла представить, что способна на это, что подобное произойдет с ней.

Наконец она увидела в окне ворота Солта. Еще до того, как карета остановилась, Лин распахнула дверь, выскочила наружу, чуть не запутавшись в юбках, и со всех ног побежала к входу.

Пока она бежала, знакомые места проносились перед ее внутренним взором, как будто она мысленно рассматривала их сквозь увеличительное стекло. Дом Женщин с его витражами, разноцветные пятна света, лежавшие на мостовой. Миндальные деревья у западной стены, куда они с Мариам забирались в детстве. Медицинский сад, зеленевший и благоухавший под лучами заходящего солнца. И, наконец, Катот, где она впервые объявила себя Богиней. Каменные плиты были усыпаны опавшими цветками желтой жакаранды, купол шуламата мерцал – солнечные лучи отражались от множества голубых тессер.

Она почти ждала увидеть на площади толпу, но на Катоте никого не было. И сам шуламат выглядел так, словно он был закрыт на ночь, словно вечерняя молитва закончилась, и все ушли спать, хотя было еще слишком рано.

Подойдя к шуламату, она увидела на ступенях одинокую фигуру. Это был Майеш. Лин не сразу узнала его в хесилоне. Прошло уже так много времени с тех пор, как она видела его в какой-то другой одежде, кроме мантии советника. Ей показалось, что он выглядит старше и, кроме того, серьезнее, чем всегда.

Они встретились на середине лестницы, и у Лин промелькнула мысль о том, что сейчас он начнет упрекать ее за опоздание. Вместо этого он лишь взглянул ей в лицо сверху вниз и произнес:

– Я уж было подумал, что ты не придешь. Честно говоря, я даже надеялся на это. Но, разумеется, ты здесь.

– Да, я здесь.

Сердце Лин билось очень часто, и она ощутила прилив энергии. Она чувствовала тепло камня-источника, горящего у нее на груди. Наверное, у нее странный, даже безумный вид. Но Майеш как будто бы не удивился. Он был встревожен.

– Я не могла не прийти, заи.

– Испытание, – произнес он и помолчал немного. – Возможно, оно окажется не тем, чего ты ждешь.

Она внимательно посмотрела на него. В чем дело? Ей лучше других известно, насколько практичен Майеш – его рассудительность граничила с безжалостностью.

– Значит, тебе известно, в чем оно заключается, – сказала она, – и ты считаешь, что я с ним не справлюсь.

На мгновение он превратился в седого старика, каким и являлся на самом деле.

– Мне запрещено говорить о том, что тебе могут предложить в качестве испытания, Лин. Ты это знаешь. Могу сказать только одно: приготовься и соберись с силами.

Лин выпрямила спину. Двойные двери здания были распахнуты, и с улицы казалось, что внутри темно. Она протянула руку деду, и тот взял ее.

– Пойдем со мной, – предложила она. – Мы войдем туда вместе.

Она никогда не представляла себя входящей в шуламат рука об руку с дедом, даже в день такого невероятного события, как ее будущая свадьба. Но сегодня они вошли туда вдвоем, взявшись за руки, как будто она была маленькой девочкой. Лицо Майеша было суровым, оно казалось высеченным из камня в свете сотен свечей, освещающих зал шуламата. Свечи горели в люстрах, свисающих с потолочных балок, на стенах, на подоконниках окон с частыми переплетами, в напольных канделябрах, расставленных в дальней части помещения перед возвышением, называющимся альменор.

На скамьях по обе стороны от прохода сидели свидетели. Пятнадцать женщин, и среди них Хана Дорин, сидели слева. И четырнадцать мужчин – справа. Все одеты в хесилоны; у всех одинаковое серьезное и торжественное выражение лица. На альменоре находились три человека. Махарам опирался на посох. Рядом стоял Арон Бен-Иуда – массивная, широкоплечая фигура в темно-синих одеждах, с тонкой серебряной короной на голове.

А между ними в деревянном кресле сидела Мариам.

«Приготовься и соберись с силами», – только что сказал ей Майеш, но потрясение было слишком велико – как будто ее внезапно разбудили и оторвали от сновидения. Лин представляла себе самые различные испытания, но в них всех участвовала только она одна. Что делает здесь Мариам? Она обернулась к Майешу, но старик смотрел прямо перед собой, и взгляд его темных глаз был прикован к лицу эксиларха.

– Лин Кастер, – заговорил Арон, и его голос разнесся по всему шуламату. – Подойди к альменору. Майеш Бенсимон, будьте добры, присоединитесь к свидетелям.

«Будьте добры». Несмотря на вежливую фразу, это был приказ. Майеш быстро похлопал Лин по руке, потом отошел к скамьям, где сидели остальные мужчины. Лин, глядя на альменор, медленно, но решительно двинулась вперед. Она чувствовала на себе пристальные, любопытные взгляды свидетелей, краем глаза видела знакомые лица. Жителей в Солте было не так уж много; она узнала всех. Чего же они хотят? Увидеть, как она пройдет испытание, или позлорадствовать, глядя на ее падение?

Перед возвышением располагалось круглое свободное пространство, окруженное канделябрами. В центре круга, как это ни странно, стоял низкий диван, накрытый белым одеялом.

– Лин. – Голос Мариам, тонкий, но громкий, разрезал тишину. – Лин, я не знала. Что это будет, не знала.

Лин взглянула на подругу, съежившуюся на жестком деревянном кресле между эксилархом и махарамом. Темные глаза на узком личике были огромными. Она завернулась в розовую шаль.

– Мари, – ответила Лин. – Мне очень жаль. Мне и в голову не могло прийти, что они привлекут к этому тебя...

– Это было решение совета, – оборвал ее Арон. – И мы все должны подчиняться этому решению.

Лин хотелось разозлиться на него, но она увидела по его лицу, что он искренне сожалеет. Он не хотел показывать этого махараму и совету, но она поняла, что сам он, будь его воля, не назначил бы ей такое испытание.

Она невольно подумала о Коноре, о словах Кела, сказанных в карете. «Не из-за любви к Анжелике он не может жениться на тебе. А из-за любви к Кастеллану».

Конор вынужден был поставить благополучие народа выше своего личного счастья, и выбор Арона чем-то напоминал дилемму, стоявшую перед Конором. Они не так уж сильно отличались друг от друга, принц и эксиларх.

Она по-прежнему не сводила с него глаз. Арон, повысив голос, заговорил:

– Дети Арама. Мы – те, кто ждет, но мы ждали не всегда. Были времена, когда Богиня жила среди нас; были времена, когда наш народ процветал на своих землях. Были времена, когда мы не прятались за стенами ради безопасности, но гордо ходили по своим улицам, по своим городам, среди наших армий и наших башен, наших кораблей и флотов, наших храмов и наших священных праздников.

Все присутствующие смотрели на Арона. Несмотря на неприязнь к эксиларху, Лин не могла отрицать того, что он обладал способностью – возможно, врожденной – удерживать внимание слушателей. У нее в душе эти слова тоже затронули какую-то струну. Они пробудили в ней что-то глубоко дремлющее, всегда жившее в ее сердце, – мечту о настоящем доме.

– Сейчас мы живем в изгнании. Но рано или поздно изгнание закончится. Придет день, и Богиня вернется. Придет день, Арам возродится и снова будет процветать. Богиня выбирает сосуд, в котором она явится своему народу. Вот почему каждый год мы отмечаем праздник Теват; вот почему мы предлагаем нашей Госпоже говорить устами той, которая чувствует себя воплощением Богини. – Он взглянул на Лин в упор. – Лин Кастер произнесла слова. Слова о том, что Богиня живет в ней. И мы обязаны дать ей возможность доказать свою правоту.

Лин выдержала взгляд Арона, не отвела глаз. Как бы ни боялась она за Мариам, она не могла себе этого позволить. Она не имела права показывать свой страх и тревогу перед всеми этими людьми.

– Мы обязаны дать Богине возможность открыть нам истину о том, кто она, – продолжал Арон, и Лин подумала, что его голос похож на мед, льющийся на острые шипы. И невольно задала себе вопрос: для кого предназначены эти шипы – для нее самой или для тех в совете, кто предложил это испытание? – Говорят, что Богиня исцеляла прикосновением руки. Твое испытание, Лин Кастер, заключается в следующем: исцели свою подругу Мариам. Возложи на нее руки и исцели ее.

У Лин едва хватило сил скрыть потрясение. Исцелить Мариам? Как будто никто в Солте не знал, что именно это она пыталась совершить долгие годы. Эти слова были для нее как пощечина; как будто эти люди с издевкой говорили ей: «Ты не смогла сделать этого за всю свою жизнь. Разумеется, ты не сможешь сделать это и сейчас».

Но с другой стороны... Они дали ей шанс. Шанс, которого у нее никогда не появилось бы, если бы не их злобная выдумка.

Арон помог Мариам подняться с кресла. Он заботливо и осторожно провел ее по возвышению, помог спуститься в «огненное кольцо» и усадил на тахту с белым одеялом. Пробормотал фразу, которую Лин не расслышала, и Мариам легла на тахту, скрестила руки на груди и уставилась в потолок.

Арон жестом велел Лин приблизиться. Идя к Мариам, она внезапно вспомнила Короля Старьевщиков, его уверенный голос.

«Тебе подвластна магия, Лин. Сосредоточься не на том, чтобы обмануть Арона во время испытания, не на времени, которое летит слишком быстро. Сосредоточься на том, чтобы пройти испытание. Я верю, что ты сможешь это сделать».

Она стояла над Мариам. Подруга с благоговейным видом смотрела в потолок, но, когда Лин взглянула ей в лицо, она повернула голову – совсем немного – и подмигнула. И внезапно Лин воспрянула духом. Она взяла запястья Мариам, развела ее руки, положила их на диван по обе стороны от тела, а потом прижала свои ладони к груди Мариам, рядом с сердцем.

Она заглянула в себя. Нашла самые старые детские воспоминания: о смехе матери, о голосе отца. О том, как Майеш поднимал ее, подбрасывал в воздух. Об огромной темно-оранжевой бабочке, которая села ей на руку. О реке, вздувшейся после дождя, который лил целый день.

Камень-источник у нее на груди нагрелся, и она ощутила энергию – энергия пробудилась внутри него, энергия перетекала в ее тело. Могущество огненной крови короля, могущество, которое было древнее Раскола, могущество, рожденное на заре мира, когда чудеса были привычны людям, когда им удивлялись не более, чем виду мыши, пробегающей по полю. Могущество струилось по ее венам; оно окружало ее, словно облако. Она потянулась в пустоту и без труда выхватила оттуда слово: целостность. Она забрала его силу. Возникли слова «заразная болезнь», но она отмела их. Появлялись другие слова, неизвестные ей, но она понимала, что они означали: исцеление, восстановление, здоровье и силу. Тогда она протянула руку еще дальше, туда, где постепенно проступало могущественное слово – одно из самых могущественных в мире. Слово, которое знание поместило в высшую сферу слов, выше небес.

Жизнь.

Лин поймала это слово и притянула его к себе. Где-то внутри возникло острое ощущение яркости, огня. Ей показалось, что она может видеть сквозь кожу кости рук, они пылали, как факелы.

Мариам ахнула, и ее спина изогнулась дугой. Какая-то темная жидкость сочилась из ее груди – нет, не сочилась, она хлестала, как кровь из рассеченной артерии.

Лин продолжала прижимать ладони к груди Мариам, пока черная жидкость капала на пол, подобно темному дождю. Свечи зашипели и погасли, словно от ветра, а Арон подбежал к краю альменора.

Мариам села. Положила руку на грудь, и на ее лице появилось выражение крайнего изумления. Потом она резко обернулась к Лин. На ее щеках внезапно вспыхнул здоровый румянец, какого Лин не видела уже много лет. Лин с гулко бьющимся сердцем наблюдала, как Мариам сделала глубокий вдох – ее грудь вздымалась, рот широко открылся от удивления, легкие наполнились воздухом.

– Мне не больно, – потрясенно проговорила она. – Мне не больно...

Махарам, бледный как смерть, пристально смотрел на них. Со стороны свидетелей раздавались голоса, они становились все громче, выражали изумление и страх. Лин казалось, что они доносятся откуда-то издалека, она не различала слов.

– Лин, – произнес махарам зловещим, грозным голосом. Он заговорил впервые с того момента, как она вошла в шуламат. – Что ты наделала?

Он смотрел на ее руки. Она проследила за его взглядом и пришла в ужас. Действительно, она видела свои кости сквозь кожу и мышцы – они светились ярко-красным.

Лин выставила руки перед собой. Она все еще чувствовала, как магия пульсирует в ее теле. Магия подавляла, она пыталась подчинить ее сознание, и казалось, что эта магия, как живое существо, стремится освободиться.

Лин больше не видела шуламата, не слышала голосов. Вместо этого она увидела просторный темный зал, наполовину скрытый в тени. Над ней нависали ухмыляющиеся статуи с лицами, похожими на черепа. А перед ней стояла женщина, вся в черном, худая, как тростинка. И вот женщина повернула к Лин холодное, жестокое лицо. Лин никогда ее не видела, но сразу поняла, кто это.

Эльсабет Белмани.

Она заметила, как глаза Эльсабет слегка расширились, как будто принцесса узнала ее. Ее губы беззвучно произнесли слово: «Ты». А потом Эльсабет быстрыми шагами направилась к ней, и Лин увидела у нее на горле камень-источник: он был вживлен под кожу и пульсировал, как второе сердце. Гнусная ухмылка появилась на бледном лице принцессы. «Конечно. Грязная ашкарка, кто же еще».

Лин подумала о короле, о его последних словах, обращенных к ней. О Волчьей страже, о реках крови и виселицах, о зверствах, которые совершила семья Белмани. И выставила руки ладонями вперед. «Бойся меня», – подумала она, и пламя, которое до этого момента было заключено у нее под кожей, вырвалось на свободу. Оно хлынуло из нее, как вода, прорвавшая плотину, и хлестало до тех пор, пока вокруг не осталось ничего, кроме ослепительного света и жара. Она услышала треск огня и грохот разбивающихся камней, а потом сила начала ослабевать, она уходила, и тьма, словно слепота, застлала Лин зрение.

Эльсабет

Эльсабет Белмани, малгасийская принцесса, наследница Трона Феникса, сидит, уставившись в темный угол целлы древнего храма. Вокруг тихо, лишь далекий шум доносится снаружи, из Лабиринта, да слышен стук шагов Яноша и Багомера, которые расхаживают по комнате у нее над головой.

Если и есть на свете вещь, которую она презирает сильнее всего – а честно говоря, она презирает столько всего, что и не пересчитать, – так это ожидание. И боль от ожидания становится все сильнее по мере приближения к цели.

Уже скоро они доберутся до Ловца Мечей. Даже его принц не сможет помочь ему после сегодняшней ночи. Эта мысль доставляет ей удовольствие, бодрит ее, как тепло и свет огня, пылающего в жаровне. Она слегка дрожит, глядя на пламя. Как, наверное, тепло там, среди пылающих углей. Как прекрасно...

Потом она садится прямо – ее охватывает ужасное ощущение того, что происходит что-то не то. Она прижимает руки к животу, ощущает внезапную тошноту.

«Что со мной такое?»

Всю жизнь она была одинока в своем могуществе, ее камень-источник был единственной пылающей звездой во тьме. Но тьма начинает рассеиваться, ее заливает ужасный свет, и Эльсабет становится... страшно. «Так значит, вот он какой, страх». Это грызущее, холодное, непереносимое ощущение – как будто у нее в животе бьется подыхающая змея.

Она, пошатываясь, поднимается на ноги, едва не падает со ступеней алтаря. Как пьяная, идет через целлу, задевает плечом край жаровни и опрокидывает ее на пол. Пылающие угли катятся по каменным плитам, рассыпая искры; искры попадают на деревянные скамьи, стоящие перед алтарем, и дерево вспыхивает. До Эльсабет смутно доносится треск пламени, но она не обращает на него внимания – она слышит только оглушительный шум крови в ушах.

Эльсабет никогда не пришло бы в голову предупредить своих охранников о начавшемся пожаре, даже если бы она мыслила ясно. Она бросается на двери храма, словно пловец, стремящийся к поверхности, навстречу воздуху и свету. Когда она выбегает в ночь, шум и запахи Лабиринта оглушают ее, как удар. Вопли, плач, хриплые выкрики шлюх и ростовщиков, вонь алкоголя и пота. И над всем этим – небо, рыжее от пламени.

Эльсабет вертится вокруг своей оси, пытаясь определить, откуда исходит свет. Храм Анибала горит, это она знает, но снаружи огня пока не видно. И это пламя – это не обычный пожар. Это магия. И источник магии находится по другую сторону стены, которая возвышается позади храма. Из Солта.

Эльсабет больше не видит Лабиринт. Она находится в темной комнате, а напротив нее стоит молодая женщина с красно-рыжими волосами и решительным лицом. Эльсабет немедленно узнает ее: это же та девка, которая была с принцем Аврелианом в библиотеке Дворца. На шее у нее блестит какая-то подвеска... полый кружок, магал. «Конечно, – думает Эльсабет. – Грязная ашкарка, кто же еще».

Выражение лица молодой женщины меняется, ее взгляд становится жестким. Камень-источник, вставленный в серебряную брошь, которая приколота к платью ашкарки, вспыхивает, и Эльсабет слепнет. Она снова в Лабиринте; стена Солта разрушается, огромные камни падают на землю, сверхъестественное пламя пожирает их, превращает в пыль.

А затем бушующее пламя устремляется в образовавшийся проем и охватывает храм Анибала.

Эльсабет слышит жуткие крики Яноша и Багомера, но потом их заглушает рев огня и грохот камней. Она разворачивается, чтобы бежать прочь, но пламя преследует ее. Оно совсем рядом – словно голодный хищник, настигший добычу.

Глава 23

Кел расхаживал из угла в угол по спальне, которую они делили с Конором; в какой-то момент он рассеянно подумал, что скоро протрет дорожку посередине дорогого хиндского ковра, устилающего пол.

Было темно; солнце уже село. Некоторое время назад Кел увидел над городом дым и услышал звон колоколов, оповещающих о пожаре. Нередкое событие в Кастеллане, но оно усилило тревогу Кела, у которого и без того нервы были натянуты до предела.

Здания Маривента были ярко освещены, вдоль дорожек горели факелы, но Кел отметил, что Северная башня погружена в темноту. Должно быть, Лин уже вернулась в Солт для своего испытания. Из его окна не видна была Палата Солнечных Часов, но время от времени Кел замечал внизу слуг, спешащих по тропинкам, – они несли подносы с едой и вином в направлении здания, где проходило совещание. Оно могло продолжаться до утра, в этом не было ничего необычного.

Не обращаясь к какому-то конкретному Богу, Кел молился про себя, чтобы заседание поскорее закончилось – главным образом потому, что он не мог больше выносить неопределенность. Снова и снова он представлял себе, как признается во всем Конору. «Может, мне следует начать так: „Наверное, ты знаешь, что, кроме Короля с Горы, существует и Король из Города и что они время от времени обмениваются посланиями. У них есть кое-что общее: Кастеллан, естественно“. Или: „В ночь убийств в Сияющей галерее ко мне обратился Джоливет“».

Мысль о Джоливете была ему неприятна. Джоливет настаивал на том, чтобы Кел сохранил свою деятельность в секрете; если Кел откроет Конору правду, признается ли офицер, что участвовал во всем этом? А может, он станет все отрицать и свалит вину на Кела? Или разоблачение вынудит легата принять радикальные меры, которые могут поставить под угрозу их всех?

Дойдя до северной стены комнаты, Кел развернулся и пошел обратно. Он вдруг подумал об Антонетте, и все тело пронзила острая боль. Он хотел, чтобы она была с ним, отчаянно хотел, несмотря на свой гнев; ему нужно было услышать ее голос, ее совет. Поразмыслив, он подошел к своему платяному шкафу и открыл тяжелую дверь. Пошарил среди одежды, отыскивая простой коричневый плащ, который надевал, когда выбирался из Маривента и не желал, чтобы его узнали. Он ведь знал, где ее найти...

Кел застыл перед шкафом с вытянутой рукой. Да, возможно, он и знает, где она сейчас, но он не может ей доверять. Мысль была горькой; любить человека, которому не можешь доверять, – все равно что стоять в летней одежде на морозе. Он вспомнил слова Лин, сказанные сегодня в карете.

«Я не хочу его любить. Это пугает меня. Мне никогда не было так страшно».

Он опустил руку, нахмурился. В любом случае уйти из Дворца – нелепая мысль, ведь он пообещал Конору, что будет ждать здесь. Однако шкаф выглядел странно. Коричневый плащ куда-то пропал, и на полках был беспорядок, как будто он сам или Конор в спешке раскидывали вещи, искали что-то...

Внезапно в полной тишине раздалось шуршание, очень тихое, едва слышное. Обернувшись, Кел увидел, как под дверь просунули что-то белое. Он бросился к двери, распахнул ее, выглянул в коридор, но там никого не было.

Он нечаянно поддел ногой бумажку, и она медленно опустилась на пол, трепеща, как крыло птицы. Кел наклонился, поднял ее и прочел строки, от которых у него кровь застыла в жилах.

Анжелика Ируваи собирается сегодня ночью бежать из Дворца. Как можно быстрее иди к ней и уговори ее остаться. Мне не нужно рассказывать тебе, что ждет Кастеллан, если она уйдет.

^{Андрейен}

Дверь кастеля Пишон была заперта.

Кел бегал туда-сюда перед темным фасадом Малого Дворца, по-прежнему ощущая смертельный холод. Он никогда не видел замок пустым – по крайней мере, с того дня, как здесь поселилась Анжелика. Обычно у входа дежурили двое из трех ее братьев; часто они играли в карты или просто отдыхали на траве. Но сегодня вечером в здании не было света, ставни были закрыты, изнутри не доносилось ни звука.

Он подумал, не стоит ли окликнуть Анжелику по имени, но это могло лишь привлечь внимание солдат Дворцовой гвардии. Которые, в свою очередь, позвали бы Лилибет, Джоливета, Майеша – словом, подняли бы на ноги весь Маривент. В своей записке Андрейен заклинал Кела уговорить Анжелику остаться, а не пустить по ее следу разгневанных Аврелианов или сделать ее предметом насмешек Семей Хартий.

Вдруг Кел заметил приоткрытое окно, находящееся примерно в десяти футах над землей и выходящее на башню-иглу Ловушки. Насколько он помнил, это одно из окон апартаментов Анжелики. Бранясь вполголоса, Кел попытался вспомнить уроки Джеррода, согнул пальцы, приготовился и подпрыгнул.

К счастью, стены кастеля Пишон не были сложены из гладкого камня. Это была неровная кирпичная стена, за которую было легко цепляться руками; нашлись и щели, и выемки, куда можно поставить ногу. Кел за несколько минут подобрался к окну и перевесился через подоконник.

Он неуклюже приземлился на деревянный пол, перекатился и вскочил на ноги. Он находился в спальне Анжелики, освещенной лишь светом луны. Кровать возвышалась справа. Разноцветные гобелены, которыми были завешаны стены, в полумраке казались черно-белыми.

– Анжелика? – негромко позвал Кел.

Чувствовалось, что комнатой уже некоторое время не пользовались; она казалась пустой, покинутой. Неужели принцесса успела уйти? Что могло заставить ее так неожиданно покинуть Маривент? Это не имело никакого смысла.

Он заметил движение среди теней, в противоположной части спальни; там находились двойные двери, которые вели в небольшой кабинет. Наверное, занавеси развеваются на ветру, который дует из открытого окна. Из окна, выходящего на редко посещаемый обитателями Маривента сад у дальней стены...

Кел беззвучно извлек кинжал из ножен на запястье; сталь слабо блеснула в полумраке. Он сделал шаг вперед, но замер на месте, когда из чернильной тьмы кабинета возникла какая-то тень. В первый миг он увидел лишь женский силуэт и подумал об Эльсабет Белмани. Потом в руке у женщины зажглась лампа, и он разглядел ее лицо.

Анжелика.

– О, Кел, – печально произнесла она.

На ней была дорожная одежда: льняной плащ, застегнутый пряжкой у горла, сапоги из мягкой кожи, темная куртка. Курчавые волосы были скручены в узел на затылке. В руках у нее не было ничего, кроме лампы и короткого ножа с прямым лезвием, похожего на кинжал Кела.

– Жаль, что вы пришли. Вы ничего не сможете сделать.

Один взгляд, брошенный на нее, сказал ему, что она говорит серьезно. Она уходила не потому, что была оскорблена, она не бежала в приступе гнева, потому что ей было больно и обидно. Она не плакала, не волновалась. Она была спокойна и тверда.

Прежде чем он успел спросить, в чем причина, снаружи, в саду, раздался какой-то шорох. Затем из темноты послышался встревоженный мужской голос.

– Анжелика?

Она обернулась.

– Одну минуту, Лоран. Это Кел.

Моряк выругался. Странно, но его голос показался Келу знакомым – может быть, он слышал, как тот разговаривает на Балу Солнцестояния?

– Кел там, у тебя? – отозвался Аден. – Тогда скажи ему, что он тоже может убираться вместе с нами прочь из этого чертова Маривента, во имя серого ада. На спине Седаи места для всех хватит.

– Лоран Аден. – Кел не убирал кинжала. – Вы бежите с Лораном Аденом.

Взгляд темных глаз Анжелики был бесстрастен.

– Это не имеет к вам никакого отношения, Кел. Чем меньше вы будете знать, тем лучше.

– Нет, это имеет ко мне отношение. Потому что это имеет отношение к Конору. Вы лгали нам с самого начала, Анжелика.

Она отвела взгляд. Значит, она даже не собиралась ничего отрицать. В его мозгу проносились воспоминания, и все теперь виделось в ином свете... До сегодняшнего вечера он как будто смотрел на происходящее сквозь мутное стекло. Но теперь ему все стало ясно.

– Вы солгали, когда сказали, что Лоран был влюблен в вас, но вы отвергли его, – продолжал Кел. – Вы любили его. Вы всегда его любили. Я видел вас двоих на балу – видел, как он смотрел на вас. Я сказал себе, что это ерунда. Как же я мог так ошибиться? Он должен был похитить вас в момент высадки в Кастеллане – вот почему вы вели себя так странно, когда я забирал вас с пристани. Вы ждали Адена, думали, что он вот-вот появится. Я прав?

Кел вспомнил, какой нервной и напряженной показалась ему Анжелика, когда они разговаривали в корзине на спине слона, вспомнил, как она снова и снова обводила взглядом гавань. Она искала корабль Лорана, но Кел не понимал, что происходит. Она не боялась пирата, а наоборот, надеялась увидеть его.

Он шагнул вперед. Анжелика сделала едва заметное движение, клинок в ее руке блеснул, но этого было достаточно, чтобы заставить Кела остановиться. По тому, как она держала кинжал, было ясно, что она умеет с ним обращаться.

– Вы быстро соображаете, – ответила она. – Да, Лоран обещал, что похитит меня прямо с корабля после того, как мы бросим якорь в гавани. Но он не пришел, и я решила, что его нашли и убили.

– Я восхищен, – сказал Кел. Долго ли он сможет удерживать ее здесь, отвлекать разговорами? – Вы ничем не выдали своей тревоги.

Она вздернула подбородок.

– Я принцесса. Меня учили скрывать свои чувства, точно так же, как и Конора. И если я солгала Конору в тот день, то не во всем. Когда я говорила ему, что не прошу изображать любовь ко мне и сама не собираюсь этого делать, я сказала именно то, что думала.

– Потому что вы влюблены в Адена.

– А Конор, в свою очередь, влюблен в другую женщину, – добавила Анжелика. – Вы не можете этого не знать. – Она задумчиво взглянула на него. – У нас мало времени, Киралар. Но я подумала, что вам следует знать кое-что. Мне многое говорили насчет Конора – что он чудовище, эгоистичный, испорченный мальчишка. Это не так. У него доброе сердце, которое не ожесточили даже годы политической деятельности. И если вы спросите меня, я скажу, что это из-за вас. Вы помогли ему оставаться человеком все это время. Возможно, по Закону это не входит в обязанности Ловца Мечей, но такой закон следовало бы принять.

Кел ничего не ответил на это. Он не мог обсуждать с ней эту тему, особенно сейчас.

– Та история насчет шантажа. Все это были выдумки. Вы использовали меня, чтобы связаться с Лораном через Короля Старьевщиков.

Анжелика молча смотрела на него, сжимая в руке нож, и даже не подумала извиниться.

– Почему вы не бежали с Аденом в ночь бала? – спросил Кел. – Зачем было ждать до сегодняшнего дня?

Она стиснула зубы.

– Лоран так и хотел. Я тоже этого хотела, но сказала ему, что не могу бросить Конора. Я знала, какую цену придется заплатить за это Кастеллану.

– А потом... вас заставило передумать то, что вы узнали насчет беседки? – продолжал расспрашивать Кел, вспоминая их ссору с принцем.

– Я только что сказала Лорану, что не могу с ним бежать, – спокойно произнесла она. – Что я не покину Конора, потому что он отнесся ко мне с уважением и вел себя, как честный человек. Я была зла... я сильно разозлилась, настолько сильно, что приказала Седаи растоптать ту глупую беседку.

– И вы поэтому уходите?

– Разумеется, нет! – с негодованием воскликнула принцесса. – Я все равно собиралась остаться – я была в ярости, но понимала его. Я знала, что Конор любит женщину, с которой ему нельзя быть вместе; как я могла не посочувствовать человеку, оказавшемуся в той же ситуации, что и я? – Она покачала головой. – О, Кел. Вы ведь понятия не имеете о том, как все плохо, да? Люди из Малгаси явились к Лорану и сказали, что помогут ему увезти меня. Что вместо меня за Конора выйдет Эльсабет Белмани и таким образом поможет замять скандал. Я отказалась от этого предложения, но они не отступились. Аден узнал, что они собираются убить меня, чтобы расчистить путь Эльсабет.

Проклятые малгасийцы. Опять они. Эти кровожадные твари стояли за всеми преступлениями и несчастьями, происходящими в Кастеллане.

– Вы должны были прийти к нам. Мы защитили бы вас.

– Я не уверена, что вы способны защитить самих себя, – тихо ответила она. – Если я сейчас исчезну, то стану всего лишь «принцессой, которая сбежала со своим любовником». Вся вина будет лежать на мне. Так будет намного лучше для всех. Пусть аристократы из Палаты Солнечных Часов представляют себе, как я скрываюсь во тьме на спине слона. Тогда ни у кого не возникнет вопросов насчет подоплеки происшедшего.

– Сбежите и будете искать защиты у малгасийцев? Анжелика, им нельзя доверять...

– Конечно, Аден им не доверяет. Они думают, что мы поедем на карете к его кораблю. Но у нас другой план, и когда они сообразят, что их обманули, мы будем уже далеко.

– Конор никогда не женится на Эльсабет Белмани.

– Я это знаю. Но если меня убьют в Кастеллане, мой отец захочет отомстить. И ему будет безразлично, виноват мой жених в моей смерти или нет. Неужели вы не понимаете, что смерть второй принцессы в этом городе приведет к страшным последствиям – для Конора, для вас?

– Позвольте мне переговорить с Аденом, – попросил Кел. – Мне нужно знать, что сказали ему малгасийцы...

Снизу, со стороны входной двери, раздался какой-то грохот. Ночную тишину нарушил разгневанный рев; за окнами спальни метался свет факелов. Грубый голос выкрикнул:

– Открывайте! Откройте, именем короля!

Кел взглянул в сторону двери, потом обернулся к Анжелике. Она уже стояла у окна, выходящего на заброшенный сад. Сверкнул клинок, который она прятала за пояс. Она бросила последний взгляд на Кела, и как раз в этот момент двери башни затрещали под напором гвардейцев. Солдаты с криками побежали вверх по лестнице.

Несмотря на страшный шум, Кел расслышал, как Лоран зовет Анжелику. И все же она медлила, сидя на подоконнике и свесив ноги наружу. Она вопросительно посмотрела на Кела, и он кивнул.

«Ничего, все в порядке. Уходите».

Она спрыгнула вниз; мгновение спустя Кел услышал рев слона и топот гигантских ног.

А потом он услышал еще кое-что – знакомый голос. Кел обернулся, как во сне. Солдаты Дворцовой гвардии приближались, словно алая волна. Их фигуры сливались, Кел не различал их лиц. Но среди тумана четко выделялись два силуэта. Конор в темно-красном фраке со сверкающими золотыми розами. И рядом с ним – Фальконет в черно-белом костюме, похожем на домино. Он смотрел на Кела, двусмысленно улыбаясь, как в тот вечер в «Каравелле», когда Кел поймал брошенное им яблоко.

– Где она? – ровным голосом спросил Конор. – Принцесса. Куда она направляется?

Кел покачал головой.

– Она бежала с Аденом. Я не смог ей помешать.

– О, ты пытался ей помешать, вот как? – произнес Фальконет со зловещей усмешкой. Но Конор уже обернулся к солдатам и выкрикивал приказания.

– За ней – вы, пятеро! – Он махнул рукой группе стражников. – Принцессу похитили. Они едут на этом проклятом слоне. Остановите их у ворот! Бегите! Быстрее!

Когда солдаты бросились прочь из комнаты, Кел заметил за дверями какую-то суматоху. Несколько хорошо знакомых ему людей протиснулись в спальню принцессы. Казалет с непривычно серьезным круглым лицом. Леди Аллейн в красном шелковом платье. И Сарду с кислой миной – ему пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть притолоку.

– Да, я пытался остановить ее, Фальконет, – рявкнул Кел. – Что с тобой такое?

Фальконет не дал себе труда ответить. Вместо этого он повернулся к стражникам, которые явно ждали приказа. У Кела сжалось сердце. Сейчас должно было случиться что-то плохое. Очень плохое.

– Схватить Анджумана, Бенасет, – велел Джосс, продолжая мерзко, торжествующе ухмыляться. – Держите его.

Кел ждал, что Конор скажет что-нибудь. Рявкнет на Джосса, прикажет Бенасету отойти. Но Конор ничего не сказал. Он смотрел на своего Ловца Мечей с таким выражением лица, какого Кел никогда раньше не видел. Может быть, когда король велел высечь Конора, когда кровь без конца струилась по его спине и никак не останавливалась. Может быть, тогда.

Кел боковым зрением увидел приближавшегося Бенасета, почувствовал, как тот хватает его, выкручивает руки, услышал, как звякнул упавший на пол кинжал. Это должно было испугать и встревожить его, но он мог думать только о Коноре.

Фальконет продолжал:

– Значит, думал, сможешь скрыться? Бежать с принцессой прежде, чем Конор обнаружит, что ты за его спиной связался с бандой Короля Старьевщиков?

– До сих пор не могу в это поверить, – произнес Сарду, выходя на середину комнаты. За ним последовали другие владельцы хартий. – Анджуман всегда был безгранично предан королевской семье. Как собака.

В ушах Кела прозвучали слова, давным-давно сказанные Ровержем в Палате Солнечных Часов. «Собачонка лает вместо своего хозяина. Иди, гавкай на кого-нибудь другого, собачонка».

– Король Старь... – хрипло начал Кел, потом обернулся к Конору. – Джоливет, – сказал он. – Джоливет может все объяснить.

Губы Конора побелели. Он прошептал:

– Значит, ты не отрицаешь этого.

– Джосс нам уже все рассказал. В Кастеллане имеется множество свидетелей твоей измены, – вмешалась леди Аллейн. Ее рот, накрашенный алой помадой, походил на кровавую рану. – Люди видели, как ты входил в Черный особняк и выходил из него. Как садился в карету Короля Старьевщиков.

– Я же говорю вам, – воскликнул Кел. – Джоливет...

Конор поднял руки, прикрыл глаза.

– Прекрати, – задыхаясь, выговорил он. – Просто скажи мне, что все это неправда...

– Как он может это сказать? – зловещим тоном произнес Фальконет. – Должно быть, ты считаешь своего кузена идиотом, Анджуман. Сколько раз ты выползал отсюда, чтобы пробраться в Черный особняк, несколько дюжин? Несколько сотен? Ты что думал, тебя никто не заметит? В Кастеллане у правительства есть глаза и уши. Я думал, тебе это известно не хуже любого из нас.

«Разумеется, мне это известно», – подумал Кел. Но он не боялся слежки. В глазах Семей Хартий он всегда был почти что никем; с какой стати им было следить за его передвижениями? А кроме того, шпионы с Горы подчинялись Джоливету. Джоливету, который должен был сейчас взять Кела под свою защиту, найти ему оправдание. Где же этот проклятый легат?

Фальконет продолжал говорить.

– Что Король Старьевщиков пообещал тебе в обмен на информацию об Аврелианах?

– Мне кажется, это очевидно, – холодно произнесла леди Аллейн. – Смерть Гремонта. Мы все знаем, как Келлиан относится к моей дочери. Только на прошлой неделе он пытался обманом проникнуть в мой дом, чтобы увидеть ее. Она ужасно испугалась.

«Это какое-то безумие», – промелькнуло в голове у Кела. Он попытался перехватить взгляд Конора, но принц не смотрел на него. Отказывался смотреть на него. Келу было трудно дышать, словно его грудь сдавливали в гигантских тисках.

«Я недооценил их, – подумал он, переводя взгляд с леди Аллейн на Джосса, – решил, что они всего лишь перепуганные изнеженные аристократы, которые не поняли, во что вляпались. Считал, что малгасийцы их шантажируют».

Поэтому он и не заметил, как они сплели вокруг него свою паутину.

Он подумал о словах, которые сказала ему Эльсабет Белмани на той крыше. «Знай, что тебе повезло, Ловец Мечей. Ты мне нужен».

– Я не имею никакого отношения к смерти Гремонта, – начал Кел, изо всех сил стараясь говорить спокойным тоном. – И у меня не было причин убивать Киприана...

– Конечно, не было, это задание ты выполнил по поручению Короля Старьевщиков, верно? – перебил его Джосс. – Тебя заметили, когда ты встречался с Кабролем в «Каравелле», тебя и еще нескольких наемников Андрейена Мореттуса. И после того вечера Киприана никто не видел. По крайней мере, живым.

– Конор! – воскликнул Кел. – Ты же знаешь, что это неправда. Ты знаешь, что я не убийца.

«Я Ловец Мечей. Мой долг – спасать жизнь, а не убивать».

Конор произнес:

– Есть ли свидетели, готовые подтвердить, что Кел виновен в этих убийствах?

– Кристоф в «Каравелле», – ответил Джосс, и Кел вспомнил светловолосого юношу, который подал Джоссу яблоко. – И я сомневаюсь, что даже Алис Аспер солжет на допросе у Бдительных, если ей объяснят, насколько все серьезно...

– Ты проклятый ублюдок, Джосс... – Кел хотел броситься на Фальконета, но стражник удержал его.

Фальконет проворно отступил назад и хмыкнул. Кел дико озирался.

– Неужели вы не понимаете? – крикнул он. – Он подставил меня! Он лжет вам! Пытается свалить вину на меня, чтобы отвести от себя подозрения! Ведь он сам замешан!

– Замешан в чем? – спросил Казалет.

– В заговоре, – ответил Кел, понимая, как нелепо и неправдоподобно звучат его оправдания. – Гремонт, Каброль – они были врагами Кастеллана. Они действовали заодно с малгасийцами.

– Какая чушь! – воскликнула леди Аллейн – пожалуй, слишком громко.

– Мы знали, что в заговоре участвует кто-то еще, – говорил Кел. – Человек, близкий к трону и представляющий опасность для Конора. Значит, это был ты, – бросил он Джоссу. – Это ты предатель. А вы...

Он взглянул на Лиораду. Почему-то он не смог заставить себя назвать ее предательницей; она была ему противна, но она была матерью Антонетты.

– Вы не лучше.

– Значит, вы не отрицаете, что тайно общались с Королем Старьевщиков? – спросил Казалет. У него был такой вид, будто он пытался решить какую-то сложную задачу, касающуюся налогов. – Просто утверждаете, что никого не убивали? – Он взглянул на Джосса. – Но, видите ли, ничто из этого нельзя назвать изменой. А вы, Фальконет, утверждаете, что он виновен в государственной измене.

– Помогать принцессе Кутани, будущей королеве, спланировать побег из Маривента – это и есть государственная измена, – холодно произнес Джосс. – Провожать ее на свидание с любовником без ведома принца – тоже государственная измена. А у нас имеется дюжина свидетелей того, что именно это и совершил Анджуман.

Конор повернулся к Келу. Глаза принца, широко раскрытые от потрясения, потемнели и приобрели цвет старого серебра.

– Ты провожал Анжелику на встречу с Королем Старьевщиков? Ты устроил ей свидание с Аденом?

– Конечно, устроил, – ухмыльнулся Фальконет. – И собирался сегодня ночью бежать вместе с ними.

– Я не собирался бежать, – сквозь зубы процедил Кел. – Я пришел, чтобы помешать Анжелике...

– Да что ты говоришь? – насмешливо перебил его Фальконет.

Он подошел к огромной кровати с полукруглой спинкой и опустился на пол. Кел едва успел задать себе вопрос, какого черта он там делает, как аристократ поднялся. В руках он держал кожаный мешок с двумя ремнями. Такие мешки торговцы с Золотых Дорог обычно носили на спине. Кел оцепенел. Фальконет раскрыл мешок и вытряхнул его содержимое на пол.

– Тогда что это такое?

Конор ахнул. Кел мог только стоять и смотреть. На полу лежала его одежда, все то, что пропало из платяного шкафа в спальне: плащ из грубой материи, рубашки и куртки цвета Мараканда, его сапоги. Конор знал эти вещи не хуже, чем сам Кел.

Фальконет наклонился и взял что-то из кучи одежды. Когда он выпрямился и Кел увидел предмет, болтающийся на цепочке, которую он держал в руке, у него чуть не остановилось сердце.

– А вот это, похоже, ценная вещь, – самодовольно произнес Фальконет. – Собственность Аврелианов, без сомнения. Собирался продать его на Золотых Дорогах?

Это был амулет Кела. Как же Джосс сумел его выкрасть? Нет, Кел, конечно, не берег его как зеницу ока... зачем кому-то было его красть? Если кто-то и знал, для чего он нужен, то этим людям было известно, что амулет связан с Келом и бесполезен для другого человека. А вор, не знающий о его магических свойствах, вряд ли позарился бы на такое украшение. Наверное, это была самая дешевая безделушка в апартаментах Кела и Конора.

Кел никогда не думал, что с ними может произойти подобное. Пока амулет, слабо поблескивая, покачивался на своей цепочке, Кел чувствовал, что его сердце разрывается от тоски – от тоски по всему, что олицетворял этот медальон, по сверхъестественной связи между ним и Конором, по их дружбе и братской любви.

Фальконет уставился на Кела; зная, что принц на него смотрит, он придал лицу меланхоличное выражение.

– Как же все это ужасно, – вздохнул он. – Ты мне очень нравился, Кел. Увы, ты сумел обмануть меня, как обманул всех остальных.

Кел обернулся к Конору. Лицо принца было пепельно-серым.

– Кон. Сегодня на лестнице я говорил тебе, что мне нужно многое рассказать – я собирался тебе рассказать. – Он усилием воли заставил себя говорить спокойно. – Это правда. Я действовал заодно с Королем Старьевщиков. Меня попросил Джоливет. Я пытался выяснить, кто стоял за убийствами в Сияющей галерее...

Конор ответил, едва шевеля губами:

– Джосс меня предупредил, что ты скажешь это. Все это.

– Потому что он знает, что это правда, – прохрипел Кел, и рука Бенасета крепче сжала его запястье. – Позовите сюда Джоливета, спросите у него...

– Я здесь.

Кел почувствовал, что Бенасет немного ослабил хватку, видимо, от неожиданности; Джоливет вошел в комнату совершенно бесшумно, так что никто его не заметил. На лице Джосса впервые промелькнуло нечто вроде тревоги. Леди Аллейн заметно испугалась. Неужели они не знали об участии Джоливета? Как это возможно?

– Джоливет, – прохрипел Кел, когда легат медленно вышел вперед. Кел вдруг вспомнил, что офицер уже далеко не молод: у его рта пролегли глубокие морщины, вид был усталый, двигался он неловко, с трудом, как будто какая-то старая рана причиняла ему боль. – Джоливет, скажите им. Скажите о том, что нам известно, и что вы приказали мне провести расследование...

Конор повернулся к командиру Эскадрона стрел. Кел не видел выражения его лица, но, когда принц заговорил, он услышал в его голосе слабую надежду. Кел сомневался, что другие заметили эту интонацию, такой робкой она была.

– Аристид, – произнес он. – То, что говорит Кел, это правда? Вы попросили его связаться с Мореттусом?

Пронизывающий взгляд Джоливета остановился на лице Кела. Присутствующие затаили дыхание. Молчал даже Джосс, который до этой минуты болтал не переставая. Кел заметил во взгляде Джоливета нечто вроде сожаления и подумал: «Ему сейчас тоже нелегко». Офицеру придется оправдываться, выдумывать причины, по которым он скрыл происходящее от Конора. Но Конор поймет. Кел знал принца лучше, чем кто-либо другой. Нужно просто объяснить все правильно...

– Мне очень жаль, но Кел лжет, – сказал Джоливет. – Я не отдавал ему подобного приказа. Видимо, он предал всех нас.

Келу показалось, что у него в голове что-то взорвалось. Напрягая все силы, он вырвался из рук Бенасета и на миг увидел страх в глазах Джосса. Фальконет попятился. Джоливет отрывистым тоном отдал приказ. В глазах у Кела вспыхнул ослепительный свет, подобный удару молнии, за которым последовала дикая боль.

А потом наступила тьма.

Арон

Арону Бен-Иуде, главе народа ашкаров, от Конора Аврелиана, наследного принца Кастеллана.

Направляю Вам это письмо с целью уведомить Вас о том, что королевской семье Кастеллана известно об ущербе, причиненном стенам Солта во время недавнего пожара. Мы приказали Бдительным выставить посты у пролома в стене, чтобы защитить Вас от вторжения посторонних до тех пор, пока не закончится ремонт. Также приношу свои извинения за то, что не принял необходимых мер ранее, но советники уведомили меня лишь о пожаре в Лабиринте, но не о повреждении стены Солта.

Насколько я понимаю, во время пожара никто серьезно не пострадал, чему я очень рад. Позвольте заверить Вас в том, что я высоко ценю ашкаров и считаю их достойными и полезными гражданами нашего государства; в будущем при возникновении каких-либо проблем или неприятностей обязательно обращайтесь ко мне лично, как принц к принцу.

К. А.

Арон откладывает письмо в сторону и хмурится. После всего услышанного о Коноре Аврелиане он никак не думал, что будущий король Кастеллана способен написать такое письмо – великодушное, предупредительное – кому бы то ни было, тем более ашкару.

Арону известно, что Лин и Майеш проводят много времени на Горе. Возможно ли, что знакомство с несколькими ашкарами помогло принцу преодолеть предрассудки, унаследованные от предков? Конечно, в этом частично и заключается цель работы советника-ашкара, но...

– Эксиларх, могу я поговорить с вами?

Арон поднимает голову. Он сидит на каменной скамье на площади Катот; отсюда он видит, как Мез Горин и другие мужчины чинят стену. В проеме виднеются красные мундиры Бдительных, которые, в свою очередь, образуют временную «стену» между Солтом и Лабиринтом. Все это выглядит очень странно, но Арон рад их присутствию. Да, стены, окружающие Солт, были выстроены для того, чтобы защищать город от ашкаров, но они также защищают и самих ашкаров от хаоса и опасностей Кастеллана.

Он заставляет себя вернуться к реальности. Перед ним стоит женщина, которую он хорошо знает в лицо, но с которой никогда не говорил – Мариам Дюари. Он не может удержаться и разглядывает ее. Она совершенно не похожа на хрупкую, болезненную, бледную девушку, которую он увидел вскоре после своего прибытия в Солт. Тогда он еще подумал: «На ней лежит печать Смерти». Она по-прежнему худа, но у нее здоровый цвет лица, ясные, блестящие глаза; волосы, спадающие на плечи, тоже приобрели здоровый блеск.

Он кивает.

– Разумеется.

– Хорошо. – Она решительно делает шаг вперед. На груди у нее блестит золотой магал. – Я хотела бы поговорить с вами о Лин Кастер. И мне кажется, вы знаете, что я собираюсь сказать.

Арон чертыхается про себя. Лин. Женщина, о которой ему меньше всего хочется говорить. Из-за мыслей о ней он едва спал прошлой ночью, да и позапрошлой тоже. Его величайшая проблема и величайшее откровение, о котором ему, похоже, придется сожалеть до конца жизни.

– Я понимаю, Мариам, – отвечает он как можно мягче, – что ты хочешь со мной обсудить, и я даже согласен с тем, что изгнание Лин – это несправедливо, но таково решение вашего махарама. Я не имею права вмешиваться.

Мариам качает головой. Магал сверкает, и Арон запоздало понимает, в чем дело: этот предмет раньше принадлежал Лин. Но Лин больше не ашкарская женщина и не имеет права носить его, поэтому Мариам будет носить магал вместо подруги. Он вспоминает время после изгнания Ашера. Все было словно в тумане, но он помнит, как ему хотелось оставить себе вещи, принадлежавшие другу: его книги, его бумаги, зеленую рубашку цвета его глаз.

– Я знаю, что вы лжете, – говорит Мариам. – Я видела, как вы смотрели на Лин, когда она исцелила меня. Я знаю, что в ту минуту вы увидели Богиню.

Он глядит на нее во все глаза. Он совершенно не ожидал услышать такие слова – может быть, потому что встреча с Богиней для него является очень личным событием, в которое нельзя посвящать посторонних. Может быть, потому что это правда.

– Я тоже видела ее. – Мариам высоко поднимает голову. – Думаю, наш народ ждет уже слишком долго, поэтому вы забыли о том, что вы – не политик. Цель вашего существования заключается не в том, чтобы умасливать махарама и держать народ в повиновении. Ваша цель – помочь исцелить этот мир, защищая Богиню после ее возвращения. И если вам это не удастся, то не только ваша жизнь окажется напрасно прожитой, но и жизни всех эксилархов, которые придут после вас. – Мариам складывает руки на груди. – Итак, что вы собираетесь делать дальше?

Глава 24

Кел очнулся в Ловушке.

Он не сразу понял, где находится. Он лежал на чем-то твердом, голова болела, тени скрещивались под странными углами. На миг ему показалось, что это галлюцинация, а может быть, кошмар, в котором он заперт в клетке. Он видел какие-то железные прутья.

Он медленно сел. Тут же ощутил приступ тошноты, желчь подступила к горлу. Жадно хватая ртом затхлый воздух, он огляделся по сторонам. Голый каменный пол. Соломенный тюфяк и рваное одеяло. Дешевый глиняный кувшин. С трех сторон его окружали каменные стены, высоко, под самым потолком, виднелось светлое пятно – забранное решеткой окно, в которое проникал свет луны. Еще одна глиняная посудина, побольше, понятно для каких целей. И вместо четвертой каменной стены – толстые прутья от пола до потолка. Келу показалось, что они испускают тусклое свечение.

Кел перекатился на бок, поднялся на колени. Он подумал, что его вырвет, если он встанет на ноги, поэтому он пополз по полу к прутьям. Обхватив один прут правой рукой, он ощутил слабую вибрацию, как будто между ладонью и поверхностью возник электрический разряд.

Огненное стекло.

Он находился в тюрьме La Trecherie ^[20]. Ловушка. Башня Предателей. Эти названия мелькали у него в мозгу, катились, словно колеса кареты, оставляя за собой кровавые колеи, и Кел едва успел доползти до горшка, прежде чем его все-таки вырвало. Он кашлял и отплевывался, потом выпрямился, сел на пол, ощущая горький вкус во рту.

Конор. Фрагменты воспоминаний возвращались. Комната Анжелики в башне кастель Пишон. Толпа стражников, ломающих двери. Фальконет. Лицо Конора во время речи Фальконета, который выставил его, Кела, убийцей, лжецом, предателем.

Кел подполз к тюфяку, бросился на него, схватил кувшин. Благодарение Богам, кувшин был почти полон, хотя вода оказалась затхлой. Он выпил половину и только после этого сообразил: неизвестно, когда ему принесут воды и принесут ли вообще. Неохотно поставил кувшин на пол.

«Сначала следует оценить свое состояние и причиненный тебе ущерб», – всегда говорил Джоливет. И поэтому в тусклом свете луны Кел принялся обследовать себя. На затылке, на том месте, куда его ударили, он нащупал шишку; волосы слиплись от крови. Он был в той же одежде, которую надел, чтобы идти в Малый Дворец, хотя она была порвана, дыры были окровавлены. Должно быть, его волокли по земле, по камням, тогда и появились эти дыры.

Если не считать шишки, других повреждений не было. Долго ли он находится здесь? Сейчас та же самая ночь или он провалялся без сознания целые сутки? При мысли о том, что он потерял ориентацию во времени, Келу стало не по себе. С другой стороны, теперь он узник, и не имеет значения, который сейчас час, какой день. Ему не нужно спешить по делам, на встречи – если не считать последней встречи, на которую рано или поздно являются все мужчины и женщины.

Ему вдруг показалось, что в полумраке он видит перед собой Темного Провожатого и серую дверь. Кел закрыл глаза, но лучше не стало. Перед ним появилось лицо Конора в той комнате, в кастеле Пишон. Лицо человека, получившего смертельную рану. Лицо ребенка, которого оставили одного в темноте.

«Прекрати», – велел он себе. Не было смысла сидеть здесь и страдать из-за того, что случилось, из-за того, что сделал Фальконет. Головная боль начинала немного ослабевать, и он мог мыслить более или менее ясно.

«Задавай вопросы, – сказал он себе. – Представь, что ты стоишь перед Королем Старьевщиков, изучаешь фрагменты головоломки и пытаешься собрать из них картину».

Первый кусочек. Та записка. Разумеется, Король Старьевщиков не писал ее. Кела заманил в Малый Дворец человек, которому было известно о готовящемся побеге Анжелики. Человек, который все идеально спланировал, который знал, что произойдет в спальне принцессы, когда она будет уходить.

Очевидный ответ: Фальконет. Кто-то также похитил амулет и одежду Кела и спрятал их в Малом Дворце, чтобы все выглядело так, будто Кел собрался бежать из Кастеллана. Он вспомнил амулет, блестевший в руке Джосса; этот предмет, такой личный для Кела и Конора, так много значивший для них, был использован для грязного обмана.

Фальконет умело притворялся. Притворился, будто не знает, что Кел – никакой не Кел Анджуман, что его настоящее имя – Келлиан Сарен, что он Ловец Мечей. Интересно, давно ли он знает? Когда Эльсабет просветила его? Давно ли он продался малгасийцам и когда именно он решил, что нужно избавиться от Кела, человека, который вот-вот выяснит правду о заговоре, который все ближе подбирается к нему, Фальконету?

Он вспомнил, как они сидели в карете Джосса на берегу канала.

«Ты ведь говорил с ним на Балу Солнцестояния, Кон. Что ему нужно было? Просил о королевских милостях? Заплатить карточные долги, избавиться от недоброжелателей?»

И Конор ответил:

«Не припомню, чтобы я с ним разговаривал. По-моему, его волновало главным образом то, как оттащить Эстева от Беатрис».

Фальконет сделал вид, что не удивлен.

«Значит, я что-то перепутал. Я тогда здорово набрался».

Но он ничего не перепутал. Он получил дополнительное подтверждение того, что на Балу Солнцестояния вместо Конора видел Кела. Возможно, ему захотелось лично убедиться в том, что Эльсабет Белмани сказала правду. «Кел Сарен в любой момент может перевоплотиться в Конора. Он, наверное, дюжину раз оставлял вас в дураках». Джосс гордился своим умом; наверняка это открытие разъярило его. Такая ничтожная ошибка для Конора; и такие страшные последствия для Кела.

Кел провел по лицу трясущейся рукой. Было и еще кое-что. Ведь это Фальконет сообщил им о смерти Каброля.

У Кела закружилась голова. Итак, на балу Киприан подошел к «Конору», желая облегчить душу и рассказать о заговоре. Фальконет заподозрил, что Каброль разговаривал не с принцем, а с его двойником. Возможно, Джосс даже каким-то образом узнал содержание разговора Кела с Киприаном в «Каравелле». Каброля, который надумал спасти свою шкуру, выдав сообщников, следовало убрать. В любом случае, этот негодяй понял, что и Кел, и Киприан представляют для него угрозу. И буквально через пару дней Киприан был мертв, а Кел сидел в тюрьме.

Кел почти восхищался Фальконетом и его тонкой работой. И в то же время ему сильнее всего на свете хотелось разрубить труп этого предателя на мелкие кусочки и разбросать их по Лабиринту. Он рухнул на колючий тюфяк и уставился в темноту. Теперь он понял все, но было слишком поздно. Он не мог предупредить Конора. Он не мог связаться с Королем Старьевщиков.

«Мои друзья понятия не имеют, где я, что со мной произошло несчастье. Боги, что же мне теперь делать?»

Проснувшись, Лин увидела, что в ногах ее кровати лежит прямоугольник дневного света. Нет, не ее кровати. Это была какая-то кровать, ее форма, матрас были чужими. Может быть, она ночевала в Этце Кебет или в доме пациента?

Она поморгала и села. Голова закружилась, и Лин сделала несколько глубоких вдохов; через минуту комната перестала вертеться. Когда головокружение прекратилось, она поняла, что находится в незнакомом помещении. Пылинки плясали в лучах света, падающих в высокие окна. В комнате ничего не было, кроме письменного стола, сундука, стоящего в ногах кровати, и самой кровати.

Стены были сложены из гладкого темного камня. «Черный особняк, – догадалась Лин. – Я в Черном особняке». Она спустила ноги на пол, стараясь не обращать внимания на адскую головную боль, которая никак не проходила. Спрятала лицо в ладонях и попыталась сообразить, что произошло. Это получилось с трудом. «Шуламат», – вспомнила она. Потом в сознании начали мелькать беспорядочные картины. Мариам лежит, скрестив руки на груди. Старейшины окружают ее, смотрят на нее молча. Взгляд Арона. Лицо Майеша, похожее на каменную маску. Перед глазами у нее возникают какие-то видения, слова, светящиеся уравнения. Она вспомнила ощущение могущества, вспомнила, как это могущество хлынуло из нее, подобно реке, вспомнила свою последнюю отчаянную попытку сдержать его, сделать из него оружие, которое могло бы сжечь дотла грозные тени, преследовавшие ее во сне.

Движущаяся полоса огня, которая сияла ослепительно, словно золото. А потом тишина. И темнота: ни огонька, ни звука. Ей показалось, что она вспоминает ощущение, будто ее несут куда-то. Ей снились отрывочные сны; она видела огонь и стекло, падающие колонны какого-то храма, каменные стены, превращавшиеся в пыль.

«Мой камень», – вспомнила Лин и вздрогнула. Камень-источник. Быстро оглядев себя, она выяснила, что на ее одежде броши нет: она была одета в чистую рубаху и штаны. Интересно, куда подевалось платье, в котором она пришла на испытание? Среди простыней камня тоже не оказалось.

Лин слезла на пол. Ноги подкосились, и она рухнула на колени. Кое-как она подползла к сундуку, стоявшему у кровати.

Когда она подняла крышку, петли скрипнули. Внутри Лин увидела знакомые предметы. Аккуратно сложенную одежду – не всю, правда. Шарф, подаренный Джозитом. Отцовский компас, который он брал в путешествия. Тонкую золотую цепочку, на которой мать носила свой магал. Книгу по анатомии, пару перчаток, сшитых Мариам. Несколько пакетиков с семенами, аккуратно надписанных. Она перебрала пакетики, чувствуя, как холод расползается по телу. Это был почерк Ханы; семена были от лекарственных растений, которые росли только в Солте.

Сундук собирал человек, который хорошо ее знал. Точнее, несколько человек. Его приготовили люди, которые знали, какие вещи сама Лин взяла бы с собой из Солта, покидая его навсегда.

Она прижала ладони к животу, как будто это могло помочь справиться с приступом паники. Нужно подниматься на ноги, выйти из комнаты, найти Андрейена и остальных. Но она не могла заставить себя пошевелиться. «Дыши, – сказала она себе, как множество раз говорила своим пациентам. – Дыши, и это пройдет».

В дверь постучали, и Лин подняла голову. Она хотела сказать «войдите», но язык не слушался. Она нахмурилась, попробовала произнести слово еще раз, но дверь уже распахнулась.

На пороге стоял Король Старьевщиков. Он показался Лин невозможно высоким и тощим, как фигурка из палочек; в руке он, как всегда, держал свой посох, еще одну палочку, и был совершенно черным, если не считать белого овала лица. Вид Лин, сидящей на полу перед открытым сундуком, казалось, ничуть не удивил его. Он пересек комнату и сел на кровать.

По привычке он сложил руки на набалдашнике трости, прежде чем заговорить.

– Лин. Я все гадал, когда же ты проснешься. Прошло трое суток. – Он посмотрел сверху вниз на нее, на открытый сундук. – Должно быть, у тебя есть вопросы.

«Что произошло?» – попыталась она сказать, но у нее опять ничего не получилось. Вместо этого она прохрипела:

– Мариам?

Взгляд зеленых глаз Андрейена был пронизывающим.

– Возможно, проблемы с речью сохранятся некоторое время, – сказал он. – Гематри, которую ты применила, была настолько мощной, что часть ее вырвалась из твоего тела и из камня-источника. Я даже подозреваю, что она едва не убила тебя...

Заметив выражение ее лица, он прервал себя и кивнул, давая знать, что понял ее вопрос.

– Мариам Дюари здорова, – добавил он. – Она чувствует себя так, словно болезни и не было. Она проживет долгую жизнь – благодаря тебе.

– Ох. – С плеч Лин свалилась огромная тяжесть, которую она носила так долго, что почти забыла о ее существовании. – Я хочу видеть ее...

– Лин, – перебил ее Андрейен и повертел в руках трость. Это был его навязчивый жест. – Ты потеряла сознание, когда сила вырвалась на свободу. Она была похожа на тигра, сорвавшегося с цепи. Она хлынула из твоего тела во внешний мир. Часть стены Солта испепелило, старый храм Анибала в Лабиринте сгорел.

У Лин потемнело в глазах. Кровь и пламя.

– Кто-нибудь пострадал?

– Несколько человек получили небольшие царапины и ожоги. Тебе повезло: храм давно заброшен, а шомрим на посту не было. Сейчас ашкары со своим обычным усердием заняты восстановлением стены. Вокруг пролома выставлено оцепление из солдат Кастеллана. По приказу принца.

Он пристально всматривался в лицо Лин. Но она думала о другом человеке. О Коноре. О Коноре, который позаботился о безопасности ее народа. Но, возможно, это решение не имело никакого отношения к ней. Возможно, Майеш попросил его об этом.

– Мне нужно увидеть деда, – сказала Лин. Наконец, речь вернулась; слова прозвучали четко и сурово. Как будто она могла приказывать Королю Старьевщиков. – И Мариам – я хочу видеть Мариам.

Щелк. Андрейен постучал ногтем по набалдашнику трости.

– Лин, ты понимаешь, почему ты здесь? В Черном особняке?

Она покачала головой. Не потому, что не догадывалась, а потому что не могла заставить себя произнести это вслух. Боль мешала говорить, как кость, застрявшая в горле; она колола изнутри, душила.

– Тебя изгнали, Лин. Ты галут ^[21]. Ты больше не ашкар.

Глаза жгло, но слезы гнева не желали проливаться.

– Это бессмыслица, – хрипло пробормотала она. – Они попросили меня продемонстрировать могущество. И я это сделала. Им нужна была Богиня. «Богиня придет к нам в столпе огненном». Так говорится в наших легендах, в наших религиозных книгах...

– Им нужна была идея Богини, – возразил Андрейен. – Одно дело – желать возвращения Богини, но видеть совсем рядом божественный огонь – это совершенно другое. Люди боятся Богов, Лин, и ашкары в этом смысле не исключение. Богиня – существо из древних легенд о славе и власти. Но она больше не принадлежит этому миру; она бродит во тьме за его пределами, и легенда отвечает желанию людей держаться на безопасном расстоянии от своих Богов. Что происходит с человеком, который оказывается к Богам слишком близко? Он гибнет.

Лин ничего не ответила.

– Если тебя это утешит, могу сказать, что решение об изгнании было принято после долгих споров. У тебя имеются сторонники в Солте, но последнее слово оставалось за махарамом. А он заявил, что Богиня после применения даже такой разрушительной силы не упала бы в обморок, в отличие от тебя. Что ты использовала некий источник магии, и, что бы это ни было, это наверняка было нечто злое и порочное.

Лин невидящим взглядом смотрела на вещи в сундуке. Она снова задумалась о том, кто собирал его. Представила худые руки Мариам, осторожно складывающие одежду, представила, как Хана старательно выводит на бумажках названия трав из медицинского сада.

«Я не могу сказать, что меня не предупреждали, – подумала она. – Арон не раз пытался меня отговорить. И Майеш тоже».

– Не знаю, чего еще я ждала, – вздохнула она. – В конце концов, я действительно не Богиня. Просто девушка с магическим камнем.

– Кстати, о магическом камне.

Андрейен вытащил из жилетного кармана брошь и небрежно бросил ее Лин. Она поймала камень, повертела его, ощутила невероятное облегчение. Облегчение и изумление. Потому что внутри камня был свет. Красное сердце по-прежнему билось.

– А я думала, – прошептала она, – что они его уничтожили.

– Едва ли хоть кто-нибудь из них понял, что это такое, – произнес Андрейен с горечью, удивившей Лин. – Это Майеш Бенсимон привез тебя сюда.

– Мой дед? Зачем? Он же не знает, что мы с вами знакомы... или знает?

Король Старьевщиков не смотрел ей в глаза.

– Не следует недооценивать Майеша. Он всегда знает больше, чем ты думаешь. И еще, Лин, посмотри. – Он наклонился вперед. – В камне осталась сила. Даже после того, что ты совершила, он не погас. Он жив.

Она сжала его в пальцах.

– Это не имеет значения. Я больше никогда не воспользуюсь им.

На лице Андрейена отразилось искреннее удивление.

– Но почему?

– Все, чего я хотела, – исцелить Мариам. И я этого добилась. Ради этого я притворилась той, кем не являюсь, и за это меня приговорили к изгнанию. Я потеряла... потеряла все.

Она закрыла глаза.

– Но ты многое приобрела. Возможно, ты и не Богиня народа ашкаров, но ты можешь стать чародейкой, Лин. Королевой-чародейкой.

– Я не хочу становиться королевой-чародейкой. Хватит с меня всей этой магии.

– От такого дара не отказываются. Неужели ты хочешь, чтобы все, чему ты научилась, все, чего ты достигла, пропало зря? Я понимаю, что...

– Вы никогда не сможете меня понять.

– Я понимаю, потому что меня тоже изгнали когда-то, в юности. Я тоже хотел научиться магии, и за это меня покарали. У меня отняли и магию, и возможность когда-либо в будущем контролировать ее. Но ты, Лин... ты по-прежнему обладаешь могуществом.

Лин подняла голову. Зеленые глаза Андрейена горели, как у хищной птицы. Она произнесла:

– Вам с самого начала была нужна только магия. Вам не было никакого дела до меня. Вас интересовало мое «могущество».

– Я Король Старьевщиков, – ответил он. – Как ты думаешь, чем я торгую? Преступлениями? Смертью? Я торгую могуществом, Лин. Могущество – единственное, что имеет значение. Могущество, подобное тому, что применила Эльсабет Белмани на Тиндарисе. Но Эльсабет – это сила зла. Ты можешь стать силой добра.

Эльсабет Белмани. Видение, которое явилось Лин в шуламате, вдруг снова предстало перед глазами: она увидела темноволосую женщину, стоящую на ступенях храма Анибала, увидела пламя, текущее вокруг нее, словно вода.

«Я уничтожила нору, в которой она пряталась, – подумала Лин. – Но она еще жива; я до сих пор чувствую силу ее камня, он находится где-то поблизости от Кастеллана. Да и как я смогу когда-либо одолеть ее? Я могу пользоваться лишь силой короля, а у Белмани есть собственная сила».

– Хватит, – произнесла Лин.

Его слова были всего лишь словами. Они гулко отдавались в пустоте, царящей у нее в душе. Она стала изгнанницей. Она больше никогда не увидит ни Майеша, ни Мариам; ни Меза, ни Хану. Никого.

Конора она тоже потеряла. Она выбрала свой дом в Солте и отказалась от дома и счастья, которые предлагал ей он, и вот теперь Солт отвернулся от нее, и у нее не осталось ничего. А Андрейен не давал ей покоя, давил на нее, требовал от нее еще чего-то. Того, чего она не могла сделать, не могла ему дать.

Лин стиснула камень-источник в кулаке с такой силой, что заболела рука. Края броши впились в ладонь.

– Пожалуйста, – прошептала она, едва найдя в себе силы выговорить это слово. – Оставьте меня. Оставьте меня одну.

Раньше Кел, глядя на башню-тюрьму, думал, как, должно быть, ужасна участь людей, заключенных внутри. Они сидели за решетками из Огненного стекла, зная, что суда не будет, что их жизнь зависит только от воли его величества, который решит, когда состоится казнь. (А потом – ледяная зеленая вода, пасть крокодила и полные смертельного страха вопли, затихающие лишь с биением сердца.)

Но ему никогда не приходило в голову, что в тюрьме может быть так скучно. Делать было совершенно нечего, оставалось лишь наблюдать, как солнечный луч движется по полу. Кел с нетерпением ждал шагов стражника, который приносил пищу и воду, – не потому, что он был голоден, а потому что разговоры тюремщиков нарушали однообразие. Также из болтовни солдат между собой он узнал, что Анжелике и ее пирату удалось бежать через Узкий Перевал, где к ним присоединился отряд верховых воинов во главе с Кураме, Кито и Исамом. Дворцовой гвардии пришлось повернуть назад, потому что беглецы пересекли государственную границу. Кела немного утешило то, что принцесса в безопасности: теперь мерзкой Белмани до нее не добраться.

Услышав шаги в коридоре, он почти испытал облегчение. Быстро сел, стряхнул солому с куртки. Он знал, что это не стражник; стук их сапог звучал иначе. Почти не слыша себя из-за оглушительного стука сердца, он произнес:

– Конор?

Перед его камерой возникла тень. Остановилась по ту сторону решетки. Широкая тень, слишком высокая для Конора. В камеру хлынул свет, и Кел испытал острое разочарование. Перед ним стоял легат Аристид Джоливет. Он выглядел точно так же, как в тот день, много лет назад, когда Кел впервые увидел его в сиротском приюте: суровый воин в красном мундире, со сверкающим перстнем на пальце.

Офицер хрипло произнес:

– Можешь мне не верить, но я не хотел, чтобы все так кончилось.

Кел подошел к решетке и злобно уставился на Джоливета. На Джоливета, который выбрал его, ничтожного мальчишку, из множества других, привез его во Дворец. Научил его сражаться за Конора. Приказал ему найти людей, приславших наемников в Сияющую галерею.

– Я бы плюнул вам в лицо, – сказал он, – но вы даете заключенным слишком мало воды.

– Не понимаю, чем ты недоволен, – возразил Джоливет. – Ты всегда знал, что однажды умрешь за Конора.

– Я умру не за Конора, – буркнул Кел. – Я умру из-за вашей лжи и предательства Фальконета.

– Я солгал ради Аврелианов, – бесстрастно произнес Джоливет. – И готов продолжать лгать. Таков мой долг и твой тоже. Если бы тогда, в Малом Дворце, я подтвердил твои слова, сказал, что, копаясь в делишках Семей Хартий, ты выполнял мой приказ, мы лишились бы единственного оставшегося у нас преимущества перед заговорщиками. Они не знают, что именно нам известно.

– Пожалуйста, не надо говорить «нам», – прорычал Кел. – Почему же тогда вы не скажете Конору? Просто расскажите все ему.

– А какой в этом смысл? – спросил Джоливет. – Ты Ловец Мечей, Келлиан, но ты больше не в состоянии выполнять эту работу. Для всех на Горе ты преступник, изменник. Мы не можем поместить тебя рядом с Конором, чтобы ты жил в качестве «кузена принца» среди его друзей и врагов. Больше не можем. – Казалось, легата удивляло то, что Кел до сих пор не понял этого. – Если щит сломан, нельзя цепляться за него во время битвы, воин должен отбросить его прочь. Если бы ты был другим воином, Кел, и если бы это была другая война, тебе, возможно, дали бы медаль. Но вместо этого я могу предложить тебе лишь почетную смерть.

– Чушь собачья, – рявкнул Кел. – Вы можете выпустить меня из тюрьмы. Отправить в изгнание. Но вы не сделаете этого. Мне слишком многое известно об Аврелианах и о том, что происходит на Горе. За пределами Дворца я представляю для вас угрозу. Даже если бы я поклялся молчать, вы не поверили бы мне.

Молчание длилось довольно долго. Наконец Джоливет произнес:

– Иногда мне кажется, что я оказал тебе плохую услугу, обучив тебя всему, что знал.

– Это сейчас вы оказываете мне плохую услугу. И она заключается не в этом.

– Я помню времена, когда ты был еще мальчишкой из приюта, – продолжал Джоливет. – В ту ночь, когда ты впервые оказался во Дворце, все удивлялись и говорили, как ты умен. А я подумал, что лучше бы тебе не быть таким умным. Подумал: «Этот мальчишка знает слишком многое, чтобы верить в славу и честь. Он всегда будет видеть дальше остальных, он не сможет смириться со своей судьбой».

– Я скажу вам, что я вижу сейчас, – ответил Кел. – Вы вообразили, будто сумеете справиться с этой проблемой – раскрыть заговор, разоблачить предателей, Фальконета, леди Аллейн и неизвестно кого еще – в одиночку. Не рассказывая Конору. Но Конору уже давно пора было обо всем рассказать.

– Так же, как ты рассказал мне о том, что произошло на Тиндарисе? – фыркнул Джоливет. – И ты воображал, что я ничего не узнаю? Что у меня нет шпионов среди телохранителей леди Аллейн? Мы все принимаем решения насчет того, что рассказать и чего не рассказывать, Келлиан.

– Значит, вам известно, насколько все серьезно? – воскликнул Кел, выпрямляясь. – Вы знаете, кто стоит за всем этим? И ничего не скажете Конору...

– Тебя уже не касается то, что известно или неизвестно Конору, – отрезал Джоливет. – Ты мертвец, Келлиан. А Маривент интересуется только живыми.

Лин не знала, сколько времени лежала на кровати в Черном особняке, держа в руке камень. Она видела, что прямоугольник света сдвинулся с ее кровати, что свет потускнел. Наступил вечер. В комнате постепенно стало темно, странные тени ползли по одеялу.

В какой-то момент она услышала голоса за дверью – Меррен и Джиан, она была почти уверена, – но она не позвала их, лежала неподвижно, и в конце концов голоса и шаги удалились.

Лин даже не могла описать свои чувства. Она утратила слишком многое, поэтому пока не чувствовала ничего. Потрясение было велико, оно притупило эмоции, как после смерти родителей, когда вместо горя она ощущала пустоту. Время от времени она думала о чем-то конкретном, и тогда она чувствовала боль; так пациенты иногда описывали приступы боли даже после приема морфеи.

Джозит – о, Богиня, Джозит. Что будет, когда он вернется в Солт? Кто скажет ему, что Лин больше нет, что ему отныне запрещено ее видеть? Она не имела права писать ему на Золотые Дороги; письмо от изгнанника являлось пятном на репутации уважаемого ашкара.

«О, мой маленький братик, – думала она, – как же я буду скучать по тебе».

Прошло довольно много времени, прежде чем она все же встала с кровати. Сняла одежду, равнодушно отметила, что на белой коже выступили синяки. Больше всего их было на правой стороне тела. Возможно, она упала на правый бок; она не помнила, что было в шуламате. Помнила только свои горящие руки, на которых не осталось ожогов.

Скромный гардероб, который упаковали в ее сундук, состоял из разноцветных платьев, сшитых Мариам за последние годы. Зеленое, алое, бронзовое. Ничего синего или серого. Ничего ашкарского.

Она надела платье из муслина в цветочек, расчесала волосы, аккуратно заплела в косу. Надевая туфли, она услышала за толстой деревянной дверью знакомый голос.

Лин замерла. Она не уловила слов, но узнала интонации, тембр. Узнала бы везде и всегда, хотя долго пыталась забыть. Она пристегнула брошь на рукав с внутренней стороны, вышла в коридор и пошла на звук голосов в Большой Зал.

Окна были открыты, и в дом проникал непривычный в такой час свет и шум большого города: гремели колеса экипажей, шелестели ветви деревьев на Алой площади, щебетали птицы. На нее обрушилось страшное несчастье, но жизнь в Кастеллане продолжала идти своим чередом.

Меррен, Джиан и Король Старьевщиков стояли в центре комнаты. Вид у всех был недовольный. Меррен казался сильно расстроенным и взволнованно жестикулировал.

Ничто из этого не удивило Лин. Удивило ее то, что в комнате присутствовал Майеш в своих серых одеждах. Лицо старика было мрачным и усталым, и выглядел он немного не так, как обычно, хотя Лин не сразу поняла, в чем дело.

– Заи? – Лин медленно приблизилась. – Что ты здесь делаешь?

Майеш кивнул ей.

– Лин. Ты проснулась.

– Это насчет Кела. – Меррен, видимо, обрадовался, что Лин стало лучше, но его улыбка сразу погасла. – Они бросили его в Ловушку.

– Что? Но почему? – воскликнула Лин. Сердце билось часто-часто. Этого не может быть... нет, не может быть, чтобы они схватили его за то, что он сделал для Лин – тайно провел ее в Маривент, в комнаты короля, под носом у Эскадрона стрел... Но как они могли узнать об этом?

– По официальной версии, – угрюмо произнес Майеш, – его обвиняют в убийстве Артала Гремонта и Киприана Каброля. Мы, естественно, знаем, что это клевета, но многие настроены против него. Леди Аллейн. Фальконет. Сарду. – Майеш взглянул на Лин. – Твои друзья рассказали мне о заговоре, – добавил он. – Я давно подозревал, что кто-то с Горы замешан в убийствах Галереи, но не думал, что предателей так много и что их поддерживают малгасийцы.

– Но как же легат Джоливет? – спросила Джиан. – Кел все это время действовал по его приказу. Неужели легат не может выступить в его защиту?

– Он не сделал этого, – сказал Майеш. – Он отрицает свое участие. А это означает, что мы не можем ему доверять и не знаем, на чьей он стороне.

– А ты сам? – спросила Лин. – Ты же можешь все объяснить, оправдать Кела.

Майеш довольно долго молчал.

– Я больше не советник королевской семьи Кастеллана. Я не имею права появляться в Маривенте и говорить с принцем.

Только в этот момент Лин поняла, что изменилось во внешности деда. Серебряный медальон, знак его должности, исчез.

– Но это невозможно, – пробормотала она. – Почему... Кто прогнал тебя? И почему так внезапно? Ты служил трону больше тридцати лет.

– Все еще хуже, чем я думал, – вздохнул Король Старьевщиков. – Без Кела, без вас... наследный принц остался совсем один.

– Конор приказал тебе уйти потому, что ты защищал Кела? – спросила Лин. – Поэтому, да?

– Со мной говорили королева и принц, – сухо ответил Майеш. – В качестве советника я всегда настаивал, что принц должен доверять своему Ловцу Мечей. Похоже, они решили, что этот совет был дан... со злым умыслом.

– Со злым умыслом? – вполголоса повторил Андрейен.

– Очевидно, щупальца заговора тянутся гораздо дальше, чем мы думали. Кто знает, что за люди нашептывают королеве ядовитые речи? Она приказала мне возвращаться в Солт и служить собственному принцу – эксиларху.

– Вот ведьма, – скривилась Джиан.

– А я всегда знал, что монархии нельзя доверять, – буркнул Меррен.

Лин воскликнула:

– Конор никогда не причинит зла Келу! Никогда. Кел – один из немногих людей в этом мире, которые ему небезразличны.

– И поэтому новость о предательстве так сильно на него подействовала, – сказал Майеш. – Да, я согласен с тем, что Конор не способен и пальцем тронуть Кела. А вот принц Кастеллана – вполне. Два влиятельных владельца хартий мертвы. С Кутани можно попрощаться. Конор не может допустить, чтобы люди подумали, будто он утратил контроль над ситуацией. И заплатить за все это придется Келу. Своей жизнью.

– Значит, мы вытащим его оттуда! – рявкнула Джиан. – Мы можем похитить кого угодно и откуда угодно. Мы устроим ему побег из Ловушки. Понадобится только небольшое подкрепление...

– Нет, – оборвал ее Андрейен.

Все, кроме Майеша, уставились на него в изумлении.

– Нет, – повторил Андрейен. – Мы не можем войти в Маривент. Я не могу войти в Маривент; это также касается людей, которые состоят под моим началом и выполняют мои приказы.

– Но Кел же туда ходил, – возразил Меррен. – Хотя... да, он же не состоял у тебя на службе, так?

– Верно, – сказал Андрейен. – И, несмотря на это, ему предстоит поплатиться жизнью за то, что он имел дело со мной.

– Точно так же Королю с Горы запрещено приходить сюда, – добавил Майеш, – это нужно для защиты Черного особняка. Так было долгие годы. Король Старьевщиков не может действовать в Маривенте, а Маривент, в свою очередь, не трогает Короля Старьевщиков. Я здесь лишь потому, что больше не являюсь представителем Дворца.

– Это просто смешно, Андрейен, – возмутился Меррен. – Ты хочешь, чтобы мы спокойно отсиживались здесь, пока они скармливают Кела крокодилам?

– Мне это тоже не нравится, – сказал Андрейен. – Но вы просите меня сделать то, что может сделать только Король с Горы, а я – Король из Города.

– Но нам многое известно, – настаивала Джиан. – Уверена, наша информация стоит жизни Кела...

– Подождите. – Голос Лин прозвучал хрипло. – Я пойду во Дворец.

Конечно, уже наступила ночь, а ашкарам запрещено ходить по городу после захода солнца. Но она больше не имеет никакого отношения к ашкарам.

– Я скажу Конору, что Кел не совершал этих преступлений и не предавал его. Я заставлю его понять, кто его настоящие друзья. – Она оглядела присутствующих, и ее взгляд остановился на Андрейене, который наблюдал за ней с легкой усмешкой. – Я не буду действовать по приказу Короля Старьевщиков. Это мое решение.

Майеш, казалось, ничуть не удивился.

– Насколько я понимаю, тебе известно, как проникнуть во Дворец?

– Стражники у Северных Ворот меня знают, – ответила Лин. – Они меня пропустят. – Она посмотрела на деда. – Ты проводишь меня до двери? Я знаю, что тебе запрещено даже видеться со мной, но...

– Некоторые Законы стоило бы отменить, – проворчал Майеш и пошел следом за ней к выходу.

Пока они шли по коридорам Черного особняка, Лин время от времени невольно косилась на Майеша; его ястребиное лицо осунулось, глаза провалились, печальные морщины пролегли у рта, в уголках глаз.

– Дедушка. – Повинуясь импульсу, она потянулась к его руке. – Мне очень жаль. Прости меня.

– За что? – угрюмо спросил он, хотя руку не отнял. – За то, что из-за твоей собственной глупости тебя приговорили к изгнанию? Наверное, в этом есть и моя вина. Махараму не слишком понравился тон, в котором я с ним разговаривал.

– А как Арон? – спросила Лин. – Он много раз говорил мне, что это была ошибка. Должно быть, он доволен тем, как все обернулось.

– Мне так не кажется, – возразил Майеш. – Нет, он недоволен.

– Но что же ты теперь будешь делать? – воскликнула Лин. – Ты больше не советник. Как ты будешь жить дальше?

Впервые за долгое время он улыбнулся.

– У меня все будет в порядке. Буду целыми днями сидеть на крыльце, курить трубку и кидаться плодами опунции в детей, которые обрывают мои цветы. На самом деле, наверное, даже лучше, что меня отправили в отставку. – Он внимательно посмотрел ей в глаза. – Это означает, что мне не придется спрашивать у тебя, почему ты называешь Конора по имени и не используешь его титул.

Лин напряглась.

– Я...

– Я понял, что Конор начал внезапно задавать мне все эти вопросы насчет ашкаров не потому, что его заинтересовала моя жизнь, – продолжал Майеш. – Но мне следовало сразу догадаться, что его интересуешь ты. – Он помолчал. – Ты действительно думаешь, что он к тебе прислушается?

– Он прислушивается ко мне, – ответила Лин. – Иногда.

Майеш медленно кивнул.

– Тогда ты должна попытаться.

Кел лежал без сна, наблюдая за движением восходящей луны по небу через свое крошечное окошко. Едва он задремал, как из коридора донеслись шаги.

Он очнулся и поразился самому себе: как мог он принять Джоливета за Конора? Шаги Конора ему знакомы лучше всех. Он узнал бы их везде.

«Если бы я умер, лежал под землей, и он прошел бы по моей могиле, я все равно узнал бы эти шаги».

Кел поднялся с тюфяка, привалился спиной к стене и сполз вниз. Когда Конор появился перед решеткой, он сидел на полу. Лунного света было недостаточно, чтобы разглядеть лицо посетителя, но это не имело значения. Он знал, что это Конор.

Конор смотрел на него молча. Кел не знал точно, сколько времени он провел в Ловушке – три дня? За тринадцать лет он никогда так надолго не расставался с Конором Аврелианом. Разумеется, трех дней было недостаточно для того, чтобы Конор изменился. И все же в его лице появилось что-то новое: в том, как он поджимал губы, в его взгляде. Кел подумал, что теперь он напоминает Лилибет сильнее, чем раньше.

Подобно матери, он был одет безукоризненно. Высокие черные сапоги, шелковая рубашка, бархатный плащ с застежкой в виде розы. На темных волосах – серебряная корона с крыльями. В одной руке он небрежно держал серые перчатки. Но в нем была какая-то новая настороженность, напряжение. Прежде он никогда не был настороженным в обществе Кела.

– Я знал, что ты придешь, – сказал Кел.

– Откуда такая уверенность? – Голос Конора был легкомысленным, равнодушным. Но это ничего не означало. Конора много лет учили использовать свой голос и выражение лица как орудие дипломатии. Учили не показывать то, что он не желает показывать.

– Я не думаю, что ты полностью доверяешь Фальконету. И думаю, что ты видишь дыры в паутине лжи, которую он для тебя сплел. Потому что ты знаешь меня, Кон.

– О, не обязательно. – Конор прислонился спиной к решетке камеры, находящейся напротив. – Я научился не доверять своим инстинктам. Видимо, они меня обманывают.

Келу захотелось ударить ногой по стене.

– Но ты же не думаешь, что я предал тебя ради денег...

– Разумеется, нет. – Он говорил сквозь зубы, как человек, который испытывает сильную боль. – Сам факт предательства значит больше, чем мотив, неужели ты не понимаешь? И как ты не можешь понять, что я не хочу в это верить? Но я не могу позволить себе игнорировать то, что слышу собственными ушами.

– Ты слышишь собственными ушами ложь Джоливета. И Джосса...

– Значит, все в Кастеллане лгут, ты это хочешь сказать? – Конор начал расхаживать по коридору перед камерой. – На совещании в Палате Солнечных Часов, когда мы собирались обсудить хартии Гремонта и Каброля, Фальконет потряс всех, объявив, что у него имеются доказательства государственной измены. Твоей измены. Он предупредил о том, что ты являешься сообщником Короля Старьевщиков. Что ты собираешься предать Кастеллан, помогая принцессе из Кутани бежать со своим любовником...

– Конор...

– У него имеются дюжины свидетелей. – Конор повысил голос. – Бенасет выступил и сообщил, что ты средь бела дня тайком выбирался из Дворца и ездил в Черный особняк. Фальконет приказал людям из Дворцовой гвардии следить за тобой, видишь ли. Потом был еще этот трактирщик из Маленького Кутани, который сказал, что ты встречался там с Королем Старьевщиков и привел с собой Анжелику. И еще много других свидетелей. Ты правда хочешь сказать, что Фальконет подкупил целую толпу законопослушных граждан Кастеллана, чтобы они солгали под присягой, будто видели тебя на Алой площади?

Кел попытался представить себе эту сцену, представить, как Конор защищает его, пока Фальконет представляет ему одно доказательство за другим. Фальконет умен – достаточно умен для того, чтобы превратить правду и полуправду в обличающую ложь, – и кто знает, как давно он все это планировал?

И не только он. Естественно, он действовал не один.

– Значит, ты веришь этим сорока людям, или сколько их там, и не веришь мне?

– Моему другу детства Фальконету, пятидесяти свидетелям и начальнику моей личной охраны, ты имеешь в виду? – На губах Конора промелькнула призрачная улыбка. – Не надо, Кел. Не надо шутить с этим.

– Они действительно лгут, Кон, – тихо ответил Кел.

Серые глаза Конора замерцали.

– Какая ирония, – усмехнулся он. – Ты хотел, чтобы я стал лучше, чтобы стал хорошим правителем, и я решил измениться – отчасти потому, что тебе так хотелось этого. Принц, которым я был раньше, помиловал бы тебя, потому что его никогда не интересовало управление государством и прочие важные дела. Но теперь я не могу тебя помиловать, потому что ты предал меня, Кел.

– Я не предавал тебя, – прошептал Кел. – Я никогда не нарушил бы клятву Ловца Мечей. И ты это знаешь. – Кел встретил взгляд Конора в полутьме. – Да, я ходил на встречи с Королем Старьевщиков. Но я работал с ним, а не на него...

Конор издал возглас, выражавший отвращение.

– Даже если бы это было правдой, ты сейчас признаешь, что многое скрывал от меня, Кел. Неужели все слова, которые ты говорил мне за последние месяцы, были ложью? Когда это началось?

– Я пытался защитить тебя, – сказал Кел. – Я отправился к Королю Старьевщиков, потому что Джоливет попросил меня об этом...

– Он все отрицает.

– Потому что он считает, что я скомпрометирован и теперь бесполезен для тебя. Он избавляется от балласта. Но он действительно хотел расследовать убийства в Сияющей галерее. Ты знаешь, что это правда. А Королю Старьевщиков известно обо всем, что происходит в Кастеллане. Джоливет подумал, что если мы объединим силы...

– И ты просто взял пришел в Черный особняк и предложил свои услуги? – ядовито произнес Конор. – А Король Старьевщиков из чувства гражданского долга согласился помочь Дворцу? И ничего не потребовал у тебя взамен?

– Что-то вроде того, – пробормотал Кел. – В историях о Короле с Горы и Короле из Города больше истины, чем ты думаешь.

– Но ты, насколько я понимаю, все про него знаешь. И утаил эти сведения от меня. – Конор смотрел на Кела как на незнакомца. – Неужели ты не понимаешь? Ты солгал мне, и лгал, и лгал, и даже не пытаешься это отрицать. Ты утверждаешь, что сделал это ради моего блага, но все-таки ты это сделал. А Фальконет доказал это всем людям с Горы, всем семьям; он устроил так, что теперь я не могу даровать тебе прощение. Даже если бы я поверил тебе, я не смог бы тебя освободить.

– Потому что это будет плохо выглядеть со стороны? – горько произнес Кел. – Боишься, что скажут все эти люди, которые строили козни против тебя? Которые связались с малгасийцами, чтобы свергнуть Дом Аврелианов?

– Потому что я не могу позволить себе поверить твоим оправданиям, Кел. Я знаю, что моя вера в тебя была слабостью – всегда была слабостью, которой могли воспользоваться мои враги.

Кел в ужасе уставился на него; Конор никогда не говорил ему подобного. Давно ли такие мысли начали приходить ему в голову?

– Все эти месяцы я чувствовал, что между нами что-то разладилось. Ты стал каким-то скрытным, молчаливым, ты врал мне – я это знаю. Я говорил себе, что ты нашел какую-то девушку в городе, кого-то, о ком ты не желаешь распространяться. Я не хотел взглянуть правде в лицо. И сейчас не хочу. Но таков мой долг. Я не могу позволить себе продолжать существовать в комфорте среди сладкой лжи.

Келу было нестерпимо больно смотреть на лицо Конора. Казалось, что принц сейчас сломается, что его сердце сейчас разорвется.

– Вини меня во всем, если хочешь, – тихо сказал он. – Я знал, чем рискую. Но запомни, что Фальконету нельзя доверять.

– Сейчас не имеет значения, можно доверять Фальконету или нет, – ответил принц. – Я не могу доверять тебе. А если я помилую тебя, Семьи Хартий – участвуют они в заговоре или нет – обратятся против меня. Они почуют мою слабость, как хищник чует кровь раненого животного.

Конор ударил кулаком по решетке из Огненного стекла, и по коридорам Ловушки разнесся грохот, подобный удару грома.

– Если бы ты только пришел ко мне, – воскликнул он с искренним огорчением, – мы бы что-нибудь придумали, нашли бы какое-то решение. Но то, что ты совершил – измена, об этом нельзя забыть, этого нельзя простить. Все знают, что ты виновен; все видели доказательства. Я не могу остановить то, что должно произойти. Я не могу...

Он сделал глубокий вдох.

– Ты не можешь меня спасти, – бесстрастно произнес Кел. – Это ты имеешь в виду.

– Нет, – прошептал Конор. – Это твои решения привели нас сюда. Ты по своей воле отдалился от меня. И я никогда не прощу тебе этого.

– Я не хочу оставлять тебя, – сказал Кел и протянул руки. Он знал, что Конор не сможет прикоснуться к нему из-за магической решетки, но еще никогда не было такого, чтобы он протягивал к Конору руки и этот жест оставался без ответа. Он не сумел сдержаться. – Я твой Ловец Мечей, – тихо сказал он и заметил, как глаза Конора сверкнули в темноте. – Я истекаю кровью, чтобы ты не получил ран. Я умру ради того, чтобы ты жил вечно.

– Никто не живет вечно, Кел, – холодно бросил Конор и ушел прочь.

Когда карета подъезжала к Маривенту, Лин вспомнила рассказ Кела о том, как в детстве он впервые увидел Дворец и подумал: «Я могу взобраться на эту стену».

Она слегка улыбнулась при мысли об упрямом мальчишке из сиротского приюта. Тогда она тоже была ребенком, и ее родители еще были живы. Она забиралась на стены Солта и смотрела на Маривент. В ее воображении это был дворец из сказок бродячих сочинителей. Она даже сочувствовала жителям других государств и городов, у которых не было такого прекрасного белого замка, такой красивой королевской семьи. Тогда она видела Конора очень редко, во время публичных мероприятий; это был хорошенький, но вечно надутый мальчик с вьющимися темными волосами, как у матери. Она знала, что он существует в этом мире, и знала, что никогда не встретится с ним. С таким же успехом он мог быть воображаемым героем.

Однако теперь он более чем реален. Теперь она не могла думать о нем без мучительной тревоги – без страха за него, за его жизнь. Потому что его окружали ядовитые змеи, а он не видел этого. Не желал видеть.

Она должна открыть ему глаза.

Майеш разрешил ей взять карету Дворца – последнюю, в которой он ехал в своей жизни, заметил он, – чтобы добраться от Черного особняка до Маривента. Кучер не возражал. Возможно, он еще не знал, что Майеша уволили с поста королевского советника. По пути на Гору Лин представляла, как дед возвращается в Солт, сообщает новость о своей отставке махараму и старейшинам. Интересно, кого они выберут вместо него? И чем он теперь будет заниматься целыми днями? Сказочники сочиняли повести о жизни обычных людей, которые внезапно становились необыкновенными, но никто не говорил о том, что бывает, когда высокопоставленный человек вдруг становится обычным.

Они въехали во Дворец через Северные Ворота. Здесь царила странная тишина. Обычно Лин видела слуг и гвардейцев, которые сновали туда-сюда, спешили по дорожкам Маривента, как кровь течет по артериям человеческого тела. Но сегодня, выйдя из кареты, она не услышала ни голосов, ни шороха шагов – лишь жужжание насекомых и чириканье птиц в шпалерах с вьющимися растениями. Где-то наверху хлопала на сквозняке створка открытого окна.

Взошла луна, и Ловушка виднелась в отдалении, похожая на черную иглу, пронзающую небо. Кел. Лин пробрала дрожь. Она должна сосредоточиться на том, как помочь ему, помочь Конору. Остальное сейчас не имеет значения.

Лин вошла в замок, поднялась по лестнице, отметив про себя, что в жилище принца нет ни души. Никого – ни в роскошно обставленных комнатах первого этажа, ни в длинном коридоре с каменными стенами, ведущем в спальню. Даже телохранителей у дверей не было.

Она постучалась.

Наверное, с минуту за дверью не было слышно ни звука. Потом раздалось какое-то шуршание и звон стекла, как будто кто-то чокался бокалами.

Она постучалась снова.

И услышала Конора – он повысил голос, чтобы его было слышно сквозь толстую деревянную дверь.

– Джоливет, – рявкнул он. – Если это вы, я уже вам сказал – и, по-моему, очень четко, – чтобы вы проваливали к чертовой матери.

Лин про себя сосчитала до пяти и толкнула дверь. Она думала, что принц заперся изнутри, но дверь беззвучно открылась внутрь. Лин потрясенно огляделась по сторонам, вспоминая ту ночь, когда впервые пришла сюда. Какая прекрасная, какая роскошная обстановка, подумала она тогда: кровать с пологом, тяжелые занавеси, мраморные столики, буфет с редкими напитками, бутылки, сверкающие, словно драгоценные камни.

Но сейчас занавеси были сорваны. Буфет пуст, бутылки – разбиты. В комнате сильно пахло спиртным, на полу валялись разноцветные осколки. Кто-то явно прошелся по ним босыми ногами; острые края были покрыты запекшейся кровью. Столы были перевернуты, то, что лежало или стояло на них, раскатилось по полу: ручки, серебряные подсвечники, помятые яблоки.

Лампы не горели, но в высокие стрельчатые окна лился лунный свет, освещающий фигуру мужчины. Конор стоял к ней спиной. Она узнала бы его везде, с любого расстояния – узнала бы его черные кудри, касавшиеся затылка, узнала бы очертания его плеч, прикрытых темным плащом. Жест, которым он сжимал в руке открытую бутылку.

Лин облизала пересохшие губы.

– Конор, – заговорила она.

Он обернулся. Казалось, он не удивился, увидев ее в своей комнате – по крайней мере, не сильно. Почему-то она не могла разгадать выражение его лица. В отличие от комнаты, он выглядел элегантно, словно собрался на праздник: черная бархатная рубашка и брюки, серебряная брошь у горла, серебряная корона на черных волосах.

– Твой дед сказал мне, что ты выжила после испытания, – произнес он. – Я не знал, верить ему или нет.

Тени у него под глазами были почти черными, и Лин видела белые костяшки пальцев, стиснувших винную бутылку. И несмотря на то, что он говорил безразличным, даже враждебным тоном, она услышала в его голосе нечто такое, что лишило ее самообладания. Она не смогла удержаться. Она бросилась к нему и обвила его шею руками.

Почувствовала, как он от удивления немного отпрянул назад. Потом свободной рукой обнял ее и с силой прижал к себе, его пальцы впились в ткань ее платья, смяли ее. Лин прижалась щекой к его груди, почувствовала прикосновение мягкого бархата; она слушала биение его сердца, частое, мерное.

Он хрипло сказал, не отрываясь от ее волос:

– Я узнал, что часть стены Солта обрушилась. Я представлял себе твое тело среди развалин.

– Нет. Ничего подобного не было. – Она откинула голову назад, чтобы взглянуть на него. Он еще слишком молод, чтобы править государством, подумала она. Он был взрослым мужчиной, но в его лице, в очертаниях его губ еще оставалась юношеская мягкость. – Я так волновалась за тебя.

Он нахмурился.

– Ты волновалась за меня? Почему?

– Потому что ты отослал от себя всех, на кого ты можешь положиться, – ответила она. – Моего деда. Кела...

– Кел виновен в государственной измене. Мой долг...

– Твой долг. – Она покачала головой. – Это он выполнял свой долг. Он защищал тебя. У него не было и не могло быть никаких других намерений...

– Что-то ты слишком сильно волнуешься насчет Кела.

В его голосе было что-то странное – но не угроза и не ревность. Она не могла бы сказать точно, что это, но ей внезапно стало не по себе.

– Конечно, я за него волнуюсь. Он мой друг.

– И ты хочешь попросить своего принца о милости, так?

Его рука скользнула вверх по ее спине, коснулась затылка. Она почувствовала, что дрожит – но не от холода. Как это нелепо – от одного лишь прикосновения его пальцев к ее коже у нее перехватывало дыхание, ноги подкашивались, как будто кости превратились в желе. Нелепо, но она не могла себя контролировать, не могла с собой справиться.

– Ты хочешь, чтобы я освободил твоего друга из Ловушки, независимо от того, предатель он или нет.

– Он не предатель, – твердо сказала Лин. – И если ты что-нибудь сделаешь ему, если ты прикажешь его убить – неужели ты не понимаешь, что тогда с тобой будет? Если ты позволишь повесить его в тюрьме Талли или сбросить в море к крокодилам, как Фаустена? Ты разрушишь сам себя, Конор. Ты никогда не вернешь того, что потерял.

Она почувствовала, как он содрогнулся всем телом, и на миг решила, что он прислушался к ее словам. По-настоящему прислушался. Он слегка коснулся ее виска горячими губами.

– Что заставляет тебя думать, будто ты так хорошо меня знаешь? – прошептал он.

– Я знаю потому, что я люблю тебя.

Он застыл в ее объятиях.

– Лин, – пробормотал он. – Ты прогнала меня...

– Я знаю. Я решила, что не вынесу этого – того, что могу получить лишь жалкие крохи. Что другая будет твоей женой, матерью твоих детей, что ты будешь принадлежать ей, той, которая даже не испытывает к тебе тех чувств, что я.

«И Кел заставил меня увидеть это, – подумала она. – Он заставил меня понять».

– Ты сказал, что хотел бы, чтобы кто-то избавил тебя от чувств ко мне, но неужели ты думаешь, что я равнодушна к тебе? Ты знаешь, как часто я думаю о тебе? Во сне, днем, ночью, ты никогда не оставляешь меня, Конор. – Она крепче сжала его плечи. – Нет в мире совершенства. Я хочу получить тебя – всего тебя. Сильнее всего на свете, и ты это знаешь. – Она сделала судорожный вдох. – Но я согласна на то, что ты можешь мне дать. Это лучше, чем ничего. Если я потеряю тебя насовсем, навсегда, я не смогу жить дальше.

Его серые глаза изучали ее лицо, и наконец она увидела в них что-то знакомое: удивление, потрясение. И горечь, причину которой она не могла понять.

– Конор? – прошептала она.

– Ты принимаешь мое предложение? Ты хочешь сказать, что станешь моей любовницей? Потому что я больше ничего не могу предложить тебе, Лин, даже сейчас, когда Анжелика покинула меня.

– Я же сказала тебе, – ответила она. – Я согласна на что угодно, на все, что ты в состоянии дать мне...

Ей показалось, что он произнес ее имя. Потом он привлек ее к себе, страстно приник к ее губам. Его губы были горячими, жадными, и он никогда не целовал ее так, даже в ту ночь, в беседке, – так яростно, что она чувствовала вкус вина и крови. Он обнял ее затылок, прижимал к себе, пока они целовались, и ее бросило в жар от желания. Она захотела, чтобы его руки ласкали ее, чтобы их обнаженные тела касались друг друга.

А потом, неожиданно, он оторвался от ее губ. Лин чувствовала, что его трясет, что все его тело содрогается, но, когда он заговорил, его голос был ровным.

– Что ж, – произнес он, – я всегда знал, что ты отлично умеешь лгать. Именно поэтому я доверился тебе и рассказал о болезни отца.

– О чем ты?

Лин услышала свой дрожащий голос; она была не такой, как Конор. Она не могла говорить спокойно, когда все ее тело горело, когда она испытывала невыносимую боль, потому что ее тело лишили того, чего оно отчаянно желало, в чем оно нуждалось.

– Ты пришла сюда, чтобы умолять меня оставить Келу жизнь. Ты говоришь, что знаешь о его намерениях, что он лишь защищал меня. Ты знала, что он действовал заодно с Королем Старьевщиков. Не нужно отнекиваться; мне уже известно о твоих связях с Мореттусом. У вас с Келом, как я понимаю, был свой тайный общий мир. Мир, который вы оба скрывали от меня. Хотя в твоем случае, по крайней мере, это не государственная измена. Просто обычная, ничем не примечательная ложь.

Чувство было такое, словно он встряхнул ее как следует или ударил по лицу. Хрипло, с трудом она проговорила:

– Я тоже пыталась тебя защитить. Мы хотели только одного: выяснить, кто прислал убийц в Галерею, кто хочет уничтожить Дом Аврелианов. Все, о чем думал Кел, – это ты и Кастеллан...

Его губы скривились в злобной ухмылке.

– «Мы хотели только одного»? – повторил он. – Ты, кажется, хочешь представить это как некий заговор доброжелателей. Действия группы людей, которая лгала мне с самыми лучшими намерениями. И одновременно предупреждаешь меня о существовании другого заговора, враждебной группы, которая лгала мне с дурными намерениями. Прошу прощения, но я не вижу особой разницы между вами.

– Что ты такое говоришь? – прошептала Лин. – Ты же не можешь на самом деле так думать. Ты не можешь убить Кела...

Он оттолкнул ее от себя. Потрясенная Лин, пошатываясь, сделала несколько шагов назад, а Конор швырнул в дальнюю стену бутылку, которую все еще держал в руке, и на пол посыпался дождь осколков.

– Я никогда не думал, что смогу доверять кому-либо так же, как доверял Келу, – произнес он, и горечь, которую она уже слышала в его голосе, теперь была явной; он произносил каждое слово, как проклятье. – А потом я доверился тебе. Тебе с самого начала ничего не было нужно от меня. Я подумал, это означает, что я в безопасности рядом с тобой, но в этом мире не существует безопасности, верно? По крайней мере, когда я слаб. И теперь я, наконец, понял, в чем моя слабость. Ты – моя слабость, Лин. И Кел. Вы – трещины в моих доспехах, через которые вражеское оружие может достать меня.

– Доверие – не слабость, – возразила Лин. – И если ты не можешь доверять мне, по крайней мере, доверься Келу. Он всегда хотел только одного – помочь тебе.

На лице Конора промелькнуло какое-то странное выражение, и у Лин возникла надежда на то, что он согласится с ней.

Он поднес к лицу трясущуюся руку.

– Ради Кастеллана я не имею права быть слабым, – произнес он. – Теперь я буду своим собственным щитом. А щит должен быть железным.

– Нет. Превратив себя в железную статую, ты не станешь сильнее. Лишив жизни Кела, ты не остановишь кровотечение...

– Только послушай себя, – перебил ее Конор. – Ты совершенно уверена в том, что я намерен его убить. И в то же время говоришь, что любишь меня. Чему мне верить? Потому что я не могу себе представить, Лин, что ты способна любить убийцу.

Он был белым как мел, но его насмешливые слова больно укололи ее.

– По крайней мере, позволь моему деду вернуться на пост советника, – сказала она. – Пусть тебе невыносимо видеть меня, но во Дворце должен присутствовать хоть один человек, на которого ты можешь положиться...

– Прекрати это!

Лин снова попятилась; он никогда не кричал на нее.

– Ты что, не понимаешь? Ты смертоносна для меня, Лин, как яд или клинок. Я не могу находиться рядом с тобой.

– Но я...

– Оставь меня, – прорычал он. – Можешь считать, что это официальный приказ принца. Не появляйся во Дворце. Уходи.

Она почувствовала себя так, словно он толкнул ее. Отшатнулась, бросилась к двери. Она чувствовала, что сейчас расплачется; когда она потянулась к дверной ручке, все расплылось у нее перед глазами.

Дверь распахнулась. Лин помедлила на пороге несколько секунд, потом обернулась.

– Твой отец, – произнесла она. – Можешь сколько угодно приказывать мне держаться от тебя подальше, но он мой пациент, и есть вещи, о которых тебе следует знать...

Конор смотрел на нее с противоположного конца комнаты. Он не шевелился, и серебряная брошь у него на горле сверкала в холодном свете луны. Как и корона, наполовину скрытая в спутанных волосах; сначала она подумала, что короны на нем нет. Но корона ничего не меняет; с ней или без нее, он оставался тем, кто он есть, и таким, каким он был всегда.

– Состояние короля больше не должно тебя волновать, – ответил он. – Я освобождаю тебя от должности его врача. Это тоже официальный приказ, Лин. Не приближайся к Дворцу. Не приближайся к моему отцу. Я не желаю больше ни видеть, ни слышать тебя.

Лин набрала в грудь воздуха.

– Если хочешь, можешь за это бросить меня в Ловушку, – заявила она. – Но прежде чем уйти, я должна сообщить тебе кое-что. О твоем отце. И не только о нем – о тебе.

Дельфина

Дельфина кладет пакет странной формы под дверью, ведущей в апартаменты принца, и поспешно уходит, не оглядываясь.

Последнее, что ей нужно, – это вопросы насчет того, откуда взялся пакет. И потом, весь Дворец знает, что нельзя соваться к принцу, когда он в плохом настроении, а сейчас он в очень плохом настроении. Дельфина понятия не имеет, какое действие окажет на него вид посылки – такое крупное, безвкусное ожерелье, зачем оно ему? – и записка, поднимут они принцу настроение или еще сильнее испортят его.

Дельфина работает во Дворце с юности; она поступила сюда чуть ли не сразу после того, как сошла на берег с корабля, прибывшего из Детмарка. Практически все это время она передавала тайные сообщения из города на Гору и обратно, каждый раз получая несколько крон. Однажды она уйдет на покой с очень внушительными сбережениями.

Она редко читает записки, которые ей поручают передать, но на этот раз прочла. Пакет – вместе с пятью кронами – служанка получила от Джеррода Белмерси, но, когда она спросила, действует ли он по поручению Короля Старьевщиков, как обычно, бандит лишь подмигнул ей.

Этого было достаточно для того, чтобы у нее зародились подозрения. Она не против носить записки, но пакет оказался на удивление тяжелым – а вдруг там внутри что-то опасное? Она осторожно развязала бечевку и заглянула внутрь. Увидев содержимое, она удивилась. Это оказалась какая-то подвеска на цепи, очень большая и некрасивая. Дельфина знает, что подобное барахло не во вкусе принца, что он никогда не наденет ее.

Еще в пакете была короткая, кое-как нацарапанная записка. Дельфина развернула ее и прочла без малейших угрызений совести; она уже решила, что, если содержимое посылки разозлит принца, она отнесет ее в его комнаты завтра, а может, даже на следующей неделе.

Записка, однако, оказалась полной чепухой – по крайней мере, Дельфина так думает. Спускаясь с крыльца кастеля Митат, она вспоминает, что там было написано. Почему люди сейчас не могут говорить прямо? Нет, правда, скольких неприятностей и бед можно было бы избежать, если бы все просто говорили друг другу то, что думают.

Для принца Конора Аврелиана

До того, как в этом мире появились Ловцы Мечей, существовали магические предметы, защищавшие своих владельцев. Имея подобный амулет, человек мог выжить после смертельной дозы яда или удара мечом в сердце. Что бы Вы сделали с такой вещью, если бы получили ее, монсеньер?

Прежде я был о Вас иного мнения, но сейчас я верю, что Вы поступили бы – то есть что Вы поступите правильно.

Проспер Бек

Глава 25

Лин не помнила, как ушла из замка Конора, как покинула Маривент. Ничего не видя перед собой, ничего не соображая, она спустилась с крыльца кастеля Митат и побрела по королевским садам. Поскольку она больше не обязана была носить одежду ашкаров, никто не обратил на нее внимания, даже когда она вышла из Дворца через Северные Ворота на дорогу, ведущую в город.

В голове не было ни единой мысли. Она видела пыль, висевшую в воздухе, чувствовала ароматы можжевельника, лаванды, шалфея и морской соли, но все это было как во сне. Дорога кончилась, Лин шла мимо городских домов; почему-то среди высоких стен она почувствовала себя более уютно. Как за стенами Солта... за которые ей больше не суждено ступить.

Через некоторое время она поняла, что находится в квартале от Алой площади. И удивилась: когда это она успела научиться автоматически находить дорогу в Черный особняк? Когда она перестала испытывать смутный страх при виде этого дома? В какой момент он превратился для нее в убежище от невзгод и неприятностей внешнего мира?

Она попробовала придумать, что скажет Королю Старьевщиков и остальным. Она так уверенно заявила, что сможет переубедить Конора, что он обязательно поверит ей.

Стражник, дежуривший у входа, отступил в сторону.

– Донна Кастер, – заговорил он, и Лин вздрогнула от неожиданности; он никогда не обращался к ней. – Мореттус ждет вас внутри. В Большом Зале.

– Благодарю.

Лин быстрым шагом направилась в дом; через несколько минут, оставив позади запутанные коридоры особняка, она открыла дверь Большого Зала.

Здесь ничто не изменилось. Она увидела Андрейена в кресле, с тростью в руках; Джиан и Меррен стояли рядом. Все трое молчали. Ждали ее. Ждали новостей из Дворца.

Лин перешагнула через порог.

– Он отказался меня слушать, – заговорила она. – Я рассказала правду о действиях Кела, о заговоре, но ему это безразлично.

Андрейен поднял руку, словно хотел попросить ее замолчать.

– Лин...

– Нам придется найти другой способ, – продолжала она. – Чтобы помешать малгасийцам. Чтобы помочь Келу...

– Лин.

Андрейен покосился в сторону, и только сейчас Лин поняла, что в комнате есть кто-то еще. Гость сидел в кресле с высокой спинкой напротив Андрейена, поэтому она не сразу заметила его; по знаку Короля Старьевщиков он поднялся на ноги и повернулся к ней.

У Лин вырвалось какое-то сдавленное шипение.

– Эксиларх.

Арон Бен-Иуда, стоя посреди Большого Зала, смотрел ей в лицо. Он был одет в костюм торговца-раданита и выглядел почти так же, как в день их знакомства. Только тогда они встретились в шуламате, в мире, где черные кожаные браслеты, Вечерний Меч у него на бедре и темные татуировки на коже были чем-то естественным. Здесь его присутствие казалось неуместным; увидев его, Лин испытала шок, словно на Мясном рынке ей навстречу попался василиск.

Он коротко кивнул.

– Лин.

– Как вы узнали, где меня искать? – спросила она, бросив быстрый взгляд на Андрейена, потом на Джиан и Меррена. Меррен пожал плечами и поднял руки, словно желая сказать, что понятия не имеет и сомневается в том, что другим это известно.

– Твой дед, – ответил Арон. – Он понял, что мне необходимо поговорить с тобой и что это крайне важно.

Возникшая надежда почти причинила ей боль.

– Махарам передумал и позволит мне вернуться?

Во взгляде Арона появилось нечто очень похожее на жалость, и она возненавидела его за это.

– Махарам не из тех, кто меняет свои решения, – ответил он и взглянул на Андрейена. Зеленые глаза Короля Старьевщиков вспыхнули. – Ты остаешься в изгнании.

Разочарование было слишком сильным; Лин с издевкой, почти со злобой произнесла:

– Тогда вам нечего здесь делать. Насколько я понимаю, даже эксиларху запрещено разговаривать с изгнанниками.

– Существуют вещи более важные, нежели мнение махарама и даже Закон, – ответил Арон.

Он произнес эти слова странным тоном; Лин никогда не слышала, чтобы эксиларх говорил так, и не подозревала, что его голос может выражать тревогу, сомнение... даже что-то вроде отчаяния. Она испугалась, что сейчас он сообщит ей нечто ужасное: что Мариам стало хуже, что исцеление, полученное от Лин, оказалось временным. Что Майеш солгал, и после обрушения стены Солта кто-то сильно пострадал или даже погиб.

Но вместо этого Арон приблизился к ней. Лин чуть не попятилась, встретив его пристальный, горящий взгляд, и почувствовала, что его переполняют какие-то неизвестные ей эмоции. А потом эксиларх поразил ее в очередной раз: упал на колени, склонил голову и протянул к ней руки ладонями вверх.

– Я признаю в тебе, – произнес Арон, – Богиню, возвращение которой было обещано. Отныне я – твой защитник, как мой предок Иуда Макаби был защитником шекины Адассы в дни осады Арама.

Лин ничего не соображала. Это было последнее, что она ожидала услышать от эксиларха, и она не знала, что думать, как себя вести.

– Что? – пробормотала она, чувствуя себя очень глупо из-за того, что не смогла держаться величественно и безмятежно, как настоящая Богиня. – Сейчас?

По-прежнему стоя на коленях, он медленно поднял голову; его взгляд выражал благоговение и раскаяние.

– Все это время я был слеп, – ответил он. – Я был слеп, потому что меня это устраивало. Многие годы я проводил испытания для женщин, которые называли себя воплощениями Богини, и каждый раз, встречая очередную претендентку, я надеялся – надеялся испытать это чувство, узнавание, которое было обещано мне. Надеялся, что, когда увижу ее, я ее узнаю. Я ждал этого узнавания и не испытывал ничего. Со временем я привык к разочарованию; встретив тебя, я заранее тебя осудил, не прислушался к голосу сердца. Я был настроен сомневаться, и я усомнился.

Лин стояла не шевелясь, едва дыша. Она все ждала, что он замолчит, поднимется на ноги, рассмеется и скажет, что просто подшутил над ней, что пришел напомнить ей о том, как далека она на самом деле от Богини и ее света.

Но Арон не сказал ничего подобного.

– Когда ты исцеляла Мариам, – продолжал он, – я увидел в тебе пламя. Я увидел пылающую башню. Я был собой и одновременно своим далеким предком; я находился в Араме и смотрел на Адассу. Я чувствовал то же, что чувствовал сотни лет назад Иуда Макаби. И я узнал ее. Я понял, что ты говоришь правду, и искренне уверовал. Я не знал, на что будет похоже это чувство, потому что никогда не испытывал его, но сейчас я твердо уверен, что прав. Ты пришла из Древних Дней. Ты изменишь ход истории. Махарам не видит этого, но он недалекий и суетный человек. Я все вижу. Я знаю.

– Вряд ли, – прошептала Лин, – я достойна поклонения и искренней веры. Я сама не верю в себя.

– Это потому, что ты еще не готова, – ответил Арон. – Разрушения, которые ты вызвала в Солте – следствие того, что ты пока не открыла в себе полное, истинное могущество. Ты не умеешь его контролировать, и это должно стать твоей следующей задачей. Ты обретешь этот контроль, пройдя через суровое испытание.

– Что еще за «суровое испытание»? – вмешался Меррен. – Мне это не нравится.

Лин почти забыла о присутствии Меррена и Джиан. Друзья настороженно наблюдали за Ароном. Выражение лица Андрейена, который пристально смотрел на эксиларха, было непроницаемым.

– Испытание Горьких Вод, – объяснил Арон. – Оно привяжет Возрожденную Богиню к ее камню-источнику. Пройдя это испытание, она вернет себе божественное могущество и способность повелевать пламенем. Она станет непобедимой.

И внезапно Лин вспомнила строки из старинной книги: «Маг и камень должны после этого вместе отправиться в пещеры Сулемана; там, пройдя через Залы Тесаного Камня, следует очистить драгоценный камень в Горьких Водах, а затем привязать его к чародею, чье могущество он будет хранить».

Но это было тысячу лет назад, когда Лин была намерена, вопреки всем доводам рассудка, освоить магию и вылечить Мариам. И она сделала это. Мариам была здорова. Она, Лин, не чародейка, что бы там ни говорил Арон. Она попыталась применить магию и потеряла все. Свой дом, свою лучшую подругу, свой народ.

– Чего вы хотите от меня? – очень тихо, почти шепотом, произнесла она. – Никто не верит в то, что я Богиня. Думаете, это испытание заставит их поверить? Может быть, все, что вы увидели в шуламате, – это магия моего камня-источника. Может быть, махарам прав. Богиня не выберет для возвращения такой хрупкий сосуд.

Эксиларх медленно поднялся на ноги. По-прежнему глядя ей в глаза, он произнес:

– Ашер. Скажи ей.

Лин ничего не понимала. Он что, имел в виду Ашера Бенезара, сына махарама? Почему он назвал имя человека, изгнанного давным-давно?

Король Старьевщиков вздохнул.

– Я не уверен, что ее можно переубедить, Арон. Лин очень упряма.

Лин в изумлении уставилась на него.

– Ашер? – прошептала она.

Андрейен положил руку на набалдашник трости из терна и произнес на языке ашкаров:

– Tahe Asher Benezar. Sape zenevet altah wakhahe. Pekanwa kol qemzo zawahena.

«Меня зовут Ашер Бенезар, меня изгнали по приказу моего отца. Думаю, ты знаешь мою историю».

Лин снова показалось, что все это происходит во сне. Словно сцены из волшебной сказки, перед ее мысленным взором мелькали картины. Серебряная магическая чаша, стоявшая на полке в этой самой комнате, с надписью на ашкарском языке: «ЭТА ЧАША ПРЕДНАЗНАЧЕНА ДЛЯ ОХРАНЫ ДОМА БЕН-ИУДЫ». Она-то думала, что Король Старьевщиков просто приобрел ее для своей коллекции наряду с множеством других старинных и дорогих вещиц. Теперь она все поняла. Поняла его одержимость магией. По этой самой причине изгнали Ашера. Так вот откуда он знал, что в шуламате хранятся книги по магии, книги, которые были ему нужны. Она удивилась, почему дед привез ее сюда после испытания; оказывается, не потому, что ему было известно о ее тайных делах с Андрейеном, как она сначала решила, а потому что он знал. Знал, что Андрейен на самом деле был Ашером и что он позаботится о другой изгнаннице.

Ашер Бенезар. А она ни о чем не догадывалась, ничего не видела. В ее мире существовали ашкары и мальбушим, и человек мог быть либо первым, либо вторым. Какой же наивной она была...

– А ваш отец знает? О том, что вы стали Королем Старьевщиков? – спросила она. Перевела взгляд на Арона. – Как вы узнали?

– Действительно, Арон, – произнес Андрейен с коварной усмешкой. – Как ты узнал?

Арон развел руками и заговорил, обращаясь к Андрейену.

– Ашер, я пытался им помешать. Когда тебя приговорили к изгнанию, я обратился к отцу, умолял его отменить приговор. Он сказал, что не имеет права, что это решает махарам и что Закон и милосердие здесь бессильны. Но я не мог забыть. Я искал тебя, собирал слухи на Золотых Дорогах; и когда я услышал о появлении нового Короля Старьевщиков, услышал рассказы о его деятельности, я узнал твой ум, твой образ мыслей. Я знал... Ты всегда был сильным, Ашер. Я знал, что ты преуспеешь в жизни и без Солта. Что ты нигде не пропадешь.

Довольно долго Андрейен молчал. Лин не могла понять, о чем он думает. Его зеленые глаза сделались полупрозрачными, как кусочки нефрита.

А в следующую минуту он сделал нечто невообразимое: двумя руками взял свою любимую трость и бесцеремонно сломал ее о колено.

Когда раздался треск, Джиан даже подпрыгнула, как будто рядом прогремел пушечный выстрел. Все уставились на Андрейена, а он бросил одну половину трости на пол и взял вторую. Она оказалась полой, как стебель тростника. Он тряхнул трубку, подцепил что-то ногтем и вытащил длинную полосу веленевой бумаги, свернутую в кольцо и напоминавшую религиозный символ ашкаров, магал.

Протянув «кольцо» Лин, он предложил:

– Прочти.

Она очень осторожно развернула старую бумагу, которая грозила вот-вот рассыпаться в ее пальцах. На узкой ленте были аккуратно выведены слова Главной молитвы: «Услышьте, о ашкары, Она – Единственная, Она вернется».

– Ты подарил мне это, – обратился Андрейен к Арону, который смотрел на бумагу с потрясенным выражением лица. – И я хранил ее все эти годы. Я никогда не винил тебя ни в чем, Арон; ты ведь был еще ребенком. И я никогда не считал, что после изгнания перестал быть ашкаром. – Он взглянул на Лин. – Если Арон верит в то, что ты Богиня, значит, так оно и есть. Если ты веришь в это, значит, ты Богиня. Возможно, я еретик и изгнанник, но я всегда считал, что Богиня – это женщина, у которой хватит смелости выступить вперед, назвать себя и потребовать уважительного отношения к себе и своему могуществу.

– Но я же в изгнании, – возразила Лин. – Что мне делать со всем этим «могуществом», если народ ашкаров отверг меня?

– Значит, заставь их принять тебя обратно, – вступила Джиан. Она стояла, скрестив руки на груди. – Заставь их увидеть истину.

– Идем со мной, – предложил Арон, – в Залы Тесаного Камня. Туда, где тебе предстоит испытание. Вернувшись после этого подвига, ты станешь иной; ты будешь повелевать молниями и пламенем. У них не останется выбора, Лин. Они увидят.

Залы Тесаного Камня. У Лин даже закружилась голова. Она никогда не покидала Кастеллан, а Арон просил ее отправиться на равнину, на месте которой когда-то находился Арам. В каменистую пустыню Джикал, на северо-восток континента Данмор.

– Малгасийцы владеют камнями-источниками, – добавил Арон. – Лишь человек, умеющий обращаться с магией, сможет их одолеть. Но, Лин, ты должна решать сейчас. «Черная роза», корабль, который доставит нас в Джикал, отплывает на рассвете. И он не будет ждать.

В этот момент Лин услышала голос короля, которого сжигала заживо кровь феникса. «Малгасийцы придут. Их может победить только великая сила. Ты будешь этой силой. Ты защитишь Кастеллан. Ты защитишь свой народ. Потому что без Богини мы все обречены на смерть».

– Но я нужна здесь, – пробормотала она. – Кел и Конор, они оба нуждаются в нашей помощи. Заговорщики скоро сплетут свою сеть вокруг Дома Аврелианов. Малгаси...

– Предоставь нам волноваться о судьбе Кастеллана, – перебил ее Андрейен и переглянулся с Мерреном и Джиан. Те кивнули. – Мы поможем Келу и принцу. Если принца Конора нужно заставить увидеть происходящее в истинном свете, мы найдем способ сделать это.

Лин медленно стиснула кулаки. Она чувствовала, как бьется сердце, его биение отдавалось даже в ладонях. Она не стала говорить, что бесполезно просить ее не волноваться о Коноре; ей еще ни разу не удалось по своей воле перестать думать о нем. И она знала, что не забудет их расставание, одинокую фигуру в темной комнате, усыпанной осколками стекла. Она не сказала, что сомневается в своей способности совершить этот подвиг, обрести божественное могущество, которое поможет сокрушить вражеские армии.

Она ничего этого не сказала, потому что это не имело значения. Ее шансы на успех ничтожно малы, но шансы Кастеллана на выживание еще меньше. Малгасийцы стремились уничтожить ашкаров, и Лин обязана защитить свой народ – пусть эти люди презирали ее, вышвырнули прочь. Пусть они не желали ее знать.

Лин сделала выбор, объявив себя Богиней; в ту минуту она выбрала свою судьбу. Она не знала, сможет ли увидеть в себе пламя, как Арон, но она видела отражение этого пламени в его глазах и видела перед собой долгую дорогу в Джикал. Эта дорога манила Лин. На празднике Теват она дала своему народу обещание и понимала, что теперь придется выполнить это обещание. Даже если это означало расставание с друзьями и семьей. С Конором. С привычной жизнью.

Арон наблюдал за ней своими глазами цвета пустыни.

– Решать тебе, – сказал он. – Я подчинюсь выбору Богини.

Лин обвела взглядом друзей. Джиан и Меррен смотрели на нее с уверенным видом, словно желали убедить ее, что на них можно положиться, что они обо всем позаботятся. А Андрейен – Ашер – все еще держал в руке обломок трости, трости, с которой он не расставался долгие годы, потому что в ней хранилась молитва. Призыв и клятва, слова, которые говорили о терпеливом ожидании и вере. Вере в Богиню. Вере в Лин.

Она повернулась к Арону.

– Я сделала свой выбор. Я иду с вами. Я выбираю подвиг.

Прошло несколько часов после того, как шаги Конора стихли на лестнице, и за все это время Кел ни разу не пошевелился. Он сидел на прежнем месте, привалившись спиной к стене и глядя на пятнышко лунного света. Оно медленно двигалось по полу, потом побледнело и исчезло.

Он понял, что не злится на Конора. Он просто не мог на него злиться. Фальконет и прочие собрали доказательства против Кела и представили их Конору; так искусный игрок расставляет фигуры на доске для игры в «замки», не оставляя противнику лазейки. И Келу лучше других известно, какую роль приходится играть Конору, какая ответственность на нем лежит. Малгасийская принцесса и ее сообщники все предусмотрели; теперь уже неважно, что на самом деле думает Конор о «предательстве» Кела. Так или иначе, у принца связаны руки.

А еще у Конора были и другие, глубоко личные причины, которые не позволяли ему поверить в невиновность Кела. Он вспомнил, как они с Конором сидели друг напротив друга на подоконнике в их спальне, и как принц произнес: «Ты же знаешь, что надежда опасна. Надежда может подбодрить тебя ненадолго, но, когда она уходит, падение ощущается особенно болезненно».

Кел понимал, что Конор боится этого падения, боится провалиться в бездонную черную бездну отчаяния. Гнев лучше отчаяния – даже гнев на того, кого любил. Гнев – это пламя, отчаяние – тьма. А Конор боялся темноты.

Кел очнулся от беспокойного сна. Ему снилось, что он снова истекает кровью в том переулке недалеко от пристани; но на этот раз, когда он позвал на помощь, появился Фальконет и с ухмылкой вонзил кинжал ему в грудь.

Он сел, потер лицо. Глаза жгло. Все тело болело; наверное, он простудился. В Ловушке было сыро и холодно. Он повернул голову, чтобы узнать, куда падает лунный луч и далеко ли до утра.

И уставился на пол, не веря своим глазам. Свет луны падал на решетку, которая закрывала вход в его камеру, – и на деревянный поднос, стоявший на полу за решеткой. Обычно на подносе стояла миска с отвратительной овсяной кашей или черствым хлебом. Но на этот раз на подносе лежало что-то блестящее.

Ключ.

Кел не думал и секунды; он вскочил на ноги, подбежал к решетке и опустился на колени. Просунул руку в щель между прутьями, пошарил по подносу, и его пальцы сомкнулись вокруг тяжелого серебряного ключа. Когда он вставил ключ в скважину, тот повернулся беззвучно, как будто замок недавно смазали.

Дверь распахнулась, и Кел шагнул в коридор.

«Западня, – подумал он. – Это наверняка какая-то хитрость».

Но он все равно пошел по коридору мимо пустых камер. Одна, вторая, третья. В последней камере, находившейся около стальной винтовой лестницы, которая вела вниз, скрючилась какая-то темная фигура. Лунный свет освещал коридор, но за решеткой из Огненного стекла было совершенно темно, и Кел смог различить лишь два сверкающих глаза, наблюдающих за ним из-под копны волос.

Кел остановился на секунду и бросил в клетку ключ, который по-прежнему держал в руке. Если это ловушка, подумал он, то стоит по крайней мере создать небольшой хаос, прежде чем его схватят.

Выйдя на лестницу, он услышал доносившиеся снизу голоса: на его этаж поднимались тюремщики. Кел огляделся. Лестничная площадка была пуста. Ни одного предмета, который можно было бы использовать в качестве оружия. Кел находился на верхнем этаже, выхода не было. Только одно окно, в которое, как кровь, лился красноватый лунный свет.

Кел рванул на себя створку и начал протискиваться в окно ногами вперед. Высунувшись наполовину, он перевернулся на живот, вцепился в подоконник, и его голова исчезла внизу за секунду до того, как на лестнице появились стражники.

Он услышал крики, но продолжал медленно опускать тело, нащупывая пальцами ног опору на гладкой стене. Сверху доносилась брань и звуки ударов. Видимо, заключенный, которого он только что освободил, все-таки выбрался из своей камеры и отвлек тюремщиков. Превосходно.

Но нет, Кел не мог позволить себе размышлять о том, что происходило внутри башни. Не мог позволить себе задумываться о том, что никто, никогда не совершал побег из Ловушки, что это невозможно. «Но ведь наверняка здесь никогда не сидел „паук“, умеющий лазать по отвесным стенам», – сказал он себе.

На такой высоте ветер был сильнее, чем у земли; он бил Келу в лицо, трепал его волосы и одежду. Ему показалось, что он парит среди звезд, и это должно было напугать его, но почему-то не было страшно. Сидеть в клетке было страшно. А это свобода. Теперь спасение зависит только от него самого.

Он начал спускаться, прижимаясь к стене башни, вспоминая наставления Джеррода, стараясь представить себе, что ползет по горизонтальной поверхности. Что силы тяжести не существует, что она не пытается увлечь его вниз.

Вот оно. Крошечное углубление, выемка в мраморной плите. А потом трещина, узкая, но все равно заметная. Он зацепился за нее и висел на пальцах рук и ног. Крики и топот стражников постепенно стихли. Он спускался.

Он поднял взгляд на изменчивую луну; сегодня она была красной, как кровь, и ее отражение плясало на поверхности океана. Он видел и сам океан, похожий на черный щит, тянувшийся до самого горизонта. Он, Кел, стал частью пейзажа, частью ночи. Он осторожно продолжал спуск.

Башня теперь нависала над ним, словно гигантский черный столб. У него болели руки, ноги. Он опустил ногу, пытаясь нащупать пальцами очередную неровность, и пальцы задели твердую поверхность.

Он добрался до земли.

Кел побежал прочь; кровь шумела в ушах, сердце колотилось от радости и возбуждения. Он сделал это. Сделал то, что не удавалось до него ни одному человеку. Он бежал из Ловушки. Он находился среди гарриги, на каменистой земле, поросшей неприхотливым кустарником; стены Дворца белели вдалеке, башня и прибрежные утесы находились справа. Он слышал шум прибоя, доносящийся снизу, чувствовал запах водорослей.

Он жив.

Маривент издалека походил на галеон, плывущий по ночному океану; во всех окнах дворца горел свет. Стараясь держаться в тени, Кел обогнул здание тюрьмы. Острые камни впивались в подошвы. Сердце громко стучало в груди, подобно открытой двери, хлопающей на ветру.

Кел притаился в тени башни, но он знал, что это ненадолго, что его будут искать, и что бежать некуда. Он очутился в безвыходном положении: с одной стороны была тюрьма, Дворец и солдаты, с другой – отвесные скалы и море. Оставалось надеяться на то, что второй пленник отвлечет по крайней мере часть солдат и уведет их в другом направлении; но охраны было много, и Кел знал, что охота уже началась.

«Может, слезть вниз по скалам?» – подумал он. Он же смог спуститься по гладкой стене Ловушки; наверняка на утесе найдется за что уцепиться, это будет гораздо проще. Но что ждало его внизу? Бездонное холодное море, кишащее хищными зубастыми тварями.

Услышав крики, он высунулся из-за угла; действительно, солдаты Дворцовой гвардии приближались со стороны Маривента, словно красная стена. Мечи сверкали в свете факелов. Кел машинально спрятался, и в этот миг его схватили.

Он начал вырываться, но у неизвестного была железная хватка. Его оттащили на несколько футов от стены башни и развернули.

Лицо человека, который смотрел на него, было знакомо Келу не хуже собственного отражения в зеркале. Оно и было почти его отражением. Серые глаза, черные волосы, решительно стиснутые челюсти. Золотая цепочка, блестящая в лунном свете.

– Конор, – тупо произнес Кел. – Что это, во имя серого ада...

– Молчи, – приказал Конор. – Я пока не хочу, чтобы сюда явились стражники.

После этого странного заявления он схватил Кела за шиворот и поволок прочь от Ловушки.

Кел покорно шел за ним. Он никогда в жизни не дрался с Конором и сейчас не собирался. Он ничего не понимал. Неужели это Конор принес ему ключ? Неужели принц с самого начала планировал вытащить его?

Они дошли до края обрыва. Ловушка отбрасывала на них гигантскую тень; внизу, у подножия скалы, волны обрушивались на камни и отступали, оставляя белую пену.

Конор развернул Кела лицом к себе. За спиной у принца сияли огни Маривента и Горы, люстры, фонари, факелы, мерцали белые стены – там Кел вырос, но там ему больше нет места.

Он видел отряд гвардейцев, спешивший со стороны Дворца к зданию тюрьмы; стражники были слишком далеко, Кел не мог рассмотреть их лиц, но знал, что скоро они будут здесь.

Кел стоял спиной к обрыву и теперь хорошо слышал грохот прибоя. Ощущая странное спокойствие, он взглянул на принца. Ему хотелось бы навсегда запомнить лицо Конора Аврелиана, но разве сейчас, в последние мгновения его жизни, это имеет значение?

– Я не думал, что все так закончится, – произнес он. – Что ты убьешь меня точно так же, как твой отец убил Фаустена.

Конор издал хриплый смешок.

– Ты хорошо меня знаешь, слишком хорошо, – ответил он. – Я тоже сегодня вспоминал Фаустена.

– Я не знаю, что чувствовал Фаустен, но я предпочел бы, чтобы меня казнил именно ты, а не кто-то другой. Ты знаешь, что моя жизнь всегда принадлежала тебе.

Конор на секунду закрыл глаза. Когда его ресницы дрогнули и веки поднялись, Кел увидел, что его глаза стали огромными. Их взгляд был пронизывающим и в то же время печальным. Конор взял Кела за лацканы потрепанной куртки и сжал их с такой силой, что пальцы побелели.

И произнес:

– Ты моя самая надежная броня. Но ты не умрешь.

На мгновение он привлек к себе Кела; Кел почувствовал, как губы принца коснулись его лба, а потом что-то холодное скользнуло по его шее. Конор отпустил его одежду. Кел видел у него за спиной солдат, они были совсем близко и с изумлением смотрели на эту сцену. В следующую секунду Конор прижал ладонь к груди Кела и толкнул его. Кел попятился, споткнулся, почувствовал, как камни сыплются у него из-под ног, а потом земля исчезла, и он полетел вниз головой в море.

Он падал меньше трех секунд, но ему казалось, что он находился в воздухе целую вечность. Он не мог дышать; звезды мерцали у него под ногами, море, неровный стеклянный лист, неслось ему навстречу.

Кел ударился о блестящую поверхность. Стеклянное море беззвучно разбилось, зеленые осколки с белыми от пены краями разлетелись в стороны. Звезды мелькнули у него над головой, и он погрузился в ледяную воду.

Безжалостный черный океан поглотил его. Сначала Кел даже хотел этого. Он тонул, как во сне, серебристые пузырьки поднимались к поверхности.

Что-то промелькнуло совсем рядом. Какая-то тень, едва различимая в почти полной темноте, скользила мимо, извиваясь, словно змея.

Крокодил.

Кел непроизвольно ахнул и чуть не захлебнулся. Принялся бить ногами, устремился вверх и вынырнул на поверхность, сплевывая горькую воду. Подняв голову, он понял, что находится довольно далеко от Ловушки. Огни Маривента мерцали наверху, над утесами, словно ожерелье из пылающих драгоценных камней.

На поверхности моря в том месте, где он упал, остался след из серебристо-белой пены. Ему показалось, что в нескольких футах от него из моря появилось что-то темное. В лунном свете блеснула чешуя.

Он собрал остатки сил и поплыл в сторону гавани, благодаря Богов за то, что Джоливет в свое время заставил его научиться плавать. Он плыл так, как не плавал никогда в жизни, работая ногами и руками, оставляя пенный след на черной воде. Брызги попадали в глаза, огни гавани расплывались. Кел мог думать только о расстоянии, которое отделяло его от берега, о бездонных глубинах моря и о кровожадных существах, населяющих его.

Потом он подумал о Фаустене. О том, как его кровь расплывалась по поверхности, словно пятно красной краски. Крокодил сожрал несчастного за минуту. Кел был еще жив, и это было невероятно. Он не мог уплыть от крокодила, но это было неважно. Он не собирался пассивно дожидаться, пока его съедят.

«Конор», – подумал он.

Боль и разочарование захлестнули его, но предаваться горестным размышлениям было некогда. Что-то твердое и скользкое ударило его в бок. Он в ужасе рванулся в сторону и увидел гниющее бревно. Пнул бревно ногой, оттолкнул его, поплыл еще быстрее. Он нашел нужный ритм и лишь время от времени поднимал голову, чтобы глотнуть воздуха. Морская вода, попавшая в нос, в рот, жгла ему глотку.

Он уже видел Ключ, прибрежную улицу. И музыка; он слышал музыку, доносящуюся из таверн. Свет городских огней падал на воду, и из черной ее поверхность становилась серой. Серый ад. У Кела устали руки и ноги, каждое движение причиняло мучительную боль. Он почувствовал, как его тело качается, словно в колыбели. Он добрался до полосы прибоя.

Он позволил себе расслабиться, и очередная волна подхватила его, понесла вперед и швырнула на каменистый пляж. Ощущая рвотные позывы, Кел перекатился на живот и принялся отплевываться.

А потом он увидел их. Они вышли из воды, два... нет, три зеленых крокодила. И поползли к нему. Кел попытался встать, но тщетно. Ноги не слушались. Они были бесполезны, как парализованные. Ему удалось лишь приподняться на локтях; хватая ртом воздух, он смотрел на крокодилов из-под влажных волос, свисающих на глаза.

Он хорошо разглядел рептилий в свете кровавой луны. Они были огромными. Жуткие чешуйчатые твари с гигантскими челюстями, усаженными множеством острых зубов, как у доисторических хищников. Он слышал о таком – о том, что крокодилы выбираются на сушу и могут очень быстро передвигаться по земле; о случаях, когда тварь хватала ребенка и утаскивала его в море прежде, чем мать успевала закричать.

Он попытался встать хотя бы на колени. Но было поздно; они уже напали на него, нависли над ним. От них воняло соленой водой, гнилью, водорослями, и их глаза в лунном свете казались красными. Безжалостные, бессмысленные, бесчувственные, как стеклянные шарики. Кел поднял руку, как будто это могло помочь ему защититься от крокодилов...

И его запястье задело что-то холодное. Опустив голову, он с изумлением увидел, что на шее у него висит какая-то золотая цепь, а на цепи болтается медальон с разноцветными камнями. Он вспомнил прощание с Конором. Прикосновение металла. Слова Конора, обращенные к нему. «Ты моя самая надежная броня. Но ты не умрешь».

Теперь он понял, что имел в виду принц. Медальон был тяжелым, безвкусным – и почему-то знакомым. В последний раз Кел видел его на груди у Артала Гремонта. Тот самый амулет, который так злил Меррена; тот, который спас Гремонту жизнь на пиру. Конор дал ему, Келу, защитный амулет прежде чем сбросить его с обрыва – он знал, что его Ловец Мечей не погибнет после падения с такой высоты. Что крокодилы не причинят ему вреда.

Что он будет жить.

Кел медленно убрал руку. Крокодилы, окружившие его, застыли, разинув пасти. Они уставились на него – нет, не на него. На медальон. Кел прирос к земле под взглядами этих кошмарных статуй; только со статуй не капает вода, статуи не обдают людей горячим, зловонным дыханием, они не пятятся назад и не разворачиваются, мотая хвостами...

Беззвучно, словно призраки, один за другим крокодилы скользнули в воду и скрылись.

На галечном пляже стало совершенно пусто и тихо. Постепенно Кел различил доносящийся откуда-то издалека слабый плеск ручья. Потом он услышал какой-то гул, перед глазами появилась темная завеса. Он без чувств рухнул на камни.

Эльсабет

– Госпожа, вам еще что-нибудь нужно?

– Нет.

Эльсабет коротким кивком отпускает солдата, который переминается с ноги на ногу у входа в ее палатку. Он медлит, потом поспешно уходит прочь, испытывая одновременно страх и облегчение.

Она ложится на твердую землю. Разумеется, ей раздобыли походную кровать и пуховую перину, но она не хочет спать. Слишком много мыслей вертится у нее в голове, она не может расслабиться.

Палатка не защищает ее от шума, и она слышит топот и разговоры малгасийских солдат, которые расхаживают по лагерю, скрытому в недрах морской пещеры на приличном расстоянии от Кастеллана. Она знает, что до смерти напугала своих людей, когда появилась здесь среди ночи в одежде, покрытой кровью и штукатуркой, и рухнула в обморок.

Какой позор – она, наследница рода Белмани, потеряла сознание среди этого простонародья! Но ноги больше не держали ее. Калман, командир отряда, приказал привести лекаря, чтобы наложить повязки на ожоги, но Эльсабет отказалась. Ей нужна была боль, нужно было чувствовать ее. Это была боль ее провала.

Масштаб этого провала стал ей ясен в течение следующих нескольких дней. Седьмой – Джосс Фальконет – сделал все, что она приказала, но Ловцу Мечей удалось бежать из тюрьмы для изменников, после чего принц казнил его. Храм Анибала был разрушен, во время пожара погибли Багомер и Янош. Камень Эльсабет спас ей жизнь, но при этом была израсходована почти вся его сила. Теперь он холоден, как рука мертвеца. Чтобы вновь воспользоваться своим могуществом, Эльсабет должна заменить его одним из немногих камней, оставшихся в распоряжении семьи Белмани.

Но хуже всего то, что в Кастеллане, как оказалось, есть еще один человек, владеющий магией, – та рыжая девица, из-за которой все и случилось. Каким-то образом вонючей ашкарке, нечисти, не имеющей права осквернять землю своим присутствием, удалось наложить лапу на камень-источник, и с его помощью эта дрянь высвободила могущество, не уступающее могуществу самой Эльсабет.

Но Эльсабет еще не побеждена. Прислушиваясь к шуму морских волн, бьющихся о стены пещеры, она чувствует, как ярость просыпается и пульсирует у нее внутри; эта ярость сильнее любой магии. Эльсабет лишилась своих телохранителей, но у нее осталась армия. Она израсходовала силу камня, но знает, где находится другой источник сверхъестественного могущества: за стенами Маривента. Кровь феникса Белмани течет в жилах короля и принца этого города.

Она вернет себе то, что принадлежит ей по праву. Она получит власть над Кастелланом. И когда это произойдет, она уничтожит женщину, владеющую камнем-источником. Она уже знает ее имя, имя ашкарской женщины, которую впервые увидела в библиотеке Маривента. Имя пришло к ней с гаснущим огнем ее камня, который узнал другую чародейку и перед тем, как умереть, шепотом сообщил Эльсабет то, что ей нужно было знать.

Ее зовут Лин. Лин Кастер.

Глава 26

Когда Кел пришел в себя, оказалось, что алая луна находится в другой части небосклона. Теперь она висела совсем низко над горизонтом, словно коралловая подвеска на невидимой цепочке.

Он быстро сел, опираясь на руки. Тело снова слушалось его, хотя боль никуда не делась. «Интересно, долго ли я лежал здесь без сознания», подумал он. Достаточно долго для того, чтобы луна совершила свое ночное путешествие по небу, и для того, чтобы одежда немного просохла. Рубаха и штаны затвердели от пропитавшей их соли и царапали кожу.

Кел поднялся на ноги, и тяжелая подвеска, которую Конор надел ему на шею, стукнула его по груди. Он посмотрел на океан, на кроваво-красный горизонт. Пока он плыл, у него промелькнула мысль о том, что Эскадрон стрел будет его искать, но сейчас он понял, что это маловероятно. Приближавшиеся солдаты Дворцовой гвардии наверняка видели, как Конор сбросил его с утеса в море, а это означало верную смерть. Никому даже в голову не могло прийти, что он выживет благодаря магическому амулету.

Кел повернулся в сторону города. Он был грязным и оборванным. Он только что бежал из Ловушки. Наверное, можно было бы отправиться в Черный особняк, попросить Андрейена о помощи... Но нет: если Джоливет и Бдительные все-таки решат провести хотя бы поверхностные поиски, Черный особняк станет первым местом, о котором они подумают. Наверняка шпионы Дворца уже наблюдают за Алой площадью.

Он поразмыслил и решил, что есть еще один человек, к которому он может обратиться. Хотя он не знал точно, где сейчас скрывается этот человек.

Кел побрел по направлению к Ключу. Идти босиком по гальке было больно, но эта боль была сущим пустяком по сравнению с чувством, которое он испытывал, вспоминая слова Джоливета:

«Ты Ловец Мечей, Келлиан, но ты больше не в состоянии выполнять эту работу. Для всех на Горе ты преступник, изменник».

Кел ощущал странное спокойствие. Возможно, потому, что он не позволял себе задумываться о недавних событиях; он знал, что если начнет размышлять об этом, то сойдет с ума. Поэтому он не думал ни о своих ошибках, ни об опасности, нависшей над Кастелланом, ни о том, что подвел своих друзей из Черного особняка. Ни о Коноре, ни о том, что завтра он впервые за последние тринадцать лет проснется за стенами Маривента, далеко от принца.

Но он проснется. И после пробуждения ему не нужно будет играть роль. Он снова стал Келом Сареном и знал, кто его друзья. Враги сбросили маски, и их имена он тоже знал. Он знал, чего ожидать от всех своих знакомых, кроме одного человека, и необходимость видеть этого человека заставляла его сердце биться быстрее, гнала его вперед, пока он протискивался через толпу на Ключе, не обращая внимания на любопытные взгляды. Хотя с какой стати прохожие должны глазеть на него? Да, он выглядел как оборванец, но здесь это в порядке вещей; руки, которые он ободрал, когда полз по пляжу, спасаясь от крокодилов, он спрятал в карманы.

Он свернул в Лабиринт и направился к Арсенальной улице. Народу было много, как всегда по ночам: обычная толпа, состоящая из чужеземных моряков и попрошаек. Размалеванные проститутки, сидя на балконах облупившихся домов, зазывали клиентов. Свет нефтяных факелов резал Келу глаза. В конце концов он нашел то, что искал, – склад, окна которого были закрашены черной краской.

Дверь была не заперта, но не поддавалась; здесь, рядом с морем, дерево сильно разбухало от влажности. Кел навалился на нее плечом, толкнул и вошел в длинный коридор. В коридоре было темно, и он почти ничего не видел.

В огромном зале никого не было, стеклянные фонари, свисающие с потолка, не были зажжены, на пыльном полу громоздились какие-то деревянные ящики.

Закрыв глаза, он мог бы представить, как выглядело это место в ту ночь, когда он впервые появился здесь, представить «золотую молодежь» за азартными играми, наркоманов, одуревших от макового сока, куртизанок в масках. В зале, где не так давно играла музыка и горели факелы, сейчас царила полная тишина, и темноту рассеивал лишь красноватый свет луны, проникавший в разбитые окна.

– Здравствуй, Кел.

Он обернулся. В дверях застыла знакомая фигура в черном плаще. Сверкала серебряная маска и начищенные сапоги. Капюшон прикрывал лицо человека, и Кел не мог его разглядеть.

– Джеррод, – произнес Кел.

– Должен признаться, – сказал Джеррод, – я не верил, что это сработает. Никому еще не удавалось бежать из Ловушки.

– Из тебя вышел хороший учитель. Я спустился по стене башни, пользуясь твоими уроками. Хотя не могу этим хвастаться, иначе меня арестуют. Очень жаль.

Джеррод ничего не ответил, лишь сверкнул глазами.

– У меня только один вопрос, – продолжал Кел. – Откуда, во имя серого ада, у Конора взялся амулет Гремонта? Должно быть, его передал принцу Бек, но я как-то с трудом представляю себе это.

– У Бека имеются свои причины делать то, что он делает...

– Мне неинтересно выслушивать болтовню о Проспере Беке от тебя, Джеррод, – перебил его Кел. – Когда я думаю о том, как долго ты лгал мне, я просто... – Он тряхнул головой. – Мне нужно увидеть Проспера Бека. Настоящего Проспера Бека, – добавил он прежде, чем Джеррод успел что-нибудь сказать. – А не кого-то из твоих головорезов, которого ты обрядил в придворный костюм и усадил за письменный стол, чтобы обдурить меня.

Надо отдать Джерроду должное: бандит не пытался ничего отрицать.

– Бек уже достаточно для тебя сделал, – ответил он. – Оставь амулет себе. Беги из Кастеллана. Не проси больше ни о чем. Я говорю тебе это как друг.

– Правда? – усмехнулся Кел. – Чей друг? Потому что теперь я знаю, кто такой на самом деле Бек. Кто она такая на самом деле.

Джеррод не пошевелился, не издал ни звука; лишь выражение его лица изменилось. Несмотря на капюшон, Кел заметил, что оно стало жестким. У него промелькнула мысль, что он выбрал неверную стратегию. Возможно, правда разозлит Джеррода, заставит его защищать свою хозяйку, и «паук» не даст Келу встретиться с ней...

А потом Джеррод улыбнулся. Улыбка была коварной и немного насмешливой.

– Да, я все думал: когда же ты наконец догадаешься? Она всегда была неосторожна с тобой. – Он поманил Кела за собой. – Ну что ж, идем.

Они покинули склад и долго шагали по узким, кривым улочкам Лабиринта; Джеррод молчал, но Кела это вполне устраивало, потому что у него в голове теснилось множество мыслей. Он нервничал.

Наконец они остановились около высокого старого дома, который слегка накренился набок. Исцарапанная табличка рядом с красной дверью извещала о том, что раньше этот дом принадлежал начальнику порта – до того, как верфи переехали в Арсенал, район пришел в запустение и превратился в Лабиринт.

– Жди здесь, – холодно произнес Джеррод и скрылся за дверью.

Ночь была теплой, но Кел дрожал, стоя в одиночестве на пороге. Было поздно – наверное, уже близился рассвет, – и он невольно задумался о том, что сейчас происходит во Дворце. Солдаты видели, как Конор столкнул его с обрыва; Конор наверняка сказал им, что беглец мертв. У них нет никаких причин не верить принцу.

Он размышлял о том, что подумает обо всем этом Джоливет. Будет ли хоть одна живая душа оплакивать его.

Красная дверь открылась. Джеррод бросил:

– Она согласна принять тебя.

Его тон подразумевал, что он пытался отговорить ее от этого решения. Кел поднялся на крыльцо, протиснулся мимо Джеррода и вошел в вестибюль, довольно чистый, с деревянным полом, оштукатуренными стенами и низким потолком. Лестница, ведущая на второй этаж, скрывалась в тени. Вестибюль был освещен единственной тусклой лампой.

– Сюда, – сказал Джеррод, указав на короткий коридор, который заканчивался запертой дверью; под дверью виднелась полоска света.

– И вот что, Кел...

Кел остановился посередине коридора и обернулся.

– Да?

– Если ты причинишь ей боль...

Кел развел руки в стороны.

– Я безоружен.

– Я имел в виду... – Джеррод смолк и покачал головой. На лице у него было написано отвращение. – Давай, иди.

Кел пошел. Пошел по узкому коридору, открыл дверь и вошел в комнату, освещенную светом пламени, плясавшего в камине за почерневшей решеткой. Зеленые изразцы камина потрескались; стены были недавно побелены, изящная мебель смотрелась здесь неуместно. Как будто ее выкрали из дома какой-нибудь знатной женщины. Кел заподозрил, что так оно и было на самом деле.

Она сидела у камина в кресле с тонкими гнутыми позолоченными ножками – точнее, слово «сидела» не совсем подходило. Она развалилась в кресле, закинув ноги в высоких кожаных сапогах на один подлокотник и покачивая ими; Келу показалось, что она вот-вот заденет хрустальный графин, стоящий рядом на столике. Облегающие штаны, блестящие, как непромокаемый плащ, были заправлены в сапоги; поверх рубашки на ней был надет адмиральский китель, темно-синий, с желтым галуном и медными пуговицами. Светлые волнистые волосы рассыпались по ее плечам и спине, составляя странный контраст с мужской одеждой и накрахмаленным воротником.

– Антонетта, – заговорил Кел. – Рад видеть тебя.

Она равнодушно взглянула на него.

– Ты весь мокрый.

– Я упал в море, – сухо ответил Кел. – После побега из Ловушки.

Ее алые губы изогнулись в усмешке.

– Руки-ноги целы, крокодилы не откусили от тебя ни кусочка. Видимо, амулет действительно работает.

Сердце у Кела колотилось, как бешеное, но он много лет учился скрывать свои чувства, скрывать физическую реакцию на потрясение и нервное напряжение.

– Ты отдала амулет Конору, – сказал он. – Почему ты была так уверена, что он воспользуется им, чтобы спасти меня?

– Ты забываешь, что я тоже знаю его. Не так хорошо, как ты, но все же достаточно хорошо. Он никогда никого не любил так сильно, как тебя.

Она встала с кресла и поправила морской мундир. Должно быть, он был специально подогнан по фигуре. Он подчеркивал формы Антонетты, и это отвлекало. Кел вынужден был напомнить себе о том, что он ужасно зол на нее и злится еще с ночи Бала Солнцестояния.

– Ты обо всем догадался, – произнесла она, и в ее голосе прозвучала странная нота, нечто такое, чего он не мог назвать словами. – Я не думала, что это произойдет.

«Потому что ты считаешь меня глупцом. Потому что ты думаешь, что можешь без конца лгать мне, а я буду слепо тебе верить».

Она подошла к нему. Кел стоял неподвижно, думая о том, что он без обуви, что его одежда еще влажная после падения в море, что волосы слиплись от соленой воды. Но ее, казалось, это не волновало. Она подошла совсем близко – настолько близко, что могла положить руки ему на грудь. Настолько близко, что он почувствовал аромат ее духов – нежный цветочный аромат, который совсем не подходил к мужскому костюму.

– Теперь ты знаешь.

Она подняла глаза, огромные, прозрачные, с обычными, круглыми зрачками.

– Теперь ты знаешь. Ты ненавидишь меня?

– Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, Антонетта, – ответил Кел.

Она взяла его за ворот рваной рубахи. Приподнявшись на цыпочки, она поцеловала его, и отнюдь не робко и нежно; и он не смог сдержаться, ответил на поцелуй. Он прижался губами к ее губам и целовал ее до тех пор, пока не почувствовал, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. В последний момент, когда ему показалось, что сейчас он утратит контроль над собой, он понял, что с силой сжимает ее плечи. Словно во сне, он оторвался от нее и оттолкнул; она шагнула назад, волосы скрыли ее раскрасневшееся лицо.

– Антонетта, – пробормотал он. – Нет.

Она смотрела на него со смесью изумления и обиды. Потом на щеках выступили красные пятна.

– Но ты сказал... я думала, ты не сердишься на меня.

Он вспомнил предупреждение Джеррода. Как будто Джеррод не понимал, что из них двоих только Антонетта способна причинять боль. Что она могла ранить его намного больнее, чем он ее.

– Я сказал, что не испытываю к тебе ненависти. И это правда. Я не могу ненавидеть тебя. Но ты лгала мне, Ана. Ты лгала мне о том, кто ты такая, лгала о том, что тебе известно...

– Теперь ты знаешь, – перебила она. – Ты сам догадался. Разве это не лучше, чем если бы я сказала тебе?

Его охватил гнев и желание сделать что-нибудь, сказать что-нибудь такое, что заставило бы ее понять.

– Нет, – сухо произнес он. – Так не лучше. Я не думаю, Ана, что ты рассказала бы мне об этом когда-нибудь, что бы ни происходило между нами. Ты не просто умалчивала о важных вещах. Ты манипулировала мной. Я был полезен для тебя, а зачем тебе добровольно расставаться с полезным инструментом? Это не в твоем духе.

– Я бы сказала тебе...

– Нет, не сказала бы. Ты наслаждалась своим обманом и двойной жизнью, Ана. Тебе нравится быть Проспером Беком. И это продолжается уже много лет, так? Для того, чтобы создать себе такую репутацию, для того, чтобы приобрести влияние в Лабиринте...

– Ты не заставишь меня устыдиться того, что я сделала...

– Не думаю, что кто-то сможет заставить тебя устыдиться, – сказал Кел и увидел, как она побледнела, услышав эту двусмысленную фразу. – Я тебя даже не знаю. Вот что я понял. Я только не могу представить, зачем ты принялась изображать Бека – может, потому, что ты слишком избалованна, что тебе стало скучно, и ты захотела, чтобы в твоей жизни появился хоть какой-то смысл и цель...

Она попятилась, и, несмотря на жестокую душевную боль, которая заставила его произнести эти слова, ему захотелось, чтобы она осталась рядом.

– Я стала Проспером Беком из чувства самосохранения, – выплюнула она. – Я стала Проспером Беком потому, что моя жизнь была ничтожна, и будущее, которое ждало меня на Горе, было мне отвратительно. Я стала Беком потому, что когда-то в городе жил настоящий Бек – человек, которого я наняла, чтобы он научил меня владеть мечом. Потому что я была избалованной скучающей девицей, и я хотела научиться сражаться, а он был безмозглым мелким преступником, и когда он умер, я поняла, что у меня появился шанс, и заняла его место.

– Так был настоящий Бек? – Почему-то Кел не ожидал это услышать.

– Я настоящий Бек, – рявкнула она. – Он был никем. Допился до смерти в Лабиринте. Я взяла его имя и сделала его легендой.

– Ты очень высокого мнения о себе, – усмехнулся Кел, – для женщины, которая оказалась настолько неосторожной, что совершила несколько ошибок и выдала себя.

Глаза Антонетты вспыхнули. Она взяла почерневшую от сажи кочергу и принялась сердито ворошить дрова в камине, не глядя на Кела.

– Отлично. Скажи мне. Скажи, как ты догадался. Расскажи мне о моих ошибках.

Кел заскрежетал зубами. Он не думал, что так разозлится. Он представлял, как объясняется с ней хладнокровно, по пунктам перечисляет ей, как он узнал, кто она такая, сообщает, когда он в конце концов увидел ее истинное лицо. Но вместо этого ему казалось, что он смотрит на нее сквозь огненную завесу.

– Я не сразу осознал, что происходит, – произнес он. – Это случилось постепенно. И если тебе от этого станет легче, могу сказать: сначала я решил, что схожу с ума.

– Продолжай, – бросила она.

– Когда я пришел поговорить с человеком, который назвался... которого ты заставила играть роль Проспера Бека...

– Брон, – перебила она и помрачнела. – Он был одним из моих курьеров.

– Он играл довольно убедительно. Но я заметил в его кабинете ящики с вином. «Поющая Обезьяна». Запоминающееся название. Потом, на приеме у Ровержей, ты нарочно заблудилась на обратном пути в бальный зал.

– Правда? А может, я действительно забыла дорогу? Может, у меня нет чувства направления. Может, я просто рассеянная...

– Ни в коем случае, – гневно воскликнул Кел. – Это маска, которую ты носила все эти годы, не более реальная, чем...

– Маска, которую носил ты? – Она взглянула на него; ее лицо освещало оранжевое пламя. – В качестве Ловца Мечей.

Кел никак не отреагировал, хотя его пульс участился. Он хотел, чтобы она узнала его на ужине в Сияющей галерее, когда она смотрела на него так, словно видела не Конора, а того, кто на самом деле стоял перед ней. Ничто не могло сравниться с этой радостью – когда тебя видят по-настоящему. Ему так страстно хотелось этого, но он отбросил мысль о том, чтобы выдать себя. Он давно понял, что подобные мысли и мечты в конце концов не приносят ничего, кроме боли.

Во второй раз он засомневался на Балу Солнцестояния. Казалось, ее слова были предназначены именно для него, для того, чтобы задеть его. Он был почти убежден, что Проспер Бек – это она, но никак не мог решить, что думать о ней. Знала ли она, с кем разговаривает? Значит, хотела его уколоть? Или она думала, что перед ней Конор, и собиралась предать его, Кела?

– Не более реальная, чем моя, – кивнул он. – Например, ты знаешь дом Ровержей не хуже своего собственного. Ты привела меня в подвал, чтобы я мог увидеть там ящики с такими же этикетками. После бала я расспросил Шарлона. Он сказал, что это подарок, и я ему поверил. Ты знала, что я ищу на Горе сообщника Проспера Бека, который давал ему деньги, и хотела, чтобы я заподозрил Ровержа.

– Очень хорошо, – пробормотала она. – Но недостаточно хорошо. В тот вечер ты еще ничего не понял.

– Конор рассказал мне о подземных ходах под вашим домом, – продолжал он. – По этим туннелям ты уходила и возвращалась незамеченной, верно? И в конце концов, амулет. – Он подергал за золотую цепь, висевшую у него на шее. – Джеррод заколол Гремонта на Тиндарисе. Почему он бросился на Гремонта? Во-первых, он знал, что амулет фальшивый; об этом ему сообщила Алис Аспер. Но он работал не на Алис Аспер. Джеррод всегда был твоей правой рукой. Он был предан Беку, то есть тебе, Антонетта. А ты была твердо намерена выйти замуж за Гремонта. Джеррод не тронул бы его, если бы он думал, что Гремонт нужен тебе живым; он знал, как это расстроит Меррена. Что заставило тебя передумать?

Она помолчала немного и неохотно ответила:

– Сначала я не знала, что Гремонт работает на малгасийцев. Потом он откуда-то узнал, что я знакома с Беком. Он не знал, что Бек – это я. Он потребовал, чтобы я устроила им встречу.

– Ты попыталась обмануть его с помощью той же уловки, что и меня? Послала на встречу подставного Проспера Бека?

– Да, – ответила Антонетта.

Одно лишь короткое слово, но Кел ощутил горький привкус во рту. Горько было сознавать, что в этом деле она обращалась с ним не лучше, чем с Арталом Гремонтом.

– Но Гремонт пришел на встречу с малгасийской принцессой. Джеррод присутствовал там. Стало ясно, что Гремонт во всем подчиняется ей. Он сделал бы все, что она приказала. Если бы она потребовала, чтобы он перерезал мне горло в бальном зале Дома Аллейнов, он сделал бы это и не испугался бы изгнания. Выходить за него замуж было слишком опасно. Мне пришлось отказаться от этого плана.

– Понятно. А потом... на Балу Солнцестояния. Когда ты сказала Конору, что мне нельзя доверять.

Она прикусила губу.

– Кел...

– Не надо, – отрезал он. – Сначала я подумал, что ты действительно ничего не знаешь и обращаешься к Конору. Пока ты не начала перечислять вещи, которые я совершил ради Конора, подвергая себя опасности. Ты сказала: «Он хотел избавить вас от Проспера Бека, которому вы были должны большую сумму». Но ты никак не могла узнать об этом. Никто этого не знал... кроме самого Бека.

Антонетта прикрыла глаза.

– Глупо, – пробормотала она. – Очень глупо...

Он сделал шаг ей навстречу; она не пошевелилась.

– Ты помнишь наш разговор в подвале дома Ровержей? Когда я помог тебе перевязать рану? – Он положил руку ей на талию, туда, где когда-то была рана. Он чувствовал тепло ее тела сквозь ткань брюк, он мог нащупать изгиб ее бедер. – Ты сказала мне, что поранилась во время тренировки с мечом.

– Нельзя стать Проспером Беком, не получив пару царапин, – пробормотала Антонетта, и он услышал, что ее голос слегка дрожит. Она подняла на него глаза. В полумраке они казались темно-синими. – А что насчет медальона?

– Да. Ты приказала мне украсть у тебя медальон, – ответил он. – Ты знала, что я открою его и найду колечко из травы. Ты знала, что я буду мучиться, размышляя о том, что это означает.

Антонетта прищурилась, и ее глаза блеснули.

– Мне и в голову не приходило, что ты будешь мучиться, – возразила она. – Я не хотела причинять тебе боль...

– Я тебе не верю! – воскликнул он. – Я думал и думал об этом. Что я мог такого сделать, что ты решила нанести мне этот удар? С помощью медальона, своими поступками по отношению к Конору, словами, которые ты сказала мне на Балу Солнцестояния? Если бы ты планировала это тысячу лет, ты не могла бы придумать слов больнее...

Антонетта побледнела.

– Я пыталась заставить тебя залечь на дно! – произнесла она, повысив голос. – Какой же ты глупец. Я знала, что ты лжешь Конору, что ты связался с Королем Старьевщиков, оказываешь услуги принцессе из Кутани. Ты вел себя так, словно ты неуязвим, словно никто никогда не мог разузнать о твоих тайных делишках. Я подумала, что, если дам тебе понять, какая опасность тебе на самом деле угрожает, ты остановишься, пока тебя не убили. И я знала, что ты возненавидишь меня за эти слова, но я решила, что это того стоит, что я сумею с этим справиться, если таким образом помогу тебе остаться в живых...

Она замолчала. Кел пристально смотрел на нее. Она покраснела от гнева. Ему хотелось верить в ее искренность, в то, что она думала только о его безопасности. Но она лгала ему, лгала, снова и снова, и теперь он знал, как опасно верить ей – ей, из всех людей на свете.

Антонетта отшвырнула кочергу, и она ударилась о каминную решетку.

– Я сказала тебе у Ровержей, что мне нужна шелковая хартия, – произнесла она. – И еще я хотела получить хартию Гремонта. Не для себя – я не могла управлять двумя, я знаю это. Но я могла передать ее другому человеку.

– Ты... продала бы ее? – спросил Кел. – Я не понимаю...

– Нет, ты не понимаешь! – в ярости вскричала она. – Поверить не могу, что ты пришел сюда, считая, будто во всем разобрался, Кел Сарен. Ты ничего не понимаешь. Я собиралась отдать ее тебе.

Кел поймал ее запястье. Она хотела вырваться, потом окинула его свирепым взглядом.

– Зачем? – воскликнул он.

Она сделала глубокий вдох. Он отчаянно всматривался в ее лицо. На мгновение ему показалось, что он видит ее, настоящую, что упала завеса притворства и лжи, что забыта вся их история, что рухнула защитная стена, которую он сам помог ей возвести много лет назад.

«Скажи мне, Ана, – произнес он про себя. – Скажи мне правду. Скажи, что ты чувствуешь».

Но она отвела взгляд.

– Чтобы ты мог освободиться и оставить должность Ловца Мечей, – произнесла она бесстрастно, и он понял: каковы бы ни были ее истинные причины, она не намерена раскрывать их. – Я знаю, что это такое, когда ты живешь ради выполнения долга и делаешь только то, что от тебя ждут другие. Наверное, мне захотелось, чтобы хоть раз за всю историю Кастеллана власть и богатство оказались в руках достойного человека.

У Кела упало сердце. Нет, она не будет с ним откровенна. Дело было не только в том, что она скрывала свою игру в Проспера Бека. С этим он мог жить. Но знать, что она никогда не откроет ему своих истинных чувств, никогда...

– В юности, – хрипло произнес он, – ты отказалась от дружбы со мной. Не только потому, что мать приказала тебе, хотя, видит Айгон, она во многом виновата. Это ты сказала мне, что мы принадлежим к разным классам. Что нет смысла закрывать глаза на реальность.

Бессознательным жестом Антонетта поднесла руку к горлу, где всегда носила медальон.

– Ты помнишь, что я сказала?

– Каждое слово, – ответил Кел. – Ты поставила меня на место. Я решил, что ты ненавидишь меня. А потом, за эти последние несколько месяцев, когда я понял, что ты играешь роль, я подумал: «Возможно, она ведет себя искренне только со мной. Только со мной она настоящая». Это заставило меня надеяться, что ты относишься ко мне не так, как к другим. Но ты лгала и мне тоже, как всем прочим.

– А ты лгал мне, Ловец Мечей, – сказала она. – Ты стоишь здесь и обвиняешь меня в том, что я не рассказывала тебе о своей второй жизни в качестве Проспера Бека. А сам ты всегда был со мной только Келом Анджуманом; допустим, я скрывала свою фальшивую личность, но ты скрывал настоящую. На самом деле ты – Кел Сарен, Ловец Мечей, и я узнала это не от тебя, а от других.

Кел резко втянул ртом воздух.

– Это была не моя тайна, я не имел права ее выдавать. Я поклялся молчать, поклялся защищать Конора. Никому никогда не рассказывать о существовании Ловца Мечей.

Она улыбнулась – почти грустно.

– Джеррод знает, – сказала она. – Джиан. Меррен Аспер. Король Старьевщиков. Лин Кастер...

«Но я не рассказывал никому из них. Они либо уже знали, либо выяснили или догадались сами».

Но разве это имеет значение? Особенно сейчас, когда он требовал от нее откровенности, требовал, чтобы она продемонстрировала ему свое истинное «я»?

– Мне кажется, я всегда знал, Ана, – заговорил он, – что ты скрываешь от меня правду о себе, и поэтому я не мог довериться тебе и рассказать, кто я на самом деле.

– А я, – ответила она, хладнокровно глядя ему в глаза, – всегда знала, что ты скрываешь от меня правду о себе, и поэтому я не могла довериться тебе и рассказать, кто я на самом деле.

Они молчали с минуту, и тишину, царившую в комнате, нарушало лишь потрескивание поленьев в камине. Наконец Кел произнес:

– В таком случае нам пора представиться друг другу. Назвать свои настоящие имена и занятия.

Она с изумлением взглянула на него, а он приложил руку к груди, ощутив, как колотится сердце под грязной курткой, и церемонно поклонился. Выпрямившись, он произнес:

– Госпожа. Мое имя Кел Сарен, я сирота, родился в Кастеллане. У меня нет семьи, но я Ловец Мечей, двойник и защитник наследного принца Кастеллана, и хотя меня изгнали из Маривента, я всегда останусь им.

Антонетта сверкнула глазами, отвернулась от него, пересекла комнату, взяла графин, стоящий на столике у кресла, и привычным жестом налила два бокала. Потом предложила один Келу.

– Кел Сарен, меня зовут Антонетта Аллейн, я наследница шелковой хартии, но также я Проспер Бек, преступник из Лабиринта. Очень рада знакомству с тобой.

Кел принял у нее бокал, отпил глоток и почувствовал, как бренди обожгло желудок.

– Очень хорошо, – сказала Антонетта, устраиваясь в своем кресле с позолоченными ножками. Посмотрела на него поверх бокала. – Теперь мы знаем настоящие имена и занятия друг друга. Впервые после того, как мы встретились. А это значит, что я должна задать тебе вопрос: зачем ты пришел сюда? Ты мог бы после побега из Ловушки отправиться куда угодно. Я думала, ты бежал из города. Зачем ты пришел ко мне? Только потому, что ты был зол на меня?

Келу показалось, что на последней фразе ее голос дрогнул. Но он не был в этом уверен и не мог спрашивать. Не сейчас.

«Не ее вина в том, что ты видишь то, что хочешь увидеть, слышишь то, что хочешь услышать. Каким-то образом ты умудрился влюбиться в женщину, которую совершенно не знаешь, которая по-прежнему остается для тебя мечтой, созданием твоего воображения. Ты должен узнать ее, эту новую Антонетту; ты должен разобраться в своих чувствах прежде, чем просить ее открыть тебе свое сердце».

– Я пришел сюда потому, что у тебя имеется целый склад оружия, которым мы можем воспользоваться против малгасийцев. А у меня есть план.

Возможно, его ответ разочаровал Антонетту, но она мгновенно овладела собой, и он ничего не смог угадать по ее лицу.

– Почему ты думаешь, что меня интересует твой план и что я захочу помочь тебе в его выполнении?

– Потому что малгасийцы собираются захватить Кастеллан, установить здесь свои порядки и перебить всех жителей Горы, и каковы бы ни были твои чувства к аристократам, я знаю, что ты тоже не хочешь этого. Потому что у нас общие цели, Антонетта, и мне нужно, чтобы ты была на моей стороне.

Она заправила волосы за ухо – этот жест был ему хорошо знаком, и он означал, что она обдумывает его предложение. Глядя на нее, Кел испытал острую боль. Да, теперь так будет всегда, если она согласится. Он знал, что будет страдать вдали от нее, но не подумал о том, что быть с ней рядом будет еще больнее. Теперь ее движения, ее лицо будут постоянно напоминать ему, что он много лет знал ее, но она была ему совсем чужой.

Но это его единственный шанс спасти Конора; единственный шанс спасти Кастеллан. Ему нужен ее блестящий ум, ее хладнокровие и безжалостная решимость достичь своих целей, пусть даже это хладнокровие и жесткость не позволяли им двоим сблизиться и отгораживали их друг от друга, как стальные ворота.

– На твоей стороне – это заодно с людьми из Черного особняка? – спросила она. – С Андрейеном и остальными? Ты предлагаешь нам всем объединить усилия?

– Да, – ответил он. – Именно это я и предлагаю.

– Но кто тебе нужен, Бек или Антонетта?

«Я и сам не знаю толком», – подумал Кел. Вслух он произнес:

– Оба. Наша задача очень сложна, и выполнить ее почти невозможно. Но у нас все же есть мизерный шанс добиться своего, и для этого нам нужна ты. Мне нужна ты. Та, кем ты являешься на самом деле.

Улыбка Антонетты была едва заметной, но искренней. Она посмотрела в бокал. В свете пламени темная жидкость стала янтарно-желтой.

– Что ж, очень хорошо, – произнесла она. – Я тебя слушаю.

Эпилог

Поднимаясь по ступеням Северной башни, Конор невольно вспомнил детство, когда они с Келом брали здесь у Фаустена уроки астрономии.

Сидя в комнате на верхнем этаже, они изучали карты звездного неба, движение небесных сфер и легенды о планетах, каждой из которых управлял свой капризный бог. Они пообещали друг другу, что однажды совершат путешествие далеко на юг, туда, где на небе мерцают другие созвездия.

Но с тех пор многое изменилось – произошли важные события, и по сравнению с ними детские обещания, которыми обменивались мальчишки, казались глупыми и несущественными. Он не мог думать о Келе без боли, хотя был уверен, что Ловец Мечей жив. Кел не мог остаться рядом с ним, это было невозможно, и при мысли о том, что он еще очень нескоро увидит своего друга, а может быть, не увидит никогда, Конору казалось, что он идет по узкому мостику над бездонной черной пропастью.

И еще он постоянно думал о Лин. Как и Кел, она могла быть в безопасности только вдали от него. Ему необходимо в это верить, чтобы не сойти с ума.

Он заставил себя вспомнить то, что она рассказала ему перед расставанием. Это было похоже на волшебную сказку. Молодой принц, живущий при чужеземном дворе, зов магического существа, из тех, которые вымерли сотни лет назад, смерть, сталь, кровь и пламя, тайна, которую много лет хранил король. Все считали, что он медленно сходит с ума, тогда как на самом деле с ним происходило совершенно иное превращение.

Но несмотря на то, что это звучало как сказка, он чувствовал, что это правда. В этом мире Конор верил в немногие вещи: в свою нерушимую связь с Келом и в свои чувства к Лин. И точно так же – повинуясь скорее инстинкту, чем логике, – он поверил в эту историю, поверил искренне, и ему не нужны были доказательства.

Конор поднялся на последний этаж, к кабинету отца, и гвардеец, дежуривший у двери, встал по стойке «смирно». Конор кивнул, прошел мимо него и закрылся изнутри.

Король Маркус сидел на своем обычном месте, в кресле у окна, хотя кое-что все же изменилось. Он не смотрел в пространство невидящим взглядом, он смотрел в узкое окно, на мир, раскинувшийся за пределами башни. И когда Конор приблизился, король не пошевелился, но наклонил голову в знак приветствия.

– Отец, – произнес Конор.

Сейчас, при свете дня, изменения во внешности короля были хорошо заметны. Его глаза были ясными, взгляд – осмысленным, на бледные щеки вернулся румянец. Гнев, который прежде бушевал у него в душе, утих, хотя у Конора возникло чувство, будто король ждет – терпеливо, но с опаской – некоего великого события.

Конор опустился на колени у ног отца. Он знал, что должен сказать; простые, ясные фразы без труда приходили ему на ум.

– Отец, – повторил он. – Лин все рассказала мне. Все, что узнала от вас о Малгаси, о фениксе, о том, что с вами происходит. Все.

Произнося эти слова, он видел перед собой лицо Лин, видел слезы, блестевшие у нее на глазах, когда она уходила из его комнаты. Она сказала, что любит его, и хотя он знал, что это уже не имеет значения, что они вряд ли когда-нибудь встретятся, это воспоминание придало ему сил.

– Я велел ей уходить из Дворца и никогда не возвращаться. И не только ей. Кел ушел. Мой Киралар. Все считают, что он мертв. Майеша я тоже прогнал. Я знаю, вы говорили мне, что я всегда могу довериться ему, что все Аврелианы полагались на своих советников. Но у меня не было выбора. Они должны думать, что я остался один. Вы понимаете меня? Они должны поверить, что я слаб, что никто не может защитить меня сейчас. Что во всем Маривенте никто и пальцем не пошевелит ради меня. Это заставит их забыть об осторожности, и они нанесут удар, думая, что я совсем один. Но я ведь не один, верно? У меня есть союзник.

Он больше не мог выдерживать взгляд отца и уставился в пол.

– Они считают, что вы слабы, отец, – сказал он. – Но я думаю, что они ошибаются. Я верю, что мы сможем победить их. Вместе.

Конор услышал шорох одежды – отец пошевелился; мгновение спустя он почувствовал боль. Это король протянул лапу с острыми когтями, положил ее на голову сыну, провел по волосам.

– Да, – прохрипел Маркус. – Вместе.

Благодарности

В создании книги принимает участие множество людей – можно сказать, целая деревня! Я благодарна моему мужу Джошу, моим родителям и ближайшим родственникам, Джону, Мелани, Хелен и Мег, а также Элке Клоук. Моим друзьям и критикам, Келли Линк и Холли Блэк, и моей команде, которая не дает мне упасть духом: Робин Вассерман, Мари Руткоски, Ли Бардуго и Морин Джонсон. Моим ассистентам Эмили, Джеду и Дейзи. Моим самым лучшим в мире агентам, Сюзи Таунсенд и Джо Вольпу, и всем сотрудникам литературного агентства New Leaf. Моему редактору Энн Грелл – она настоящая легенда. Командам издательств Del Rey и Pan Macmillan. Хизер Барор-Шапиро и Дэнни Барору. Хочу также выразить благодарность Мэтью Абдулхаку Ниеми (создателю ашкарского языка), Николасу Матиасу Кампи (создателю малгасийского языка), Маргарет Рэнсделл-Грин (создателю языка Кутани), редактору Мелиссе Юн и Клэри Гудмен, занимавшейся исследованиями и сбором информации.

Об авторе

Кассандра Клэр – автор серии «Хроники Сумеречных охотников», бестселлеров по версии New York Times, USA Today, Wall Street Journal и Publishers Weekly и романа «Ловец Мечей», бестселлера по версии New York Times. Первый роман серии «Хроники Сумеречных охотников» был экранизирован в формате фильма и телесериала. В мире продано свыше пятидесяти миллионов экземпляров книг Клэр, они переведены на тридцать пять языков. Клэр живет в западном Массачусетсе с мужем и четырьмя свирепыми кошками.