Name: Стена копий
Author: Брэдли Бэлью
ISBN: 978-5-17-189913-4

Брэдли Бэлью
Стена копий

Надежда Чеды найти укрытие и разгадать тайну пленных душ рушится, когда она попадает в руки кочевого племени.

К своему ужасу, она обнаруживает, что им теперь правит один из Двенадцати королей – жестокий Онур, Король Копий.

Правитель видит в ней идеальное оружие и символ, способный объединить племена под его знаменем. Теперь Чеда стоит перед невозможным выбором: возглавить войско ненавистного тирана, предав собственные цели, или наблюдать, как ее близкие страдают от его гнева.

Тем временем в самом Шарахае хаос лишь нарастает. Остатки сопротивления разгромлены, а в тени дворцовых интриг заключаются новые, смертельно опасные союзы. Пока Чеда решает судьбу своей мести в песках, стены Янтарного города готовятся встретить бурю, которая грозит смести и правых, и виноватых.

Bradley Beaulieu

A Veil of Spears

* * *

Робу. Посвящаю тебе эту книжку, потому что ты мой друг и спускаешь меня с небес на землю, когда это так необходимо.

Глава 1

В пещере, глубоко под песками пустыни, Чеда, окутанная тьмой, встала на колени, склонилась над источником. Прохладный воздух вокруг пах чистотой – никто не ступал сюда с тех пор, как Короли Шарахая заняли троны, а может, и дольше.

В руках она сжимала широкий золотой браслет, поворачивала его то так, то эдак, чувствуя тяжесть металла, трогала овальный камень, потирала переплетения сложного орнамента.

– Поговорите со мной, – попросила она. – Хоть в этот раз поговорите со мной.

Эхо ее слов разнеслось по пещере.

Когда-то браслет принадлежал Месуту, Королю-Шакалу, но теперь стал доказательством преступления Королей... и даже самих богов. Не сам браслет, правда, а оникс в нем. Чеда ощущала внутри него души семнадцати мертвых асиримов, жаждущих свободы, и отчаянно хотела их освободить, но прошло шесть недель бесплодных попыток, а она так и не поняла, как это сделать.

В ночь большой битвы в Королевской гавани Месут вызвал их, как призраков, напустил на Чеду и Сеид-Алаза, короля тринадцатого племени, коронованного асира, чей поцелуй когда-то направил ее на этот странный новый путь. Казалось, все потеряно, но она смогла отрубить Месуту руку и забрать у него золотой браслет. Призрачные души откликнулись на ее призыв отомстить Месуту и разорвали его как стервятники. Каждый удар ужасных когтей приносил им наслаждение: они наконец-то вкусили долгожданной мести! Но счастье длилось недолго: Месут погиб от ран, и их сразу же затянуло обратно в магическую темницу.

– По милости твоей, – прошептала Чеда, обращаясь к богине Наламэ.

Открыв материнский медальон, напоминавший формой язык пламени, она достала последний лепесток адишары. От цветочного запаха слюна заполнила рот, и, стоило положить лепесток под язык, от металлического привкуса тепло пробежало по всему телу, согрело в холодке пещеры, как никогда не согрел бы огонь. Защелкнув медальон, она глубоко вздохнула, закрыла глаза и отдалась новым ощущениям.

Она почувствовала асира, Керима, где-то далеко, на поверхности. Кажется, он бродил среди валунов. Ей казалось, что он пытается скрыть свои мысли. Кериму не нравился браслет – он прямо сказал об этом. Она ощущала его отвращение к артефакту, но не понимала, противен ему браслет оттого, что он напоминает о собственной судьбе, или оттого, что Керим беспокоится о душах в ловушке.

Раскрыв свой разум, она поманила узников, попыталась проникнуть в границы оникса, узнать, что происходит внутри, кто там. Но камень, как всегда, оставался загадкой, как звезда в небе, которой простым смертным не коснуться.

Раньше, глотая лепестки в Шарахае или неподалеку от него, Чеда чувствовала, как цветут адишары, чувствовала асиримов, запертых под их корнями в песчаных могилах. Отголоски долетали до нее и теперь – с далекого запада, – поэтому она думала, что с лепестком сможет услышать и асиримов в ониксе. Надеялась раскрыть их тайну, освободить их или хотя бы просто поговорить, как говорила с Керимом.

Увы. Глухая стена, снова и снова. Недели прошли с битвы в Королевской гавани, а она так и не приблизилась к цели.

– Говорите. – Одинокое слово эхом разнеслось по пещере. – Скажите хоть что-то. Дайте знать, что не все потеряно.

Единственным ответом было черное марево страха, растерянности и ненависти. Как всегда.

Из сосредоточенности ее вывел рык и голоса волков. Это стало случаться все чаще и чаще, велик был соблазн просто не обращать внимания, но звуки стали громче и яростнее, Керим паниковал, поэтому пришлось отвлечься от душ в браслете.

– Простите меня, – прошептала она и побежала по изгибающемуся туннелю на свет.

Когда Чеда, задыхаясь, выскочила из пещеры, стая гривистых волков уже заняла оборону, веером стоя перед входом, не пуская Керима. Прямо перед асиром припала к песку Дымка, белая волчица: зубы оскалены, уши прижаты к голове, из глотки рвется рык. Это на нее наткнулась Чеда, когда вместе с Эмре впервые пошла к цветущим садам. Дымка помогла Чеде вылечиться и привела сюда: отдохнуть, подумать, что делать дальше.

– Керим! – позвала Чеда.

Асир не обратил внимания: дикий, тревожный взгляд его желтых глаз был прикован к Дымке. Чем дольше они прятались от Королей, тем чаще он забывался.

«Керим, отойди».

Она подошла ближе, но волки сомкнули ряды, не давая пройти. Самый большой, со шрамом – этого самца она назвала Шип – тихо обходил врага. Чеда, растолкав стаю, бросилась на него, размахивая руками, но поздно: волк, оскалив зубы, бесшумно кинулся на Керима.

– Шип, нет!

Керим развернулся, вскинув руки, и когти Шипа вспороли его сморщенную черную кожу. Он мог убить зверя одним ударом – асиримы были нечеловечески сильны, – но не стал, отступил, разведя руки.

Волки не успокоились. Пока Чеда пыталась отогнать Шипа, Дымка обошла ее слева, подкрадываясь к цели.

– Назад! – крикнула Чеда, встав между Керимом и волчицей.

Дымка глянула на него, на воительницу, но послушалась. Чеда побежала останавливать Шипа.

Керим взвыл, дико глядя налитыми кровью глазами, и резко замахнулся на Шипа. Чеда услышала звук удара – кулак попал волку прямо в голову. Шип был самым большим в стае, длинноногим и возвышался даже над Чедой, но его с легкостью отшвырнуло. Он взвизгнул так яростно, что вся стая вновь объединилась, пригнулась к земле, скаля зубы с удвоенной злостью. До этого они слушались Чеду, однако Керим напал на вожака, а значит, надо было выгнать его раз и навсегда.

Чеда потянула Шипа за черную гриву.

– Не трогай его!

Но Шип вырвался и бросился на нее, щелкая челюстями. Она успела отдернуть руку, однако глубокие царапины все же остались. Потеряв равновесие, Чеда упала и попыталась пнуть его, но он умудрился схватить ее за лодыжку прежде, чем его сшибла с ног белая тень.

Шип разжал зубы, и волки покатились по песку, сцепившись, рыча друг на друга. Остальные напряженно наблюдали за ними, не сводя глаз. Драка была такой яростной, что Чеда испугалась, как бы они не убили друг друга. Но, когда Керим развернулся и побежал в пустыню, они тут же замерли.

Рычание и визг прекратились, волки тяжело дышали, но казались довольными тем, что прогнали Керима. Шип, самый оживленный из всех, взглянул на Чеду, на Дымку, отбежал в тень нависшей над входом скалы и лег, как бы показывая: «Попробуй подойди!» всем, включая Чеду.

Дымка подошла к Чеде, слизнула кровь с ее ран, и они тут же начали заживать. То же самое волчица уже делала несколько недель назад.

Она лизнула проколы от клыков в ее ноге, Чеда запустила пальцы в густую гриву.

– Спасибо, – сказала Чеда и похромала за Керимом.

Она пошла по следам: между валунами, застывшими, как часовые, вилась дорожка из капель черной крови. Керим обнаружился в четверти лиги – он сидел, обняв колени, словно потерявшийся ребенок.

Она присела рядом, стараясь не коснуться его, но достаточно близко, чтобы он почувствовал ее тепло.

– Ты не обязан оставаться. – Она махнула в сторону дюн. – Ты можешь уйти, сбежать в пустыню. Где-то на лоне Великой матери ты обязательно обретешь покой.

На самом деле ей не улыбалось отпускать Керима. Хотелось освободить его, а если не получится – помочь отомстить Королям. Но как это сделать, если он уйдет? И все же его страдания были слишком велики, Чеда должна была попытаться.

Вместо ответа он повернул голову и уставился на золотой браслет Месута, что воительница носила на левой руке. Чеда ощущала души в ониксе, но они, казалось, где-то далеко, как всегда на солнечном свете. Словно дальше думать о них ему было невыносимо, Керим отвернулся и умоляюще взглянул ей в глаза. Потом на ее саблю, ее черный клинок. Чела положила ладонь на рукоять, зная, о чем думал Керим с тех пор, как покинул Шарахай. Об освобождении.

– Если ты так хочешь, я исполню твое желание.

Керим открыл рот и засипел. Сглотнул, попробовал снова.

– Я... – проскрежетал он. – Я хочу...

Она встала, решительно сжала оплетенную кожей рукоять Дочери Реки.

– Этого?

Он кивнул.

Чеда услышала, как кровь стучит в ушах. Ей не хотелось оставаться одной, убивать того, кто может помочь другим обрести свободу. Но спрашивала она не из вежливости: никто не заслужил такой жизни.

И все же...

– Ты должен сам сказать, Керим. – Она облизнула губы, молясь, чтобы он сказал «нет». – Я ничего не сделаю, пока ты не попросишь.

Керим поднялся, наморщил черный лоб.

– Я... – начал он, но вдруг резко повернул голову влево. Чеда проследила за его взглядом.

Вдалеке, за дюжиной сгрудившихся валунов, угадывался изящный силуэт корабля, косые паруса рассекали горизонт. Королевская яхта. Шла она не к ним, а просто в ту же сторону, но матрос в вороньем гнезде мог увидеть их в любое мгновение.

Чеда пригнулась, потянула за руку Керима – пальцы сразу стали липкими от его темной подсыхающей крови.

Он взглянул на кровь, на корабль, на Чеду.

– Я не могу тебя оставить.

Ей хотелось спросить, уверен ли он, но облегчение было так сильно, что слова не шли.

– Идем, – в конце концов сказала она. – Нельзя задерживаться.

* * *

Когда они бегом, пригибаясь, вернулись к пещере, Чеда почувствовала, как Керим начинает все сильнее тревожиться. Пока у него получалось сопротивляться Королям, но что, если Дева окажется рядом и призовет его? Или, еще хуже, – Король?

Дымка раскапывала песок – наверное, охотилась на ящерицу для себя или для Чеды. Но, увидев воительницу, замерла, навострила уши. Возможно, она чувствовала беспокойство Чеды так же, как та ощущала волнение Керима, потому что вернулась в тень и легла рядом с ними.

Снова став одной стаей, они прижались друг к другу, прячась от скользящей вдалеке яхты. Один раз судно немного сменило курс, и Чеда подумала, что их заметили, но, к счастью, оно прошло, не сворачивая, мимо.

Когда паруса почти затерялись вдали, Чеда выдохнула наконец, но Дымка не расслабилась: тихо тявкнула, глядя на валуны впереди, потом фыркнула и мягко куснула Чеду за запястье. Чеда осторожно встала и, бесшумная, как скарабей, взобралась на глыбу, распласталась на ее плоской верхушке и подползла к дальнему краю.

Внизу, шагах в ста, за стеной валунов прятались три ялика. Рядом стоял мужчина с длинной светлой бородой и три женщины. Они напряженно наблюдали за едва различимыми в горячем дрожащем воздухе мачтами яхты.

«Четверо на трех яликах?» – подумала Чеда. Нет, должны быть еще люди.

Обычно на каждый ялик приходилось не меньше двух человек команды, но, судя по количеству груза, на этих трех шло не меньше дюжины. А расходившиеся от ялика дорожки следов только подтверждали ее страхи.

Она давно не тренировалась прислушиваться к биению чужих сердец и, неуклюже попробовав, слишком поздно поняла, что рядом люди и они как раз окружают ее скалу...

– Встань, – велел голос позади. – Медленно.

Она послушалась и обернулась, подняв руки в знак примирения. За спиной у нее, всего в нескольких шагах, стояли женщина и мужчина с шамширами, ветер трепал их янтарные таубы. Лица замотаны были концами тюрбанов, но в глазах Чеда легко прочла неприязнь.

– Клинок сюда, – сказала женщина. – Без резких движений.

Тюрбан на ней был черный, украшенный золотой нитью. По краям позвякивали монетки.

– Ты мне не командир, – сказала Чеда, медленно опустив руки.

– Дура, – бросил мужчина и ткнул ее в грудь кончиком шамшира – легко, но так, чтобы пустить кровь, если девчонка откажется подчиняться. Он явно надеялся на то, что она испугается... но, увы, просчитался. Не успело острие коснуться Чеды, как она ушла с линии атаки, скользнула вдоль клинка. Мужчина попытался ударить всерьез, но Чеда оказалась вплотную, да к тому же была слишком быстра. Не успел он потянуть шамшир назад, как она одной рукой схватила клинок у гарды, другой сжала запястье противника, завела шамшир назад, вверх и, проскользнув под ним, закрылась нападавшим от его приятельницы.

В таком положении она легко могла бы сломать ему запястье или выдернуть руку из сустава, но вместо этого просто вырвала меч и бросила на камень.

Женщина наступала осторожнее, но Чеда времени не тратила. Схватив шамшир обеими руками, она вскинула его быстрее, чем противница, ушла от нацеленного сверху вниз удара и изо всех сил рубанула по опущенному лезвию. Женщина выронила саблю, и та зазвенела, ударившись о камень.

События развивались слишком уж быстро, но женщина сглупила – потянулась за саблей. Пришлось Чеде прижать к ее горлу шамшир приятеля. К счастью, противница не стала усложнять и вместо этого отступила, подняв руки.

– Кто вы? – спросила Чеда. Не сводя глаз с обоих, она присела на корточки и подобрала чужую саблю.

– Ты не имеешь права приходить на нашу землю, красть нашу воду, да еще и задавать вопросы, – ответила женщина.

Чеда задумалась на мгновение.

– Согласна. – Одним движением она перевернула сабли и подала их рукоятями вперед. Женщина забрала свою осторожно, мужчина же схватил резко и зло.

Но нападать они больше не пытались.

Чеда открыла лицо и поклонилась женщине.

– Меня зовут Верраин, пришла из Шарахая. Две недели назад мой ялик утонул в зыбучих песках, и вот я тут. Надеялась... – Она махнула рукой в сторону яликов. – Надеялась, что кто-нибудь придет.

Керим прятался в пещере, но Чеда чувствовала, как растет его страх за нее.

«Рией заклинаю, сиди тихо, – приказала она ему. – Спрячься подальше в туннелях, не выходи до настоящей опасности».

Он уже собирался взвыть, вырваться на свет. Чеда знала: если он не сдержится, прольется кровь и многие сегодня сгинут в песках.

Женщина нахмурилась было, но что-то привлекло ее внимание. Чеда рискнула проследить за ее взглядом – незнакомка смотрела на вход в пещеру. В тени стояла дюжина бойцов, мужчин и женщин, в светлых таубах и черных тюрбанах. У одних на тюрбанах блестели монеты, у других ткань была закручена вокруг покрытых узорами конических шлемов с кольчужными бармицами. Бойцы, похоже, услышали лязг мечей, но, заметив волков, остановились, напряженно за ними наблюдая. Некоторые натянули луки, трое двинулись было к скалам, но женщина в расшитом золотом тюрбане подняла руку, веля им остановиться.

Керим, слава богам, молчал.

Женщина окинула Чеду спокойным взглядом, в котором, к счастью, любопытства было больше, чем враждебности.

– Твои волки?

– Уже были тут, когда я пришла. Мы разделили воду.

– Значит, ты не против, если мы убьем парочку?

– Лучше не стоит.

Женщина подумала пару мгновений и тоже открыла лицо, обветренное, с синими татуировками на щеках, лбу и носу. Она убрала шамшир в ножны и кивком велела мужчине сделать то же самое, но ладонь с рукояти не сняла, как бы напоминая, что в пустыне доверие покупается только правдой.

– Как Стальная дева оказалась в землях племени Салмук?

– Я не Дева. – Просто. И правдиво. – Взяла ее одежду и клинок.

– Девы своими платьями не разбрасываются. А уж тем более шамширами.

– Верно, но когда они лежат, отдав Великой матери всю кровь, то на такие мелочи не жалуются.

Женщина удивленно приподняла брови, обменялась взглядами со своим спутником.

– Хочешь, чтобы я поверила, будто ты смогла убить Стальную деву?

– Я и убила, – ответила Чеда, внимательно наблюдая за их реакцией. Особенно у женщины. Выбор был невелик: объявить себя врагом Королей или промолчать. Если племя Салмук, или, по крайней мере, этот отряд, верен Королям, значит она сделала ошибку. Однако женщина скорее впечатлилась, чем разозлилась.

– Весть о битве в Шарахае наверняка уже дошла до ваших шатров, – продолжила Чеда. – Я была там. Сражалась с Девами и Королями.

Женщина мотнула головой в сторону, куда ушла яхта.

– Значит, корабль искал тебя?

Чеда кивнула.

– Они гонятся за мной уже несколько недель.

Женщина взглянула на нее иначе, прищурилась – татуировки в уголках ее глаз смялись.

– Ты скарабей?

Скарабей Воинства Безлунной ночи, боец сопротивления, сражающийся с Королями...

– Нет. Но наши интересы совпадают.

Женщина обернулась к своему спутнику, но внизу началось движение: Шип, негромко рыча, подходил к ближайшему кочевнику. Лучник прицелился. Чеда резко свистнула, и, к счастью, Шип перестал рычать, отошел.

Женщина приподняла бровь.

– Говоришь, когда ты пришла, они уже тут были?

Чеда пожала плечами.

– Мы с ними договорились.

Женщина удивленно рассмеялась.

– Ну и ну! – Она снова окинула Чеду взглядом. – Побудь здесь.

С этими словами она спустилась по пологой части валуна, жестом приказав мужчине следовать за ней.

Дойдя до своих людей, она долго о чем-то с ними совещалась, так тихо, что ветер заглушал их голоса, даже несмотря на лепесток адишары. Говорила по большей части женщина, и все слушали ее. Один раз мужчина принялся что-то яро доказывать, отмахиваясь в сторону севера, – наверное, там стояло племя Салмук. Когда разговор затих, женщина поманила Чеду, и та спустилась на плоский камень у входа в пещеру. Сердце ее колотилось так сильно, что Керим испугался еще больше.

«Не выходи, – сказала ему Чеда, собрав все свое спокойствие. – Все хорошо».

Из пещеры донесся тихий стон, но, к счастью, за вздохами ветра его никто не различил.

Когда Чеда остановилась перед кочевниками, женщина сложила руки перед грудью и поклонилась. Чеда тут же повторила ее жест – в пустыне это означало «мир».

– Меня зовут Берил, – сказала женщина. – Будь как дома в наших землях. Наш шейх в одном дне пути. Надеюсь, ты согласна с ним поговорить. – Она окинула Чеду взглядом. – Тебе, полагаю, нужна еда, а нам – твои рассказы о городе.

– Значит, обмен?

Берил кивнула, кривовато улыбнулась.

– Обмен.

Чеда не могла вечно блуждать с волками, питаясь жуками и ящерицами, но принять предложение Берил значило, увы, на время расстаться с Керимом. Неделями она пряталась в пустыне – ждала, пока пыль уляжется, пыталась выяснить, как освободить души из браслета Месута, но пришло время двигаться дальше. Ей придется вернуться в Шарахай, и скоро: слишком многое надо сделать, чтобы узнать об узах, сковывающих асиримов. Керим мог сопротивляться зову Королей, значит ли это, что есть и другие такие же? Возможно ли раз и навсегда разрушить узы? Наверняка. Оковы ослабевали годами, нужно просто найти способ разбить их окончательно.

К тому же оставался еще серебряный клад, который мама наверняка искала в ту ночь, когда Короли поймали и убили ее. Дардзада, приемный отец Чеды, думал, что это была иллюзия. Мама подозревала то же самое, но Чеда должна была узнать правду. Повторить путь мамы по Таурияту.

И, наконец, Девы. Ей нужны были сторонники – что может быть лучше, чем обернуть величайшую силу Королей против них? Заидэ оказалась союзницей, но можно было уговорить и других. Рассказать тем, кто не принадлежал к тринадцатому племени, что сказки про святых воинов-асиримов, пожертвовавших собой в ночь Бет Иман, одна большая отвратительная ложь.

Однако решение далось ей непросто. Этот шейх, про которого говорила Берил, – друг он или враг? Обучаясь со Стальными девами, она многое узнала о шейхе Хишаме, тридцать лет управлявшем племенем Салмук. Он слыл человеком мелочным, яростно сражался с соседями, размахивая у них перед лицом, словно дубиной, контролем над торговыми путями к Маласану. Но большой любви к Королям Шарахая он не питал. Скорее всего, он не выдаст ее даже за деньги. Или, по крайней мере, сперва захочет услышать ее историю, взвесить, какую выгоду она принесет его племени. Может, даже даст ей ялик.

– Хорошо, – сказала Чеда. – Пойду за вещами.

Пока она собиралась, кочевники спустились в пещеру, наполнили бурдюки. Керим, слава богам, ушел глубже во тьму. Чеда ощущала, как возвращается его давно утихший гнев, словно чужаки пробудили неизбывную часть асира: жажду человеческой крови.

«Ты смог так долго сдерживать себя. Потерпи еще немного. Сиди тихо, Керим, но будь готов последовать за нами».

Она двинулась за остальными к яликам, спрятанным среди скал. Волки какое-то время провожали ее, и Дымка – впереди всех, скуля и подпрыгивая, словно прося поиграть с ней. Но Чеда знала, что дело не в этом. Конечно, нет.

Она почесала волчицу между ушами, потом встала на колени и обняла ее, запустив пальцы глубоко в серую гриву.

– Мы еще увидимся, – прошептала она, целуя волчью морду. – Спасибо, что спасла меня.

Вскоре ялики, подняв паруса, заскользили по песку. Волки постепенно разошлись, но Дымка еще долго стояла и наблюдала за уходящими кораблями. А затем она пропала из виду, затерявшись среди валунов.

Весь день путешествия команда напряженно молчала, вглядываясь в горизонт, – то ли боялись королевской яхты, то ли враждебных племен.

– Я слышала истории о Хишаме, – начала Чеда, разделив вместе с остальными луковые лепешки. – Он прославился как хороший человек, справедливый вождь.

Все замерли, переглядываясь. Все, кроме Берил, не сводившей с Чеды внимательных глаз.

– Хишам мертв.

Чеда почувствовала, как палуба уходит из-под ног.

– Скорблю о вашей утрате, – сказала она, поочередно встретив каждый мрачный взгляд, направленный на нее. Детей у Хишама не было – значит, перед племенем встал вопрос, кто унаследует власть. Не потому ли они так напряглись?

– Кто теперь ведет племя?

– Скоро увидишь, – ответила Берил.

С этого мгновения все изменилось. Чеда больше не чувствовала себя ни гостьей, ни нарушительницей на чужих землях – она стала пленницей. Первым ее желанием было сбежать или, если придется, вступить в бой, призвав Керима, следовавшего вдалеке за яликами. Шансы на победу велики, но, чтобы выжить в пустыне, ей нужно было больше узнать о племенах. Она решила встретиться с шейхом и выяснить, что происходит.

Поздним вечером на горизонте показались мачты кораблей, сгрудившихся у скалы, похожей на иссеченный ветрами обух топора, торчащий из песка. Возле самого большого судна у коновязи стояли лошади, вокруг сновали люди, в центре лагеря пылал костер.

Когда ялик приблизился, Берил кивнула на пояс Чеды.

– Я буду хранить твой клинок, пока ты говоришь с шейхом.

Остальные наблюдали, готовые ко всему. Что было делать Чеде? Она знала, что до этого дойдет, но мысль о том, чтобы отдать Дочь Реки, символ Стальной девы, отвращала ее настолько, что она готова была вызвать Берил на поединок – пусть попробует забрать его в бою! Вот только у шейха не было причин вредить ей. Если действовать осторожно, получится завоевать его доверие – сопротивление тут не поможет. Поэтому она сняла ножны с пояса и передала Берил. Та резко кивнула, на ее обветренном лице читалось облегчение.

После того как они бросили якорь у больших кораблей, Берил вошла в самый просторный шатер у костра, унося шамшир, но вскоре появилась вновь, поманила Чеду, и та двинулась к ней. Сопровождали ее четверо кочевников – они не держались за оружие, но пристально наблюдали за каждым движением Чеды.

Многие их заметили: мужчины, женщины, дети. Кто-то готовил еду, кто-то трудился на кораблях. Большинство смотрело с недоверием. Те, кто не обращал внимания на Чеду или не заинтересовался гостьей, казались подавленными, несчастными. Они месили тесто для лепешек, расчесывали коней и чинили корабли, но даже это выглядело для них непосильным бременем.

– Когда умер ваш благородный господин Хишам? – спросила Чеда. Другого объяснения такому странному настроению она найти не могла.

Шедший рядом с ней кочевник промолчал. Они подошли к большому шатру, и все вокруг замедлились, наблюдая за ней. Она почувствовала, как в пустыне страх вдруг пронзил Керима, и через мгновение из шатра на нее выдвинулась огромным зверем массивная фигура на полторы головы выше. Руки – как мясные туши, ноги – как древесные стволы. Черный доспех, когда-то богатый, но теперь побитый, проржавевший. Один ремень на плече порвался, и кираса сидела на массивном торсе криво. Из-под прилипшей ко лбу черной челки смотрели мрачные, глубоко посаженные глаза – как у пустынной гиены.

Теперь Чеда поняла, почему племя вело себя так странно, почему страх наполнил сердце Керима.

Над ней навис Онур, Король Пиров, Король Копий. И ухмылялся, словно перед ним поставили новое яство.

Глава 2

Из темного переулка на западной стороне Шарахая, где домишки налезали один на другой, Эмре наблюдал за тем, как через дорогу в окне третьего этажа старик размеренно щелкает фисташки, бросая скорлупу в медленно растущую кучку. Его руки исчезали в тенях комнаты и вновь появлялись на свету с новыми пригоршнями скорлупок – вот настолько ловко он управлялся с орехами.

«Или настолько был голоден», – подумал Эмре.

Малыш Леми стоял в переулке у него за спиной, прислонившись массивным плечом к глинобитной стене. Он громко хрустнул костяшками.

– Пора туда идти, Эмре?

– Еще нет, Леми. Тише.

– Знаю. Ты говорил. Просто... – Он оглядел улицу, и его лицо, так часто выражавшее гнев и угрозу, исказилось от страха. – Ненавижу такое. Стоишь будто баран, которого сейчас на бойню потащат. Знаешь, как оно бывает?

– Знаю, Лем. Я хочу убедиться, что это не засада.

Но Малыш Леми его не услышал.

– Я не баран, Эмре.

– Знаю, Лем.

Леми хрустнул шеей, переминаясь с ноги на ногу.

– Я им не хренов баран.

Эмре продолжал наблюдать за зданием: за окнами, за крышей, за проулками. Немногие на Отмелях отваживались выходить на улицу, а те, кто отваживался, старались не задерживаться.

С битвы в гавани прошло всего четыре недели, но ту ночь весь город уже прозвал Бет Саваш – Ночь бесконечных клинков. Четыре недели – всего ничего, но Эмре знал, что охота будет идти месяцами и день за днем Короли все сильнее станут давить на сопротивление, на Воинство.

Не проходило и ночи, чтобы кого-нибудь не повесили у ворот Таурията, не нашли мертвым в пересохшем русле Хадды, не утащили поговорить с глазу на глаз с Королем-Исповедником. Он уверен был, что однажды, вернувшись в укрытие, наткнется на поджидающий их отряд Серебряных копий или услышит, что Масид, лидер Воинства, убит, потому что зачем-то остался в городе, после того как Исхак, его отец, вернулся в пустыню.

Двое детишек пробежали по улице, размахивая пыльными зелеными лентами. Эмре почувствовал себя идиотом. Вот до чего себя довел: дрожит при виде пустых улиц, видит призраков в дверных проемах.

– Пошли, Лем. Потолкуем со стариком.

Он говорил спокойно, но, переходя через улицу, чувствовал себя так, словно между лопаток нацелена стрела – аж спина зачесалась. Зайдя в тень, в прохладный коридор, продуваемый ветерком, он повел плечами, пытаясь стряхнуть это ощущение, но зуд только усилился. Эмре почувствовал себя трусом до мозга костей.

Он обернулся к Леми и пробурчал:

– Хватит мне на пятки наступать.

Малыш Леми непонимающе посмотрел вниз. На пятки он Эмре не наступал, но все равно сделал виноватое лицо.

– Прости, Эмре. Я не...

– Старайся идти подальше, не дыши в затылок.

– Прости, Эмре.

Эмре почувствовал себя сволочью, но ничего не сказал. Они молча поднялись по лестнице на третий этаж, прошли мимо дюжины дверей. Месяц назад все они стояли нараспашку для проветривания, но теперь все проемы завешаны были тряпками и одеялами. Все, кроме последнего, нужного.

– Галлиу, – позвал он, дойдя до двери.

Напротив, у окна, сидел морщинистый старик с горкой фисташек на коленях. Он брал их по одной, заученным движением раскалывал пустой скорлупкой и отправлял зеленое ядрышко в рот.

– Эмре, – отозвался Галлиу с набитым ртом.

Он не смотрел ни на Эмре, ни на кучку скорлупок, в которую положил очередную. Старик был слеп или почти слеп.

На поддоне в углу сидел мальчик лет двенадцати-тринадцати. Остальные были пусты, в изголовье лежали аккуратно свернутые скатки.

– Всего один? – спросил Эмре, раздумывая, что на это скажет Масид.

В последний раз Эмре заходил, чтобы заплатить Галлиу за сбор людей, желающих присоединиться к Воинству. Это было незадолго до Бет Саваш, в ночь, когда двое Королей лишились своего запаса эликсиров, продлевающих жизнь. Эмре вместе с Масидом, Рамадом Амансиром и самой Мерьям, королевой Миреи, проникли в Закатный дворец, обитель Короля Кирала, Первого среди Королей, и уничтожили эликсиры, пока скарабеи делали то же самое во дворце Ихсана. Тайник третьего Короля, Зегеба, обнаружили люди мага крови Хамзакиира и похитили эликсир прежде, чем прибыли бойцы Масида. Так они обеспечили Хамзакииру еще бо́льшую власть.

Исход был, мягко говоря, пугающий. Хамзакиир сперва втерся в доверие к Исхаку и Масиду, но вскоре предал их, использовав свою силу, чтобы привлечь шейхов пустыни и власть имущих Шарахая. Перед прибытием Хамзакиира Воинству Безлунной ночи приходилось нелегко, но, по крайней мере, в его рядах царило воодушевление. А вот теперь...

Эмре окинул мальчишку внимательным взглядом. Значит, вот до этого дошло? На зов откликнулся единственный смелый малец? Он сидел, прижавшись спиной к потрескавшейся кирпичной стене, обняв колени, маленький и хрупкий. Символ того, что все их планы – песочный замок, который сдует, как только завоют ветра пустыни.

Галлиу усмехнулся, видя удивление Эмре.

– А ты ожидал армию?

– Я ждал, что больше храбрецов встанут рядом с нами плечом к плечу.

– Значит, в этом городе не так много храбрецов, как ты думаешь.

Эмре взглянул на Малыша Леми. Тот пожал плечами.

Один. Всего один союзник.

– Ты говорил о новой награде?

Галлиу покачал головой.

– Говорил, но они не уверены, что ты заплатишь. По западным окраинам ходят слухи, что деньгами распоряжается не Масид, а кое-кто другой.

Хамзакиир. Он имел в виду Хамзакиира, пытавшегося завоевать симпатии тех, кто сочувствовал делу Воинства. С рассвета, последовавшего за Бет Саваш, он работал против Исхака и Масида, мало-помалу вбивая клин между ними и их сторонниками, сея среди умов семена сомнения, что Воинство сможет освободить угнетенный народ Шарахая. Он обещал деньги и защиту... и, в отличие от Масида, действительно мог исполнить это обещание.

Эмре уронил десять сильвалов в протянутую ладонь Галлиу.

– Подними цену на рал.

Монеты исчезли.

– Такова нынче в Шарахае цена жизни, значит...

– Вот только не надо дешевой философии, – сказал Эмре, махнув мальчику вставать и идти за Малышом Леми. – Просто проследи, чтобы все было сделано как надо.

– Конечно, – отозвался Галлиу, собирая оставшиеся орехи и бросая в мешок, стоящий на полу между его ног. Одну фисташку он расколол и закинул в рот, положил скорлупку на подоконник... и смахнул.

Хотя раньше старался этого не делать.

Эмре резко обернулся, почувствовав опасность. В коридоре забили цимбалы, другие ответили им с улицы, звон эхом разнесся между глинобитных домов.

Леми высунулся в коридор посмотреть, что там. Мальчишка подошел ближе и, убедившись, что он не смотрит, вскинул вдруг руку с ножом.

– Леми!

Малыш Леми обернулся вовремя, чтобы заметить бегущего к нему подростка. Он попытался увернуться, но успел лишь отступить на шаг, и кончик ножа вонзился ему в грудь. В мгновение ока Леми схватил мальчишку за запястье и дернул вверх. Мальчишка вскрикнул, нож зазвенел по доскам пола. Потом Леми так же быстро подхватил противника и швырнул об пол словно мешок с мукой. Звук был такой, будто кто-то протаранил ворота. Мальчишка съежился как гусеница, хватая ртом воздух. Леми схватил окровавленный нож.

– Нет! – прохрипел мальчишка. – Мне пришлось...

Он не успел закончить – нож с хрустом вонзился ему в сердце. Мальчишка замер, схватил Малыша Леми за запястье, открыв рот в бессловесной мольбе богам.

Эмре повернулся к Галлиу. В коридоре послышался топот.

– Нарекаю тебя предателем Воинства!

– Зависит от того кто, по-твоему, стоит во главе его, – задумчиво сказал старик, невидяще глядя перед собой.

Эмре ощутил, как внутри разгорается ослепительный гнев. Снова Хамзакиир. Галлиу, старейший человек Исхака в Шарахае, тоже переметнулся на его сторону. Одним ударом шамшира Эмре перерезал ему горло, и старик завалился на пыльный пол, брызжа кровью. Та собиралась в лужи, темнела, смешиваясь с пылью.

– Именем Королей! Сложить оружие! – послышался в коридоре женский голос.

Малыш Леми, с саблей в руке, закрыл собой дверной проем. Из груди его текла кровь – другого человека это остановило бы, но Леми замер, готовый сражаться, диким взглядом обшаривая коридор в поисках выхода. Эмре подошел к окну, посмотреть, много ли врагов внизу, но не успел он выглянуть, как черная стрела просвистела мимо, оцарапав его правую руку. Он бросился на пол, и еще три прошли над головой под разными углами.

Эмре взглянул на Малыша Леми и покачал головой. Леми нахмурился.

– Я не баран, Эмре.

– Не баран. И я тоже.

Лучше умереть, чем попасть к Королю-Исповеднику. Но куда деваться? Оба выхода перекрыты.

– Сложить оружие! – снова потребовал голос.

Теперь Эмре увидел говорящую: Дева в черных одеждах, покрывале на лице, с черным шамширом в руке. Словно демон, пришедший по их души. За ней маячили еще две подружки и отряд Серебряных копий.

Эмре взглянул на окно, на умирающего Галлиу, на безжизненное тело мальчишки. Леми бросился на Деву, и сталь оглушительно зазвенела в тесной комнатушке. В этот самый миг с улицы вылетел крюк и зацепился за подоконник, раскидывая скорлупки фисташек. Выхватив нож, Эмре рванул к окну, стараясь не попасться на глаза лучникам. Он протянул руку, пытаясь перерезать веревку, но стоило ему это сделать, как стрела вонзилась в предплечье, прошла насквозь, пригвоздив его к деревянной раме.

Стиснув зубы от боли, он схватился за стрелу и резко дернул по дуге. Стрела сломалась, перерезанная веревка оборвалась. Заливаясь кровью, уворачиваясь от новых стрел, вонзающихся в пол, он все же успел заметить, сколько противников снаружи: две Девы и дюжина Серебряных копий.

Он сел у окна, прижавшись спиной к стене, и, кривясь от ужасающей боли, выдернул остаток стрелы. Зажмурился, пережидая самый пик... а открыв глаза, заметил вдруг, как сильно осыпались кирпичи в углу... и в его голове пронеслась отчаянная, безумная мысль.

Крадучись, он подобрался поближе к двери. На расстоянии вытянутой руки Малыш Леми с ревом отмахивался саблей от наступающей с невиданной скоростью Девы. Не обращая на них внимания, Эмре разбежался и ударил плечом в стену. В плече что-то хрустнуло, полетели на пол куски глины, но стена устояла.

Леми, отступивший в комнату, оглянулся. Глаза у него округлились, как у ребенка, впервые увидевшего карточный фокус. Без слов поняв замысел, он кивнул. Эмре поднял один из тяжелых деревянных поддонов. Раненая рука горела, плечо ныло, будто все кости в нем размололо в кашу, но он все же вскинул поддон повыше и побежал на Деву. Леми, парировав три ее удара, ловко отступил, пропуская его.

Дева сунулась было в комнату, но Эмре врезался в нее вместе с поддоном. Она попыталась упереться, но поздно – ее вынесло в коридор, прямо на сгрудившихся позади бойцов.

Пока Эмре подбирал свой шамшир, Малыш Леми с разбегу врезался в стену, будто жеребец-акхала. В стене образовалась вмятина, посыпались кирпичи, деревянная опора раскололась надвое, и Леми, в облаке были и осколках кирпичей, вломился в комнатку за стеной. Балки наверху накренились, сверху посыпалось еще больше кирпичей.

Обитавшая в комнатушке семья из пяти человек в ужасе уставилась на него и затем на дыру в стене своего жилища. С четвертого этажа закричала на кундунском какая-то старуха.

Дева отбросила поддон и кинулась на Эмре, но тот уже бежал к обнажившейся деревянной опоре. Она была иссохшая, как кость, не толще его руки. Взмолившись Рие о помощи, он врезался в дерево здоровым плечом. В то же мгновение Дева вскинула шамшир...

Опора надломилась и упала, а с ней посыпался потолок.

Дева все равно пыталась достать Эмре, пробиться сквозь падающие кирпичи, но Малыш Леми подобрал тяжелый железный ковш и, размахнувшись, изо всех сил обрушил его на голову противницы. Дева было увернулась, но ковш врезался ей в макушку с хрустом, почти неслышным за грохотом валящегося потолка.

Эмре бросился к выходу, но Леми не шевельнулся – стоял и смотрел на Деву горящими глазами.

– Быстрее! – крикнул Эмре, потянув его за руку. – Леми, бежим, а то помрем тут!

Ему показалось, что Леми его не слышит, но вот он обернулся, огонь в его глазах погас. Он окинул взглядом возникший по их с Эмре милости хаос и, испуганно моргнув, побежал наружу. Из других комнатушек уже валили мужчины, женщины и дети. Большинство наверняка понятия не имело, от чего бежит, мало кто решался обернуться. Они просто мчались, чувствуя, что остаться – значит умереть: жизнь на Отмелях научила.

Малыш Леми понесся было с остальными к лестнице, но Эмре снова схватил его за руку.

– Сюда, – велел он, утягивая его в ближайшую комнату. На печке, стоящей посередине, пеклись забытые лепешки. В дальней стене обнаружилось узкое окошко, пролезть в которое можно было только боком: строили на Отмелях как боги на душу положат. Впрочем, сейчас это играло на руку: дома теснились так, что даже с третьего этажа можно было выбраться. Эмре выскользнул в окно, уперся ногой в подоконник, а спиной в противоположную стену и так медленно сполз вниз, не обращая внимания на больно царапающие камни.

Малыш Леми последовал за ним. Оказавшись на земле, они тут же протиснулись в один из сотни безымянных переулочков Отмелей и бросились бежать.

Чем дальше они уходили от дома Галлиу, тем безутешнее становился Малыш Леми.

– Он был просто мальчик, Эмре. Чего он на меня с ножом полез?

– Не знаю, Лем. Город меняется.

Леми, покрытой своей и чужой кровью, его не услышал.

– Просто мальчик, мать их...

Глава 3

Кто-то постучал в дверь кабинета Рамада Амансира в каимирском посольстве.

– Войдите, – отозвался Рамад. Тяжелая резная дверь заскрипела, он перестал писать и поднял голову, но, против ожиданий, увидел не слугу, а Амариллис.

В пустыню постепенно приходила весна, город еще дышал прохладой, иногда даже холодом, но Амариллис как будто было все равно: она одевалась как типичная проститутка с западных окраин – в юбку с разрезами по бокам, при каждом движении обнажавшую стройные ноги ниже колена, и высоко завязанную безрукавку, подчеркивавшую грудь и голый живот. Окрашены ее одежды были в ярко-оранжевый и рубиново-красный, как и множество лент, вплетенных в косы. Эта яркость идеально контрастировала с ее темными волосами, густыми локонами, ниспадавшими на плечи и делавшими ее еще соблазнительнее.

– Есть время на разговор? – спросила она.

– Что-то важное?

– Тирон.

Рамад тут же опустил перо в чернильницу.

– Ты его нашла?

Она выбрала одно из двух кресел, стоявших у выхода во внутренний дворик позади Рамада. Кресло было таким просторным, а Амариллис так расслабленно закинула на подлокотник ногу, что казалась забытой тряпичной куклой.

– Нашла.

Рамад сел в соседнее кресло, хотя на солнце было жарковато.

– Где?

– На Отмелях. В притоне одной дамочки по прозвищу Вдова. – Во взгляде Амариллис читалось то ли сожаление, то ли отчаяние. А может, и то и другое. – Его далеко унесло, он и двух недель не протянет, если останется там.

– Ты с ним разговаривала?

– Пыталась, но он просто лежал, уставившись на кальян. – Амариллис поморщилась от отвращения. – Это самая настоящая дыра, Рамад: везде голые грязные люди вповалку, и вонь словно в братской могиле.

– Он все еще там?

Амариллис пожала плечами.

– Возможно. Он, скорее всего, заплатил заранее, так что его не выкинут, пока не кончатся деньги.

Рамад сжал переносицу, вспоминая прежнего Тирона, мрачного, но крепкого духом. На него Рамад мог положиться в пустыне, вдали от дома, – любое бремя он нес молча, не ломаясь.

До ночи Бет Саваш и похода во дворец Короля Кирала. В ту ночь они с Мерьям, притворившейся Амариллис, Тироном, его кузеном Люкеном и еще одиннадцатью бойцами задумали уничтожить эликсиры Кирала, но Люкен пал – его убил демон, словно пришедший из ночных кошмаров: тело без кожи, безглазая голова, массивные рога. Загнанная в угол Мерьям съела сердце Люкена и, обретя силы, спасла всех.

Тирон был сильным человеком, но Люкена любил как родного брата. Даже у самых сильных броня постепенно трескается, и горе наконец сломало его. Он устремился к черному лотосу. Сперва пытался скрывать свою нужду в этой дряни, но она быстро перестала быть секретом. Все в посольстве знали, но Рамад предпочитал не обращать внимания, надеясь, что это поможет Тирону пережить горе, что он по своей воле покончит с этим. Лишь увидев, как Тирон скатывается с лестницы и встает как ни в чем не бывало, словно не почувствовав боли, Рамад поговорил с ним. Тирон разозлился, как никогда прежде. Он все отрицал, и его самочувствие как будто улучшилось на время, но затем он стал пропадать в городе по ночам. Врал, что остается у девушки, белошвейки, известной прекрасной вышивкой. Даже приносил ткани – показать ее работу.

Но вот ночь превратилась в сутки, в несколько дней, и скоро стало понятно, что Тирон пропадает в каком-то притоне. Рамад потребовал прекратить, они ругались так, что стены тряслись. В конце концов Тирон хлопнул дверью. И вот уже две недели от него не было ни слуху ни духу.

Рамад посылал Амариллис и остальных на поиски, даже сам расспрашивал людей, когда было время, но до сегодняшнего дня никто ничего о нем не слышал.

Рамад взглянул на незаконченное письмо, забытое на кожаной промокашке. Он старался сохранить власть Мерьям в Каимире, противостоя тем, кто хотел видеть на троне других кандидатов. Работал над тем, чтобы ее признали в Шарахае, но пока что было рано расслабляться. Все это важно, и он должен написать еще дюжину писем до того, как утренний караван отправится в Каимир.

Но Тирон был не менее важен.

– Идем за ним.

Амариллис кивнула, напряжение покинуло ее лицо. Но не успели они выйти, как в дверь постучали и на пороге, не дожидаясь ответа, появился Базилио, толстяк-аристократ, посол Каимира в Шарахае.

На коже его алели пятна – видно, по лестнице бежал. В его глазах Рамаду виделось загнанное выражение.

Базилио достал платочек, промокнул лоб.

– Идемте со мной. Немедленно.

– Что бы там ни было, подождет до моего возвращения.

– Но вас вызывает королева.

– Скажите королеве, что это важно. Она поймет.

– Уверен, что она откажет в понимании.

Рамад оттеснил его плечом.

– Господин Амансир! – воскликнул Базилио. – Из Закатного дворца явился гонец! Ее величество вызывают на Таурият, и она собирается туда отправиться.

Рамад обернулся.

– Что?

Базилио одернул дублет, поправив вздыбившуюся ткань.

– По какой-то причине они позвали ее, а не меня.

В животе Рамада словно зашевелился ком червей, как всегда, когда он вспоминал о сомнительном положении Мерьям в Шарахае. Так она решила принять приглашение Кирала, Короля Королей? Боги, ну почему она не уехала после Бет Саваш, как он, Рамад, предлагал? Короли потеряли четырех своих братьев – Азада, Кулашана, Юсама и Месута, – но все еще оставались опаснее скорпионьего гнезда. Для Мерьям лучше было бы разбираться с ними из безопасного Альмадана, однако она настаивала, что, пребывая в Янтарном городе, выгадает больше. Но как бы она ни оправдывалась, Рамад был уверен, что она просто-напросто искушает судьбу.

Амариллис, в отличие от него, не скрывала тревоги. Базилио внимательно взглянул на них.

– Так вы не расскажете мне, что произошло той ночью?

Базилио редко проявлял мягкость – обычно он пытался надавить на Рамада, упрочить свою власть, стать самым доверенным слугой королевы. Будь они в Каимире, Рамад, может, и сдался бы, рассказал, как они с Мерьям и Воинством Безлунной ночи объединились, проникли в Закатный дворец и уничтожили бутылочки голубых эликсиров, дарующих Королям вечную жизнь. Но здесь, в Шарахае, слишком велика была опасность, что пойдут слухи.

– Возьми Цицио и Враго, – сказал Рамад Амариллис. – Заберите Тирона, отведите в тайник возле Ям. Приду, как смогу.

Амариллис, кивнув, ушла. Базилио же надулся как павлин.

– Что ж, не хотите говорить – пожалуйста. Но я должен быть в курсе, почему Король Кирал желает говорить с королевой Мерьям.

– Этого я не знаю, Базилио, – усмехнулся Рамад. Обиженное лицо Базилио его забавляло. – Но королева вам обо всем расскажет в свое время, не сомневайтесь.

Он направился к покоям Мерьям, но Базилио схватил его за локоть. Вместо того чтобы вырваться, Рамад замедлился, а когда стало понятно, что Базилио его не отпустит, остановился и обернулся.

– Вы же знаете, какая напряженная в Альмадане обстановка, – полушепотом заговорил посол. – Я делаю все возможное, чтобы псы не сорвались с поводка. Но если из-за вас двоих мы окажемся в опасности...

– Наше королевство стоит на пороге пустыни, Базилио. Мы всегда в опасности.

– Вам прекрасно известно, что я имею в виду.

Рамад подошел к нему вплотную.

– А вам известно, что если я начну болтать, это может навредить и вам, и мне, и нашей королеве, и всему королевству. Так что держите свои вопросы при себе и довольствуйтесь тем, что ее величество изволит вам рассказывать.

Раньше лицо Базилио было просто пятнистым, но теперь побурело полностью. К его чести, впрочем, он не отступил.

«Совсем отчаялся, – подумал Рамад. – А нам с Мерьям нужно всерьез сосредоточиться на том, что происходит дома. Так мы и сделаем, совсем скоро».

Пообещав себе это, он ушел, оставив Базилио закипать от возмущения.

* * *

Мерьям нашлась на каретном дворе посольства. Рамад забрался в экипаж, сел напротив нее, и повозка, дрогнув, двинулась вперед. Под перестук копыт и шорох разлетающегося гравия он откинулся на мягкую спинку сиденья. Забившаяся в угол Мерьям одета была по-королевски: в роскошное платье медного цвета с пышным подолом, немного скрывавшим ее худобу.

– Ты снова дрожишь, – сказал Рамад.

Мерьям облизнула губы, выпрямилась, смущенная.

– Когда окажемся перед Киралом, я справлюсь.

Рамад поднял руку, на которой носил кольцо с острой иглой, чтобы быстро пустить кровь.

– Тебе нужно?..

Она покачала головой, отказываясь, хотя от одной мысли ее затрясло еще больше.

– Нельзя рисковать. Я не знаю, насколько Кирал чувствует алые пути.

– Тогда бренди. – Он следил за тем, чтобы в ее экипаже всегда хранилось несколько бутылок.

– Мне надо всерьез напиться, лишь тогда поможет.

– А что, может, так было бы лучше.

– Лучше было бы трястись в повозке с кричащим мулом, чем с нудной галкой, пытающейся меня поучать. – Она закрыла глаза, откинулась на сиденье. – Я же сказала, что справлюсь.

Ее резкость происходила от напряжения, от того, что Мерьям понимала, как неустойчива ее позиция. Но выдерживать этот тон неделями было тяжело.

Повозка взбиралась по серпантину все выше и выше, минуя один дворец за другим. Таурият источал силу, власть, она словно пропитала каждый его камень. Эти дворцы простояли больше пяти сотен лет – созвездие силы, какой ни пустыня, ни другие государства до того не видали. Глупцы не справились бы с таким могуществом: Короли подчинили себе торговую жизнь, науки, искусство, даже кухню, позволяя расти и множиться лишь тому, что они одобряли.

Четверо из них погибли: Азад, Кулашан, Юсам и Месут. Для людей со стороны Короли выглядели не менее сильными и сплоченными, чем обычно, но Рамад знал, что происходит на самом деле. Они больше не бессмертны, их дворцы рушатся. Сколько протянут Короли Шарахая? Будут стареть, как обычные смертные? Или иссохнут, как асиримы, за считаные месяцы, потому что слишком долго обманывали богов?

Все выше и выше... Отсюда город выглядел цветистым ковром со сложнейшим узором, в переплетениях которого затерялись люди со всех концов земли. Наконец экипаж прогремел по подвесному мосту Закатного дворца, и город потерялся из виду. Проехав по кругу, они остановились у входа во дворец, и разряженные слуги тут же поспешили к ним, провели внутрь и наверх по лестницам. Это было непросто: Мерьям шла медленно, но отказывалась от помощи, мрачная и решительная. Рамад с уважением наблюдал за ней: дрожь, бившая ее так сильно, что он едва не попросил вернуться в посольство и перенести встречу, совершенно исчезла.

«Но вечно ты скрывать свою слабость не сможешь», – подумал Рамад, уже зная, что она ответит: «Смогу, Рамад Амансир. У нас еще много работы».

Они дошли до приемного зала, украшенного мраморными, с синими прожилками, колоннами, нишами, в которых замерли статуи. Над головами изгибались покрытые лепниной своды, а в дальнем конце зала, за морем мозаичных узоров, стоял на возвышении трон. Рядом ждала сгорбленная старуха с унылым лицом. С большим трудом она сдвинулась на три шага, чтобы встать ниже трона, но выше Рамада и Мерьям.

Это была Эсмира, дочь Короля Кирала и его визирь, бывшая Стальная дева. Сперва она поднялась до Стража, потом встала во главе Стражей, затем двадцать лет пробыла матроной, а после Кирал вызвал ее служить при дворе как самое доверенное лицо.

– Король скоро изволит прибыть, – сказала она, когда Мерьям с Рамадом склонили головы.

Старуха прошаркала к дальнему концу зала и вышла. Дверь закрылась за ней, эхо разнеслось под куполами, и огромное пространство сделалось как будто еще больше.

Ждать пришлось долго, и дрожь вернулась... вернее, Мерьям перестала сдерживать ее, пользуясь тем, что на них никто не смотрит. Но трясло ее так сильно, что Рамад шагнул к ряду стульев у стены, собираясь принести один...

– Нет, – тихо сказала Мерьям. – Это испытание, и не последнее. Стой, где стоишь.

Через полчаса вернулась Эсмира. Дрожь Мерьям прекратилась, стоило в дверях показаться внушительной фигуре Короля Кирала – он был на голову выше Рамада и выглядел как один из первых сотворенных богами людей: величественный, опасный, с горящими глазами. Волосы его были коротко острижены, а лицо изрыли оспины.

Дождавшись, когда Эсмира уйдет, Кирал едва заметно кивнул Мерьям.

– Царица Мерьям шан Алдуан, рад встрече с вами. – Он глянул на Рамада как на надоедливую муху. – И с вами, господин Амансир.

– Ваше величество, – кивнула Мерьям.

Кирал сел на трон. Блеснула корона, низкий голос как будто заполнил весь зал.

– Давно же мы не вели бесед. Пришла пора это исправить, не так ли?

– Истинно так. – Мерьям улыбнулась, и вновь вежливо кивнула. – Однако прошу простить меня, ваше величество, но не припомню, чтобы мы раньше встречались.

Ее голос был громким. Сильным. Ни следа дрожи в нем.

– Я имел в виду наши государства, – ответил Кирал.

– А, разумеется. Но я удивлена: почему не присутствуют другие Короли? Мы всегда вели переговоры через Ихсана, его содействие было бы бесценно.

– После того как мы с вами придем к взаимопониманию, наступит час и для Ихсана.

На изможденном лице Мерьям заиграла хитрая улыбка.

– И вот мы здесь. В чем же Первый среди Королей хочет прийти к взаимопониманию с королевой Каимира?

– Почему бы не начать с вашего отца? Как он умер?

Если Мерьям и удивилась этому, то виду не подала.

– А вы прямолинейны.

– Я не трачу время своей жизни на мелочи. Ваше письмо я прочел и знаю: вы рассказали Ихсану, будто отец ваш захотел бороздить просторы Великой Шангази, но потом вы попали в руки к пиратам, они захватили ваши корабли и оставили вас умирать. – Кирал выпрямился на троне, словно его оскорбили. – Я хочу услышать, что было на самом деле.

Мерьям заговорила не сразу. Она как будто раздумывала, чем стоит делиться и как это подать, но Рамад чувствовал, что ей все сложнее держаться. Все сложнее обходиться без крови и вина. Однако не знай он этого, ни за что не понял бы, что стоит за этой паузой, а уж Кирал и подавно. Вот только, какова бы ни была причина, Короля промедление раздражало.

– Я все расскажу вам, Первый среди Королей, – наконец сказала Мерьям, – но взамен кое-что попрошу у вас. И, думаю, вы дадите мне это без промедления.

– Продолжайте, – скучающим тоном ответил Кирал.

– Вы видели, каков был труп моего отца.

Кирал слегка кивнул, будто каждое движение было драгоценностью, которой он не стремился делиться.

– Это сделал с ним эрек по имени Гулдратан, – продолжила Мерьям. – Мой отец был подношением, чтобы усмирить зверя, чтобы отвернуть его от охоты за человеком, поколения назад заключившим с ним договор. Вы же знаете, о ком я?

К удивлению Рамада, в низком голосе Кирала послышался голод.

– Хамзакиир, – произнес он имя, которое Мерьям так хотела услышать.

– Хамзакиир, – удовлетворенно повторила она. – Человек, которого Воинство Безлунной ночи надеялось использовать в своих целях. Человек, которого они подняли из могилы, а мы похитили.

– Значит, вы это признаете.

– Признаю перед вашим ликом.

Намек был ясен: Мерьям не хотела, чтобы эта история вышла за пределы зала.

– И для чего же вы его похитили?

– Его хотели использовать Масид Исхак’ава и его отец. Люди, которых мы с вами одинаково презираем. Такого нельзя было допустить.

– Вы могли прийти к нам.

Она склонила голову, выказывая уместную степень раскаяния, ни больше ни меньше.

– Теперь я думаю, что именно так и должна была поступить, но Хамзакиир за многое должен ответить Каимиру. И теперь число его преступлений лишь увеличилось.

Киралу этот ответ явно понравился.

– Продолжайте.

Мерьям послушалась. Она рассказала Киралу, как они вырвали Хамзакиира из рук Воинства, как вернулись в Каимир и как Хамзакиир победил ее, пробрался в ее разум. Воспоминания о путешествии в Альмадан и пустыню окрашены были скорбью, но больнее всего Рамаду было потерять Дана’ила, своего самого доверенного соратника, которого он убил собственными руками в башне Черного лебедя, когда Хамзакиир решил, что этот человек ему не нужен.

Наконец Мерьям добралась до той части истории, которая была Киралу интереснее всего: как Хамзакиир бросил их в пустыне на поживу Гулдратану. Он собирался принести в жертву всех троих: короля Алдуана, Мерьям и Рамада, но чудовище насытилось сердцем Алдуана, и с ним удалось заключить сделку: свобода за кровь Чеды, если не смогут притащить ему Хамзакиира.

Рамад почувствовал, как горит лицо. «И ведь я скрепил сделку собственной кровью!» – подумал он. Тогда это казалось глупостью. Воспоминание о горячем языке Гулдратана, слизывающем кровь с его пальцев, заставляло его задуматься: остался голод телесной нуждой или это чудовище наложило на него заклятье? Он постарался отбросить эти мысли и прислушаться к словам Мерьям.

– Пустыня к вам и вашим людям неласкова. – Кирал улыбнулся так многозначительно, что Рамаду захотелось ударить его в лицо, чтобы стереть эту улыбку. Мерьям уставилась на Короля, ее глаза пылали.

– Как и скарабеи к Шарахаю.

– Зато теперь они гибнут в песках, как ягнята на бойне.

– Потому что вам помогли.

– Их дни и так были сочтены.

Мерьям нарочито медленно оглядела зал.

– Давайте поговорим начистоту, ваше величество. Шарахай многое потерял в ночь Бет Саваш, и мы оба знаем, что предательство Хамзакиира ослабило Воинство. Он многих привлек на свою сторону, очаровал своей властью и влиянием, показал, сколь малого Масид достиг за эти годы. Вы охотитесь на остатки его армии, а на самом деле просто берете то, что Хамзакиир и так не против вам отдать. Но скоро все изменится, не так ли?

– Это от многого зависит.

– Например, от положения на ваших восточных границах с Маласаном и северных с Миреей. – Голос Мерьям стал громче. Она была силой, равной Киралу, и с ней приходилось считаться. – От того, что Хамзакиир заготовил на тот случай, если вам надоест обгладывать кости мертвого Воинства.

Всю аудиенцию Кирал выглядел равнодушным, словно это было очередное рутинное дело из многих, но теперь взгляд его обратился во взгляд сокола, заметившего ползущую по песку гадюку.

– Так значит, у вас есть просьба?

– Есть, ваше величество. Окажите Каимиру честь, позвольте снять это бремя с ваших плеч. Разрешите нам с Рамадом беспрепятственно охотиться на Хамзакиира в городе, в пустыне... везде, куда приведет след.

Кирал прищурился, словно не ожидал такой просьбы.

– А взамен?

– Отдайте мне Маласан.

Король помедлил с ответом.

– Что вы сказали?

– Маласан готовится к войне, – спокойно ответила Мерьям.

– И если они ударят, Шарахай загонит их обратно, за горы.

– Но к чему останавливаться? Почему бы не последовать за ними? Вас ведь сдерживает угроза нападения других королевств, верно? – Мерьям сцепила руки в замок, понизив голос до шепота, и Рамада пробрала дрожь. – Но когда Шарахай и Каимир объединяться... ни одна армия мира не сможет нам противостоять. Вот что я предлагаю, Первый среди Королей. Позвольте нам закинуть наживку для тех, кто стоит на пороге пустыни и ждет, когда вы оступитесь. Позвольте выманить Мирею и Маласан, растерзать их, когда те вылезут из норы. Добычи хватит нам обоим. Я лишь скромно прошу Маласан со всеми его землями, а Шарахай заберет Мирею.

Пришла очередь Кирала задуматься... как вдруг он вскочил, воззрился на Рамада и Мерьям сверху вниз, словно безумное божество. Рамад решил, что Мерьям совершила чудовищную ошибку, но тут Король заговорил:

– Начинайте охоту. – Он отвернулся и зашагал к дальней двери. – Когда скормите Хамзакиира эреку, получите свой союз.

Дверь с грохотом захлопнулась за ним, эхо пролетело по залу, и не успело оно стихнуть, как Мерьям осела на пол. Рамад бросился к ней, внутренне вздрогнув, ко-гда она ударилась лицом о мрамор.

– Мерьям, – прошептал он, встряхнув ее.

Она не ответила. Глаза ее были полузакрыты, дыхание – судорожное, словно ее лихорадило.

– Боги, Мерьям... – Рамад пронзил кольцом запястье и поднес к ее рту, боясь, что Кирал может в любой момент вернуться. После такой речи она не могла показывать слабость. Но и открыть Королю, что она идет алыми путями, нельзя было.

Кровь пролилась на губы Мерьям, капнула на пол, рисуя свой яркий узор на белых плитах. Рамад прижал руку сильнее.

– Пей, чтоб тебя.

Наконец она послушалась. Сперва слизнула капли, потом припала к ране, теплыми губами обхватив кровоточащую плоть. Она пила и пила, но Рамад не убирал руку, хоть и чувствовал: ее силы возвращаются.

Мерьям задышала ровнее, оглядела комнату, словно только сейчас осознала, где находится.

– Приберись, – велела она, поднимаясь.

Рамад вытер кровь темным рукавом, не пропустив ни одной капли, даже той, что просочилась в шов между плитами. Другим рукавом он утер кровь с подбородка и щеки облизнувшейся Мерьям. Убедившись, что улик не осталось, раненый по своему желанию лорд Каимира и его королева, возбужденная от дарованной им силы, покинули Закатный дворец.

Глава 4

Высоко во дворце Шукру, в комнате, которую занял с тех пор, как сбежал от ужасов Ишмантепа, перед высоким стеллажом стоял Дауд. На полках лежали бинты, мази, притирания и прочие лекарственные средства высшего качества. Многие аптекари Шарахая убили бы за такой товар. Этого богатства хватило бы на месяцы заботы о дюжинах больных. Но предназначались они лишь для одного человека.

Взяв моток бинтов и полупустой горшочек густого бальзама, Дауд вышел на середину комнаты, где, укрытая легким одеялом ниже пояса, лежала в постели девушка. Время шло к полудню, косые солнечные лучи падали из открытых окон справа. Ласковый ветерок колыхал длинные шторы, тени скользили по сиявшему чистотой мраморному полу, по кипенно-белым покрывалам, по неподвижной фигуре, туго обмотанной бинтами.

Дауд положил свои находки рядом с ней и оглянулся на человека, сидевшего у двери. Тот, как всегда, равнодушно наблюдал за ним – вот уже семь недель этот плотного сложения солдат, лет на двадцать старше Дауда, с легкой щетиной и пронзительными голубыми глазами, сторожил его, как верный пес. Большинство охранников во дворце были из Серебряных копий и Стальных дев, но этот человек от них отличался. Возможно, маласанец – со светлой кожей и острым носом. Бо́льшую часть времени он носил кожаные доспехи, тесно охватывавшие его фигуру, а когда сопровождал Дауда снаружи – еще и плащ с капюшоном. Дауд чувствовал, что солдат непрост, но не понимал, в чем именно.

– Все еще не хочешь назвать свое имя? – спросил Дауд.

Тот сидел, скрестив ноги, но теперь выпрямился, громко скрипнул стулом и поставил ступни на пол.

– Имя у меня длинное, – фыркнул он. – Не-твое-собачье-дело.

Примерно тот же ответ, какой он давал Дауду каждый день.

– Я слышал, как один из Копий вчера назвал тебя Зандретусом.

– Какого хрена спрашиваешь тогда? – мрачно отозвался охранник.

– Зандретус...

Он закатил глаза, угрожающе сдвинул брови.

– Сиськи Наламэ! Тогда уж зови меня просто Зандр.

– Зандр. Ты сто раз видел, как я это делаю, никакой опасности тут нет. Может, пощадишь ее скромность хоть немного? – Он указал на девушку. – Пока я не закончу.

Зандр округлил глаза, словно пораженный собственной бесчувственностью, и, не вставая, отвесил изящный поклон.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин мой! А когда закончите, не принести ли вам чаю? Или лучше помассировать ступни?

– Это для нее, а не для меня.

– Да? – Он сделал вид, что заглядывает Дауду за плечо. – А по-моему, ей плевать. Так что давай, работай.

Дауд тяжело вздохнул. За ним и Анилой следили, стоило им ступить во дворец. И он понимал, что, пока Короли не начнут ему доверять, ничего не изменится.

– Анила, – тихо позвал он. Тяжелые шторы шуршали по полу. – Пора сменить тебе повязки.

Она не пошевелилась, не оттолкнула Дауда, когда он усадил ее и, заслонив от Зандра, насколько мог, принялся разматывать бинты.

Он начал с безволосой головы. Кожа Анилы, когда-то бывшая здорового медного оттенка, потемнела – но не как у асиримов, коричневых, как древесная кора. Скорее она сделалась темно-серой. Из гладкой стала шершавой и сморщенной, как дно иссохшей на солнце реки, и такой же твердой.

В те недели после ужасных событий в Ишмантепе, где они преследовали мага крови Хамзакиира, Дауд надеялся, что ее кожа станет прежней. Каждую ночь он молился Йеринде, чтобы она вернула Аниле красоту, иногда – Рие, ведь та, как богиня луны, сама обновляется каждый месяц. В минуты отчаяния он молился даже Бакхи – чтобы забрал ее жизнь и дал новую в Далеких полях. Он убедил себя, что Анила не может говорить, ведь если бы могла, то попросила бы избавить ее от этого существования, не стала бы молчать после того, как Дауд погасил пожар магией крови, а ценой стало ее собственное тело.

Его все время охватывал такой стыд при воспоминании об этом, что он готов был сделать выбор за нее... Хуже того – он серьезно задумался, не взять ли дело в свои руки.

Он продолжал разматывать бинты, иногда натягивая их и морщась от боли, которую боялся причинить. Потом поднял ее руки – Анила сама держала их, молча, – высвободил их, снял повязки с груди, как всегда думая о том, как ей, должно быть, неловко, пусть она и молчит...

Матроны спрашивали, не хочет ли он переложить на них эту задачу, но он принял их помощь только несколько раз, чтобы научиться ухаживать на Анилой, и с тех пор занимался ею сам. Это было его бремя. Он старался помочь ей всем, чем мог, и знал, что не отступит, пока она не поправится, не вернется в родительское поместье на Золотом холме.

Сняв бинты, он принялся отшелушивать кожу щеткой из волос с хребта костолома. Глаза Анилы покраснели, дыхание стало тяжелее, слезы потекли по щекам. Но Дауд продолжил методично работать, зная, что чем быстрее справится, тем быстрее перестанет причинять ей боль. Но все же прошептал – тихо, чтобы Зандр не услышал:

– Прости.

Он знал, что слишком часто это повторяет, что если бы Анила могла говорить, то накричала бы на него, потребовала перестать, но слова вылетали сами собой. И Анила лишь молча смотрела в бугристую каменную стену.

Он прошелся по всей ее обнаженной коже, не пропустив ни лица, ни даже ушей, убеждаясь, что обработан каждый сантиметр. Закончив, он отложил кисть и принялся снимать чешуйки. Они отходили легко, словно от загара, целыми лоскутами, обнажая новую кожу – темную, сияющую, цвета индиго. Змеиную. Дауд вспомнил, что именно так и подумал, впервые увидев: «Боги дали ей змеиную кожу».

Он отбросил эти мысли и продолжил, стараясь не доставлять Аниле лишних неудобств. Она все так же плакала – два ручейка слез протянулись по черным щекам. Ей становилось холодно – как всегда в те мгновения, когда, раз в несколько недель, начинала слезать старая кожа. Анилу уже била дрожь, но Дауд не пропустил ни одного этапа и отер ее смоченной в воде тряпицей.

Когда он закончил, кожа ее влажно блестела.

Как черная мамба, одно из детищ Гожэна.

Дауд снова пожалел, что не может поговорить об этом с наставником Амалосом. Весть о гибели наставника его подкосила – убит в туннелях под городом... Он скучал по спокойствию и уму Амалоса, по его способности просто брать и решать проблемы, а не переживать из-за них. Хотел бы Дауд уметь так же! Потому что вина за боль Анилы мешала ему думать.

Взяв горшочек с бальзамом, он смазал руки, грудь и спину Анилы, повязал свежие бинты и, уложив ее, проделал то же самое с ногами и поясницей.

– Они сказали, что скоро ты поправишься, – тихо проговорил он, не переставая трудиться. – Что ты излечишься и сможешь вернуться домой или остаться со мной, если захочешь. Пока я гость Королей, это разрешается.

Вот только он понятия не имел, как долго пробудет «гостем Королей». Короли знали, что он – маг крови, знали, что Хамзакиир кое-чему его обучил. И, конечно, подозревали, что Дауд его шпион, несмотря на то, что тот пытался их переубедить.

«Пусть все решит судьба, – подумал он, закончив со щиколотками и ступнями Анилы. – Хватит ворочаться по ночам, пытаясь угадать, убьют меня Короли или нет».

На самом деле, он мало переживал об уготованном ему будущем. Он сосредоточился на том, чтобы Анила получала все необходимое, а заботы о собственных нуждах оставил на потом. Скорее всего, поправившись, она захочет вернуться на Золотой холм, а не оставаться в Обители Королей, но Дауд не был уверен, что ее семья обрадуется. Он присутствовал, когда мать и сестра приехали навестить Анилу. Мать, увидев ее змеиную кожу, ужаснулась и отвела Дауда в сторону, благодарная, что хоть у него может узнать, что приключилось с дочерью.

– Ее прокляли? – прямо спросила она в конце концов.

Что Дауд мог на это ответить? «Да, на нее пало проклятье. Из-за меня».

– Я не знаю, – услышал он собственный голос будто со стороны. – Вам лучше поговорить со жрецом.

– Но с каким?

Она тоже боялась, что это колдовство Гожэна.

– Лучше начать со жрецов Бакхи, – ответил Дауд.

Мать Анилы приходила еще два раза, и он видел, как угасает в ее глазах огонек надежды при виде дочери, ее холодного равнодушия к Дауду, к миру – ко всему. Больше она не явилась, сестра Анилы – тоже, а ее отец так и не пришел. Наверное, не нашел в себе сил встретиться с дочерью лицом к лицу после странностей, о которых рассказала жена. В глубине души Дауду хотелось, чтобы он явился, – тогда можно было бы назвать его проклятым трусом в лицо. Но сильнее он желал, чтобы Анила смогла увидеться с отцом.

В дверь постучали. Зандр отворил, и женщина в белых одеждах прошелестела мимо него. Походя кивнув Дауду, матрона, немногословная женщина средних лет по имени Кэлира, как всегда окинула комнату взглядом домоправительницы, лично назначившей Дауда держать тут все в чистоте.

– Король Шукру уже идет, – сказала Кэлира так коротко и холодно, что Дауд не сразу понял, о чем она.

– Король Шукру? Но зачем ему...

Она подошла к кровати, осторожно проверила бинты Анилы. Увиденное ее удовлетворило, а иначе Дауд уже услышал бы недовольство Кэлиры... Впрочем, по вечно кислому лицу матроны трудно было понять, что ей нравится, а что нет.

– Не тебе спрашивать о намерениях Королей. Но, я полагаю, он желает поговорить о том, чем ты занимался с предателем Хамзакииром.

Она подошла к той же полке, с которой Дауд взял горшочек с бальзамом, и, найдя на полке нужную бутылку, вылила лиловую жидкость в чайник с длинным узким носиком. Вернувшись к постели, она принялась поливать из чайника бинты – якобы для того, чтобы отрастала новая здоровая кожа, но Дауд не понимал, как это должно сработать. Что бы они ни делали – отшелушивали, мазали, пробовали самые разные притирания, – кожа Анилы оставалась черной и змеиной на ощупь.

– Когда он...

– Сейчас, – раздался хриплый старческий голос.

Обернувшись, Дауд увидел согбенного мужчину в кожаных шлепанцах с загнутыми носами и простом черном халате. Простом по королевским меркам, конечно.

Кэлира и Дауд поклонились, но Шукру только отмахнулся. Из-за его спины выглянула девочка с косичками.

– Кэлира, Зандретус, оставьте нас. И заберите Белу.

– Слушаемся и повинуемся.

Зандр вышел, ведя девочку за плечо, Кэлира вышла с ними и закрыла дверь.

– Маленькая чертовка, – пробормотал Шукру и, подойдя к кровати, пристально взглянул на Анилу. – Вот она... обгоревшая девушка, о которой я столько слышал.

– Она не обгорела, – сказал Дауд. – Она...

– Знаю. – Шукру прищурил маленькие глазки. – Ее естество истончилось, словно нить, вытянутая из пасмы. А все потому, что ты попытался усмирить пламя в Ишмантепе.

Естество истончилось, как нить... Он никогда не слышал такого описания, но в нем было нечто правильное. Пусть тело Анилы пострадало, но случилось это из-за того, что Дауд навредил душе.

Анила не обращала на них внимания – так и смотрела в потолок, иногда моргая. Шукру взял ее руку, внимательно рассмотрел ногти.

– Она ест?

– Да, – ответил Дауд. Ему неловко было стоять так близко к Королю.

– Ходит под себя? – Положив руку обратно, Шукру достал из левого рукава короткий нож вроде того, каким повара снимают кожуру с яблок, и сдвинул бинты на плече Анилы.

– Нет, мы приносим ей ночной горшок.

Шукру взглянул на него, нахмурившись.

– Но не разговаривает?

Он вновь занялся плечом: рассмотрев его, провел ножом по чешуйчатой коже Анилы, сперва легонько, потом с нажимом. Анила зажмурилась, ее глаза покраснели. От каждого прикосновения лезвия она вздрагивала.

– Ваше величество, прошу, не нужно, – взмолился Дауд.

Маленькие глазки уставились на него.

– Я задал тебе вопрос.

– Нет. Она не разговаривала с... того случая.

– Случая... – Шукру хрипловато рассмеялся. – Расскажи мне, мальчик. О том случае.

Дауд выложил ему все: о путешествии в Ишмантеп, о том, как сбежал от Воинства Безлунной ночи, о пожаре в ишмантепском порту, о том, как Анила предложила свою кровь и он принял помощь. Когда он заговорил о силе крови Анилы, о том, как подчинил пламя и погасил его, но обжег Анилу, связанную с ним узами, Шукру прищурился особенно внимательно.

С возвращения в Шарахай Дауд рассказывал эту историю уже десятки раз, даже в этой самой комнате, но никогда – при Аниле. Это придавало словам особую силу, словно он стоял перед судом, а Король собирался вынести приговор, наказать его за грехи. Глядя на бессмертного Шукру, явившегося от имени остальных Королей, Дауд подумал, что это недалеко от правды.

– Я не знал, что так выйдет, – наконец сказал Дауд, виновато покосившись на Анилу. – Меня унесло огненной бурей, но сила в ее крови...

– Да, да. – Шукру отмахнулся от его слов как от блюда с приторными сластями. – Когда она разговаривала в последний раз?

– В Ишмантепе.

«Мы смогли?..» – спросила она, стоя у дымящегося корабля. Она имела в виду, смогли ли они с Даудом спасти людей в трюме королевского клипера.

«Смогли, – прошептал он ей. – Мы всех их спасли».

«Хорошо... – прошелестела она. – Хорошо...»

Король смотрел на нее холодно, как на захромавшую чистокровную кобылу. Взвешивал решение, которое собирался привести в исполнение тут же: не зря его называли Королем Жатвы. Дауд пытался подобрать правильные слова, отвлечь его от Анилы и ее судьбы, но тут Шукру сунул руку за пазуху и извлек книжицу. Ту самую, которую Хамзакиир написал для Дауда.

– Тебе дал ее Хамзакиир?

– Истинно так.

Шукру пролистал книжицу, будто это была просто диковина.

– А ты образованный юноша.

– Я польщен, ваше величество, – выпалил Дауд.

Шукру захлопнул книгу, нахмурился, всматриваясь в него.

– Хочешь ли ты служить Королям? Выровнять чаши весов и добиться справедливости?

– Я не понимаю, ваше величество...

Глазки Шукру опасно блеснули, делая его похожим на крысу.

– Будешь ли ты служить мне? Помогать в охоте на Хамзакиира и изгнании скарабеев из пустыни?

– Но я думал... – Дауд кивнул на книгу. – Я думал, магия крови запрещена...

– Что запрещено, а что нет – решают Короли.

– Разумеется, ваше величество.

Шукру достал из правого рукава пузырек из зеленого стекла, с серебряной крышечкой, из которой торчала игла. Темная жидкость плеснула внутри, когда он щелкнул пальцами, указав на левую руку Дауда.

– Ваше величество?

– Я должен увериться, что подданный меня не предаст. – Он снова щелкнул пальцами. – Ты же понимаешь, твою природу приходится принимать в расчет.

Он желал крови. Дауду вдруг ужасно захотелось оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда... Но что поделать? Он протянул руку, Шукру схватил его за запястье и проткнул кожу у локтя. Собрав кровь, он поболтал ее в пузырьке, закрыл его пробкой и спрятал обратно в рукав.

К удивлению и нарастающему ужасу Дауда, он достал второй пузырек и проделал то же самое с Анилой. Кровь пролилась из ее раны, ярко-алая на фоне белых бинтов.

– Но у нее нет магических сил, – запротестовал Дауд, бессильный его остановить.

– Очень даже есть, – ответил тот, взбалтывая ее кровь. – Она уникальный экземпляр.

Слово «экземпляр» Дауду не понравилось, и тон, которым оно было произнесено, тоже. Второй пузырек исчез в рукаве Шукру.

– Через пять ночей ты отправишься со мной в цветущие сады, – сказал Король и вопросительно взглянул на него, как мастер из Училища, задавший ученикам особенно заковыристую задачку. Но Дауд быстро понял, в чем суть.

– Через пять ночей Бет За’ир.

Судя по лицу Шукру, тот ожидал большего.

Боги... Дауд никогда еще не приближался к цветущим садам! Легенды о них ходили самые жуткие, а от мысли об асиримах у него и вовсе дрожали колени.

– Простите мою недогадливость, ваше величество, но... зачем нам туда?

– Некоторые адишары засыхают, их конец близок. Ты выяснишь почему. – Шукру бросил книгу Дауду, тот поймал ее, недоумевая. – Здесь найдешь больше символов. Овладей ими до отправления.

Он имел в виду магию крови! Боги...

– Но я не могу, ваше величество.

– Можешь, конечно. – Шукру направился к двери. – Так повелевает твой король.

Он ушел, оставив дверь нараспашку. Когда эхо его шагов затихло вдалеке, Дауд пролистал книгу, ужасаясь тому, что потребовал от него Шукру. Эта магия изуродовала Анилу! Он отказался от нее, оставив только ритуалы, помогавшие преодолевать боль в меняющемся теле. Вскоре он обнаружил страницы, о которых говорил Шукру. Записи на них были сделаны резким почерком, так не похожим на изящную крупную каллиграфию Хамзакиира: одна печать, управляющая растениями, одна – что-то для ядов и гниения... Дауд так и не понял до конца.

Зато понял, почему Шукру смотрел на него таким голодным взглядом, слушая о магии крови. Это было не просто любопытство – зависть. К тому же он попросил Дауда присоединиться к нему. А значит, есть два важных обстоятельства: во-первых, он отчаянно пытался разгадать какую-то загадку, и, во-вторых, его способностей для этого не хватало.

Дауда замутило. Он не хотел связываться с проклятой магией, еще когда Хамзакиир ему предложил, а уж теперь и подавно. Будь у него выбор – избавился бы от нее не моргнув глазом. Но выбора не было. И глупо притворяться, что это не так.

Листая страницы, он обнаружил печать, нарисованную тремя разными чернилами. Она сочетала две предыдущие с другой – «связывать, овладевать». Но смысл королевского приказа от него все еще ускользал.

Дауд обернулся к Аниле и вздрогнул. Она больше не смотрела в потолок – лежала, неудобно вывернув шею, чтобы видеть книгу. Анила ничего не говорила, лицо ее ничего не выражало, но все же Дауду стало стыдно.

Может, Анила не заметила его стыда, а может, ей было плевать: взгляд, которым она смотрела на книгу, а потом на дверь, был голодным, словно Анила просчитывала что-то в голове. С таким же взглядом она в пустыне день за днем расспрашивала его о кровавой магии.

– Анила?

Она не ответила. Даже не взглянула на него.

– Анила, пожалуйста, поговори со мной.

Последний взгляд на книгу – и вот она, поморщившись на мгновение, уже смотрит в потолок. Голод исчез, она стала той же Анилой, к которой он привык за эти недели.

Дауд хотел попросить снова, но тень, трепещущая за шторами, привлекла его внимание. Он подошел к окну. Снаружи на декоративной смокве сидел огненный вьюрок – птичка с ярким желтым оперением на грудке, переходившем в насыщенные оранжевые перья на головке. Он даже не взглянул бы на эту птицу, если бы она не вела себя как-то странно. Огненные вьюрки – тревожные создания, обычно они прыгают с ветки на ветку, взмахивают крыльями, часто моргают, вертя головкой и пытаясь увидеть все вокруг.

Но этот сидел неподвижно и смотрел, как Дауд подходит к дверям во дворик, как идет по каменной дорожке к дереву.

– Что такое? – спросил он.

Птица не шевелилась, словно одна из дрессированных пташек, которые возят с собой бродячие артисты. Она сидела на нижней ветке – только руку протяни. Но стоило Дауду шагнуть к дереву и действительно протянуть руку, как она вспорхнула и улетела за стены дворика.

Глава 5

Чеда смотрела Королю Онуру в глаза, изо всех сил стараясь побороть страх, но без своего черного шамшира чувствовала себя беспомощной. Онур щелкнул пальцами, и Берил из племени Cалмук бросила ему Дочь Реки. Он поймал шамшир, достал клинок из лакированных ножен. В его массивных руках сабля выглядела крошечной, он с таким любопытством вглядывался в изображение возле гарды – цаплю среди тростника, – словно оно рассказало ему все о Чеде и о том, зачем она сюда явилась.

– Ну и ну. – Он перевел взгляд на Чеду, его каменное лицо расплылось в мрачной, порочной ухмылке. – Дева, отбившаяся от стаи.

Берил и остальные переглянулись. Одна из воительниц положила ладонь на рукоять шамшира.

Онур махнул рукой.

– Она безвредна. – Он своей обычной походкой захромал к ближайшему шатру. – Идем, Чедамин.

«Беги! Беги! Надо бежать», – взмолился Керим где-то в пустыне.

Он так сильно боялся за Чеду, что она едва не поддалась его ужасу. Ей очень хотелось убежать, но присутствие Онура означало, что соотношение сил в пустыне изменилось, и только последняя дура упустила бы такой шанс. Поэтому она пошла за Онуром в шатер, пристально наблюдая за Королем на случай, если тот решит напасть, и за четырьмя женщинами, стоящими у деревянного трона в глубине шатра. Все четыре были вооружены шамширами, одеты как Стальные девы: в таких же платьях с кожаными вставками, наручах, сапогах и прочем, вот только ткань была не черная, а цвета пустыни, лица закрыты до самых глаз и тюрбаны алые – знак войны.

Онур повалился на трон, словно ему было тяжко стоять.

– Далеко же ты забралась... – протянул он глубоким баритоном.

– Как и вы. – Она едва не добавила «ваше величество» и порадовалась, что удержалась.

– И как же ты, ручная псинка этой стервы Сумейи, оказалась тут, на пустошах?

Сумейя была Стальной девой, командиром Чеды и Первым стражем. Чеда надеялась, что новости о битве не добрались до этих далеких мест, но знала: истории, способные перевернуть пустыню вверх дном, разлетаются со скоростью кораблей. Онур наверняка уже был в курсе кое-чего о том, почему она покинула Шарахай, поэтому выбор был невелик: сказать правду, завоевав немного доверия, или поставить на то, что ему не станет что-то известно, пока Чеда не сбежит от его племени.

Выбор зависел от причины, почему Онур сам решил покинуть Шарахай.

Она знала нравы Обители Королей и кое-какие выводы сделать могла. Онур был неряшлив, резок, никого не слушал, зато сам сыпал непрошеными советами направо и налево. Остальные Короли его едва терпели... Может, что-то изменилось? Короли изгнали его или он ушел по своей воле? В первое поверить было трудно: воинственный упрямец Онур защищал бы свой трон ценой жизни.

Но что, если он просто устал от жизни в Шарахае, устал править вместе с одиннадцатью другими? Человек с таким характером вполне мог захотеть вернуться в пустыню и править любым племенем.

– Ну же, дитя, – бросил Онур. – Рассказывай свою историю.

Его напряженное лицо и тон помогли ей принять решение. Раскрывать карты перед Онуром, редко поощрявшим чужое доверие, было бы крайне глупо.

– Король Юсам послал меня на задание, больше я ничего не могу сказать.

Онур разразился искренним смехом, все равно казавшимся лишь прелюдией к насилию.

– Не можешь... Ты в моем племени. На моей земле. И расскажешь все, что я велю. Зачем ты здесь, в пустыне?

– Я была в землях племени Масал.

– Те земли им больше не принадлежат.

– Они уступили их вам?

– Я сам их забрал, так же, как заберу весь восток Шангази. – Он нахмурил брови, его глаза потемнели. – Хватит. Если мне придется спрашивать еще раз, я велю этим женщинам четвертовать тебя, чтобы боги и люди полюбовались на кусок из мяса и костей, который от тебя останется.

– Юсам послал меня в пустыню после битвы. Он не сказал зачем: наверное, видел нашу встречу в водах своего колодца. Меня волнует лишь одно: что это означало в его видениях?

– Волнует лишь одно, значит...

– Да. – Чеда изо всех сил старалась говорить уверенно, но нотки раздражения в голосе Онура ее тревожили.

– А вот меня волнуют вопросы более насущные. Например: как ты смогла сбежать в Ночь бесконечных клинков и Месут с Кагилем тебя не догнали? Как вышло, что ты выжила, а Месут погиб, да и Кагиль едва не отправился в гроб, что ждет его под дворцом? Правдивы ли слухи о том, что ты виновата в смерти Короля-Странника?

Онур встал, шагнул к ней, и его женщины немедленно окружили Чеду. Угадав его намерения, она встала в боевую стойку, вслушиваясь в биение сердец: у женщин оно слышалось четко, а вот у Онура ускользало, хотя его биение должно было оказаться самым сильным.

– Но любопытнее всего мне, почему боги вложили тебя в мою ладонь, как сверкающий алмаз, хотя я всю жизнь плевал на них и их дар Королям Шарахая. – Он попытался ударить ее мясистым кулаком, но от такой атаки легко было уйти. – Это знак. Такой же яркий, как луны в небесах!

Он ударил снова, но в этот раз Чеда вовремя шагнула вперед и впечатала кулак глубоко в его живот. От руки, пытавшейся схватить ее, она увернулась, но одна из женщин пнула Чеду в спину. Онур воспользовался этим и, с быстротой, удивительной для такого огромного тела, схватил Чеду за левое запястье. Правой рукой она ударила его в шею изо всех сил, но Онур лишь кашлянул.

Основанием ладони Чеда попыталась врезать ему в нос, но Онур перехватил вторую ее руку. Чеда успела лишь отвернуться, прежде чем твердый лоб врезался в ее скулу. Перед глазами вспыхнули искры. Новый удар пришел слева, еще один справа, и она, ничего не видя, рухнула на ковры.

Онур усмехнулся, глядя, как она неуверенно пытается встать. Кровь из рассеченного лба заливала его левый глаз и потную щеку. Он схватил Чеду за грудки и поднял, чтобы оказаться с ней лицом к лицу.

– Знаешь, что тебя подвело?

Не успела она ответить, как новый удар кулака обрушил ее на ковер. Мир завертелся.

– Юсам, единственный человек в этом вонючем городе, которого я хоть немного уважал, погиб в той битве.

И наступила тьма.

* * *

Очнулась Чеда от странного звука, словно кто-то скребся неподалеку. Голова гудела, будто кузнец ее использовал вместо наковальни.

Нет, не кузнец. Онур.

Воспоминания о бое с Королем Пиров всплыли в памяти. Как же быстро он двигался! Откуда у этого быка такая скорость? И за это тоже боги однажды ответят...

Тело странно онемело, будто ее швырнули в ванну со льдом. Руки привязали к железному колу, вбитому в камень, на котором она лежала. Чеда попыталась схватиться за крепление, надеясь его расшатать, но даже малейшие усилия отзывались в голове такой болью, что она перестала.

Скребущие звуки продолжились. Чеда, чувствуя раздражение и любопытство одновременно, поняла, что различает мягкие, немного скрипучие, будто перо скользит по папирусу, звуки и другие – более жесткие, металлические. Но от обоих зудело нёбо, а открыв глаза, она тут же зажмурилась от болезненно-яркого света и в следующий раз попыталась открыть их, когда резь отступила.

Чеда была в небольшом шатре, устланном яркими узорчатыми коврами.

Внутри с ней оказались две женщины: одна сидела в углу, скрестив ноги, и что-то писала быстрыми выверенными движениями, то и дело опуская перо в чернильницу. Наградив Чеду неприязненным взглядом, она вернулась к своему занятию.

Вторая сидела на табурете, положив на колени шамшир, и что-то царапала шилом на черном клинке. Черный клинок... «Боги, – поняла Чеда, – да это же Дочь Реки!» Скажи ей кто несколько лет назад, что она будет переживать о сабле, Чеда бы только посмеялась, но они с этим шамширом через столькое прошли – как позволить пустынной девчонке что-то царапать на его вороненой стали?

– Убери руки... – Чеда поморщилась. Даже говорить было мучением. Она подождала, пока боль уляжется, и, ощутив, как странное онемение и дальше разливается по телу, попробовала снова. – Положи саблю, а то я прямо на тебе что-нибудь вырежу.

Женщина подняла голову. Она была на несколько лет старше Чеды, синие татуировки змеились по ее лбу, вокруг глаз, по щекам и подбородку, делая лицо похожим на маску демона.

– Откроешь рот еще раз – и пожалеешь, что господин не отправил тебя в Далекие поля.

– Положи шамшир, я сказала.

Женщины обменялись взглядами. Та, что писала, старшая из двоих, кивнула. Вторая встала, держа Дочь Реки, и плашмя ударила Чеду шамширом по бедру.

– Молчать.

Чеда вслушалась в собственное сердцебиение. Даже после побоев она слышала его ясно, как никогда раньше, и ее это успокоило. Даровало уверенность. Онемение, которое Чеда чувствовала раньше, превратилось в покалывание под кожей.

– Ты недостойна касаться этого клинка.

На этот раз женщина ударила Чеду в лицо, несильно, но быстро.

Чеда была наготове. Она почувствовала намерение еще раньше, чем шевельнулась рука, и перекатилась. Дочь Реки, пролетев мимо ее лица, ударила по ковру. Рванув обратно, Чеда ударила вверх, попав молодой прямо пяткой в челюсть. Но это был не конец. Она обхватила ногами руку с саблей, потянула вниз, одновременно разворачивая ноги и бедра. Шамшир вылетел из хватки, женщина, потеряв равновесие, врезалась в стену шатра.

Старшая такого не ожидала. Она вскочила, отбросив книжку и перо.

Чеда почувствовала, как страх и боль бегут по жилам. Правая рука была горячей, словно раздутые ветром угли, как в тот раз, когда она в Шарахае накинулась на Индрис и избила ее до крови, потому что асир Хавва навязала ей свою волю. Но Хавва умерла... а вот Керим остался жив. Сила принадлежала ему, он делился всем, чем мог. Что-то странное было в его чувствах: скорбь, сожаление? Она не могла понять, а времени выяснить не осталось.

Она резко натянула веревку, обхватившую запястья. Та удержалась, но жар сделался сильнее. Чеда попыталась снова, и веревка оборвалась именно в тот момент, когда женщина бросилась в атаку с изогнутым кинжалом в правой руке. Не успела она сделать и пары шагов, как Чеда сжала ее сердце. Женщина закашлялась, широко распахнула глаза, открывшись так, что Чеда могла ее десять раз убить. Неуклюжий замах кинжалом легко было заблокировать, а от удара кулака в лицо глаза нападавшей остекленели еще раньше, чем она упала на ковры.

Молодая успела вскочить на ноги, но после пинка Чеды ее все еще шатало, она хваталась за ткань, как младенец. Чеда в мгновение ока бросилась на нее и ударила в горло, чтобы не закричала, а потом, проскользнув за спину, стиснула ее шею рукой.

Женщина отчаянно вцепилась в нее, пытаясь освободиться, но явно понимала, что ничего не выйдет, поэтому из последних сил ударила ногой по низкому столику с медными плошками. Они зазвенели на весь шатер, предупреждая лагерь, что что-то не так, и действительно – стоило женщине обмякнуть, как Чеда услышала крики и увидела из-за полога ноги Онура, огромные, как древесные стволы. Он что-то тащил за собой.

Чеда, подхватив Дочь Реки, вспорола противоположную стенку шатра, легко разрубив плотную ткань, и бросилась на окраину лагеря, высматривая хоть что-нибудь для побега – лошадь, ялик... Но не успела пробежать и десяти шагов, как позади раздался зычный голос:

– Чедамин Айянеш’ала!

Онур чувствовал, что она пытается сбежать, – иначе как оказался у ее палатки так быстро? Но она еще могла ускользнуть в пустыню: за изящной каравеллой стояли на привязи лошади. Украсть одну, найти Керима, вернуться в пустыню...

– Беги сколько хочешь, – прогремел Онур, – но тогда тот, с кем ты связана, умрет.

Чеда замедлилась... и остановилась.

Керим. Это из-за него так немело тело: Онур пытался скрыть его присутствие, но Керим все равно как-то смог передать ей силу, чтобы она смогла сбежать. Хоть и понимал, что ему самому от власти Короля не избавиться.

Она даже не задумывалась, как сильно Короли довлеют над асиримами, – дурацкая, непростительная ошибка с ее стороны. Нужно было отослать Керима подальше, как только увидела Онура.

Чеда обернулась. Онур брел по песку, таща Керима за лохмотья, словно тот весил не больше выпотрошенного ребенка. Асиримы всегда казались кем-то вроде богов, потусторонних существ, Чеда не думала, что и они могут поддаваться старым страхам, как смертные... Но Керим просто плелся за Онуром, как марионетка, с болтающейся головой, полуприкрыв глаза.

Онур одной рукой поднял его и швырнул на песок – в другой он держал огромное копье с древними знаками на стали.

– Какая ты нежная! – усмехнулся он, занеся копье над Керимом. – А я-то подумал, что ты связалась с этой жалкой душонкой случайно и только рада будешь от него избавиться!

Острие копья медленно вошло в грудь Керима, потекла черная кровь. Керим застонал и попытался отползти, двигаясь с трудом.

– Оставь его!

Онур поднял брови.

– Тогда брось саблю.

В глубине ее души нарастал страх, что Онур убьет Керима несмотря ни на что... но разве был другой выбор? Она не могла допустить, чтобы Король убил того, кто так старался ее защищать!

Дочь Реки полетела в песок.

Ухмылка приподняла обвисшие щеки Онура.

– А я-то надеялся, что мы скрестим клинки. Давненько Дева не насыщала мою жажду крови! – Он пожал плечами и сделал своим людям знак взять ее. – Что ж, значит в другой раз.

Дождавшись, пока ей снова свяжут руки, он ушел.

Глава 6

Через день после того, как Чеда сдалась, лагерь снялся с места. Ей пришлось помогать собирать шатры и грузить их на корабли. После этого ее приковали в трюме самого большого галеона. Никто не сказал ей, куда они направляются, но она сама догадалась по некоторым признакам: унылые лица, беспокойные взгляды, воины, тренирующиеся с мечами и копьями. Онур орал им команды, и шеренги солдат слаженно атаковали. За ними лучники тренировались попадать по чучелам, набитым соломой. Стреляли даже из баллист: крюками на веревках, длинными стрелами, глиняными горшками, которые в настоящем бою сперва поджигали бы.

Племя Салмук готовилось к битве. Но с кем? С Королями?

Сомнительно. Может, племя со своим флотом и смогло бы захватить королевский корабль, но только если б королевские клиперы и яхты, ходившие куда быстрее самых быстрых кочевых яликов, попали на встречный ветер.

Возможно, они решили пиратствовать – этим время от времени занимались многие племена. К примеру, узнали, что к ним движется караван, и решили его ограбить. Но это не похоже было на Онура. Значит, оставался третий вариант – что Онур решил напасть на другое племя. В это Чеде верилось. Он очень быстро установил свою власть в пустыне, и одного племени ему мало: Онур собирается подчинить остальные золотом, уговорами, силой или сразу всеми способами.

Но которое племя? Корабли шли на запад – значит, на территорию Красных ветров. Земли племени Масал.

Всю ночь и весь день Чеда пыталась достучаться до Керима. Он был словно пламя костра на горизонте: она чувствовала его, но не могла дотянуться. Воля Онура подавляла его – боги всемогущие, как же он смог сопротивляться гласу Месута и связать себя с Чедой? Она отказывалась верить, что Онур сильнее. Месут не только обладал железной волей – он был уверен в себе и в том, что боги на его стороне. Король Пиров мог с ним сравниться, но уж точно не превзойти.

С другой стороны, Месут веками повелевал асиримами. Что, если Керим нашел его слабые места и использовал их, чтобы вырваться из-под его власти? Но даже если так, он был сейчас далек от Чеды, как берега Южного моря.

Дни шли за днями, рутина была одна и та же: выпить принесенную воду, съесть лепешку, оправиться в ведро и слушать, как корабль скользит, качаясь, по переменчивым дюнам.

Через три дня путешествия к ней пришла Берил, женщина, нашедшая ее в пустыне. Она сняла Чеду с цепи и в кандалах повела в капитанскую каюту, к Онуру. Он жестом приказал ей уйти, и Чеда оказалась с ним наедине... Вернее, она сперва так подумала, потому что слишком сосредоточилась на Короле и не заметила свисавшую с правой переборки фигуру. Но стоило двери захлопнуться, как Чеда увидела его и охнула, отступив. Руки и ноги Керима прибиты были к дереву, он выглядел как марионетка, висящая в шкафу и ожидающая нового представления.

– Дыхание пустыни...

Она не собиралась говорить, тем более перед Онуром, но не сдержалась. Каким же хрупким Керим выглядел! А ведь раньше в нем чувствовалась сила древней пустыни, в том, как он пригибался к песку, – угроза. И этот гордый асир стал просто игрушкой Онура!

– Освободи его! – приказала она.

Онур встал с деревянного трона – того же, на котором он сидел в шатре, – грузно обошел стол.

– Скоро освобожу. – Он встал перед Керимом, не обращая на нее внимания. – Любопытные создания. Вроде бы грудь поднимается, опускается, но дышать им не нужно. – Он пронзил Чеду взглядом маленьких свинячьих глазок. – Хотя если закопать их подальше от адишар, они будут биться в ужасе. Еще можно выпустить им всю кровь. Потом дай им полежать – и через пару недель она восстановится и можно отворить ее снова.

Чеду затошнило. Он пытал Керима и хотел, чтобы она об этом знала. Но почему она не чувствовала боли? Вот оно, еще одно доказательство его власти над асиримами.

Она вдруг заметила на жирной руке Онура знакомую вещицу. Вид Керима был так ужасен, что она даже не обратила внимания сначала – Король носил браслет Месута.

Онур, заметив ее удивление, поднял руку, любуясь украшением.

– Признаю, когда я услышал, что Месута убили и в этом виновата ты, – засомневался. Но теперь...

Он опустил руку и окинул Чеду взглядом с головы до ног. Она едва не вздрогнула. Отвратительный взгляд, масляный и жадный, будто Онур хотел владеть ею так же, как Керимом.

– Они назвали великую битву в гавани Бет Саваш, Ночь бесконечных клинков. В ту же самую ночь я ушел. Знаешь почему? – Он помедлил, наверное прикидывая, что ей известно, но Чеда искренне пожала плечами: пусть говорит.

– Я обнаружил, что среди нас завелся предатель. Трус, стравливавший Королей, чтобы править Шарахаем в одиночку, или, по крайней мере, проредить нас. Ему помогал Король Азад... вернее, его дочка. Она оставила мне это. – Он поднял рукав тауба и показал затянувшийся шрам. – И это. – Еще один, под ключицей. – И еще несколько.

– Жаль, что нож Найян не прошел выше.

Глядя, как корчится Керим, она едва могла сдержать гнев, но все же отметила: Онур поделился важными сведениями. Чеда давно вычислила, что ее мать убила Азада и Короли какой-то магией заменили его Найян, его дочерью. Приятно было узнать, что она верно догадалась, но все же оставался важный вопрос: зачем Онур ей об этом рассказывает?

Он пожал массивными плечами.

– Найян была умелая, но от моего удара рухнула, как мешок репы. Хотя успела залить кровью Юсама весь хорошенький Ихсанов дворец. – Онур поморщился, но глаза его блестели. Чеда уже выучила, что это у самого мерзкого из Королей означает веселье. – Но что бы там судьбы ни решили в ту ночь, ты права. Найян была одним из лучших Стражей среди Дев. Не только хороший воин, но и хороший командир. Искусных воительниц мало, а одаренных еще меньше. Ты еще девчонка, но я вижу в тебе ее задатки. – Он помолчал. – Ты жаждешь убить еще больше Королей, так?

Керим съежился, а вместе с ним и внутренности Чеды.

– Просто говори, что тебе надо.

Онур вновь раздраженно поморщился.

– Такая же горячая голова, как твоя мать. Она желала падения Королей, так? И кое-что у нее получилось: она забрала Азада с собой на тот свет. – Он сложил руки на круглом животе. – И вот теперь ее дочь пришла мстить.

У Чеды кровь отлила от лица. Все Короли знали, что Айя убила Азада, но только Ихсан смог выяснить, как она связана с Чедой. Что, если другие Короли тоже поняли? Наверняка... впрочем, это было неважно. Главное, что Онур помотал у нее под носом этими сведениями, как приманкой. Неужели... Неужели Айя притворилась, что любит его, чтобы завести Чеду?

Будь у Чеды сейчас горсть песка, она прижала бы ее к губам и пропустила сквозь пальцы в молитве. «Прошу, Наламэ, если ты хоть что-то можешь мне дать, дай это...»

– Ты знаешь, кто мой отец? – спросила она, боясь ответа, но не желая от него прятаться.

– Знаю, – ответил он. Словно поставил между ними золотой сундук, только и ждущий, чтобы его открыли.

– И кто же он?

Его хриплый смешок, казалось, заполнил всю каюту.

– Слишком дорогой дар для той, что ничего не протянула взамен.

– Тогда засунь меня обратно в трюм. Я устала от твоей вони и лучше умру, чем буду стоять и смотреть, как ты заливаешь кровью пустыню.

– Я слышал, что горячность – твоя главная слабость. Не дай ей тебя погубить. – Он взглянул в сторону кораблей племени. – Научи этих дикарей сражаться. Подготовь к походу на Шарахай. Помоги сбросить Королей с Таурията, их золотого насеста, и полюбуйся, как они падают, словно подстреленные утки.

– Я желаю и твоего падения.

Он взглянул на нее с кислой миной.

– Если хочешь отомстить за мать, брось это. Встань во главе моей армии. Смотри, как Короли испускают дух. Трус Кагиль. Змей Ихсан. Могучий Король Клинков. Даже Кирал, Первый среди Королей.

– А если я решу, что первым станешь ты?

– Вот это будет битва так битва! Все боги пустыни соберутся взглянуть. В таком бою никому из нас не стыдно будет умереть.

Чеда удивлена была, заметив в его взгляде некоторое уважение.

– Но с чего племенам идти за тобой, Королем, которого они всегда ненавидели?

– Я дам им то, чего они жаждут: месть. Ничто так не подстегивает людей. Народ пустыни меня ненавидит, но лишь потому, что я из Королей. А вот их ненависть к Шарахаю проникла в самые кости. Им приходится подчиняться городу, и Янтарь пустыни стал для них символом всего ненавистного. Он постоянен и неподвижен. Он кишит чужеземцами. Извращает обычаи пустыни, забирает то, что ей принадлежит. Город они ненавидят куда сильнее, чем каких-то там Королей. Если я обещаю им, что Город падет, разве имеет значение, что я когда-то им правил?

– Но зачем? Зачем ты мне все это рассказываешь? Почему не сказать остальным Королям, что Ихсан и Азад предатели, а потом смотреть, как начинается междоусобица?

– Я не говорил, что вторым предателем был Ихсан.

– Нет. Но это он, верно?

Онур провел языком по желтым зубам и всмотрелся в Чеду внимательнее.

– А ты много узнала, пока была Девой.

– Ответь. Почему ты не сказал другим Королям?

– Потому что я хочу разорвать их, пока они сильны. Четыре века назад Короли раздавили кочевые племена. Посмотрим, что будет, если я снова разожгу пламя войны. – В дверь постучали, но Онур не обратил внимания. – Скажи, что ты будешь сражаться вместе со мной. Обрушишь стены Шарахая бок о бок со мной. Отомстишь за мать.

Боги всемогущие, на мгновение она всерьез об этом задумалась. Онур собирает армию. Чеда может освободить Керима и использовать Онура, который желает загрести жар ее руками. Она все еще способна сама осуществить задуманное... но теперь за ней будет сила.

– Я даже верну тебе асира.

То, о чем она думала... и все равно ей словно плеснули в лицо ушат ледяной воды.

– Вернешь мне асира...

– И дам тебе других, если пожелаешь. Скажи только, со сколькими ты сможешь поддерживать связь.

Обещал ей больше асиримов... будто они принадлежали ему. Как игрушки, которые можно раздаривать.

В дверь постучали снова, требовательнее. Чеда подошла к стене, звякнув кандалами, подняла голову Керима. Он едва мог открыть глаза, но сосредоточился на ней.

– Кровь моей крови, – прошептала она.

Керим закрыл глаза. Приоткрыл снова. На его губах трепетали слова, но произнести их не получалось. Впрочем, это было неважно.

– Прости за то, что я сейчас сделаю, – тихо сказала Чеда и, повернувшись к Онуру, плюнула ему под ноги.

– Ты трус. Враг моего народа. Я не стану сражаться за тебя.

Король побагровел, его лицо исказил гнев. Онур шагнул вперед, схватил Чеду за цепи. Она попыталась отступить, но отступать было некуда. Одним ударом мясистого кулака он свалил ее на пол и принялся молотить со всей силы.

Стук в дверь повторился в третий раз, кто-то быстро заговорил:

– Ваше величество, на горизонте паруса.

Онур остановился. Он тяжело дышал, уставившись на Чеду, на губах пузырилась слюна.

– Ты заговоришь по-другому, когда я подчиню больше асиримов.

Чеда промолчала.

Он одним рывком поднял ее и швырнул на палубу. Неспособная удержать равновесие из-за ножных кандалов, она упала прямо перед Берил.

– Засунь ее обратно в трюм, – бросил Онур и прошагал мимо, всматриваясь в горизонт, расчерченный дюжинами парусов.

– Идем, – негромко сказала Берил. Она подняла Чеду – аккуратнее, чем та ожидала, – и повела вниз.

Глава 7

Приближалась битва Онура с племенем Масал, а Чеда так и оставалась прикованной в трюме. Она слышала, как на палубе командиры резкими окриками отдают приказы – в их голосах отчетливо слышалась нервозность. Кочевники и раньше ходили в бой, но сейчас было нечто иное: не налет на караван, не похищение лошадей, но война. Много поколений сменилось с тех пор, как она в последний раз расколола пустыню.

Онур хотел подчинить Красный ветер племени Масал. И если удача ему улыбнется – в чем Чеда не сомневалась, зная, на что способно такое большое войско, вознамерившееся внезапно напасть, – следующими станут Пылающие длани племени Кадри, Стоячие камни племени Эброс и Мчащиеся воды племени Кенан.

Очередной жестокий пустынный царек.

Она снова, как и каждый день до этого, потянулась к Кериму, но все еще не почувствовала почти ничего, кроме его боли. Это было все равно что смотреть на ярко пылающее тавро сквозь холстину.

«Мне жаль, – сказала она. – Мне жаль, что тебя нашли».

Ответа не последовало.

Наверху кто-то снова заорал приказы, загрохотали по палубе десятки ног. Корабль резко накренился, выравнивая курс, и лег на правый борт так низко, что Чеда испугалась, не перевернется ли... Но в следующий миг ее швырнуло на противоположный борт.

Началась битва. Воины на баллистах и катапультах кричали, наводясь на цель и перезаряжаясь. Гремели, разбиваясь, горшки, гудел огонь. В трюм просочились капли горящей жидкости, упали Чеде на плечо. Она отодвинулась, сбила пламя, прислушиваясь к доносящимся отовсюду воплям боли. К счастью, сверху сыпался и песок, хорошо тушивший огонь.

Корабль швыряло из стороны в сторону, стрелы ударяли в борта, бились горшки, матросы орали, пытаясь погасить пламя. Чеда чувствовала себя как сухая горошина в погремушке. Она привыкла ходить на кораблях с Девами, но в такие передряги не попадала. Ее раздражала невозможность предсказать, в какую сторону понесет.

Вдруг корабль замедлился, и ее швырнуло вперед, но цепи, натянувшись, дернули назад.

Либо команда набросила на чужие снасти абордажные крюки, а потом зацепила борт гарпагом, чтобы замедлить чужой корабль, либо вражеское судно провернуло тот же трюк с ними, потому что вскоре на палубе закипела битва. Грохотали шаги, звенели клинки, раздавались крики боли, гнева и отчаяния. Порой, когда сражающиеся оказывались прямо у нее над головой, шум становился громче, порой уносился куда-то, но понятно было, что сражение идет не на жизнь, а на смерть.

Несколько раз она слышала, как рычит, сражаясь, Онур.

– Онур здесь! – крикнул кто-то, перекрывая звон стали. – Онур...

Голос захрипел, забулькал и оборвался.

На дальнем конце трюма открылся люк, и две женщины с шамширами спрыгнули вниз, но в темноте Чеда не могла разглядеть, они из племени Салмук или племени Масал, которое Онур хотел завоевать.

– Вы кто? – спросила Чеда, с отвращением слыша, как страх проникает в ее голос.

– Тихо, – сказала одна из женщин. – Если нас обнаружат, убьют всех троих.

«Берил», – поняла Чеда. Но почему она...

– Это правда? – прошептала Берил. – Ты – Белая Волчица, убившая Королей? Онур не лжет?

– Что? Зачем тебе знать?

– Это правда?

Отнекиваться не было смысла.

– Да, правда.

– Кулашана, Месута и Кагиля?

– Кагиль сбежал.

– Но ты сражалась с ним?

– Да, и ранила.

Женщины переглянулись. Берил кивнула, ее соратница кивнула в ответ.

– Помоги нам, – сказала Берил, берясь за цепь, приковавшую Чеду к переборке. – Надо, чтобы выглядело так, будто ты сбежала.

Вторая женщина – та, которую Чеда оставила валяться без сознания, когда сбегала в первый раз, тоже обошла ее и схватилась за цепь. Чеда ничего не понимала, но и мешать не видела смысла, поэтому присоединилась к ним. Пришлось попотеть, но в конце концов вбитый в стену кол выскочил, и они втроем повалились на пол.

– А теперь беги на юго-запад, – сказала Берил, открывая кандалы ключом. – Через два дня пути найдешь холм, на нем старая заброшенная башня, под ней источник.

Она сняла один из двух поясов и протянула Чеде. С пояса свисала Дочь Реки.

Чеда застегнула пряжку: как же приятно было вернуть себе клинок.

– Почему ты мне помогаешь?

Берил надела ей на шею бурдюк с водой.

– За тобой придет ялик c голубым флагом. Он отвезет тебя к Воинству Безлунной ночи.

Чеда схватила ее за запястья.

– Так почему ты мне помогаешь?

В глазах Берил зажегся огонь.

– Потому что ты – кровь моей крови.

Эти слова ударили Чеду как молот. «Кровь моей крови». Берил была из тринадцатого племени! Это объясняло ее помощь... и как никогда раньше связывало Чеду с кочевниками пустыни.

– Прости, что не освободила тебя прежде, чем привела к Онуру. Если бы я знала...

Чеда покачала головой.

– Ты не могла знать. – Она крепко сжала руки Берил. – Спасибо тебе.

– Отплатишь мне тем, что исполнишь клятву убить Королей Шарахая. А теперь бежим.

Она указала на люк, ведущий в недра корабля, – хотела, чтобы Чеда ушла через съемную панель у самого днища. Но Чеда вновь покачала головой.

– Без Керима я не уйду.

– Он уже потерян.

– Нет. Он пойдет со мной.

Берил переглянулась со второй женщиной, та лишь пожала плечами.

– Хорошо, но сделаем так... – Она размотала тюрбан и быстро повязала его на Чеду так, как носило племя Салмук. Затем первой взобралась по лестнице наверх. Чеда последовала за ней, ее сердце колотилось в груди: вдруг их заметят? Но корабль был почти пуст. Четверо матросов засыпали огонь на передней палубе песком, один кочевник стоял в вороньем гнезде. Поняв, что он увидел, как они с Берил бегут к капитанской каюте, Чеда решила, что их раскрыли, но матрос лишь кивнул.

Керим все еще висел в каюте, прибитый к стене. Порывшись в столе Онура, они нашли старый секстант и попытались вытащить им гвозди. Чеда старалась тянуть осторожно, но совсем не причинить ему боли не вышло бы, поэтому она сдалась и потянула сильнее.

– Прости, – сказала Чеда, укладывая Керима на пол. Черная кровь из его ран заливала вышитый ярким золотом ковер. Керим ничего не ответил, слабо дыша, едва приоткрыв веки. Чеда и не уверена была, что он смог бы отозваться.

Она вернулась к столу, обшарила нижние ящички, ближайшие полки.

– Берил, мне нужен браслет. С ониксом.

Они перевернули каюту вверх дном так быстро, как смогли: отперли сундук в углу, заглянули в каждый ящик, под койку. Браслета не было.

– Он, верно, забрал браслет с собой, – сказала Берил.

Но не успела она договорить, как Чеда почувствовала что-то маленькое, темное, сочащееся злобой. Тайник.

Она обшарила потолок каюты, ощупывая доски, и чем ближе подбиралась, тем ярче чувствовала...

Одна из досок подалась, открыв тайник. Внутри оказался кошель с монетами, женское кольцо и браслет.

– Как... – начала Берил, но покачала головой. – Неважно. Надо спешить.

Чеда сунула кошель за пазуху и, подбежав к Кериму, подняла его, потащила к разбитым окнам в дальней стене каюты. Он едва шевелился. Попросив Берил подержать его, она выбралась и спрыгнула. Берил опустила Керима так низко, как могла, и Чеда кое-как поймала его, но не удержалась, и они вместе упали на песок.

– Когда увидишь Исхака, – проговорила Берил, – сообщи ему, что Онур что-то искал у нашего племени. Он так и не рассказал мне что, но, кажется, теперь надеется найти это у Масал.

– Хорошо, – отозвалась Чеда, думая, что же это могло быть, и потащила Керима прочь, молясь Наламэ, чтобы тьма и поднятый ветром песок спрятали их.

– Держись, Керим. Скоро будем в безопасности...

Это была откровенная ложь, но вот они перебрались за следующую дюну, и солнце наконец село. Чеда шла на юго-запад так быстро, как только могла, но в конце концов, оказавшись между двух дюн, положила дрожащего Керима на песок под безлунным звездным небом и крепко обняла.

* * *

Чеда спустилась под землю, на ходу снимая тюрбан с головы и закутывая плечи. Холод обнял ее, будто возлюбленный, скучавший, пока она бродила по пустыне. Под башней, о которой говорила Берил, было тихо. Одиноко. Чеде казалось, что она зашла в собственную гробницу.

Ступени вели в естественную пещеру, абсолютно темную – лишь лестничные проемы в ней выделялись тускло-серыми пятнами внизу и наверху. Она медленно продвигалась вперед, как вдруг услышала звук. Где-то капала вода, так ритмично, что попадала на каждый ее третий шаг, словно какой-то потерянный бог вел ее своими чарами. Расплескав сапогом лужу, Чеда присела на корточки и нашарила маленькое холодное озерцо, набрала в горсть воды. Та на вкус отдавала солью и серой, но для питья годилась. Встав на колени прямо в озерцо, Чеда принялась жадно пить, потом плеснула на лицо, смывая пустынную грязь, охлаждая кожу.

Зайдя поглубже, она легла, поворочалась, чтобы платье как следует намокло, и в конце концов раскинулась на воде, глядя во тьму. Лежать, делая вид, что она больше не часть этого мира, было все равно что отлетать в Далекие поля, но капе́ль становилась все громче. Чеда была уверена, что это разум играет с ней, что она сама вообразила, будто надоела забытому божку и он подталкивает ее вернуться на солнце, а не то...

Как бы ни хотела она оборвать все связи со страдающим миром, выбора не было. Ее жизнь вплетена в историю пустыни так же, как жизни Онура, Ихсана, Масида, королевы Мерьям и Кирала, Первого среди Королей.

Как жизни Керима и остальных асиримов.

Чеда полежала еще немного, но мысли о Кериме, ждавшем ее наверху, одиноком и страдающем от боли, подгоняли ее вернуться. Она выпила еще воды, наполнила мех и выбралась на поверхность. Керим лежал там же, где она его оставила, – в углу разрушенной башни. Он смотрел на нее, но не мог сосредоточить взгляд и не шевельнулся, когда она, встав на колени, положила ему руку на плечо.

Предлагать ему воду Чеда не стала: асиримы не ели и не пили. Если их не заставляли Короли.

– Моя мама ходила в цветущие поля, – сказала она, чтобы как-то отвлечься от мыслей о мрачном проклятии пустынных богов, лежащем на асиримах. – Она приносила цветы и засушивала их в книге.

Книге, которую Чеда потеряла, сбегая из Шарахая.

– Вот бы эта книжка была со мной... Держать ее – все равно что касаться маминой руки. – Воспоминания замелькали перед внутренним взором Чеды: как она держалась за мамину руку, когда они ходили к колодцу, как дрожала, прижимаясь к маме ночью и слушая вой асиримов, как мама торговалась с Сейханом за соль и лимоны.

Она погладила безволосую голову Керима. Он прищурился, страдая от внутренней боли.

– А еще, – продолжила она, надеясь отвлечь его, – в этой книге были записаны три загадки, которые боги даровали Королям на Таурияте в ночь Бет Иман. Через много лет после ее смерти я обнаружила их, и они привели меня к Сеид-Алазу. К асиримам.

Она глотнула воды, утерла рот тыльной стороной ладони и, выглянув в давно выбитое окно, подумала: прибудет ли Воинство сегодня, как обещала Берил? Откладывать возвращение в Шарахай не хотелось, но такой шанс поговорить с ее дедом, Исхаком нельзя было упускать. К тому же ей пригодилась бы теперь любая поддержка.

– Засушенные лепестки мама хранила в медальоне. – Чеда сняла с шеи медальон, серебряный, немного потемневший, в форме язычка пламени и со сложным узором кочевых племен. – Вот в этом. – Она открыла его, вдохнула аромат адишар. – Лепестков не осталось, но запах все еще тут.

Она поднесла медальон к узким прорезям, оставшимся от ноздрей Керима. Он зажмурился, глубоко вздохнул, будто впервые нюхал цветы после долгих лет в пустыне. Когда Керим снова открыл глаза, в них было больше ясности.

– Моя мать... занималась.... – Его хриплый, надсадный шепот напоминал Чеде о песчаной буре, ее стонах, скрипе и шорохе песка. – Резьбой. Сперва по дереву... потом по камню... безделушки... продавала на базаре... или потом... в пути...

– Что она вырезала?

– Птх... – Керим сглотнул и попытался сказать снова. – Птиц. Янтарников... зябликов... голубянок... цапель в камышах... как на твоем мече. Других зверей... О ней услышали, звали даже... на Золотой холм... Попросили... бронзовую статую Бешира... для фонтана... у торгового квартала, возле Висячих садов...

– Я знаю эту статую.

– Она сделала... – В его голосе слышалась гордость. – Было прекрасно... идеально... Бешир сказал... что не похоже, и отказался платить... Два месяца работы впустую... долги... она ведь занимала... под обещания Обители Королей... заплатить. Они все равно поставили эту статую... только знак матушкин... сбили. Чтоб никто не знал... что это ее работа. – Керим смотрел теперь напряженно и зло. – Когда начались волнения... среди кочевых племен... пошли слухи, что... все бремя войны падет на наше племя. Мать... верила наивно... что наша семья спасется. Что мы можем попросить у Бешира... нас защитить. Маленькая услуга...

Он умолк. Они оба знали, что надежда эта пропала втуне.

– Она еще жива?

– Нет, но ты встречалась с ней. Ее убил Сеид-Алаз, когда Месут свел его с ума.

Боги всемогущие... Чеда ее помнила – женщину-асира, что провела ее в странную пещеру под Шарахаем, пещеру со светящимся камнем. Сеид-Алаз тоже там был. Почти сведенный с ума горем и пытками Месута, он забил ее до смерти, а потом едва не убил и Чеду.

– Как ее звали?

– Верад. Она всегда была доброй...

– Она была доброй, – эхом повторила Чеда, взяв изможденные руки Керима в свои, поцеловала пальцы. По щеке Керима скатилась слеза. – О Керим, я обязана ей жизнью!

Он сглотнул. Покачал головой.

– Сражаться с волей богов нелегко.

Он имел в виду жгучее желание вернуться в цветущие поля, присоединиться к своим родичам, скрытым под адишарами.

– Я найду способ освободить тебя. – Это были правильные слова. Ей казалось, словно она годами избегала их, хотя узнала о настоящей природе асиримов год назад. – Найду способ вас всех освободить.

Керим вновь покачал головой.

– Осторожно... через нас Короли... могут добраться и до тебя.

Она знала, что это так. Керим был прав, нужно вести себя осторожнее. Но никогда не забывать об асиримах. Чтобы освободить Шарахай, нужно отнять у Королей их сильнейшее оружие.

Краем глаза заметив движение, она обернулась и увидела белое лезвие паруса, рассекающее горизонт. Поднявшись, Чеда увидела голубой флаг, колышущийся на одинокой мачте ялика. Змея, пронзенная копьем.

От этой сцены ее накрыло такое облегчение! Показалось, что этот миг Чеда уже видела в одном из стекол Салии. Что все это предопределено.

– Не волнуйся, Керим. Помощь пришла.

Глава 8

Луны-близнецы висели в звездном небе двумя серпами, глядя сверху на Эмре, прячущегося под полуразрушенной аркой входа. Он наблюдал за кладбищем, ожидая сигнала: Масид сказал, что все случится, когда луны войдут в зенит. Но время шло, а ничего не происходило, и Эмре оставалось лишь наблюдать за осыпающейся колоннадой: вдруг мертвецы начнут вставать из могил? Он с большим удовольствием подождал бы где-нибудь еще, но люди в Шарахае тоже боялись восставших мертвецов, а в последнее время скарабеи предпочитали обретаться там, куда никто не суется.

С тех пор как Галлиу их предал, стало только хуже. Не меньше дюжины скарабеев были найдены мертвыми. Многих забрали. Короли находили явки так часто, что Эмре с ужасом начал подозревать: среди Воинства прячутся еще предатели. Кто-то поверил сладким словам Хамзакиира, поверил, что маг приведет их туда, куда Исхак не смог. Разве Бет Саваш этого не доказала? Многие так думали, забывая, сколько Исхак работал, выстраивая связи между десятками враждующих сторон. Те немногие, что остались со «стариками», стали слишком уязвимы к шпионажу, предательству и убийствам.

Мимо, грузно покачиваясь, проехал фургон с решетками на окошках, как у работорговцев. На крыше его сидел, погоняя лошадей, сгорбленный злой человек. Направлялся фургон к жилым кварталам, и Эмре на мгновение испугался, что это его связной, что он сейчас остановится и крикнет залезать, но, к счастью, возница уехал, так и не обернувшись. Эмре продолжил следить за кладбищем.

Прошел час или около того. Луны двигались на запад. Маленькие компании то и дело закатывались в кабак – наверное, рабочие из каменоломни. Иногда посетители, наоборот, вываливались наружу, горланя песни. Стоило им открыть рты, как из соседнего дома начинала орать старуха. И вот, когда к этому шуму присоединились дерущиеся на крыше кошки, через улицу перебежал какой-то мужчина в скособоченной шляпе. Он задержался, пропуская стайку уличных сорванцов, не забыв придержать одной рукой кошелек, а другой нож, и направился к Эмре.

Красавец лет двадцати с небольшим, ровесник Эмре. Одет он был, конечно, не в шелка – все же не аристократ, – но для этой части города богато. Не тот человек, которого Осман, владевший самыми известными в Шарахае бойцовскими ямами, нанял бы передать сведения. Эмре уже собирался так ему и сказать, посмотреть, из какого теста он сделан... как вдруг все слова вылетели у него из головы словно стайка голубянок. Эмре узнал его.

– Клянусь звездами, да это же Тарик Эсад’ава! – воскликнул он тоном матери, много лет не видавшей сына.

Тарик раздраженно поморщился, окинув взглядом темные окна.

– Скажи погромче, Эмре, а то не весь хренов город услышал.

Но Эмре добросовестно ощупал его, словно не мог поверить глазам.

– Да я же сто лет тебя не видел! И вдруг ты сам ко мне на порог заявился!

Тарик отбросил его руки.

– Осман тебя понизил? – продолжил Эмре. – Снова заставляет посылки передавать?

– На хрен посылки. У меня теперь своя команда. Все Ямы, считай, подо мной. Но твои... наниматели пообещали целую кучу ралов за это, так что он послал меня, решил, так будет лучше. – Он помедлил. – Хватит рожи корчить. Это серьезно.

Эмре шмыгнул носом, притворившись, что утирает слезу.

– Мой малыш так вырос!

Тарик толкнул его на кладбище. Эмре усмехнулся.

– Никогда ты шуток не понимал, да?

– А ты не понимаешь, когда нужно действовать по-мужски.

Эмре его раздражение не трогало. Его душа отдыхала рядом с людьми, которых он знал до Воинства. Посидеть бы с Тариком, поговорить не о Королях, убийствах и тяжелой участи города, а о чем-то другом, пока он не ушел из Шарахая, возможно навсегда... Но не судьба. Тарик, вероятно, чувствовал то же самое и знал, что Эмре собирается уйти, но ничего не сказал, и его лицо вскоре приобрело обычное выражение.

– Значит, название корабля у тебя? – спросил Эмре.

Вместо ответа Тарик передал ему сложенный лист папируса, запечатанный воском. На печати вставал на дыбы маласанский лев. Папирус хранил название и местоположение корабля, который должен был забрать оставшихся скарабеев Шарахая в пустыню. Эмре умирал от желания прочитать его, но печать мог сломать только Масид.

Это был отчаянный шаг, но и времена настали отчаянные. Пытавшиеся спрятаться гибли десятками, тех, кто пробовал сбежать на кораблях, догоняли королевские боевые суда или Серебряные копья накрывали прямо в порту – неважно, старались беглецы затеряться среди команды, снимали каюту или прятались в трюме. Даже ялики преследовали жестоко и беспощадно. А потом у подножия Таурията появлялись новые висельники.

– Время?

– Будьте на месте за час до рассвета, не позже. Иначе на борт вас не пустят. – Тарик вдруг постучал по щеке двумя пальцами. Обычный сигнал, который посыльные использовали, показывая, что за ними наблюдают и надо не подавать виду. Много лет назад они уже пользовались этим знаком, когда Серебряные копья подбирались близко, но не знали, собираются они забрать что-то для Османа или оставить.

– Хорошо. – Эмре кивнул в сторону кабака. – Хочешь выпить? По старой памяти.

Он огляделся, задержавшись взглядом на переулках, пытаясь увидеть соглядатая, но кто бы за ними ни следил, делал он это скрытно.

Тарик помедлил, подбирая слова, покачал головой.

– Знаешь... – сказал он так тихо, что Эмре едва его слышал. – Осман всегда ищет хороших людей. Может, для тебя еще найдется место в Шарахае.

Он намекал, что Эмре стоит бросить Воинство и остаться в городе. Друзья по старой жизни часто такое предлагали, и он всегда отказывался, но Тарик сперва подал ему сигнал...

– И что за работа? – так же тихо спросил Эмре.

– Ты человек известный, так что сперва придется залечь на дно. Сейчас везде опасно, особенно в гаванях. А потом найдем тебе занятие.

Мальчиком на побегушках, понял Эмре. Он таким занимался в пятнадцать лет. Времена были простые... и пустые. Присоединившись к Воинству, он переродился и не дал бы новую жизнь за то, чтобы носить посылки для Османа.

– Береги себя, Тарик.

Тарик как будто расстроился сильнее, чем ожидал Эмре, но кивнул.

– И ты себя.

С этими словами он ушел, наверное в какой-нибудь роскошный дом возле Ям, в надежные объятия любимой женщины. По крайней мере, Эмре на это надеялся, проходя мимо кабачка. Хотя надежда была глупая: не осталось в Шарахае никаких безопасных мест – ни для Воинства, ни для Османа и его людей. Даже ни в чем не повинные люди, выйдя на улицу, могли не вернуться.

Эмре добрался до западных окраин и, удостоверившись, что за ним не следят, направился в ткацкую мастерскую, зашел с черного хода во дворик. На крыше в ожидании засели две женщины с луками.

Малыш Леми встал из-за ящиков во весь свой здоровенный рост.

– Эмре, принес?

– Принес.

Даже в темноте Эмре разглядел его широкую улыбку.

– Мы скоро уезжаем, да?

– Да, но сперва надо поговорить об этом с Масидом.

– Точно. – Он сжал кулаки, снова расслабился. – Точно. Надо тебе с ним поговорить, Эмре. Это важно. Очень-очень.

– Знаю, Лем.

* * *

В просторной мастерской стояло двадцать ткацких станков. На одном конце ее спали вповалку мужчины и женщины, на другом, у двери в контору, маячила плотная фигура Хамида. Он поманил Эмре внутрь.

В маленькой конторе Эмре, к своему удивлению, обнаружил знакомое лицо – но знакомое не по делам Воинства. У стола сидел тощий мужчина в просторных сиреневых одеждах и потрепанном берете-паколе цвета пустынного рассвета – старый прорицатель Адзин. По столешнице перед ним ползало больше дюжины скарабеев: они не останавливались ни на мгновение и постоянно норовили сбежать. Стоило одному подобраться к краю, как Адзин тут же ловил его и сажал в центр.

У стола находились Масид, Дарий и несколько старейшин Воинства, мужчин и женщин. Все наблюдали за Адзином как зачарованные.

Заметив вошедшего Эмре, Масид повернулся к нему.

– Эмре... – с облегчением произнес он. Боги, как же плохо он выглядел! Глаза запали, плечи ссутулились, на лице отпечатались усталость и беспокойство – дико для человека, всегда излучавшего уверенность и энергичность, не знавшую, казалось, предела. – Мы уж думали, что тебя повязали.

– Не время болтать. – Адзин подобрал очередного скарабея и поставил его чуть ли не на голову другому. – Время спешить.

Масид взглянул на Адзина, и по лицу его было понятно, что тревога победила усталость, по крайней мере сейчас.

– Давай, – он махнул Эмре, – расскажи Адзину, что сегодня было.

– Тарик пришел на кладбище...

– С начала, – бросил Адзин. – Подробно.

Масид кивнул.

– Начни с того, как ты подошел к таверне.

Эмре принялся во всех деталях пересказывать сегодняшний вечер: как шел на север через весь город, как ждал у таверны, про входивших и выходивших посетителей, про бесплодное ожидание в арке кладбища.

– Над таверной была вывеска? – спросил Адзин, не давая скарабеям сбежать со «сцены». Его руки двигались быстро, как у жонглера. Жуки тоже оживились и забегали шустрее, но прорицатель успевал их схватить.

– Была.

– Что на ней нарисовано?

– Козел, вставший на дыбы.

При этих словах Адзин подхватил очередного жука, но, вместо того чтобы поставить на стол, закинул его в рот и принялся с удовольствием жевать, будто это был миндаль в меду.

Боги, как же мерзко он хрустел! Эмре невольно поморщился. Он сам однажды съел скарабея. На спор. Чеда сказала, что если у него получится, то она тоже съест. Когда он отказался, она подняла ставку до двух жуков. Он отказался снова, она на глазах Тарика и Хамида подняла до трех, и тогда уж Эмре согласился, чтобы не опозориться. Раз пять его чуть не вырвало, но он все же смог проглотить отчаянно перебиравшую лапами дрянь. Он думал, что Чеда скажет, что это была шутка, и убежит, но она, собрав всю свою храбрость в кулак, подобрала всех трех жуков и сунула в рот. У нее даже глаза заслезились, но она упорно жевала, будто от этого зависела судьба мира.

Потом она разжала челюсти, доказывая, что все проглотила, и Эмре, которого и так тошнило, от этого вида вывалил все съеденное прямо в уличную пыль. Друзья над ним смеялись, и Чеда громче всех...

А теперь он в ужасе смотрел, как Адзин жует, и не мог оторваться, пока Масид не сделал обеими руками нетерпеливый жест. Эмре продолжил рассказывать о том, как в таверну входили трезвые, как из нее вываливались пьяные...

– Какие песни пели? – спросил Адзин, когда он упомянул музыку, доносившуюся из дверей.

Эмре задумался.

– «Девка и жестянщик», «Король-Нищий из Ашданкаата»...

Очередной скарабей полетел в рот Адзину, будто лакомство.

– Какие были могилы? – спросил гадатель, когда рассказ дошел до кладбища.

– Старые. Стоят тесно друг к другу. Колонны рассыпаются.

Новый жук. От хруста ныли зубы.

Так и продолжалось: Эмре рассказывал, Адзин ел жуков, пока их не осталось три. Гадатель очень внимательно осмотрел их, наклонившись к столу вплотную.

– Как долго вы говорили?

Эмре помедлил. Если сказать правду, Масид спросит, почему так долго болтали. А ложь может все разрушить.

– Четверть часа, наверное.

Масид пристально взглянул на него, но промолчал.

– Так долго? – спросил Адзин.

– Мы вместе выросли.

Старик пожал плечами, подобрал двух оставшихся скарабеев – по одному в каждую руку.

– Последнее: когда вам сказали прийти на корабль?

– За час до рассвета.

Жуки ползали по пальцам Адзина, а он поворачивал кисти так и этак, словно мирейский танцор с пиалами.

– И вот мы пришли к двум выходам, – сказал он Масиду. – Примешь ты приглашение взойти на борт или украдешь другой корабль?

– Затем мы тебя и позвали! – ответил Масид, не сводя глаз с жуков.

Адзин протянул ему руки.

– Выбор за тобой. Но знай: без смертей не обойдется, как ни поверни, но лишь один путь грозит смертью тебе.

Масид моргнул, облизнул губы. Эмре никогда не видел его таким измученным.

– Многие ли останутся в живых, если я умру?

Гадатель внимательно взглянул ему прямо в глаза.

– Если я начну слишком вдаваться в подробности, Масид Исхак’ава, это все испортит. Я дал тебе все, что мог.

Масид зажмурился, глубоко вздохнул и, схватив скарабея с правой руки Адзина, сунул в рот. Старик внимательно изучил оставшегося жука.

– Выбор сделан. Прими приглашение и взойди на борт.

Масид окинул взглядом остальных.

– Отдохнем, потом двинемся в гавань. Хамид, Эмре, время поговорить.

Они втроем вышли на крышу. Лучницы поклонились Масиду и ушли, повинуясь его жесту.

– Думаю, нужно... – начал Хамид после их ухода, но Масид поднял руку, и он, насупившись, умолк.

– Знаешь, почему мы выбрали Адзина? – спросил его Масид.

– Потому что он видит будущее.

– Видит, да... – Масид пожал плечами, и даже в этом движении отражалась его бесконечная усталость. – Но всего Адзин знать не может. Его предсказания порой не сбываются, или толкование у них слишком узкое.

– Тогда зачем он нам вообще нужен? – не сдавался Хамид.

– Мы тут почти закончили. Король Шепотов и шпионы Хамзакиира нас преследуют, так что долго не продержимся. Но отступить не стыдно, орлята, стыдно опустить руки. Мы трое должны сделать все, чтобы борьба в Шарахае продолжилась. Время не ждет.

– Но что мы можем?

Масид указал на крышу, на комнату внизу.

– Несмотря на все предосторожности, Король Шепотов мог слышать, о чем они говорили. Не исключено, что Зеленоглазый Король нас видел и записал все перед смертью. Нам это неизвестно. Но мы должны вывести из Шарахая как можно больше людей, поэтому я прошу вас двоих действовать по плану и изобразить нападение на корабль. Захватите его, если сможете. Если нет – уходите на яликах и встретьтесь с нами в пустыне.

Он не сказал, где собирается Воинство: название места он показал им три дня назад на листке бумаги и тут же его сжег. Фарамош, большой оазис в восточной части Шангази, за караван-сараем Тиазет. Туда направлялось большинство старейшин Воинства, и Масид с ними. Остальным предстояло разойтись в разные стороны, вернуться в кочевые племена пустыни: шпионить, собирать сторонников. Или хотя бы не дать Хамзакииру окончательно обескровить Воинство.

Сложно было не забыть, какую невероятную победу они одержали в Ночь бесконечных клинков, особенно зная, сколь мало бойцов остались верны Масиду и его отцу Исхаку. Но чем серьезнее победа, тем более отчаянным становится враг. Они предчувствовали, что грядет ужасный шторм, и теперь пытались справиться с ним как могли.

– Возьмите каждый по бойцу, – сказал им Масид прежде, чем они запротестовали. – Больше нельзя.

И ушел, оставив их обсуждать план.

Взять всего двоих... Боги, пусть это просто план, чтобы сбить Королей со следа, но все равно выходило какое-то самоубийство, а ведь в Шарахае оставалось достаточно воинов!

– Идем, – резко сказал Хамид, в его голосе пылала решимость.

Они спустились на первый этаж и выбрали себе в помощники Малыша Леми с Дарием. Дарий, как любой разумный человек, испугался, а Малыш Леми остался невозмутим, словно его попросили отобрать у слепого нищего горсть медяков.

– Который корабль? – спросил он, разминая шею, словно собирался драться.

– Неважно, – ответил Хамид, и они двинулись в сторону южной гавани по Короне – улице, охватывающей окраины.

– Ну правда, который? – спросил ничего не понимающий Леми, шедший последним.

– Покажу тебе, когда придем, – ответил Эмре. – Тарик как-то странно себя вел, – сказал он Хамиду, бегущему рядом. – Предлагал место у Османа, если останусь.

Хамид повернулся к нему с самодовольной ухмылкой.

– Вечно корчит из себя крутого, а на деле мягкий, как слизнячок.

Эмре пожал плечами. Тарик был для него все равно что брат, и роднее Хамида. Тарик из многих передряг его вытаскивал – и неважно, что в половину он же и затаскивал сперва. От этого его предложение выглядело еще страннее.

Малыш Леми догнал их, и вид у него был такой, словно он собирался сказать что-то ужасно важное.

– А я знаю Тарика.

Они не ответили, надеясь, что он не станет перечислять все разы, когда его видел. Леми частенько так делал, чтобы показать, какая хорошая у него память.

– Он там был. Тарик.

Хамид и Дарий промолчали, и какое-то время все бежали бок о бок, но постепенно Эмре замедлился и остановился. Малыш Леми последовал его примеру.

– Что ты сказал? – переспросил Эмре.

– Тарик. Он там был.

Дарий обернулся, за ним и Хамид, глядя сердито.

– На вашу ерунду времени нет!

Эмре поднял руку, сосредоточившись только на Малыше Леми.

– О чем ты, Лем?

– Мы с Дарием смотрели за кораблем Адзина, а он пришел.

Все обернулись к Дарию.

– Это правда? – спросил Хамид.

Дарий покачал головой.

– Нет.

– Приходил, – возразил Леми. – Когда ты отлить ушел.

Напряженное молчание охватило их крошечный отряд.

– Сиськи Наламэ, Леми! – воскликнул испуганный Дарий. – Что ж ты сразу не сказал?

Эмре и Хамид переглянулись.

– Нужно его найти, – сказал Эмре.

– У нас приказ, – отрезал Хамид.

– Приказы отменяются! – Эмре развернулся и помчался к Колодцу, к Османовым Ямам. – Я чую крысу, Хамид. Лучше ее найти до того, как она наведет на нас Королей!

– Проклятье, Эмре! – прохрипел Хамид. – Назад!

Но Эмре не сбавлял шага, и остальным пришлось бежать за ним.

Глава 9

Рамад и Амариллис шли по шумной улице Отмелей, впереди шествовал Цицио, награждая убийственным взглядом всех, кто осмеливался сунуться ближе: мол, давай, нападай. Замыкал группу Враго – он собрал длинные волосы в хвост и вышагивал важно, как павлин.

Амариллис склонила голову в сторону переулка, показавшегося справа.

– Вон там.

Рамад, не останавливаясь, заглянул в переулок. В двенадцати шагах трое громил, сидя на корточках, играли в кости в пыли. Один ловко бросил кубики о стену и, ухмыльнувшись, заграбастал половину медяков из кучки посредине. Остальные двое горько застонали, повесив головы.

– Это они вас остановили? – спросил Рамад. За день до этого Амариллис, Цицио и Враго, повинуясь приказу Рамада, пришли забрать Тирона, но охранники притона их развернули.

Амариллис кивнула.

– Эти трое и еще один. Он, наверное, внутри, присматривает за одурманенными.

Год назад Рамад просто подошел бы к охранникам и потребовал сказать, где Тирон, но разговор с Киралом его тревожил. Последнее, что им с Мерьям нужно было, – слухи о том, что Каимир устраивает беспорядки на улицах.

– Есть другой вход?

Амариллис указала на дома дальше по улице.

– Нужно обойти.

Они направились к кишевшему народом перекрестку. Толпа огибала пятачок в центре, где дураки и гости столицы кидали деньги мошеннику, ловко переставлявшему в пыли миски из слоновой кости, со сколами. Рамад и остальные, протискиваясь сквозь людской поток, добрались наконец до дворика, в котором продавались благовония, шарфы и жилеты. Они двинулись сразу мимо прилавка в просвет между домами. Торговка и ее муж наградили их недобрыми взглядами.

У стены, загораживая путь, стоял, выстругивая из деревяшки змею, мальчишка в пыльной шерстяной ермолке – наверное, сын лавочников.

– Лучше отойди, – предупредил Рамад.

Мальчик, широко распахнув глаза от страха, ушел. Рамад, Амариллис, Цицио и Враго один за другим скользнули в переулок, где и двум людям было не разойтись. Дойдя до окна, кое-как заколоченного досками, Рамад достал массивный нож и оторвал самые нижние доски. Пригнувшись, он, с ножом наготове, пробрался внутрь.

К темноте пришлось привыкать, к тому же в обшарпанной комнате царил тяжелый запах: дым висел над потолком, словно редкий зимний туман. Везде, куда ни кинь взгляд, валялись десятки мужчин и женщин. Некоторые стояли, забившись в угол или прислонившись к стене, некоторые сидели, скрестив ноги, мотая головами от качки на волнах лотосового дурмана, но большинство просто лежало на полу, глядя в потолок из-под тяжелых век. Иногда их конечности подергивались.

В нескольких шагах от Рамада, неподалеку от изломанной лестницы, ведущей наверх, стоял внушительных размеров кальян с восемью тянущимися от него трубками. Шесть трубок были заняты, рядом, забыв о помятой оловянной кружке, стоящей у нее между ног, сидела женщина. Она пристально наблюдала за лежащими, но, когда взглянула на Рамада, ей потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем заметить его нож.

Белки ее глаз сверкнули в полутьме, она подхватила кружку и начала подниматься, но остановилась, стоило Рамаду положить руку ей на плечо. Он, зашипев, постучал лезвием по губам, и предупреждающий крик умер у женщины во рту. Она посмотрела на Амариллис, потом на Цицио, которому пришлось согнуться в три погибели, чтобы пролезть через окно. Пронзив взглядом дверь, за которой трое охранников играли в кости, она села обратно.

Рамад с остальными быстро обыскали забитые людьми комнаты на первом этаже. Потом Рамад указал на лестницу и поманил Амариллис за собой. Цицио и Враго остались внизу, держа наготове боевые ножи.

Лестница скрипела при каждом шаге, наверху его ждал еще один бритоголовый громила.

– Эй! – крикнул Рамад, потянувшись к длинному кинжалу на поясе. Затем бросился на охранника, схватил его за ведущую руку и изо всей силы ударил в горло. Громила закашлялся и попытался схватить Рамада за рубашку, но пошатнулся. Рамад со всей мощи впечатал его в стену, предплечьем надавив на шею, прижимая нож к щетинистой щеке и кончиком упираясь прямо в дергающееся веко.

Амариллис проверила четыре смежные комнаты.

– Его нет!

– Этот тип здесь вчера был? – спросил Рамад на каимирском, указывая на охранника.

– Я не... – начал тот.

– Я спросил даму.

– Его тут не было, – ответила Амариллис.

– Ты уверена?

– Да, уверена, – раздраженно огрызнулась она.

– На пол, – сказал Рамад на шарахайском. Юный стражник выглядел испуганным, но не шевельнулся, пришлось зацепить и дернуть его щиколотку так, чтобы он свалился на пол. Стражник закряхтел, свалившись, но не закричал.

Амариллис сунула ему в рот кляп, потом связала его запястья и щиколотки сзади за спиной.

– Лежи тихо, – сказала она, наклонившись к его уху. – Жаль будет, если потеряешь язык.

Они сбежали по лестнице и вместе с Враго и Цицио направились к входной двери. Стоило всем четверым выбраться из заколоченной норы, как шум Отмелей вновь обрушился на них. Рамад подошел к ближайшему игроку в кости и как следует врезал в лицо, ломая хрящи. Алу милостивый, как же это было приятно! Охранник скорее удивился, чем рассердился. Размахивая руками, как мельница, и часто моргая, он попытался удержать равновесие, но не смог и рухнул на землю.

Враго с улыбкой прижал к его горлу острие меча, чтобы не дергался. Двое других громил остались на месте: Цицио движением клинка велел им не подниматься.

Рамад обратился к охраннику без рубашки, зато с длинными рядами серег в каждом ухе и татуировками на висках и на лбу.

– Как тебя зовут?

– Пони.

Рамад на мгновение потерял дар речи, но все же справился с собой.

– Почему Пони?

Цицио рассмеялся, глянув на Враго.

– Пони! Что за кличка детская, а?

Враго оскалил в улыбке идеально ровные зубы.

Глаза Пони перебегали с Рамада на Цицио, Враго и обратно. Охранник пытался не показывать страха, но был слишком молод, и все его чувства оказывались как на ладони. Бросив наконец взгляд на Амариллис, он на мгновение нахмурил брови: узнал, но не понял откуда.

– Вчера, дорогой мой Пони, эта прекрасная девушка позади меня приходила сюда, искала моего брата. Но ты и твои барашки не позволили его забрать. Почему?

Он облизнул губы, кое-как собрал в кулак остатки храбрости.

– Не твое дело.

– Из всех ответов, – мягко сказал ему Рамад, – ты выбрал худший.

Амариллис уже шагала к нему, занеся кулаки. Сообразив, что останавливаться она не собирается, Пони с трудом поднялся, встал в бойцовскую стойку. У него даже получилось нанести удар, но вышло неуклюже. Амариллис пригнулась, уходя от атаки, и врезала ему левым хуком в почку.

Пони закряхтел и попытался провести апперкот, но Амариллис и в этот раз увернулась. Следующим ее ударом был жесткий правый хук в противоположную почку, такой сильный и точный, что неприятный звук кулака, впечатавшегося в мясо, заглушил шум толпы. Сморщившись от боли, Пони упал на колени и съежился, способный лишь душераздирающе стонать.

Рамад присел на корточки, чтобы смотреть ему в глаза на одном уровне.

– Она сегодня в хорошем настроении, Пони. Как думаешь, откуда я знаю?

Парень глянул снизу вверх на Амариллис и покачал головой.

– Просто она ласково с тобой обошлась. Но я бы на твоем месте проверять во второй раз не стал бы. А теперь скажи: почему вы не дали ей забрать Тирона?

Пони кашлянул, но промолчал.

– Ну хорошо. – Рамад встал, давая дорогу Амариллис.

Пони отчаянно замахал руками.

– Это все Вдова!

Рамад положил ладонь на предплечье Амариллис.

– Кто?

– Вдова велела его тут держать! Чтобы никто не забрал!

– И кто она такая?

Пони уставился на него как на идиота.

– Хозяйка этого места и еще дюжины таких же.

Рамад переглянулся с Амариллис. Она кивнула в ответ на невысказанную просьбу, готовая узнать больше.

Рамад поднял парня за плечо.

– Ты идешь с нами. Пора побеседовать с Вдовой.

* * *

После полудня они зашли под мост, изогнувшийся над пересохшим руслом Хадды. Рамад присмотрелся к трехэтажному особняку, который Пони назвал домом Вдовы. Прохожие оглядывались на них, но стоило им увидеть острое лезвие ножа, который демонстрировал всем Цицио, как они поспешно отводили глаза.

– Она сейчас там? – спросил Рамад.

Пони, спрятавшийся в тени, кивнул.

– В полдень обычно пьет вино на верхнем этаже.

В отличие от большинства соседних домов, особняк был построен из красного камня, ухоженный и отделанный простым булыжником, как рубин в серебряной оправе.

– Даже сегодня?

Стоял саланди, день отдыха в пустыне.

Пони помялся, поковырял ногой песок.

– Скорее всего.

Он нервничал. Не смотрел на особняк. Рамад Вдову не знал, но, судя по тому, что рассказывал о ней Пони по пути сюда, она была из тех, кто берет плату за предательство кровью.

Рамад кивнул Амариллис, та перерезала веревки.

– Беги к своим маленьким друзьям, – сказала она, пнув Пони на прощание. Тот, не удержавшись, упал, но быстро вскочил и, пригибаясь, помчался по руслу.

Отпустив его, Рамад, Амариллис, Цицио и Враго выбрались на берег и проникли за ограду, стараясь действовать быстро: им не улыбалось давать Вдове время подготовиться. Входная дверь была закрыта, зато окна распахнуты – ветер задувал внутрь мягкие белые шторы. Рамад только ступил на крыльцо, как вдруг дверь отворилась и вышли трое охранников: две женщины с шамширами наголо и здоровяк, небрежно державший здоровую шипастую дубину. За ними маячил знакомый паренек в шерстяной ермолке. Тот самый, вырезавший змею.

«Стоило догадаться, мать его», – подумал Рамад, чувствуя себя идиотом. Следовало подождать, присмотреться к этому месту повнимательнее, а он слишком волновался за Тирона.

– Я пришел повидаться с Вдовой, – объявил Рамад, остановившись у подножия лестницы.

– Повидаешься, – произнес здоровяк на идеальном каимирском. – Но только ты. И сперва сдай все оружие.

Рамад оглядел его внимательнее. Охранник был смуглый, как пустынник, но тяжелый лоб выдавал каимирскую кровь.

– Что происходит?

Закинув дубину на плечо, здоровяк протянул руку.

– Это ты у госпожи спросишь.

Рамад подумал немного, но все же передал ему и саблю, и нож.

– Отведи его, – бросил здоровяк, забрав оружие.

Мальчик кивнул, дождался, пока Рамад войдет. Снаружи особняк выглядел довольно впечатляюще, особенно по сравнению с соседями, но внутри... Алу всемогущий, да внутри этот дом мог поспорить с дворцами Висячих садов, что в восточных районах Шарахая. На пьедесталах стояли бронзовые статуи, стены пестрели картинами. Потолок и встроенные тут и там ниши, разбавлявшие прямые линии, украшены были фресками. По центральной лестнице Рамад с мальчиком поднялись на третий этаж, в разбитый прямо на крыше дворик, где сидела старомодно одетая женщина с черным платком на голове. Она была стара. Очень стара. Кожа ее сморщилась, щеки ввалились, и всем своим видом она напоминала дряхлую охотничью собаку. Но вот взгляд ее глаз был остер, губы поджаты – она не считала нужным скрывать свое недовольство.

Она молча махнула рукой в сторону плетеного кресла напротив. Рамад сел. Такие кресла были обычным делом в Каимире, но в пустыне он их видел редко.

– Должен признать, вы застали меня врасплох.

Он говорил на шарахайском, но Вдова ответила ему на идеальном каимирском:

– А мне думается, что я как следует взяла тебя за яйца. Вопрос лишь в том, должна ли я сжать их покрепче. – Она взглянула на стоящую на столике толстостенную бутылку в форме языка пламени. – Налей-ка нам немного.

Рамад послушно разлил жидкость, похожую на каимирский бренди, по двум тяжелым бокалам. На дне бутылки обнаружилось клеймо – за этим самым бренди с южных берегов Каимира гонялись все богачи Шарахая, так что увидеть его тут было не странно. Странной же казалась вся обстановка. Рамад ожидал, что придется драться с местным преступным главарем, а выглядело все так, будто он выпивает в дружеской компании на пляжах Южного моря. Не хватало лишь прохладного бриза и соленого запаха.

– Кто вы такая?

– Я – Вдова. – Она жестом показала подлить ей, взяла бокал, похожий больше на деревянную чашку-непроливайку для детей, отпила немного сладкого, с яблочным привкусом, бренди. – Более насущный вопрос – кто ты такой и почему спрашиваешь о Тироне.

Рамад откинулся на спинку кресла, наслаждаясь ярким вкусом напитка и нотками карамели.

– Где он?

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал Вдова. Ее голос сделался суше.

– Я – человек, который заботится о Тироне.

Она окинула его оценивающим взглядом.

– Тирон пришел в мой дом по своей воле.

Рамад рассмеялся.

– Дом? Так ты называешь ту крысиную нору?

– Это убежище, пусть не для тела, но для души.

– С этим я бы поспорил, но сейчас важно другое. Я беспокоюсь о Тироне. Вот и все. Может, когда-то он и ходил к тебе по своей воле, но теперь это не так. Я не знаю, где он, и хочу забрать его домой.

– Он посетитель. Пока он платит, может оставаться так долго, как пожелает.

– Значит, дело в деньгах? Если я заплачу, ты его вернешь?

– Кто он тебе?

– А тебе? Деньги есть деньги, так какая разница? – Он снял с пояса кожаный кошель, развязал. – Двадцать ралов и двенадцать сильвалов. Больше, чем в твоем притоне оставляют за неделю.

«Более чем достаточно, чтобы убить человека», – подумал Рамад.

– Тирон – особый гость.

– Для тебя особый?

Вдова промолчала с каменным лицом.

– Если не для тебя, то для кого же?

– Этого я тебе никогда не скажу. – Она задрала подбородок, крепче сжала бокал. – А теперь отвечай, кто ты и что тебе нужно от него.

– Я Рамад Амансир, повелитель Виарозы, зять королевы Мерьям шан Алдуан.

Взгляд Вдовы стал неуверенным, брови нахмурились, словно она решала вопрос жизни и смерти.

– Господин мой, – наконец сказала она. – Боюсь, тогда вам нужно говорить о Тироне не со мной, а с королевой.

– Почему, Алу всемогущий?! – спросил он, начиная догадываться.

Вдова со стуком поставила бокал на стол и проговорила, подтверждая его страхи:

– Потому что это сама королева велела мне удерживать Тирона.

Глава 10

Дворик, куда выходили покои Дауда, появился во дворце короля Шукру несколько столетий назад, когда добавили новое крыло. Он был треугольный, обнесенный высокими стенами. Из него не видно было ничего, кроме минарета и какого-то выступа – кажется, там располагались покои самого Шукру. Дауд полюбил сидеть во дворике по вечерам, слушая, как дворец постепенно затихает, отходя ко сну. Темное небо, стрекот насекомых, прохладный ветерок – когда-то все это успокаивало, но теперь сама ночь будто издевалась над ним, возвещая конец очередного дня бесплодных трудов и ошибок.

До Бет За’ир оставался день. Дауд сидел во дворике с бокалом лучшего рисового вина, склонившись над Хамзакиировой книжкой, дополненной Шукру. Зандру, его телохранителю, к счастью, дали какое-то другое задание. Дауд иногда видел его, чаще всего – приходя к Аниле, но в основном под ногами Зандр не мешался.

Откинувшись на спинку кресла, Дауд раздраженно выдохнул и глотнул больше вина, чем обычно. Поход в цветущие сады намечался завтра, а он так и не освоил знаки, добавленные Шукру. Оставался среди них один особенный... Дауд думал, что упускает что-то, но уверенности не было. Десятки раз он пытался его повторить, но не чувствовал ничего. Знаки Хамзакиира были идеальны и срабатывали немедленно. Знаки Шукру же... Возможно, Король скопировал их неточно. Или в оригинале, из которого он их взял, они изначально приводились неправильно.

Но выбора не было, приходилось пробовать. Снова и снова он применял на декоративной смокве объединенные знаки – «растительность», «разложение» и «умение», но ничего не чувствовал. Неужели в пустыне будет так же? Или адишары так отличаются от обычных смокв, что на них сработает?

Он в этом сомневался. И всем известная мстительность Шукру делу не помогала. Но все же Дауд решил пытаться, пока не выйдет время. Проткнув палец кровопускательным кольцом, подаренным Шукру, он нарисовал знак на ладони, держа все три объединенных понятия в уме, встал, протянув руку к дереву, надеясь познать его истинную сущность, – именно это от него требовалось сделать с адишарами.

Как и раньше, его накрыло расплывчатым ощущением, что дерево существует, что они связаны, пока он сосредоточен на знаке. Но после долгих попыток он сдался, наконец понимая, что не продвинется. Золотистая Риа взбиралась все выше на небо... Что же сделает с ним разозленный Шукру? В городе его называли стервятником среди Королей, скользким человеком. Но Дауду он казался скорее раненым животным, которое нападает и на своих, и на чужих просто из злобы.

Задумавшись, Дауд не сразу сообразил, что не один. На дереве сидела все та же странно неподвижная огневка.

– Зачем ты сюда летаешь, дружок?

Он подумал подойти ближе, но смысла в этом не было: птичка просто улетела бы. К тому же царила прекрасная прохладная ночь. Пахло ранней весной, прибывающими водами Хадды. И вино, которого он выпил, пожалуй, многовато, приподняло его настроение.

К его удивлению, огневка слетела с ветки и села на мозаичный столик, положила на него палочку, которую держала в клюве.

– Подарок? – улыбнулся Дауд.

Огневка улетела обратно на дерево, но тут же вернулась с новой палочкой, положила ее точно рядом с первой.

Дауд рассмеялся.

– Два подарка!

Но к третьей палочке он начал понимать, что птица делает, хоть и не мог в это поверить. Как он и подозревал, после третьей была четвертая, пятая, шестая. Огневка тщательно расставляла их, возвращалась то с веточкой, то с листиком, и постепенно «подарки» начали выстраиваться в особом порядке...

«Это знак», – понял пораженный Дауд. И не просто знак, а похожий на тот, над которым он бился много ночей. При всей схожести, различий было много, и важных. Внутри – все так же «растительность», потом – «овладевать», но никакого «разложения». Вместо него явно выделялась другая форма, специально сложенная из листочков.

– Но что это такое? – вслух протянул он. Открыв пустую страницу в книжке Хамзакиира, он сперва нарисовал новый знак, потом, на следующей, – объединенный. Названия его он не знал, поэтому никак не подписал рисунок, но все же повторил ритуал, стерев с ладони старый знак и начертав новый свежей кровью.

Он снова потянулся разумом к смокве, но в этот раз почувствовал нечто иное. Глубже. Он увидел дерево семечком, посаженным в оранжерее, увидел, как оно выросло по колено, как было ужасно, когда его выкопали из земли и пересадили во дворик, окружили декоративными камнями. Дерево росло, дни превращались в недели, недели – во времена года, их смена была дуновением то жары, то холода, то света, то тьмы. Он чувствовал дыхание жизни не только в самом дереве, но во всех крошечных букашках, жуках и гусеницах, ползавших по нему, в птицах, гнездящихся на ветвях. Там же появлялись яйца, из них вылуплялись птенцы, становились на крыло и улетали из одинокого дворика далеко-далеко...

Время замедлилось, и Дауд понял, что путешествие скоро кончится. Наконец он очнулся от видения и вдохнул так глубоко, словно хотел втянуть все ветра пустыни. Риа прошла по небу и готовилась сесть на западе.

Он моргнул, пытаясь сосредоточиться. Боги всемогущие, что произошло?

Голова кружилась, но сонливости не было – наоборот, с самого Ишмантепа, с того мига, как он отвел огонь с пылающего корабля, он не чувствовал себя таким живым.

«Боги! Да я же побывал деревом!»

Собственные мысли и воспоминания возвращались к нему. Он огляделся в поисках огневки, но она исчезла. Шагнул к столу... и замер. В дверях у его покоев стояли две фигуры.

Анила и Бела, внучка главного повара Шукру, который и сам приходился Королю дальним родственником. Странной они были парочкой: маленькая ясноглазая Бела, из которой так и сыпались вопросы, и Анила, с блестящей черной кожей, настороженным взглядом, словно взвешивающим все вокруг. Голову она повязывала золотом шарфом, чтобы скрыть отсутствие волос.

Она взглянула на дерево, на стол... и увидела знак из веток, свежие рисунки.

Дауд поспешно закрыл книгу, разметал знак, веточки и листья полетели на плиты дворика.

Чувствуя, как пылают щеки, он повернулся к Аниле.

– Как ты себя чувствуешь?

Ее неумолимый взгляд прожег его как каленое железо – даже слова бы так не смогли. Бела, чувствуя напряжение, покрутилась на месте, вопросительно взглянула на Анилу.

– Тебе что-то нужно? – спросил Дауд.

Анила не сразу, но отвернулась и захромала прочь. Удивленно взглянув на Дауда, Бела побежала за ней.

Дауд разбросал веточки и листья еще сильнее, боясь, что ветер невзначай сложит из них знак, и, забрав книги, ушел внутрь.

* * *

На следующий день Дауд отправился бродить по дворцу. Он прогулялся по центральным садам, взошел на верх библиотечной башни, прошел по главным залам, полным прекрасных редких картин, ваз и золотых блюд. Но даже любуясь сокровищами, он краем глаза искал одну неуловимую девчонку.

Нашел он ее случайно, когда после долгих и бесплодных поисков сдался и направился в свои покои. Услышав плеск, он все понял. Ну конечно! Пройдя под многолопастной аркой, он вышел к бассейну, мелкому и овальному, наполненному самой чистой водой, что он видел. Дно бассейна выложено было керамической мозаикой, стенки – нежно-голубым камнем.

В воде юная служанка пыталась уследить за стайкой разновозрастных детей – от совсем малышей, едва умеющих ходить, до Белы и черноволосого глазастого паренька, ее ровесника. Все были одеты в простые белые туники, мокрые и липнущие к телу от брызг.

Дауд помахал служанке, та улыбнулась ему и тут же бросилась за малышом, потопавшим на глубину.

– Бела, привет. – Дауд присел на корточки возле бассейна. Керамические края были пологими, поэтому вода мягко плескалась прямо у его ног. Он спустился, но, замочив сандалии, выпрыгнул, обхватил себя за плечи, дрожа.

Бела рассмеялась.

Он попробовал снова, громко стуча зубами, демонстративно потрогал воду большим пальцем.

– Ледяная! Как ты там не замерзаешь?

Бела расхохоталась громче.

– Вода теплая, глупый! Ты притворяешься!

Дауд снова осторожно зашел в бассейн, закрыл глаза и глубоко вздохнул, будто вода теперь и вправду согревала замерзшие ноги.

– Анила говорила, что этот бассейн волшебный, а я ей не верил.

– Она тоже не поверила!

– О, поверила, еще как. – Дауд помедлил, будто задумался, делиться ли секретом. Глянул на служанку, подошел ближе к Беле и присел на корточки. – Анила тоже волшебная!

Бела кивнула.

– Она загорелась, но заколдовала себя, чтобы выжить.

Дауд решил ее не поправлять.

– Вы часто болтаете?

Она кивнула так яро, что косички запрыгали.

– Почти каждый день.

– О чем?

Бела пожала плечами.

– О моей лошадке. Я когда-нибудь буду на ней ездить на скачках. Мама сказала, что можно.

– А обо мне она говорит хоть иногда?

Девочка высоко занесла ногу и ударила по воде так, что брызги окатили и ее, и Дауда.

– Бела, она хоть иногда обо мне говорит?

– Неа.

– А о том, чего она хочет?

Бела, раскинув руки, пошла по дну, вздымая тучи сияющих брызг, – драгоценные камни перед шествующей принцессой.

– Она хочет учиться.

– Учиться чему?

Бела прыгнула, ушла в воду по шею, но снова встала.

– Как раньше, в Училище. Она по нему скучает.

«Я тоже, Анила», – подумал Дауд.

– Бела! – позвала служанка. – Вылезай и вытирайся, пора обедать.

Бела тут же развернулась и, брызгая воду во все стороны, побежала к остальным через самую глубокую часть бассейна.

«Как девочка, которая только-только познакомилась с Анилой, может знать о ней больше, чем я?» – подумал Дауд, провожая ее взглядом.

Он, конечно, знал ответ. Просто эта девочка хотела ее узнать. И задавала вопросы.

Посмотрев в последний раз, как служанка выводит детей из воды, Дауд печально улыбнулся и ушел.

Глава 11

Король Ихсан провел пальцем по странице дневника Юсама и перечитал запись снова.

Шторм ярится над Тауриятом. Но не обычный шторм – свет пронзает тучи, они словно старый мрамор, расчерченный синими венами. Гожэн, бог хаоса, шествует один, два хвоста мечутся у него за спиной. Он восходит мимо дворцов к зубчатой вершине и ждет, вглядываясь в раскинувшийся у его ног город, в пустыню до горизонта. Шарахай почти не тронут, лишь на западных окраинах пылают пожары, в южной гавани и торговых кварталах кипит битва, грозя древним внутренним стенам из ноздреватого камня.

За Гожэном следует Тулатан. Ее длинные серебряные волосы развеваются, подобно хвостам Гожэна, обнаженная кожа отливает синим, светясь в грозовой полутьме. За Тулатан идут и другие боги. Золотая Риа. Высокий суровый Тааш. Бакхи, столь же пугающий, как Гожэн, но в нем нет ярости, снедающей темного бога. Он словно принимает то, что происходит внизу. Не знаю, важно ли это.

Йеринде тоже там. Она лежит на склоне, не шевелясь, забытая остальными богами. Тело неестественно выгнуто, рука сжимает горло. Она умерла в мучениях, это ясно. Предала ли она своих братьев и сестер? Или не смогла исполнить их волю?

Боги собираются вместе. Берутся за руки. И ждут.

На этом видение заканчивается. Меня, как это часто случается, выбрасывает из него вспышка боли. Значит, источник показывает мне нечто, связанное с моей собственной кончиной. Однако это видение отличается от предыдущих: город не в запустении. Значит ли это, что мы все же сделали достаточно, чтоб отвратить разрушение, к которому шли столько лет? Время покажет, но я не теряю надежду.

Меня волнует смерть Йеринде и положение ее тела. Должна ли она умереть? Не об этом ли говорит видение? В предыдущих она всегда была яростна, что ей вовсе не свойственно, вмешивалась в жизни смертных Шарахая и пустыни. В одном видении она даже говорила с Королями – Киралом, Хусамеддином, Шукру и Кагилем. Все ради некой великой цели. Уверен, что приблизился к разгадке, но теперь боюсь, что никогда не узнаю ответа.

Наламэ же... Снова и снова я терплю поражение в попытках найти ее, нащупать ее путь. Давным-давно я заподозрил, что она действует против меня, но теперь полностью в этом уверен. С ее последнего перерождения два поколения назад моя способность видеть ее угасла – из-за того, как медленно Наламэ осознает себя, полагаю.

Может, ее способности помогают ей прятаться от моих чар? Нужно выделить время и изучить этот вопрос. Если б только мне принесли хоть какие-то новости о ней...

Звук шагов отвлек Ихсана от чтения.

– Ваше величество, – позвал визирь Толован, стоявший в подковообразной арке. – Прибыл Король Азад.

Они оба прекрасно знали, конечно, что «Король Азад» на самом деле Найян, но Ихсан всегда был осторожен и придерживался строгих правил, чтобы не выдать тайну. Для всех Найян исчезла в ту же ночь, когда мать Чеды, Айя, убила Азада.

– Впусти его, – сказал Ихсан.

Толован поклонился и ушел, но вскоре вернулся в сопровождении Азада. Тот, вопреки обыкновению, надел поверх богатых одеяний просторный каимирский плащ.

– Не слишком ли это? – спросил Ихсан, когда Толован ушел. Азад подошел к его столу.

– Кирал хотел, чтобы я встретился с королевой Мерьям. – Азад пожал плечами. – Попросил, чтобы я ее развлек, а я не видел причин отказываться.

– И как тебе новая королева Каимира?

– Недурна. Мы обедали, потом Кирал нас всех прогнал, чтобы поговорить с ней наедине. – Азад, выпрямившись, сел на один из табуретов перед столом.

– Прости. – Ихсан опомнился и предложил ему собственное мягкое кресло. Найян носила его ребенка, но ничто в ее теле этого не выдавало благодаря магии ожерелья.

Азад раздраженно взглянул на кресло.

– Прошу, – сказал Ихсан.

– Не нужно надо мной трястись, ваше величество.

– Я и не трясусь, – это была полуправда, – просто хочу, чтобы ты кое-что прочитал.

Азада это явно не убедило, но он пересел в большое кресло с высокой спинкой, не так давно принадлежавшее королю Юсаму. Азад просмотрел запись, над которой – и ей подобными – Ихсан бился вот уже несколько дней, и отодвинул дневник.

– И что? Там наверняка сотни других записей, которые полностью противоречат этой.

– Ты прав, они есть. – Ихсан прошел перед широким столом, его шаги эхом разнеслись по комнате. – Пожалуй, стоило отдать Юсаму должное при жизни. То, что он видел, меня бы свело с ума.

Азад пролистал дневник, которому было больше сорока лет.

– Видения и его свели с ума.

– Я так не думаю. – Ихсан перестал расхаживать и указал на поля, где мельтешили десятки заметок, написанных красными и зелеными чернилами, резко контрастирующими с охрой остального текста. – Видишь? – Ихсан постучал по заметке в углу страницы.

Это была дата – 208 год правления Королей Шарахая, двенадцатый день месяца синдра, таванди. Отсылка к некоему видению, случившемуся именно в этот день, затерянному в одном из бесконечных дневников Юсама. Этот самый дневник уже лежал на столе, открытый на нужной странице. Запись в нем гласила о попытке отыскать Наламэ и ссылалась на еще одно значимое видение, полученное Юсамом больше сотни лет назад: Тааш, бог войны, убивает Наламэ.

Азад прочитал все три записи, откинулся на спинку кресла и покачал головой.

– Какой-то лабиринт.

– А теперь представь, каково блуждать в этом лабиринте веками. Удивительно, что он уд из штанов доставать не забывал, чтобы помочиться.

Азад нахмурился от такого сравнения.

– И ты утверждаешь, что он не был безумцем?

– Я утверждаю, что хоть Юсам и мог затеряться среди всего этого... – он обвел жестом бесконечные стеллажи дневников вокруг, – уд он из штанов доставать не забывал, чтобы помочиться. – Ихсан указал на последний дневник. – Его воспоминания об этих событиях куда точнее, чем я думал. Он рассматривает видение за видением, связывает их, отметает те, которые, согласно доказательствам, никогда не сбудутся.

– Но в конце он уже ничего не мог разглядеть как следует.

– Верно, но не думаю, что из-за безумия. Просто он двигался к собственной смерти. – Ихсан припомнил стих Юсама. – «Вот глаза, что взором все чары пронзят. Но виденья тебя утопить грозят. И когда твоя смерть подойдет вплотную, не увидит ее ослепленный взгляд».

Азад, слышавший стихи-пророчества лишь однажды, кивнул.

– Выходит, чем ближе к смерти, тем слабее становилась его способность видеть и собственный путь, и пути чужие.

– Пожалуй, так. Он изо всех сил старался разглядеть меркнущим взором хоть что-то, обмануть богов, но в результате ослеп полностью.

– Все это очень интересно, мой Король, но к чему ты ведешь?

– К тому, что здесь скрыто многое. – Он снова указал на дневники. – Это бесценный источник, который, надеюсь, поможет нам проложить курс к будущему. Нашему с тобой будущему.

– У Юсама есть наследник.

– Наследник... Вот он уж точно сумасшедший.

За восемьдесят лет Юсам не зачал ни одного ребенка. Его единственный потомок сидел под стражей в башне – безумец, воображавший себя главным в труппе бродячих актеров. Если он не ходил под себя, то требовал, чтобы его отвели в шатер и позвали лучших жонглеров труппы, его внучек. То, что ни сыновей, ни дочерей, ни тем более внучек у него никогда не было, старика не волновало.

– Может и так, но кое-кто захочет использовать его, чтобы получить место за королевским столом.

– Никто из нас, и уж тем более Кирал, этого не потерпит. Прости, но все уже достаточно насмотрелись на капризных детей, рвущихся сесть во главе стола.

Азаду, по понятным причинам, не нравилось, когда об этом заходил разговор. А вот юный король Алашан, сын Кулашана, получив венец Короля-Странника и его титул, совал нос во все государственные дела и настаивал на уважении к своим словам. Его голова едва не покатилась с плеч на прошлом совете, когда он начал требовать у Кирала больше денег из казны.

– Впрочем, какие бы там ни были дети, мы еще наплачемся.

С гибелью Юсама разобраться было проще всего. Они не могли позволить его чокнутому сынку занять место отца. Дальние потомки Юсама, живущие на Золотом холме, конечно, попытаются торговаться, захотят урвать кусок побольше, но трон Зеленоглазого Короля останется пуст.

С Онуром же все было наоборот. Он зачал слишком много детей, но признал меньше половины, а от многих отрекся королевским указом. Онур был обидчив и жаден, поэтому пользовался любым поводом, чтобы лишить своих потомков наследства. К счастью для Ихсана, он устраивал из этого целые представления, зачитывая указы детям прямо в лицо, так что документы теперь помогали отсеивать претендентов на трон. К тому же можно было сделать вид, что разбор бумаг займет годы.

Везением обернулся и побег Онура: у Ихсана было достаточно времени для того, чтобы насочинять историй о том, как он предал Шарахай и его законных правителей. Онур лишь усугублял дело, разбойничая в пустыне: это вселяло страх и неуверенность во всех желающих сесть на трон Короля Пиров.

– Мы легко с ними разберемся, – сказал Ихсан.

– Но не можем позволить себе еще больше аристократов, уклоняющихся от уплаты налогов.

– Кто это передо мной? Бешир, Король Монет, или Азад, у которого есть проблемы посерьезнее городской казны?

Азад нахмурился и заговорил, тщательнее подбирая слова.

– Ты, кажется, не до конца осознаешь, что Шарахай превратился в пороховую бочку. Мы давили слишком долго и слишком сильно. Город готов подняться против нас.

– Мы этим воспользуемся, когда придет время. А пока... – Ихсан снова указал на дневник перед собой, – нужно разгадать кое-какие загадки.

– Наламэ?

– Она объявится вновь.

– И что? Боги пустыни просто убьют ее снова.

– Это меня и тревожит. С ночи Бет Иман они убивали ее десятки раз. Почему?

– Потому что она предала их, не явилась на зов Тулатан и решила уйти из города, когда остальные боги встретились на Таурияте.

– Да, но почему?

Азад пожал плечами, внимательнее перечитывая запись.

– У тебя есть идеи?

– Ничего достойного, чтобы произнести вслух, я не придумал. Поэтому так важно изучить писания Юсама.

– Что такого можешь ты, чего не смог Юсам?

– Посмотреть на его видения свежим взглядом. Ты прав, к концу жизни его разум стал ненадежен. Возможно, некоторые видения он связал ошибочно, а некоторые очевидные нити проглядел.

Азад поднялся.

– По мне, так это лишь трата времени.

– Пусть мы подчинили Шарахай, забывать истинных властителей пустыни будет самонадеянностью.

Толован просунул голову в дверь.

– Мои господа, прибыло сообщение. Король Зегеб желает видеть вас у себя.

– Невыносимый человек, – сказал Азад. – Неужели сам не мог прийти?

Толован показал письмо, зажатое в сухом кулаке.

– Здесь сказано, что дело касается людей, которых привели в его дворец.

Пленники из Воинства Безлунной ночи, недавно пойманные. Ихсан слышал о них.

– Вели подать экипаж, Толован.

Глава 12

В свете лун длинные тени скользили по ночному городу. Эмре ждал возле Ям, прислушивался, потому что наблюдать во тьме было трудновато. Впрочем, он явно видел открытое окно на третьем этаже дома Тарика. Слышал грохот выбитой двери, женский крик, тут же оборвавшийся после непродолжительной борьбы.

Сквозь окно донесся приглушенный голос: Хамид отдавал Дарию и Малышу Леми приказы. Все старались вести себя тихо, но время красться прошло, и Эмре слышал, как они обыскивают домик.

Леми сказал, что видел, как Тарик приходил на корабль Адзина. Но зачем? Многие считали старого прорицателя обычным мошенником, но лишь потому, что говорил он не то, что люди хотели услышать. Эмре верил ему: он своими глазами видел, как сбывались пророчества старика, другие в Воинстве – тоже, и Масиду, скрепя сердце, пришлось признать его силу.

Но это ничего не объясняло. Зачем Осману посылать Тарика к Адзину? «Допустим, он правда предсказывает будущее, – как-то сказал Осман Эмре, – но кто захочет узнать, что ему уготовано? Судьба догоняет тех, кто быстрее всего от нее бежит, и когда наконец настигает, обрушивается на них страшнее, чем на тех, кто оставался в неведении».

От Тарика и Османа требовалось просто организовать корабль, так зачем Тарику ходить к Адзину? Узнать что-то для Османа? Для себя? Возможно, но как-то уж подозрительно это совпадает с отбытием Воинства. Эмре должен докопаться до правды – и сделает это, даже если Тарик попытается солгать: слишком долго они друг друга знали.

Эмре заметил движение на крыше – быстрая стройная фигура в лунном свете казалась посланником Тулатан, по велению богини спустившимся в Шарахай. Эмре обязан был предупредить остальных, если увидит убегающего Тарика, но вместо этого смотрел, как тот скользит по крыше, набирая скорость, затем перепрыгивает на соседний дом и, окинув взглядом улицу, с ловкостью акробата приземляется на кирпичный балкон. Потом он спустился ниже, во тьму.

Эмре сорвался с места, невольно перейдя на такой же легкий быстрый шаг, но Тарик все равно его почувствовал. Он лучше них всех умел чувствовать опасность, всегда. Повернул голову в сторону Эмре, спрыгнул на улицу, перекатился, вскочил и кинулся бежать.

Но Эмре был готов и помчался на перехват. Тарик решил сменить тактику: остановился, потянулся за мечом, но Эмре неожиданно быстро сократил дистанцию, обхватил Тарика за пояс и повалил, как черная гиена-шут валит орикса.

Тарик зарычал, забился, пытаясь сбросить противника, даже смог врезать ему локтем в челюсть, но Эмре его не отпустил.

– Хватит, Тарик. Я просто хочу поговорить.

Тарик все еще сопротивлялся, поэтому пришлось слегка переместить вес, так, чтобы Тарик не смог вытащить шамшир и врезать ему по лицу.

– Хватит, я сказал. Отпущу тебя, но сперва ответь на пару вопросов.

– Да я лучше себе яйца отгрызу.

– Это можно устроить. – Эмре поднял его и изо всех сил ударил об землю. – Хамид идет по следу. И, поверь мне, если он тебя найдет, я ни за что не ручаюсь.

Молчание. Наконец Тарик обмяк.

– И я, значит, должен поверить, что ты мой хренов спаситель?

– Я решаю, увидишь ли ты солнышко, Тарик. А теперь говори: почему предал Воинство?

– Не знаю, о...

Эмре резко ударил его в челюсть.

– Они уже идут вниз, Тарик.

Тарик заерзал от боли, поморщился.

– Я не предавал Воинство. – Он заметил, что Эмре занес руку для очередного удара. – Это Пелам!

Пелам был правой рукой Османа, управляющим Ям.

– Продолжай.

– Они взяли Османа, Эмре. Пять проклятых Дев вломились к нему среди ночи и повязали. А на следующий день в Ямы пришел человек, сказал Пеламу, что Османа вернут и дело его трогать не будут, если выполнит их приказы.

– Когда это было?

– Неделю назад.

– Не ври.

– Не вру. Это было неделю назад.

– Врешь, мы тогда еще даже не связались с Османом.

– Они все знают. Сказали, что вы придете, что вы в отчаянии и будете просить вывезти вас из города. Сказали даже, что я пойду передавать послание и ты меня встретишь.

У Эмре все похолодело внутри.

– Я?

– «Тебя встретит твой старый друг».

– Но как...

– Наверное, Зеленоглазый король подсказал, как еще?

– Но он мертв, об этом весь город говорит.

– А ты теперь веришь тому, что на улицах болтают?

Так Юсам выжил? Или видение это пришло к нему еще до смерти?

«Какая разница? – подумал Эмре. – Назад дороги нет».

Он услышал, как Хамид зовет его, и понизил голос.

– Это ловушка?

– Они схватят всех, кто сядет на тот корабль.

Боги. О боги. Масид и остальные погибнут!

– Все в силе, Эмре: заляг пока на дно, а потом мы все утрясем.

Эмре услышал шаги и поднял Тарика на ноги.

– Это тебе пока стоит залечь на дно.

– Я не боюсь Хамида.

– А зря. Когда он зол, становится не лучше Короля-Исповедника. И он очень разозлится, услышав это все.

– Эмре, вы уже никому не поможете.

– Я должен попытаться. А теперь ударь меня, быстро.

Но Тарик просто стоял и пялился на него круглыми глазами.

– Давай, Тарик.

Он решился. Попал в правый глаз, но не так сильно, как мог. Эмре упал – притворился, конечно, но надо было создать видимость для остальных. Тарик исчез тут же – скрылся во тьме. А из-за угла уже бежали Хамид, Дарий и Малыш Леми.

– Где ты был? – спросил Дарий.

– Увидел, что он убегает, и погнался за ним.

– Ты должен был нас позвать, – сказал Малыш Леми, ударив кулаком в ладонь.

– Если б я позвал, он бы сбежал.

– Он и так сбежал! – Хамид сплюнул.

Эмре неопределенно махнул в сторону Тарика, вставая.

– Я думал, что поймал его.

– Должен был позвать, – повторил Малыш Леми. Даже в темноте Эмре видел, как он хмурится, пытаясь сложить два и два.

– Он отпустил Тарика, Лем, – сказал Хамид прежде, чем Эмре успел ответить. – Пусть тебя боги проклянут, Эмре. Знал же, что нельзя тебя одного оставлять.

– Меня?! – не выдержал Эмре. – Да это я его заметил и взял, пока вы там, наверху, дрочили!

Хамид толкнул его так сильно, что он упал. Сверкнул выхваченный нож.

– Спокойно! – крикнул Эмре, отползая. – Спокойно! Я знаю, что делать!

Ничего он не знал, но у Хамида был такой взгляд...

«Почему я отпустил Тарика?»

– Стой, Хамид. – Дарий схватил его за рукав, но Хамид вырвался.

– Не мешай. – Он навел нож и на Малыша Леми, который подходил к нему, подняв руки, будто впервые видел, как Хамид впадает в убийственный гнев. Тот вновь указал острием на Эмре. – Он нас предал.

– Никого я не предавал!

– Он сказал, знает, что делать, – возразил Малыш Леми.

Хамид картинно взмахнул рукой в сторону Эмре.

– О, ну тогда давай, поведай нам свой великолепный план!

Малыш Леми потоптался на месте, заламывая руки. Он всегда переживал, когда друзья ссорились.

– Давай, Эмре.

Эмре понятия не имел, что делать. Как увести Воинство, когда Короли спустили всех собак?

– Видите? – спросил Хамид, снова указав ножом на Эмре.

И вдруг все сложилось. Но рассвет близко... Боги, горизонт уже начал светлеть!

– Все за мной. – Он попытался оббежать Хамида, но тот загородил ему путь.

– Куда собрался?

– К Адзину. Надо идти к Адзину, это он нас предал.

Хамид не шевельнулся. Эмре молитвенно сжал руки.

– Хамид, быстрее! Пока мы спорим, время уходит!

Хамид взглянул на остальных, на Эмре и сунул оружие обратно в ножны.

– Молись, чтоб ты был прав.

И они побежали в сторону западной гавани.

* * *

Из тени беседки-перголы у таверны Эмре, Хамид, Дарий и Малыш Леми наблюдали, как команда готовится выводить ветхий шлюп от пирса в гавань. Фонари отбрасывали скудный золотистый свет на снасти и палубу. Выглядел корабль так, словно вот-вот рассыплется и в родной порт больше не вернется. Пятеро матросов разматывали тяговые канаты. По команде огромного чернокожего кундунца, стоявшего на пирсе у корабельного носа, команда налегла на канаты и потянула, а кундунец, схватившись за планширь и упершись ногами в землю, выравнивал корабль, не давая ему биться о пирс.

Тарик приходил к Адзину: наверное, пытался его подкупить или запугать, а может, и то и другое. Адзин согласился, в этом Эмре был уверен. Ритуал, который он исполнил перед Масидом, был просто для вида, чтобы натолкнуть их на ответ, нужный Королям: чтобы Масид и все остальные сели на один корабль, известный им. А уж перехватить его и отловить, убить Воинство будет легко.

Но Эмре сейчас мало волновали объяснения. Ему требовался дар Адзина, и либо тот все сделает как надо, либо Эмре его убьет.

– Пошли, – прошептал Эмре.

Вчетвером, они быстро перебежали через пристань к пирсу, словно стая волков, стараясь держаться за кормой, чтобы матросы их не увидели. Кундунец их заметил, но, обернувшись, тут же получил в челюсть от Леми кулаком, затянутым в перчатку с железными нашивками. Кундунец перевалился через планширь на борт.

Матросы закричали, побросали веревки, одни кинулись к лесенке пирса, другие – к свисавшим с кормы канатам. Эмре с остальными тем временем уже запрыгнули на палубу и нырнули в люк. Дарий и Малыш Леми тут же закрыли его на щеколду.

Из каюты впереди лился свет, выхватывая из тьмы непонятные, жутковатые предметы, прибитые к переборке: прядь волос, заплетенная в косу; детские сандалии; почерневшие зубы, нанизанные на нитку; ржавые вилки, перепачканные комковатой коричневой жижей; папирусная куколка в виде женщины в венке из цветов. Увидев, что дверь каюты закрывается, Эмре рванул на таран. В дальнем углу загрохотало и послышался вскрик.

Адзин лежал на ковре, морщась и осторожно пробуя рассеченный лоб – из раны уже сочилась кровь.

Он посмотрел на багряные пальцы, поднял глаза на Эмре и Хамида. В его взгляде читалось непонимание, гнев и что-то еще. Смирение?

– Разве я недостаточно дал Воинству? – спросил он.

– Знаете, – сказал Эмре, схватив Адзина за грудки и подняв, – а я-то думал, он это предвидел!

Его кулак врезался предсказателю в живот.

Адзин согнулся, засипел. Несколько долгих секунд он не мог ничего проговорить, лишь хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть, и наконец забулькал, закашлялся, как чахоточный.

– Кто сказал... что я не... – выдавил он.

Команда уже добежала до люка и с криками ломилась внутрь, колотя чем-то тяжелым.

– Нет, – возразил Эмре. – Если б знал, не подставил бы Воинство, не дал бы нам на тебя выйти.

– Зависит...

– От чего?

– От других вариантов, идиот! От других вариантов!

Лицо Хамида окаменело – верный признак того, что он потерял терпение. Он схватил Адзина и вышвырнул в коридор. От удара о стену странные вещицы попадали на пол, гвоздями вверх. Хамид вжал Адзина в них лицом так, что тот взвыл.

– Прикажи своим людям нам помочь! – заорал Хамид ему в ухо. – Или выпотрошу тебя как кролика!

Матросы заколотили в дверь сильнее, что-то треснуло.

– Хватит! – крикнул Адзин. – Окзан! Ценк! Дайте нам поговорить!

Стук прекратился.

– Адзин?

– Хватит, я сказал!

– Отлично. – Эмре указал на низкий столик в каюте. – Тащите его сюда.

Хамид с силой втолкнул старика в каюту, тот растянулся на подушках, ударившись головой о переборку. Пока он пытался сесть и одернуть тауб, Эмре опустился перед ним на корточки и взглянул в глаза.

– Вот что будет дальше: мы захватываем твой корабль, ты и твоя команда нам помогает освободить Масида и остальных.

Адзин сглотнул и вновь посмотрел на него с этим странным выражением... но в этот раз Эмре понял, что это было. Смирение, да, но ни гнева или непонимания. Только скорбь.

Глава 13

– Я встречала тебя, когда была маленькой, – сказала Чеда Сальсанне, женщине, пришедшей на ялике спасти ее и Керима из башни.

С самого начала путешествия Чеду мучило чувство узнавания, но вспомнила она Сальсанну, когда увидела, как та, встав рано, тренируется с мечом на вершине дюны. Высокая рыжая женщина, мускулистая, с маленькими шрамами, гармонично сочетающимися с синими татуировками на ее щеках и лбу. Она сияла красотой черного шамшира, идеально сбалансированного копья.

Вместо ответа Сальсанна выровняла румпель, чтобы легче было подниматься по дюне. Корабль шел на запад уже три дня, величественные Талоранские горы становились все ближе, путь – все опаснее. Сложнее стало избегать каменистых проплешин, иногда приходилось идти прямо по ним. Маленьких красных камней, усыпавших песок, становилось все больше, они вырастали в настоящие валуны.

– Ты присматривала за мной, пока моя мать говорила с Леорой, – продолжила Чеда, раздраженная молчанием. Тогда она этого не знала, но Леора, оказывается, была ее прабабушкой, матерью Исхака, главы Воинства.

– Скорее наблюдала, как ты машешь саблей куда попало, – отозвалась Сальсанна, невесело усмехнувшись, и глянула на Дочь Реки так, будто у нее что-то неприятное застряло в зубах. Взгляд ее не менялся всю дорогу – недоверие, гнев...

– Мне было шесть. – Чеда вспомнила, какой пугающей ей казалась Сальсанна. Эту тяжелую ауру невозможно было не запомнить.

Сальсанна пожала плечами.

– Уже тогда было видно, какая из тебя будет воительница. По тому, как ты обращалась с шамширом.

– С шамширом? – Чеда положила руку на навершие Дочери Реки. – Хочешь на него глянуть?

– Зачем мне глядеть на клинок, проливавший кровь моего народа?

– Он тебя так и манит. Может, если увидишь его, поймешь, что, хоть меня тренировали в Обители Дев, хоть я в чем-то подчинялась Королям, я искала способ их уничтожить.

– Это правда? – Она легко обвела ялик вокруг стоячего камня. – Ты ищешь способ их уничтожить?

– Два Короля пали от этого клинка.

Сальсанна фыркнула.

– Ты сомневаешься в моих словах?

– Король-Странник умер от того, что не выносил цветов адишары. Так себе победа. А Месут, Король-Шакал, погиб в Ночь бесконечных клинков. Кто сказал, что его убила именно ты? К тому же ты просто сбежала.

– Король-Исповедник видел смерть Месута. И боги тоже.

– Как скажешь, – хмыкнула Сальсанна.

Она снова глянула на Дочь Реки, на золотой браслет Месута на запястье Чеды и хотела что-то сказать, но ее прервал Керим, лежавший на дне ялика. Он пошевелился, за что получил от Сальсанны взгляд, полный нескрываемого отвращения.

Чеда, не обращая внимания, опустилась рядом с Керимом на колени.

– Тебе лучше?

Керим огромным усилием воли поднял на нее взгляд. Присутствие Онура наконец ушло...

Его голова невольно запрокинулась немного. С тех пор как Чеда ушла с Берил в племя Салмук, Керим не говорил с ней вот так. Она снова чувствовала его ярость, горе, любовь к матери, вспыхнувшую вновь, когда Чеда заговорила об Айе.

«Отдохни, – попросила она. – Скоро будем в горах».

К ее удивлению, на сердце полегчало.

«Ты там бывал когда-нибудь?»

«Никогда». Керим моргнул, слезы пролились из его глаз.

– Но всегда хотел, – произнес он вслух.

Сальсанна вздрогнула, напряглась, готовая выхватить шамшир при любом подозрительном движении Керима. Но ничего не сказала – лишь посмотрела на него раздраженно и снова занялась парусами.

Вскоре каменистые проплешины пошли чаще, от скрипа по камням Чеда поморщилась. Она вспомнила Айю, ругавшую ее за царапины на полозьях, Джагу, учившую ее биться в Ямах. Она иногда брала у Джаги ялик и частенько возвращала его в худшем состоянии, чем хотела. Джага страшно сердилась... Но все равно одалживала лодки.

Благодаря умению Сальсанны аккуратно прокладывать курс, путь вдруг открылся снова, камней стало меньше. «Отличное место для убежища», – подумала Чеда. Чужие большие корабли сядут на камни прежде, чем доберутся до открытого песка, а свои спрятать будет легко: стоячие валуны заслонят мачты и корпуса.

Ближе к вечеру они зашли в грот. Сальсанна бросила якорь, Чеда отнесла Керима подальше внутрь, чтобы устроить поудобнее и развести костер, но, уложив асира, обнаружила, что Сальсанна достала меч и направила ей в горло.

– Что ты делаешь? – спросила Чеда.

– Я об этом думала и решила, что хочу тебя испытать.

– Тебе что, пять лет?

– Я отвечаю за благополучие Воинства и чувствую, что тебе нельзя доверять.

– Будешь судить за своих людей? Поймешь, что я не вру, когда скрестим клинки?

– Узнаю, не врешь ли ты о своих умениях. Это уже многое о тебе скажет.

Чеда почувствовала вдруг, что рука болит: снова проснулась рана от ядовитого укола на пальце. Она потерла палец, чувствуя знакомую боль, знакомый гнев. Стоило Сальсанне шагнуть вперед, ударить со скоростью и силой бойца, желающего пустить кровь, как Чеда одним быстрым движением достала Дочь Реки и заблокировала удар.

«Скрестим клинки», как же. В прошлую их встречу все было иначе, но теперь Сальсанна просто хотела показать, что не чета ей. Чеда могла бы не вестись, но ей надоело высокомерное лицо Сальсанны, ее подозрительные взгляды. В детстве Чеда научилась у нее сдерживать гнев, не давать ему завладеть собой. Пришла пора вернуть урок.

Они вылетели на песок, Чеда перешла в нападение, но Сальсанна блокировала удар за ударом, контратакуя уколами с яростью, напомнившей Чеде о Камеил. Правда, Сальсанна Камеил в подметки не годилась. К тому же Девы обучили Чеду хорошо – и Сумейя, и Мелис, и Заидэ, и Камеил тоже.

Чеда почувствовала, что Сальсанна тянется к ее сердцу приемом Стальных дев. Кое-что у нее получалось, но после тренировок Заидэ и месяцев службы Королям обойти уловки Сальсанны было легче легкого. Кочевница разозлилась. Ее атаки стали мощнее, верхняя губа приподнялась, обнажая стиснутые зубы, глаза расширились. Чеда парировала каждый удар, надеясь просто измотать противницу, а когда ее ярость сойдет на нет – обезоружить, и покончить с этими глупостями. Но через пару мгновений темный силуэт вдруг выскочил слева.

– Керим, нет!

Чеда попыталась перехватить его, но поздно: не успела Сальсанна защититься, как Керим темным вихрем сбил ее с ног, взметнув песок, атакуя длинными когтями. Сальсанна закричала от боли, пытаясь отбиться от мощных ударов, но не смогла.

Чеда попыталась оттащить Керима, но не вышло, он был слишком силен.

«Стой! Керим, ты ее убьешь!»

Его движения замедлились, сердце забилось в ритме корабля, идущего вверх и вниз по дюнам.

– Вернись ко мне, – попросила Чеда, вновь пытаясь перехватить его руки. Палец нещадно болел, но она, не обращая внимания, попыталась замедлить дыхание, войти в один ритм с Керимом. – Это бессмысленно. Она – кровь нашей крови.

Керим наконец послушался. Он поднялся над Сальсанной, тяжело дыша, гневно глядя на нее. Но позволил себя увести и с громким воем на четвереньках убежал в пустыню.

Чеда упада на колени рядом с Сальсанной.

– Уйди! – крикнула та, но Чеда, не слушая, оторвала ее рукава. На коже Сальсанны алели десятки ран, самые легкие испещрили лицо и грудь.

– Засунь подальше свою гордость, – сказала Чеда в ответ на попытки ее оттолкнуть. – Если эти раны не зашить, истечешь кровью.

Сглотнув, Сальсанна перестала сопротивляться. Чеда перевязала самые глубокие раны, порвав рукава на бинты. Обыскав ялик, она нашла шарик сушеного черного лотоса, сунула ей в рот между челюстью и щекой, потом развела костер, прокипятила нитку в красном вине и зашила самые глубокие раны, а закончив, наложила чистые бинты. Сальсанна не издала ни звука, даже не вскрикнула. Вместо этого она смотрела на Чеду с чем-то вроде сожаления, и только гордыня, пожалуй, удерживала ее от того, чтобы признать вслух: эта дуэль – просто глупость. Хотя они обе это понимали.

– Почему он за тобой следует? – спросила Сальсанна. Из-за лотоса она едва могла поднять веки.

Чеда расстелила для нее одеяла.

– Знает, что я хочу помочь его народу.

– Нашему народу, – поправила Сальсанна, пока Чеда осторожно ее укладывала.

– Да, но мы с тобой даже представить не можем, через что прошел он, его братья и сестры. Бет Иман – бремя, которого мы никогда не познаем, – ответила Чеда, сев напротив, скрестив ноги.

Сальсанна взглянула ей в глаза, долго молчала, но кивнула.

– Ты права. – Она повернулась к темно-синему небу, усыпанному каскадами звезд. – Я родилась в племени Рафик из Изгрызенных щитов. Я сражалась с асиримами, асиримы сражались с нами, охотились на нас, уничтожили несколько наших кораблей. Нашему шейху сказали, что это наказание за нарушение королевского указа. Девы казнили моего отца: он отказался преклонить колени, когда они остановили один из наших кораблей. Потом асир убил двух моих двоюродных братьев, взбешенных смертью отца. – Сальсанна умолкла, будто уснула, но, выдержав долгую паузу, сонно продолжила: – Я возненавидела их до того, как узнала о потерянном племени. Прости меня.

Чеда не ведала, предназначены последние слова для нее или для Керима, но Сальсанна уже смежила веки, оставив Чеду слушать треск костра и далекий вой асира.

Глава 14

Чеду разбудил шорох. Она засиделась допоздна, тревожась о ранах Сальсанны, тревожась, что не сможет остановить Керима, если он снова решит напасть, и уснула, лишь когда сели луны.

Шорох приближался, и она не сразу поняла, что это шаги. Боясь, что Онур нашел ее, она повернулась и увидела старика, а за ним шестерых юных воинов с шамширами, маленькими круглыми щитами на поясе и луками на спине.

Чеда тут же вскочила, но Дочь Реки оставила под одеялом. В паре сотен шагов за воинами виднелась дюжина кораблей. Женщины, мужчины и дети ставили шатры, разгружали ящики. Вдалеке на фоне золотисто-медового неба торчали, как неровные зубы, вершины Талоранских гор.

«Боги, как я могла это все проспать?!»

То, что еще пару секунд назад казалось во сне далеким гулом, превратилось в громкий шум.

Глаза старика блестели в свете утреннего солнца.

– Смотрите-ка, потерявшиеся голубки нашлись.

Улыбаясь, он выглядел как пустынная рысь, наткнувшаяся на жирного скорпиона. В его длинной седой бороде осталось две черные пряди, одет он был в простое одеяние кочевника: тауб песочного цвета с желтой вышивкой, широкий пояс из бирюзового шелка, кинжал и шамшир покоились в простых кожаных ножнах. Якобы обычный странник, путешествующий тайными путями Шангази, но Чеда знала, что перед ней Исхак Кирхан’ава, лидер Воинства Безлунной ночи. Ее родной дед. Она узнала его, потому что когда-то он навещал ее мать Айю в Шарахае.

Те же резкие черты, золотые кольца в носу, синие татуировки вокруг глаз, на щеках и подбородке, то же напряженное выражение лица.

И чудовищный шрам вдоль горла, уходящий под ворот тауба. Она уже видела его, спрашивала про него когда-то давно и запомнила, как жестоко блеснули его глаза, когда он развязал тауб.

«Как думаешь, можно после такого удара выжить?»

Он произнес это с гордостью, но она ужасно испугалась. Помотала головой, не в силах и слова выдавить.

«Да, и я думаю так же, – ответил он и, к счастью, прикрыл шрам. – Поэтому будь осторожна, малышка. Все-гда гляди в оба».

Тут вошла Айя, поморщилась от отвращения. Тогда Чеда думала, что мама ее просто защищает, но теперь, глядя на эту сцену глазами взрослого, понимала, что все было иначе. Что это, по крайней мере, не вся правда. Айя как могла скрывала от дочери прошлое и не хотела, чтобы Чеда знала, что этот человек ее дед.

Исхак, значит, тоже хотел скрыть правду? Вряд ли. Но если да, то почему?

Он перевел взгляд на Сальсанну. Та едва могла открыть глаза. С огромным трудом она села.

– Вы рано.

Скрестив руки на груди, Исхак мотнул головой в сторону Чеды.

– Не удивлен, что Леора именно тебя послала за ней.

Сальсанна прищурилась, взглянула на встающее солнце, на воинов за спиной Исхака, на его разочарованное лицо.

– Поэтому ты прибежал сломя голову?

– Следи за языком, – гневно бросил Исхак. – Тебе за многое придется ответить.

Чеда не все понимала, но сообразила, что Леора каким-то образом перехватила просьбу Берил и послала Сальсанну прежде, чем Исхак об этом узнал. Она почувствовала себя добычей, за которую борются Исхак с Леорой, и ощущение это ей не понравилось.

Сальсанна медленно поднялась на ноги, морщась.

– А ты бы хотел, чтобы я Чеду там и оставила?

– Я бы хотел узнать обо всем этом до того, как ты ушла.

– Твоя мать передает извинения, но времени не было.

Исхак неопределенно хмыкнул, взглянул на ее побуревшие от засохшей крови повязки.

– Ты ее забрала. А потом что? Эрек на тебя напал?

Сальсанна промолчала. Но, когда Исхак перевел взгляд на Чеду, наконец заговорила.

– Мы тренировались. Я отвлеклась на мгновение от ее асира, и он на меня напал.

– «Ее асира»? – Исхак взглянул на Чеду другим взглядом, увидев в ней угрозу. – Оно напало на Сальсанну?

– Он, – поправила Чеда. – Его зовут Керим, он атаковал Сальсанну, защищая меня.

Вдалеке раздался вой – Керим прятался среди стоячих валунов.

«Молчи, – попросила Чеда, – и уходи, пока все не закончится».

Керим отказался уходить, но, к счастью, ближе подходить не стал.

Исхак нахмурил густые брови, став похожим на росомаху. Воины за его спиной напряглись. Чеда потянулась за Дочерью Реки... но Сальсанна сказала вдруг:

– Это моя вина.

Исхак удивленно взглянул на нее.

– Твоя?

Сальсанна покосилась на Чеду.

– Мы немного поссорились. Чудовище просто пыталось ее защитить.

– Он не чудовище, – спокойно сказала Чеда. – Он – кровь нашей крови.

Исхак не смог принять эти слова. Он взглянул на раны Сальсанны, потом на Чеду – с той же неприязнью, что и Сальсанна до того. Конечно, он знал правду и историю асиримов, может даже лучше Чеды. Но, скорее всего, верил, что асиримы были навсегда потеряны в ночь Бет Иман.

– Ты можешь его призвать? – спросил он.

– Если понадобится.

– Хорошо. – Исхак достал шамшир. – Тогда призови, и мы от него избавимся.

Чеда удивленно отшатнулась.

– Он кровь нашей крови, говорю тебе.

– Нет. Нашей крови там нет уже много веков. Теперь в нем течет кровь Королей.

– Он мне верен.

– Сегодня – да. А что будет завтра? Послезавтра? – Он указал на Сальсанну. – Что если он снова захочет тебя защитить? На кого он тогда нападет? На наших стариков? На детей? – Не дав Чеде ответить, он продолжил: – Мое сердце радуется, что ты с нами, Чеда. Но я не позволю этой твари околачиваться возле нас. Короли или Девы его точно почуют и обнаружат нас.

– Мы неделями избегали Королей. Мы с Керимом принадлежим друг другу, я умру, защищая его.

Исхак задумался, опечаленный тем, что придется сделать.

– Идите, – велел он воинам, взмахнув рукой. – Убейте его, если сможете. Если нет – прогоните.

Чеда расправила плечи.

– Сперва вам придется сразиться со мной.

Воины сняли со спин луки, легко натянули их. Тот, что стоял к Чеде ближе всех, достал меч, побаиваясь ее, и не без оснований.

Перекатившись по одеялу, Чеда вскочила, держа Дочь Реки.

Главарь бросился на нее. Она парировала два удара и, оказавшись у него за спиной, с разворота врезала ему в затылок. Он обмяк и упал на песок, но остальные, достав шамширы, попытались зайти с боков.

– Чедамин Айянеш’ала! – взревел Исхак. – Прекрати это безумие!

Но она больше не была ни испуганной малышкой, ни простушкой, склоняющейся перед чужой силой. Она стала Стальной девой, а это о многом говорило.

Чеда отошла к ближайшему валуну. Кочевники попытались ее задержать, но она использовала спешку против них и пнула в лицо ближайшего противника, попытавшегося ударить ее шамширом в живот. Второго она повалила подсечкой. Трое других попытались напасть на нее одновременно, прижать к высокому красному камню, но Чеда, отразив несколько ударов, взбежала по валуну, оттолкнулась, сделав сальто над их головами.

Воин, что был поближе, бросился за ней, надеясь поймать, когда она приземлится, но перестарался – обрушил меч будто палач. Увернуться от такой атаки и ударить по затылку рукоятью шамшира было делом техники. Он завалился на песок, закатив глаза, а Чеда уже развернулась, блокировав осторожный выпад следующего воина. Пинок она парировала щиколоткой, потом врезала в челюсть носком сапога и, крутанувшись на месте, ударила воина в грудь.

Соплеменники Исхака, побросав свои дела, достали шамширы, чтобы помочь павшим. Сальсанна, оказавшаяся ближе всех, захромала к Чеде с мечом в руке, но, вместо того чтобы напасть, заслонила ее собой.

– Оставьте ее! – крикнула она. – Ее и асира!

Но у Исхака было еще двадцать воинов, готовых выполнить любой его приказ.

– Прости, Сальсанна, но я не...

Над пустыней зазвенел колокол. С востока шел корабль, маленькая яхта, которую Чеда видела в детстве, в тот же день, когда познакомилась с Сальсанной. Улыбка Тулатан! Леора! Все повернулись на звук рынды, а яхта все шла прямым курсом, как раз к Чеде и Сальсанне. Четыре женщины в платьях цвета ржи убрали паруса, бросили железный якорь с крючками. Те взрыли песок, и яхта резко остановилась.

Команда опустила сходни, и старая полная женщина сошла на песок, опираясь на изогнутую трость. Просторное желтое платье, развевавшееся на ветру, делало ее похожей на язык пламени, танцующий над пустыней. При каждом нетвердом шаге она слегка морщила лоб, но заставляла себя идти, держа голову высоко

Множество воспоминаний всплыло в памяти Чеды. Леора, женщина, к которой мама когда-то отвела ее спросить совета. Мать Исхака, прабабушка Чеды.

Большинство кочевников поклонилось, но некоторые стояли, высоко задрав подбородки, и среди них – Исхак, которого появление Леоры явно расстроило, но не удивило.

Леора опустила шарф, открыв лицо, изборожденное глубокими морщинами. Татуировки летящих птиц и полумесяцев поблекли и поплыли от времени, но на подбородке темнела свежая – акация, ствол и корни которой скрывались в складках морщинистой шеи. На правой руке, сжимавшей трость, был яркий перстень с аметистом. Он сверкал будто солнечное гало, притягивая взгляды

– Что происходит? – спросила она звучным, но слегка надтреснутым голосом.

– Твоя служанка вернулась с добычей, – ответил Исхак. – И с асиром. Даже ты согласишься, что это создание должно умереть, прежде чем Короли выйдут на наш след.

Леора провела языком по зубам, словно стараясь достать что-то застрявшее. Взгляд ее проникал под кожу, пытаясь вытянуть все секреты.

– Мы можем просто бросить обоих тут. Или прогнать, угрожая смертью.

Исхак прикрыл глаза на мгновение, будто понимая, что битва будет непростой.

– Ты этого хочешь? Прогнать их?

– Это возможно.

– Но ты этого не желаешь, так что говори прямо, старуха.

– А еще возможно, – продолжила она, словно не слыша сына, – отослать асира в пустыню. Пусть живет как хочет или возвращается к Королям. Но сперва мы можем поговорить с ним и выяснить, что этому созданию известно.

– Асир должен умереть, – громко заявил Исхак.

– Чеда провела в пустыне много дней, и все это время асир был рядом, полагаю. А Короли наверняка очень хотели с ней поболтать. И все же не нашли. Потому разве стоит так поспешно убивать асира, если мы многое можем выиграть, оставив его в живых?

– Ты разве не видела, что чудовище натворило? Напало на Сальсанну прямо при Чеде. – Он обернулся к Сальсанне. – Это правда?

Но прежде, чем та успела ответить, Леора продолжила:

– Мы так боимся крови, что готовы убивать невинных?

– Чудовище напало на одну из нас!

– А ты приказал своим людям напасть на свою внучку, чтобы убить существо, которое и так тебя боится. Взгляни в будущее, сын мой! – Она раскинула руки и повернулась ко всем собравшимся, гордая, забывшая о своей хрупкости, словно победившая богиня. – Взгляни в будущее, заклинаю тебя! Наша дочь вернулась к нам и привела того, чье племя веками заставляли на нас охотиться! Асиримы были безжалостны. Они убили многих. Но чья это вина, спрошу я тебя? Боги сковали их чарами и отдали Королям в рабство. И вот! Один из них вернулся к нам, разбив оковы! Свободный! Одна мысль о том, что ты мог пролить его кровь, не расспросив сперва, огорчает меня!

Она снова повернулась к Исхаку.

– Разве же я не говорила тебе? Ночь Бет Саваш все изменила, и вот еще одно доказательство тому. Мы не заберем жизнь у того, кто пришел к нам в поисках убежища, четыре сотни лет пробыв в непосильном рабстве у самих богов. Взгляните все на то, что совершила Чедамин Айянеш’ала! Поблагодарите ее за дар, что она поднесла нам, ведь ненавидимый асир несет знание! Мы лишь должны проявить храбрость, чтобы это знание открыть!

Исхак хотел сказать что-то еще, но слова умерли на его губах, когда вой Керима вновь пронзил холодный утренний воздух и закончился странным звуком, похожим на горестный лай. «Боги, – подумала Чеда, – да он плачет!» Сперва она не поняла почему, но потом почувствовала: асиримы должны были защищать Королей, а перед ним стоял Исхак Кирхан’ава, заклятый враг. Керим страстно желал напасть на него, как на Сальсанну. Хотел убить Исхака, Леору и остальных...

Но все они были кровью его крови. И Керим был Исхаку так же верен, как своим братьям и сестрам асиримам.

Внутренняя борьба разрывала его на части.

«Беги в пустыню, – сказала ему Чеда. – Я найду тебя, когда соберемся уходить».

Удивительно, но она ощутила не только согласие, но и облегчение. Желание Исхака убить Керима поблекло, его готовность ранить ради этого Чеду тоже, и потому Керим смог заставить себя повиноваться.

Леора умолкла, и все повернулись к Исхаку. Если он и выглядел смущенным тем, что его собственная мать защищает асира, то не показал этого. Он махнул стоявшим поблизости.

– Вперед, разгружайте корабли, ставьте шатры. Нам многое нужно сделать до прихода остальных.

С этими словами он развернулся и ушел к ближайшему кораблю. Его люди двинулись следом, оставив Чеду и Сальсанну наедине с Леорой.

– Идем, – сказала та, проследив взглядом за удаляющимся сыном. – Ты ведь не хочешь пребывать во тьме неведения?

Глава 15

Дауд стоял на носовой палубе королевской яхты, наблюдая, как солнце садится и тени от дюн становятся все длиннее. Пустыня впереди выглядела словно шкура спящего дракона, который вот-вот проснется и поглотит мир.

Бет За’ир, ночь асиримов, вернулась в Великую Шангази. Тулатан уже встала и светилась яркой серебряной монетой на небе цвета осенних листьев. Золотая Риа уже готовилась последовать за ней. Откуда-то издалека раздался протяжный низкий стон, заглушил шорох корабельных полозьев и смолк, будто задушенный песками. Мгновение спустя раздался второй, ближе, и у Дауда мурашки побежали по коже. Возле рулевого, облокотившись о фальшборт и скрестив руки на широкой груди, высился Зандр, прислужник Шукру. Длинные волосы он завязал в хвост и выглядел не то что скучающим – раздраженным, что хозяин потащил его в путешествие.

Сам Шукру, сгорбленный, стоял посреди судна и, ухватившись за грот-мачту, вглядывался в горизонт.

Дауд не понимал, как жатва в Шарахае могла происходить, если Шукру, Король Жатвы, который в эту ночь должен был вести асиримов по городу, уехал. Наверное, он уже пометил дома тех, кого нужно забрать. А может, нашептал асиримам нужные имена во время прошлого путешествия. Дауд понятия не имел и не осмеливался спрашивать. От одного взгляда на Шукру у него внутри все переворачивалось. Этот человек был старше всех Королей и прожил так долго... неестественно долго.

А что бы он сам делал, если б ему кто-то дал прожить четыре сотни лет? Вернее, что бы эти четыреста лет сотворили с ним? Может, сделали бы его унылым, как Шукру. А может, разъели бы изнутри так, что он начал бы мечтать о Далеких полях.

Такая долгая жизнь – проклятье. А все же не так давно он размышлял о том, как чудесно быть Королем Шарахая. Глупые мальчишеские мысли.

Солнечный свет иссяк, луны продолжили подъем. Впереди показались цветущие сады – огоньки среди великой тьмы, светло-голубые звездочки в чернильной ночи. Нет, не звезды – цветы адишар, распустившиеся в свете лун-близнецов.

– Якорь бросать готовсь! – крикнул рулевой.

– Якорь бросать готовсь! – эхом откликнулась команда.

Корабль замедлился и постепенно остановился как раз неподалеку от каменистой пустоши, окружающей цветущие сады. Для Шукру опустили длинные сходни, по которым он осторожно спустился на песок.

– Идем, мальчик!

Дауд послушался, и вдвоем они подошли к ближайшей купе деревьев. За ними на почтительном расстоянии следовал Зандр в черном кожаном доспехе и стражник из Серебряных копий в белом панцире и кольчуге. Не успели Дауд с Шукру подойти к деревьям, как вновь раздался вой – так близко, что у Дауда волосы на шее встали дыбом. Он невольно остановился, а Шукру, достав из-за пояса кнут, хлестнул им шипастые верхушки. Щелчок прокатился по пустыне раскатом грома, и вой тут же прекратился. Зашуршал песок, ветви адишар разошлись, и наружу выскочила угловатая фигура. Упав на четвереньки, она поскакала к Шарахаю.

– Идем, – сказал Шукру, шагнув в просвет между ветвей. – Они обычно в куртинах.

Они прошли по тропинке, змеей обвивавшей деревья. Цветочный аромат стал так силен, что у Дауда засвербело в носу. Порой они проходили сквозь арки, деревья тянулись к путникам, но стоило Шукру приблизиться, как они тут же, будто испуганные дети, отдергивали «руки». Дауд съежился и постоянно оглядывался: не нападет ли какая-нибудь шипастая ветвь.

– Вот. – Шукру остановился и ткнул пальцем в особо запутанное сплетение.

Сперва Дауд не понял, почему он выбрал именно это место – остальные были ничуть не лучше. Но, приглядевшись, увидел, что здесь ветви двигались иначе: подергивались, словно лапки умирающего жука, неспособного перевернуться.

Цветы, слабо светившиеся в ответ лунам, были необычного оттенка – не бледно-голубые, а бледно-лиловые. Они все еще источали аромат, но к нему примешивался запах гнили и разложения.

Шукру склонился над ними, внимательно заглянул в корни дерева.

– Первое такое дерево я нашел много лет назад. Подумал, что это случайность, и велел его уничтожить. Но через несколько месяцев нашел еще одно, а потом еще и еще. Их полно в цветущих садах.

– Что с ними произошло?

Шукру глянул на него через плечо.

– Я тебя привел как раз затем, чтобы ты это выяснил. – Он повернулся к Дауду. Даже в свете лун тот видел, что Шукру его оценивает. – Весь этот разговор только между нами.

– Разумеется, ваше величество.

– Я думаю, что ты верен нам, законным Королям Великой Шангази. Иначе убил бы тебя здесь и сейчас. В Обители Королей мало людей с твоим талантом, и я никому из них не доверяю. Но Кэлира считает тебя достойным, Зандр тоже. И твои преподаватели из Училища, и жители Розового квартала, и торговцы на рынке, которых мы тоже опросили. Их слова убедили меня, что вместе мы сможем разрешить эту загадку.

– Ваше величество, это честь для меня. Я счастлив буду помочь любым способом...

– Раскрой уши, а не рот. – Он указал на больную адишару. – Много поколений асиримы защищали наш город. Не стану читать тебе лекций о том, как каждый из них добровольно принял это бремя, ты и так все знаешь. Но бремя это было поистине тяжело, и не каждый смог его выдержать – некоторые сломались. А некоторые предали Королей. Они боролись с нашей волей, даже убивали Дев. Мы избавлялись от таких асиримов, но Месут изо всех сил старался узнать причину их безумия. Он так и не докопался до правды. Но что, если асиримы чем-то заражены? Могли ли адишары свести их с ума? Ведь именно под их корнями покоятся асиримы в ожидании нашего зова. Что, если сама земля отравлена?

Шукру обвел рукой рощу.

– Мало кто знает, но души, взятые во время жатвы Бет За’ир, возвращаются сюда. Их кровь питает деревья, деревья питают асиримов. Кровь, мальчик. Без нее тут ничего не делается.

Дауд задумался.

– Вы полагаете, что адишары болеют, потому что их заразила кровь жертв?

– Да, я об этом размышлял. А может, деревья просто умирают в свой срок. Или тут замешана иная магия. Это мы и должны выяснить. – Шукру распростер руки, словно хотел объять все цветущие сады. – Ты прикоснешься к адишарам, выяснишь, что сможешь, и расскажешь мне.

– Тогда... начнем?

– Тебе понадобится кровь.

Дауд помедлил.

– Вы... дадите мне свою?

Шукру зло расхохотался.

– Ты правда думал, что я доверю тебе собственную кровь? Не держи меня за дурака, Дауд Махзун’ава.

Дауд подумал о крови, которую Шукру выудил из него и Анилы и спрятал для одному ему понятных целей.

– Я бы рад использовать свою, но эффект будет не так силен...

– Ни моя, ни твоя не понадобится. – Он кивнул в сторону дерева. – Возьмешь кровь умирающих, которых принесут, чтобы напитать адишары.

– Ваше величество? – Дауд прекрасно понимал, о чем говорит Шукру, но стать свидетелем такого...

– Асиримы вернутся через час. Начинай готовиться.

– Я... Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество.

Боги всемогущие, Шукру действительно хотел заставить его смотреть! Дауд мысленно взмолился, чтобы все несчастные, отмеченные Королем Жатвы, умерли к этому моменту, но возбуждение Шукру подсказывало: молитвы его не будут услышаны. Король старательно готовился к этой ночи, и ему необходима свежая кровь. Живая кровь.

Повинуясь приказу, Дауд опустился на колени и принялся по памяти рисовать знаки – не те, что показала ему огневка, – но те, которые нарисовал в книжке Шукру. Он делал это не только для успокоения Короля, но и для собственного: нужно было хоть немного успокоиться перед жертвоприношением и сосредоточиться на чем-нибудь.

Закончив, он стер рисунок и начал заново, но медленнее. Желудок крутило от одной мысли о том, чему предстояло случиться, но песок, щекочущий пальцы, напоминал о детстве, о том, как они с сестрой рисовали картинки на дюнах. Постепенно он смог затолкать свои страхи подальше и подняться, взглянуть Шукру в глаза.

– Ваше величество, вам не нужно никого убивать, – уверенно сказал он. – Моей крови будет достаточно.

Шукру неловко повел плечом и взглянул на Дауда так, будто тот выплюнул предложенную еду.

– Если ты думаешь, что твоя кровь равна крови тех, кто предназначен напитать корни адишар, значит ты идиот. Жди, мальчик. Прояви терпение. Используй кровь тех, кого я призвал для этой цели.

В его словах был смысл. К тому же жертвам все равно предстояло умереть.

«Трус. Боишься замарать руки».

Он убеждал себя, что быть избранным – великая честь, но под вой асиримов успокоить себя было невозможно. Вой этот снова разнесся над пустыней, но на этот раз он казался высоким, болезненным и горестным, словно асир оплакивал судьбу Шарахая.

Сквозь колючие ветви Дауд увидел его: асир шел к другой купе адишар, но стоило кнуту Шукру вспороть воздух, как чудовище сменило направление и побрело по проложенной Королем тропе, таща за лодыжку старика. Увидев асира вблизи, Дауд испуганно отшатнулся, но Шукру лишь указал на больное дерево. Асир тут же поднял старика, легко, словно чучело, набитое соломой, и швырнул в дерево. Бедняга очнулся и завопил: шипастые ветви обхватили его, сдавили крепко. Остальные деревья зашевелились, словно готовы были наброситься на добычу.

К счастью, лоза, обернувшаяся вокруг шеи кричавшего, быстро оборвала крики. Дауд невольно схватился за горло и почувствовал себя дураком – маленьким мальчиком, потерявшим маму, – но сдержать порыв не мог. Он видел трупы, но никогда не был свидетелем чужой смерти. Глядя, как дерево разрывает человека на части, Дауд чувствовал себя так, словно его кишки атакуют термиты.

Старик хрипел и булькал, а дерево втягивало его в себя, давило, пока не выдавило, наконец, последний вздох.

В свете лун-близнецов одежда и кожа несчастного казались серебристо-черными с легким оттенком алого. Дауд подумал, что плоть теперь выглядит как яд, яд адишары, и нельзя им не заразиться, нельзя не запятнать себя...

– Соберись, мальчик, – сказал Шукру. – Время пришло.

Дауд взглянул на Короля, кивнул, но все же помедлил немного. Глубокий вздох, шаг – и он, встав на колени, осторожно запустил руку между дрожащих ветвей, коснулся крови, натекшей у корней. Бакхи милосердный, она была еще теплой!

Ну конечно, была. Этот человек только что умер... Но Дауду все равно казалось, будто он крадет часть души несчастного. Бакхи, который сопровождал душу к Далеким полям, такое не понравилось бы.

Дауд все это время рисовал знак, переданный ему Шукру, но главное правило фокуса – показать зрителям то, что они хотят видеть. В этот раз он, держась уверенно, как любой шарлатан, отвел руку так, чтобы Шукру не видел в точности, что он там рисует, но так, чтобы он не заподозрил, будто Дауд что-то скрывает, и изобразил знак огневки. Параллельно представляя его в уме, он потянулся к адишаре, как тогда – к смокве...

Сперва ничего не происходило, но постепенно чувство начало расти внутри него, словно солнце, разгорающееся на горизонте, – чувство, что вокруг не только песок, камень и лунный свет. Чеда когда-то сказала ему, что может чуять асиримов. И хоть Дауд такой способностью не обладал, деревья он теперь ощущал точно. Ему казалось, будто он стоит на берегу широкого моря. Он попытался войти в его воды, но не мог – слишком оно было странным, непознаваемым. Попытался снова... и море отступило.

– Нет! – крикнул он, не заботясь о том, что подумает Шукру. Но как бы он ни пытался, воды отступали все дальше в пустыню, словно пытались скрыться навсегда.

На Дауда опустилось спокойствие, проснулось желание познавать мир, навыки, вбитые учителями.

– Нет, – повторил он и вдавил знак в окровавленный песок.

Воды вернулись, захлестнули, поднимаясь, пока не поглотили целиком. Он вдруг почувствовал деревья вокруг и особенно четко – «свое» дерево. Ощутил, как душа в его ветвях истаивает, сереет. Как дерево умирает, терзаемое жаром пустыни, как возрождается, напоенное жертвами, что приносят ему асиримы в ночь лун-близнецов.

Он вскоре понял, что именно в эту ночь видения – воспоминания, если допустить, что у деревьев они есть, – ярче всего. Под взглядами Рии и Тулатан души питали цветущие сады, окружавшие город широко раскинувшейся цепью. Так продолжалось ночь за ночью, и время медленно, но верно ползло назад, к Бет Иман.

А потом видение стало неимоверно четким, да так, что Дауд отшатнулся от него, будто человек, впервые узревший величие пустыни.

* * *

Он стоит на голой земле. Впереди лишь песок и камень. Звезды сияют словно осколки солнца, рассыпавшиеся битым стеклом. А вдали мерцает бледно-голубая фигура. Она все ближе. Обнаженная, закутанная лишь в серебряный свет. Ее шелковые волосы развеваются на ветру, руки воздеты к небу. Она словно призывает звезды. И под ее пятой из камня прорастают зеленые ростки. Она идет, а за ней расстилаются ковром первые шевелящиеся ветви.

Исчез Шукру. Исчезли асиримы. Нет больше измученных деревьев. Нет никого, – лишь сияющая богиня, подходящая все ближе, и Дауд. До этого она ступала, словно не замечая никого, но теперь вдруг останавливается и улыбается Дауду улыбкой пантеры. Возможно, ее веселят тайны, известные лишь ей, а возможно, она не ожидала увидеть тут человека.

Его не волнует, что она обнажена, ведь пустыня принадлежит ей.

– Зачем вы это сделали?

Она молчит.

– Что случилось с адишарами?

Она скользит по нему взглядом, проходя мимо, но ничего не говорит. Может, и не видит его вовсе? Ее путь лежит к горизонту, и, постепенно отдаляясь, она исчезает, оставляя Дауда наедине с ветром, легонько ворошащим песок, и деревьями, уже доходящими ему до колен.

* * *

Дауд, не знал, сколько длилось видение. Только что он видел, как уходит Тулатан, как меркнет горизонт, – и вдруг уже смотрит на восток, где рассвет занимается над адишарами. Деревья замерли, цветы закрылись. Дауд, сбитый с толку, пошатнулся и почувствовал, как рукав зацепился за что-то. Он тут же пришел в себя, вспомнил, что стоит среди деревьев-убийц со смертоносными шипами, и осторожно отцепил рукав, сделав зарубку на память: сжечь эту одежду по возвращении во дворец.

Асир исчез, что было не удивительно, но с ним исчез и Шукру.

Выйдя из рощи, Дауд наткнулся на Зандра, мочившегося под дерево. Тот, закончив свои дела, завязал штаны и подошел.

– Я... Я, кажется, видел богиню... – начал Дауд, но Зандр вскинул руки.

– Слышать ничего не хочу. Расскажешь своему Королю.

Дауд растерянно кивнул, и они вернулись на яхту. Шукру встретил их на полпути – он скользил по песку как стервятник, завидевший умирающую жертву. Зандр, не останавливаясь, взошел на борт.

– Говори, мальчик, – велел Шукру.

Боги, с чего же начать...

– Сработало.

Шукру не удивился.

– Неужели? А я думал, ты просто пять часов пялился на дерево. Расскажи, что ты увидел.

Дауд честно рассказал обо всем: о связи, об отступающей воде, жертвах и времени, повернувшем вспять. Подробнее всего он говорил о Тулатан, отчасти потому, что ее образ захватил его, отчасти потому, что Шукру постоянно переспрашивал, как она выглядела, сказала ли что-нибудь, что делала с землей и рощей.

– А дерево? – спросил он наконец.

Дауд пожал плечами.

– Я почувствовал в нем болезнь, но скорее просто по виду и по запаху. А потом болезнь исчезла, и я увидел Бет Иман. Это все.

Шукру задумался.

– Хорошо, – наконец сказал он и щелкнул пальцами, веля Дауду следовать за ним к кораблю. – Скоро попытаемся еще. Я нарисую тебе новые знаки.

Шагая рядом с ним по песку, Дауд невольно задумался: если с кровью жертвы удалось такого добиться, что же может дать кровь асира?

Он покосился на Шукру.

А кровь Короля?

Глава 16

Мерьям была у себя, но еще час, не меньше, обсуждала с Базилио возвращение в Каимир. Когда посол ушел наконец, пройдя мимо Рамада с довольным видом борова, умявшего целый таз помоев, Рамаду захотелось стереть с его рожи эту высокомерную ухмылку, но он был так зол из-за Тирона, что промолчал и, толкнув двойные двери, вошел к Мерьям, сидевшей у камина.

– Как ты могла позволить Тирону...

Он умолк, видя, что Мерьям качает головой и манит его ближе. Когда он подошел, она прикусила губу до крови, стерла алую каплю и мазнула пальцем по губам Рамада, чтобы Король Шепотов не услышал разговора.

Мудрое решение, но Рамада эта отсрочка разозлила еще сильнее, словно Мерьям управляла им...

– Как ты могла отдать Тирона этой... Вдове?

– Не глупи, Рамад. Он сам вызвался.

Рамада будто пыльным мешком по голове ударили.

– Тирон...

– Да. Потеря Люкена его подкосила, он начал курить лотос. Я вызвала его к себе и предложила выбор: либо я помогаю ему излечиться, либо он жертвует собой ради миссии. Он выбрал миссию, и уже скоро его отведут к Лоскутному принцу.

– Принцу... – И вдруг Рамад все понял. Понял, почему Тирона отдали на попечение Вдовы, ради чего он довел себя до полусмерти и что Мерьям задумала с ним сделать. – Ты сделала его приманкой.

Даже если Мерьям и устыдилась, на ее лице, больше похожем на череп, этого не отразилось.

– Да, сделала.

Лоскутный принц, Рваный – так его звали из-за шрамов, исполосовавших все тело. Легенда западных окраин, настоящее имя которого было Брама, он сколотил верную банду, излечивая несчастных, пристрастившихся к черному лотосу. Рамад считал его приспешников культистами, собравшимися вокруг таинственного лидера. Но Мерьям интересовал драгоценный камень, которым владел Брама, – огромный сапфир, в чьем чреве, скорее всего, был заточен могущественный демон. Эрек.

– У нас и так полно неприятностей, зачем умножать их число?

– Путь к власти всегда полон опасностей, Рамад.

– Возможно, но такая власть этого не стоит.

– Не соглашусь. Если мы преуспеем, значит оно стоило того. – Нерешительность Рамада ее как будто удивляла. – Разве ты не чувствуешь нетерпение Гулдратана? Время – роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Гулдратан был тем самым эреком, заключившим с ними соглашение в пустыне и помогшим освободиться. Рамад пообещал ему не свою жизнь и не Мерьям, а жизнь Чеды, если не сможет притащить Хамзакиира. Скрепил договор своей кровью. Прошли месяцы, и он все сильнее чувствовал, как что-то побуждает его действовать. Черная магия – то же напряжение, что он ощутил, когда увидел, как эрек рисует символы вокруг мертвого тела царя Алдуана. Возбуждение это пока не было ни на что направлено, но он знал: скоро оно превратится в потребность исполнить волю эрека.

– Конечно, чувствую. Но время еще не пришло, поэтому мы должны все силы бросить на поиски Хамзакиира.

Мерьям отмахнулась, словно прогоняла муху.

– Делаем что можем. Или ты хочешь сам отправиться в пустыню?

– Позволь мне пойти вместо Тирона. Ему и так досталось.

Мерьям выпрямилась в кресле.

– Нет. У меня другие планы на тебя, к тому же Тирон слишком увяз, его не сменить так быстро.

– Если б ты рассказала мне, я бы помог.

– Я не обязана пояснять тебе каждое свое решение, Рамад. Ты, видимо, не осознаешь, как сейчас взбудоражены и злы Короли. Чем меньше людей знает о чем-то, тем меньше шанс, что нас услышит Король Шепотов. – Поняв, что его это не убедило, она тяжело вздохнула. – Я знала, что ты устроишь... что-то вроде этого, потому и не рассказала.

– Но Тирон...

– Тирон – солдат. Нам нужно защитить Каимир, и это лишь начало пути.

– Значит, все делается ради Каимира?

Мерьям покраснела.

– И ради мести! Не говори мне, что не хочешь посмотреть, как вздернут Масида Исхак’аву! Не говори мне, что отпустил бы Хамзакиира разгуливать на свободе! Потому что это чушь. Они оба заплатят еще до того, как мы тут закончим. А пока все, что я делаю, поможет Каимиру стать сильнее вопреки воле Королей. Мы обретем могущество, о котором мой отец не мог и мечтать.

– Тирон был моим человеком.

Мерьям вскочила. Ее глаза пылали. Она едва доходила Рамаду до плеча, но казалась крупнее.

– Ты ставишь свои чувства выше блага народа. Когда-то я тебя за это уважала – в те времена, когда ты был мужем моей сестры. Но теперь твои чувства стали помехой. Когда-то мы с тобой шутили: «Рамад, принеси чаю, а то казню тебя! Разомни мне плечи, а то казню». – Она подошла ближе, в отсветах пламени ее глаза казались безумными. – Послушай меня. Те дни давно прошли. Я заполучу камень, а ты мне в этом поможешь. Не на твоих условиях. На моих.

Рамад не мог отрицать, сколь много совершила Мерьям, и уверен был, что все это делалось в интересах Каимира. Но не слишком ли высоко она ставила теперь свою жажду власти?

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал он. – Я позволил себе вольность, забылся, думая, что между нами ничего не изменилось. Я настаивал лишь потому, что тоже забочусь об интересах Каимира.

Хрупкое тело Мерьям расслабилось, во взгляде промелькнуло облегчение.

– Я тебя за это не виню, но не все могу рассказать. Спрашивай, но, ради всех богов, слушай, что я говорю.

– Конечно. Что мне сделать?

– Брама наверняка предложит Тирону лечение. Беда в том, что он больше не лечит всех подряд. Когда мы пробрались в разум Тарика, я нащупала душу эрека в сапфире. Ее зовут Румайеш, и на Золотом холме о ней ходят легенды. Когда-то она собирала души, как я собираю мирейские безделушки из слоновой кости. Она выбирала своих жертв по тому, насколько интересные жизни они прожили. В последнее время Брама выбирает тех, кому есть что поведать о себе, а еще несколько месяцев назад ему было плевать на чужое прошлое. Думаю, секрет этой перемены в Румайеш.

Рамад наконец понял.

– И ты выбрала Тирона из-за того, что случилось с нами во дворце Кирала.

Ответом ему был довольный блеск в запавших глазах Мерьям.

– Но это опасно. Мы ведь не ведаем, что Брама и Румайеш сделают с этим знанием. Короли могут обнаружить, что ты замешана.

– Опасно или нет – уже давно не важно. Мне нужен камень, Рамад. Только с ним я смогу найти и победить Хамзакиира, спасти нас от Гулдратана. – Мерьям взяла руку Рамада, сжала. Такие приступы чувств случались с ней редко. – Пусть они заметят Тирона, его история довершит затеянное.

Рамад медленно кивнул.

– Я знаю, что делать.

* * *

Два дня спустя, на рассвете, Рамад вновь оказался на западной окраине, под тем же мостом, и наблюдал из теней за особняком Вдовы. В этот раз он знал, где именно держат Тирона: перед выходом Мерьям дала ему немного Тироновой крови, смешанной с вином, и велела выпить половину. Пару капель она влила ему в уши, шепча заклинания, непредставимым образом связавшие Рамада со здешней землей, с миром вокруг. От крови в ушах звенело, и чем ближе он подходил к западной окраине, к Тирону, тем громче становился этот звон.

Теперь Рамад не только слышал присутствие Тирона, но и почувствовал, как тот выходит из дома через парадную дверь, как движется на север по просыпающемуся городу. Он выглядит совсем развалиной, тащится, обхватив себя одной рукой, словно каждый шаг причиняет ему боль. А его глаза... Алу всемогущий, в них лишь пустота, они сосредоточены только на том, чтобы высмотреть, где дают еще черного лотоса.

Рамад побежал параллельно ему по другому берегу пересохшей реки и потерял Тирона из виду на повороте, где Хадда делала крюк, но знал, что движутся они в одном направлении – на Отмели, к Узлу, вотчине Лоскутного принца. Вскоре Рамад заметил Цицио: тот, прислонившись к стене пекарни, отрывал куски от исходящего паром горячего хлеба и закидывал в рот. Они не обменялись и взглядом, но стоило Рамаду пройти мимо, как Цицио двинулся за ним, и вместе они дошли до южного входа в Узел, остановились на перекрестке среди плотной утренней толпы. Звон в ушах стал громче, пронзительнее, и через мгновение появился Тирон, хромая так, будто чудом удерживался от того, чтобы упасть и сжаться в комок прямо посреди улицы. Он вошел в Узел через арку, состоявшую из двух глинобитных домов и странной угловатой дуги у них на «плечах». Арка эта говорила о местности так же выразительно, как колонны с бронзовыми капителями о Золотом холме.

Тирон зашел в самое сердце Узла и свернул на тупиковую улицу, с которой по неписаному договору начинались владения Принца. Выйдя на нее, он оглянулся и принялся отыгрывать роль. Получилось идеально: он запнулся, вытаращил глаза и захромал быстрее.

Рамад, дождавшись, пока он скроется из виду, тоже ускорил шаг, но не слишком спешил. Цицио следовал за ним. Тирон обернулся снова, и Рамад вдруг заметил первых «культистов»: женщину в простых льняных одеждах и какого-то бугая, по виду – охранника. Женщина оказалась не так проста, как он сперва подумал. Она подняла руку, приветствуя Тирона, на ее ладони красовался шрам в виде многолучевой звезды. Рамад слышал, что такие шрамы даруются самым верным последователям Брамы, но вот о том, что в них вставляются драгоценные камни, не знал. Сапфир блестел в центре шрама, словно голубой глаз.

Женщина заговорила с Тироном, и в тот же миг из соседнего домика вышла Амариллис. Она ходила к гадалке, специально, чтобы оказаться на улице именно сейчас.

Повернувшись к Рамаду, она, конечно же, увидела, как тот достает меч и едва не бегом приближается к Тирону. Она громко ахнула, попятилась, тыча пальцем в Рамада.

– Берегись!

Рамад побежал быстрее.

– Предатель! – крикнул он Тирону.

Он знал, что последователи Брамы поддерживают тут порядок, но не ожидал, что они бросятся на него так яростно. И представить не мог, что из камня на ладони женщины вырвется луч света.

Но именно это и случилось.

Под крики о помощи пятящегося Тирона женщина прошла мимо него, выставив ладонь навстречу Рамаду, словно отпугивала демона ярчайшим фонарем. Голубой свет был так невыносим, что Рамад не смог даже проморгаться, глаза жгло.

Мир накренился.

Крикнула что-то Амариллис, взревел Цицио, но вдруг умолк. Сандали зашуршали по песку, рука со шрамом нависла, опускаясь...

Рамада затошнило. Ладонь коснулась его лба, и полились воспоминания – о Каимире, о путешествии по пустыне, о блуждании по улицам Шарахая. Они мчались все быстрее и быстрее, кавалькадой звуков, картин, чувств, ощущений. Они принадлежали ему, но он не имел над ними власти, не мог выдержать... и наконец затерялся среди них окончательно.

Глава 17

Зегеб, Король Шепотов, встретил Ихсана и Азада в дверях.

– Рад встрече, – сказал Ихсан, когда они поклонились.

– Посмотрим, есть ли тут чему радоваться, – ответил Зегеб, кивнув, отчего складки под его подбородком выпятились еще сильнее.

Он провел гостей в прохладные залы дворца.

– Как здоровье твоей дочери? – спросил Ихсан.

– Фаррали умерла этим утром, – сказал Зегеб. Он говорил равнодушно, словно высказывался о погоде, но Ихсан знал, как они с дочерью были близки.

Фаррали была Стальной девой. Ее с прочими послали проверить источник услышанных им шепотов, но все пошло не по плану. У человека, которого она должна была допросить, в рукаве оказалась игла, обмазанная медленным ядом. Фаррали смогла схватить его и доставить во дворец, лишь потом отправилась к матронам за лекарствами. Несколько дней она выглядела здоровой, но вот...

– Скорблю о твоей утрате, – ответил Ихсан, искренне пораженный. – Значит, яд все же ее убил?

– Нет. Она была сильна и поборола его. – Зегеб злился, это видно было по его напряженной походке, по движениям рук, словно бы уже сжимавшим оружие. – Заражение. Все было как будто в порядке, а потом воспаление началось снова. Она сгорела за день.

Смерть Фаррали стала для Зегеба испытанием, которое рано или поздно проходили все Короли. Он мог взять эликсир из своего маленького запаса и в мгновение ока вылечить дочь. Но Короли давным-давно договорились не делиться ими. Ихсан ни разу не нарушил договора, хоть соблазн был очень велик. Однако это священное правило они установили еще четыреста лет назад, после Бет Иман: лишь Короли могут пить эликсир, и никто иной, дабы тайна оставалась тайной. Он был даром богов, который они пожаловали лишь достойнейшим. Разделить его значило не просто плюнуть богам в лицо, а всерьез разозлить их. К тому же Ихсан не мог не признать, что жадность тоже имела место: начни раздавать такую драгоценность всем подряд – и что останется им самим?

Единственным исключением была Найян, но, заняв место Азада, она сделалась почти Королем и заслуживала всех привилегий.

Они дошли до охраняемой двери. Стражник поклонился, открыл замок и широко распахнул створку. Зегеб вошел первым, Азад и Ихсан последовали за ним. Комната была простая, ничем не украшенная, но чистая, за исключением вонючего ночного горшка в углу. Напротив сидел, прикованный к железному кольцу, мужчина средних лет, в ярком маласанском кафтане, шароварах и дорогих кожаных сандалиях, немного пыльных. Он был напуган – выпучил глаза, нахмурил лоб, – но раненым не выглядел, будто его только что привели с улицы.

Он пригляделся к каждому из вошедших и, сообразив, на кого смотрит, тут же встал на колени.

– Расскажи им то, что рассказал мне, – приказал Зегеб.

Мужчина склонился, уткнувшись лбом в лежащие на полу руки.

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество. Я говорил, что Масид Исхак’ава все еще в городе. И что остатки Воинства Безлунной ночи страшатся Королей. Они знают, что дни Воинства сочтены. Исхак, их лидер, бежал из города, но Масид и его подчиненные лишь готовятся к побегу: Хамид Жестокий, Дарий Однорукий, Шал’алара Три Клинка...

– И откуда же тебе все это известно? – прервал его Ихсан.

– Некоторые из них прячутся в моем доходном доме, – выпалил он так быстро, что Ихсан подумал, не начнет ли тот задыхаться. – Я лишь недавно узнал об этом и, выведав все, что мог, собирался немедленно передать сведения Серебряным копьям и Обители Королей. – Он вновь склонил голову и, кажется, задрожал. – Я как раз готовился пойти к Копьям, но меня вежливо пригласил сюда... – он указал в сторону Зегеба, – благонравнейший слуга моего повелителя Зегеба.

Зегеб скрестил руки на груди.

– Что ты предлагаешь?

– Я с любовью и охотой укажу вам, где скрывается Масид и его братья по оружию, разузнаю, когда и как они собираются покинуть город. Только выпустите меня на денек – и получите их, ваши величества. Слово верноподданного горожанина Шарахая, слово сына пустыни. Не нужно удерживать моего брата и его жену, они невинны как овечки.

Что ж, это объясняло, почему его не тронули. Если он пойдет по городу вынюхивать вести о Воинстве в таком виде, будто его лицом вниз со скалы уронили, Воинство может что-то заподозрить. И если он внезапно и надолго исчезнет – тоже. Значит, Зегеб держит его у себя не больше суток.

– Верно ли я понимаю... – начал Ихсан. – Мы отпустим тебя, а ты за это принесешь нам Масида Исхак’аву на блюдечке?

Глаза узника загорелись.

– Все истинно так, мой повелитель.

Ихсан повернулся к Зегебу.

– Я услышал достаточно.

Зегеб взглянул на Азада, но тот лишь нахмурился и вышел. Зегеб последовал за ним, но Ихсан задержался на мгновение.

– Среди твоих доходных домов, случайно, нет того, где некий человек пробился сквозь кирпичную стену и размозжил Деве голову железным горшком?

Узник на мгновение растерялся, но потом осторожно кивнул.

– Все так, ваше величество. Это был один из моих домов.

Ихсан заложил руки за спину и ушел. Кусочки головоломки вставали на место. Этот трущобный богатей когда-то работал на Воинство, иначе откуда ему знать, где залег Масид? Но его предательство было любопытным знаком: в Воинстве произошел раскол. На одной стороне Исхак и его сын Масид, на другой стороне Хамзакиир. С тех пор как маг вернулся в пустыню, он мало-помалу оставлял Исхака без поддержки, и хозяин доходных домов был тому доказательством.

Если это человек Хамзакиира, осторожность Зегеба имеет смысл. Принять его план – значит ослабить влияние Масида в городе и усилить позиции Хамзакиира. Ихсан годами взращивал доверие в нужных ему людях, включая Зегеба и Азада, годами скармливал Исхаку сведения, чтобы Воинство лучше воевало против Королей. Не так давно Зегеб, не задумываясь, обернул бы случившееся в пользу их союза. Но теперь он колебался, и Ихсану хотелось знать почему.

– Разуверились, ваше величество? – спросил он у Зегеба, пока они втроем шли по коридору. Зегеб промолчал, но, когда Короли вышли на пустую лестницу и дошли до первого пролета, развернулся и ткнул пальцем в Ихсана.

– Я не разуверился! Но ты понятия не имеешь, как близок Кирал к тому, чтобы нас раскрыть.

Азад непонимающе взглянул на них.

– Ради Великой Шангази, о чем вы вообще говорите?

– Зегеб беспокоится, что если мы не будем плясать под дудку Кирала, как остальные, он сочтет нас предателями и повесит перед воротами, словно воров.

Азад мотнул головой в сторону лестницы.

– И при чем тут наш пленник?

– Он – жертвенная овечка, – пояснил Ихсан, – которую подбросил нам Кирал, потому что решил по какой-то неведомой причине поддержать Хамзакиира в расколе Воинства. Это ставит нас перед нелегким выбором: послать овечку на заклание, погубив старые порядки Воинства в лице Исхака и Масида, уничтожив годы кропотливого труда. Или использовать, чтобы выйти на Хамзакиира, но поступить против воли Кирала, раскрыв свои планы, возможно.

Зегеб перевел взгляд на Азада.

– Не такой уж трудный выбор. У нас появилась возможность ослабить Воинство. Пусть сыграем на руку Хамзакииру, что с того? Если упустим эту возможность, кто знает, что случится? Завтра Исхак и Хамзакиир могут помириться. Лучше ударить, пока они открыты.

– А Кирал? – спросил Азад.

– Я согласен с Ихсаном. Кирал больше, чем когда-либо, тревожится о предательстве. Лучше бросить ему кость и использовать нашего узника против Воинства, иначе Кирал может разнюхать то, что ему знать не положено.

Азад задумался.

– Ты слышал шепоты из Закатного дворца? Или еще откуда-то?

– О том, что Кирал подозревает нас в предательстве? Нет. Но, поверь мне, он подозревает всех. Особенно после внезапного отбытия Онура и историй, которые мы наплели, чтобы его прикрыть. – Зегеб резко втянул воздух, его ноздри затрепетали. – Скажу прямо: Кирал требует от нас полного подчинения. Если мы не склоним головы, он вызнает все о помощи Воинству. Мы пока не готовы ему противостоять, нам нужно время, раз мы не смогли найти формулу эликсиров.

Ихсан не видел причин рассказывать Зегебу, что Азад смог воссоздать идеальные эликсиры долголетия, и неуверенность короля только укрепила его мнение. Он уже думал о том, как поступит, если Зегеб решит однажды, что этот союз не в его интересах. Удовлетворительного ответа он так и не нашел – смотря как будут стоять в этот миг фигурки на доске для абана.

– Ты играешь с огнем, – заметил Ихсан. – Расчистить дорогу Хамзакииру – все равно что отдать ему ключи от Обители Королей, вместо того чтобы забрать их себе.

– Вовсе нет. Мы стравливаем две фракции Воинства: это ослабит и Хамзакиира, но Шарахаю не повредит. Хамзакиир опасен, но с ним мы справимся, дай только срок.

Ихсану хотелось переубедить Зегеба, переманить его обратно на свою сторону, но тут крылась опасность. Да, можно внушить ему храбрость, но Ихсан ощущал от него слишком сильную неуверенность. Зегеб снова может передумать, и если ему покажется, что Ихсан не слушает его, не желает покориться Киралу, то может и пожертвовать им и Азадом. Или, что еще хуже, послать убийц, чтобы все решил клинок. Притворяться послушным пока было важнее, чем давить и гнаться за преимуществами, которые могут и не окупиться.

«Камень ломается, – часто говорил Ихсану отец, – но вода всегда бежит куда хочет».

К тому же Зегеб был кое в чем прав. Они не готовы были открыто противостоять Киралу. Пока не готовы. Пусть «старики» Воинства полезны, их со временем можно заменить. Поэтому вместо того, чтобы применить свой дар и убедить Зегеба держаться, он употребил его на иные цели.

– В твоих словах есть мудрость, – сказал он, чуть задев струны души Зегеба. – Лучше сперва отсечь змее голову, а уж потом волноваться о ее гнезде.

За годы он научился использовать дар Тулатан так, чтоб другие этого не замечали. Он мастерски выстраивал слова, тон, выражение лица, даже движения тела в сложную мелодию, маскировавшую магию.

Он склонил голову и надавил снова.

– Хамзакиир пусть останется при своем. Да и кто знает, что сделает Масид, покинув город! – Он повернулся к Азаду. – Ты согласен?

Азад выждал нужное время, сделав вид, что разглядел мудрость в словах Зегеба.

– Пусть будет так.

Зегеб переводил взгляд с одного на второго, будто готовился к спору, но, получив вместо него согласие, не знал, что сказать.

– Что ж, значит, решено!

Равнодушие Азада резко контрастировало с облегчением Зегеба.

– Мы закончили, господа?

– Да! – расслабившись, почти даже весело воскликнул Зегеб.

Он проводил их наверх. Сев в экипаж и дождавшись, пока тот отъедет, Азад недовольно нахмурился.

– Разве обязательно было применять свой дар?

Впервые за многие годы Ихсана застали врасплох.

– Так ты заметил?

Азад коснулся живота.

– Я стал больше замечать с тех пор, как...

Он не стал заканчивать. Ребенок, которого носила Найян... Неужели немного отцовской силы передалось с семенем? Ихсан рассмеялся, громко, искренне: он никогда и не думал, что такое возможно!

– Что за чудо! Но да, это было необходимо. К сомнениям Зегеба стоит относиться серьезно. Он честный человек – в его душе многое должно было произойти, чтобы появилось желание отречься от нашего плана.

– Честный или нет, но если Зегеб так далеко зашел, значит уже думал о том, чтобы нас предать.

– Именно поэтому я и воспользовался даром, чтобы его убедить.

Азад кивнул, наградив его голодным взглядом.

– Нужно готовиться к худшему.

Ихсан не уверен был, тревожиться или гордиться.

«И то и другое», – решил он. Найян была более кровожадной и резкой, чем ему хотелось бы, но он знал, что именно эти качества помогут им довести так давно вынашиваемый план до конца.

– Согласен, – ответил Ихсан, признавая, что скоро Зегебу придется присоединиться к Юсаму, Кулашану, Месуту и истинному королю Азаду. Все они лежали в гробницах под своими дворцами, вместе с жизнью упустив шанс править пустыней.

Глава 18

«Серая чайка», дряхлый шлюп Адзина, под покровом темноты вышла из западной гавани. К рассвету нужно было дойти до северной, но, ветер был встречный, поэтому пришлось огибать скалистое северо-восточное плечо Шарахая. И как раз в ту ночь, когда каждая секунда была на счету, ветер дул слабый. Меньше, чем слабый! Для «слабого» ему не хватало еще какого-нибудь бриза в помощь.

«Грациозная Риа, – мысленно взмолился Эмре. – Я хочу пережить этот день. Прошу, даруй нам погоду получше!»

Предсказатель сидел, скрестив ноги, на передней палубе, изо всех сил удерживая обеими руками жуткое черное существо, пытающееся вырваться. Второе яростно билось в металлической клетке рядом. Эти твари звались ифинами: размером с небольшую собачку, у каждого по две пары кожистых крыльев, гладкие чешуйчатые шеи заканчиваются безглазыми головами. Челюстей у них не было, только пасти-воронки, полные идущих рядами острых зубов. Адзин склонился над вырывающимся из его рук существом и зашептал ему какую-то бессмыслицу, как маласанские ведьмы, науськивающие котов и отправляющие их по каким-то черным делам.

– Возьми его, – велел Адзин Эмре.

«Боги, – подумал Эмре. – Хуже, чем смотреть на эту дрянь, – только держать ее».

Перейдя в его руки, демоническая тварь забилась, яростно захлопала всеми четырьмя крыльями, замотала головой, пытаясь ухватить запястья.

Несколько раз ей удалось куснуть защитные перчатки из толстой кожи. Эмре в панике хлопнул ее по морде, и тварь принялась извиваться еще яростнее. Зашипев от боли, Эмре прижал ее шею сильнее, надеясь, что если ифин укусит до крови, то ничего страшного не будет. Иначе... кто знает, что дети Гожэна сделают с укушенным? Может, будут выслеживать его днями, месяцами, годами, а потом, одной безлунной ночью вернутся и высосут остатки крови досуха.

Дарий, Хамид и Малыш Леми стояли на носу, наблюдая за командой «Чайки». Адзин обещал, что поможет, но в воздухе все равно висело напряжение. Неудивительно: Эмре с друзьями угнал корабль и угрожал убить капитана, если команда не будет слушаться. Пока что все подчинялись Адзину. Эмре успокаивал себя тем, что их верность не понадобится ему надолго.

Ифин снова захлопал крыльями, пытаясь расцарапать ему лицо. Эмре вытянул руки, дожидаясь, пока зверь успокоится.

– Когда уже можно выпускать эту дрянь?

Адзин достал из клетки второго ифина.

– Еще немного.

Он был само спокойствие – очень странно, учитывая положение, в котором он и его люди оказались. «Адзин – прорицатель», – напомнил себе Эмре в десятый раз. Может, он наперед видит, что надо сделать для спасения собственной шкуры.

Словно услышав его мысли, Адзин обернулся и умиротворяюще улыбнулся, затем наклонился ко второму ифину и тихонько принялся нашептывать ему непонятные слова.

Корабль тряхнуло, он пошел медленнее – началось пересохшее русло Хадды. Они обогнули северо-западное плечо Шарахая и направлялись на северо-восток, но, боги всемогущие, как же долго приходилось тащиться! Каждая лишняя секунда приближала конец Воинства.

«Тааш, дай слабому ветру свой гнев!»

Будто услышав мольбу Эмре, Адзин вдруг вскинул крылатого демона, словно священного голубя. Ифин захлопал крыльями, точно летучая мышь, чьи стаи сновали над Хаддой поздней весной, и полетел ко входу в северную гавань, которую двумя часовыми охраняли маяки, отражая свет восходящего солнца.

– Быстрее, – сказал Адзин, протянув руки к Эмре.

Эмре с радостью передал ему ифина. Тот, извиваясь, снова попытался укусить его за перчатку, но обмяк, стоило Адзину его взять.

Чем светлее становился восточный горизонт, тем больше мрачнела команда. Все заметили два королевских патрульных корабля в нескольких лигах на север и маленькую яхту возле северной гавани. Поперек входа натянули на вбитых в песок столбах толстую цепь, призванную останавливать все корабли, не одобренные слугами Королей.

– Следуй за ифином! – крикнул Адзин рулевому.

– Есть! – рулевой, мускулистая женщина, щеголяла шрамом через всю щеку. Шрам сбегал вниз, на шею, и терялся под воротом домотканой рубахи. Женщина выровняла курс, и корабль пошел вслед за ифином, но вскоре стало понятно, что летучая тварь ведет их прямо на камни.

– А вот сейчас начнется самое интересное, – сказал Эмре.

– Сейчас начнется самое интересное, – эхом откликнулся Малыш Леми. Его глаза блестели детским возбуждением.

Камни, гавань и город впереди выглядели миражом, картиной, написанной в охряных и алых красках рассвета. Плоские камни перемежались песчаными лужами, кое-где были разбросаны обломки скал. Ни один капитан в своем уме не повел бы к ним корабль – разве что от отчаяния. Если напороться на торчащий кусок скалы – шлюпу конец.

Адзин не выглядел ни отчаявшимся, ни безумцем. Задавшись целью спасти Масида и остальных, он шел к этой цели с неожиданным рвением. Как будто подверг себя доселе невиданному испытанию, единственному в жизни, предназначенному лишь для него.

К счастью, наконец поднялся ветер. Кораблик теперь шел с хорошей скоростью, и Эмре даже начал думать, что они успели...

Корабль тряхнуло: наскочили на камень. Эмре крепко ухватился за вант, чтобы не улететь на палубу. Ифин, отчаянно хлопая крыльями, провел «Чайку» через несколько больших песчаных луж, чудом огибая крупные обломки. Было нелегко, мачты качало на резких поворотах, но впереди виднелось препятствие похуже – каменная гряда, которую никак не обойти.

– Держись! – раздался рев рулевого.

Все схватились за что попало, даже Адзин. Шлюп взбрыкнул, задрал нос так высоко, что Эмре готов был голову дать на отсечение: полозья сломаются, когда он приземлится. Корабль с треском рухнул, все загремело и застучало, включая зубы Эмре. Что-то хрустнуло, когда они, задрав корму, перевалили через ту же гряду... но, к счастью, в гавань шлюп вошел одним куском.

На королевской яхте по левому борту зазвонила рында, передавая сигнал тревоги, и команда побежала готовить корабль к погоне.

– Давай! – крикнул Адзин. – Иди вдоль причалов, пока ифин их не найдет!

– Есть!

Шлюп пошел вдоль стоящих у причала кораблей, ифин полетел вперед, петляя между мачтами и снастями, похожий больше на муху, чем на демона, которого Адзин как-то смог найти и приручить. Искал он корабль, на котором спрятался Масид и остальные. «Чайка» подходила уже к концу ряда, а ифин так и закладывал круг за кругом. Эмре уже начал волноваться, что он ничего не найдет, как вдруг демон нырнул вниз и принялся носиться возле мачты каравеллы.

– Вон он! – крикнул Эмре, выискивая следы Воинства на борту и на песке внизу. Но не успел он обнаружить своих, как позади загрохотали шаги, и над ним навис здоровенный кундунец. Узкое лезвие его ножа уже пошло вверх... Эмре вовремя отшатнулся, но горло словно обожгло. Оружие у команды отобрали, но остальные матросы похватали самодельные дубины и шпеньки для канатов, готовясь к драке.

– Стойте! – крикнул Адзин, подбросив в воздух второго ифина. – Вы все! Прекратите немедленно!

Кундунец, занесший руку для второго удара, замер, неверяще уставившись на прорицателя, остальные тоже.

– Мы взялись за это задание, – продолжил Адзин, – и мы его выполним. Ступайте по местам!

Матросы нахмурились, явно не желая сдаваться.

– По местам! – прикрикнул Адзин.

Лишь тогда они медленно послушались и вновь повели шлюп по изгибам гавани. Окзан, огромный кундунец, зыркнул на Эмре – мол, давай, нападай, – но спрятал нож. Эмре поморщился, коснувшись неглубокой раны, оставленной этим самым лезвием, прижал к ней рукав. Адзин тем временем наблюдал, как второй ифин взвивается в бледно-желтое небо. Взгляд у старика был уверенный: он не сомневался, что демон выведет их всех в безопасное место.

– Вон они, – сказал Дарий, указав на каравеллу.

Эмре заметил их под пирсом: дюжина бойцов, мужчин и женщин, в кожаных доспехах выбиралась из нижнего люка судна. Во главе шел Масид с шамширами-близнецами на поясе. Первый ифин пронзительно заверещал и улетел на запад, выполнив свою работу.

– Остановите корабль! – крикнул Хамид.

Команда «Чайки» уже сбрасывала с кормы зубастый железный якорь. Он потащился по песку, замедляя корабль, и матросов снова бросило вперед.

Масид помедлил, ничего не понимая.

– Быстрее! – крикнул ему Хамид. – Нас предали!

Черная стрела вонзилась в спину женщины, стоявшей за Масидом, вторая вошла в бедро мужчины рядом с ней. И вот уже туча стрел взвилась в небо.

Эмре спрятался за фальшбортом, пропуская их над головой. Со склада за причалами выбежало пятнадцать, не меньше, Стальных дев в тюрбанах и черных боевых платьях, за ними отряд Серебряных копий в конических шлемах и гремящих на бегу кольчугах. Многие бойцы остановились для стрельбы, но пятеро Дев бежали вперед с черными клинками наголо. У Эмре мелькнула мысль, нет ли среди воительниц Чеды, но приглядываться было некогда: Дарий уже протягивал ему лук.

Пока Масид подгонял своих людей к «Серой Чайке», Эмре выпускал в бегущих Дев стрелу за стрелой. Девы были неожиданно быстры, словно знали, куда именно он будет целиться, и каждый раз уворачивались, даже не останавливаясь. За шесть выстрелов он успел разве что оцарапать одну из них.

Девы, добежав до конца причала, спрыгнули одна за другой на песок, а «Чайка» уже подходила к беглецам.

– Левый борт! – закричал Эмре, отчаянно размахивая руками. – Бегите к левому борту!

Они все поняли и понеслись к носу шлюпа, похватались за веревки и лестницы, которые им сбросил Малыш Леми. Некоторые остались, чтобы дать отпор Девам: не хотели удара в спину. Сабли лязгнули о сабли. Дев было куда меньше – пятеро против двух дюжин скарабеев, – но сражались они слаженно и без усилий, словно пятиголовый черный зверь, демон вроде ифина.

Дождь стрел не прекращался, но теперь и команда «Чайки» принялась отвечать. Все они понимали, какая незавидная судьба их ждет, если не сбегут из гавани. Поэтому они взяли луки, которые вернул им Хамид, и, достав стрелы из разложенных по палубе колчанов, принялись палить с таким же напором, как и Эмре.

– Быстрее! – закричал Адзин, тыча пальцем во второго ифина, метавшегося у выхода из гавани. – Поднимайте якорь!

Матросы послушались, хоть один из них и получил стрелу в руку. Вторая стрела, свистнув, вошла рулевому прямо в горло. Та схватилась за нее, пытаясь выдернуть, но стоило ей преуспеть, как кровь фонтаном хлынула из раны, и женщина в судорогах рухнула на палубу. Окзан, вцепившись в руль, направил шлюп обратно по пути ифина, остальные разворачивали рангоут по ветру.

Эмре и Хамид побежали на корму взглянуть на битву и помочь при случае. Несколько скарабеев сражались, защищая Масида, но двое уже пали, а третьему Дева подрубила колени, резко нырнув вниз. Справа бумкнула толстая тетива – это выстрелила баллиста. Болт ударил низко, обдав песком двух Дев, бегущих мимо Масида к «Серой чайке». Это их остановило, но ненадолго. Если хоть одна добежит до корабля...

Эмре обернулся к Ценку, второму помощнику Адзина, – тот как раз снова заряжал баллисту. Рядом с ним лежали болты, гарпун-кошка и моток каната. Обычно его выпускали, чтобы ломать вражеские снасти, но Эмре посетило вдохновение.

– Дай-ка выстрелить, – попросил он.

Ценк нехотя позволил ему зарядить баллисту гарпуном. Эмре высоко прицелился и выстрелил. Стоило веревке начать разматываться, как он резко свистнул дважды. Масид обернулся и с удвоенной энергией бросился на Дев – его шамширы так и мелькали. Гарпун пролетел мимо него и снес бы голову воительнице справа, но она успела вовремя пригнуться.

Веревка натянулась, кошка поползла по песку и зацепила острыми когтями сапог Девы. Та вскрикнула от боли, попыталась освободиться, но ее уже потащило.

Масид отбил последние удары, развернулся и побежал за Девой, которую волочило все быстрее и быстрее. Легко сунув клинок в ножны на ходу, он прыгнул на противницу, используя ее как платформу, бросился вперед и, схватившись за веревку, вторым клинком отрубил гарпун. Теперь его потащило по песку вместо Девы.

Эмре и Хамид вдвоем потянули его к кораблю, но противница не отставала. Дарий отправлял в нее стрелу за стрелой, заставляя сменить путь, но этого было мало. Она вскинула шамшир, готовясь ударить Масида, но пальнула вторая баллиста, и болт вошел воительнице прямо в грудь, отбросив назад и пришпилив к песку.

Эмре почувствовал, что начинает уставать, но, к счастью, их с Хамидом тут же сменил Малыш Леми. Он мощными ручищами подтянул Масида ближе к кораблю так быстро, как они и вдвоем не смогли бы.

Наконец Масид перевалился через борт, тяжело дыша. Ноги у него подкашивались, сквозь порванные штанины виднелась запекшаяся кровь.

Еще один матрос упал, сраженный стрелой, но «Серая чайка» уже неслась к открытому песку, набирая скорость. Королевская яхта, дежурившая у выхода, подняла паруса и шла к камням, на перехват.

– Где ифин? – бросил Эмре.

Окзан, так и стоявший на руле, прищурился, глядя на небо.

– Тут же был, – сказал он с тяжелым кундунским акцентом. – Клянусь!

Но не успел он закончить, как Эмре услышал слева отчаянное хлопанье крыльев и, обернувшись, заметил летящего к шлюпу демона. Тот описал круг над Масидом и схватился за ножны его шамшира, вертя головой, будто не понимал, что делать.

– Лети! – крикнул Хамид, размахивая руками. Но ифин, взлетев, снова приземлился на саблю, и лишь когда Масид достал клинок, взмыл и направился прямо к длинной цепи, перекрывавшей выход из гавани.

– Чего ему надо, Эмре? – спросил Малыш Леми.

Хамид нахмурился и, не сводя глаз с ифина, пошел на нос.

– Он хочет, чтоб мы шли напролом? Но так мы только снасти поломаем!

Пока Эмре наблюдал за странными кругами и петлями, которые описывал демон, Хамид схватил Адзина за грудки и встряхнул.

– Чего эта тварь от нас хочет?!

– Не знаю, – ответил Адзин, будто не замечая. Все его внимание было приковано к ифину, как и у Эмре.

– Это же твоя зверюга!

Адзин обернулся к нему и заговорил терпеливо, словно с ребенком.

– Я не могу заглянуть в его разум. Напав на след, демоны идут по нему, полностью доверяя ветрам судьбы. Наше дело – разгадать, что ифин в них увидел.

– Он хочет, чтобы мы разрубили цепь, – сказал Эмре.

– Что? – переспросил подошедший Масид.

– Посмотрите на него. Он хочет, чтобы мы разрубили цепь.

Ифин действительно то и дело метался к единственному звену длинной черной цепи, снова и снова. Его движения были похожи на падение клинка.

Эмре обернулся к Масиду.

– Дай мне свой шамшир.

– С ума сошел! – хохотнул Хамид.

Но Масид оставался серьезен. Он взглянул на ифина, на саблю, которую так и держал в правой руке. Сабля была хороша, не хуже чем черные клинки Дев. Сталь темнее обычной, наверняка с теми же алхимическими примесями, что и у них.

Шлюп приближался к цепи, шорох полозьев по песку превратился в сплошное шипение – они набрали хорошую скорость.

Матрос Ценк подошел ближе, в восхищении наблюдая за ифином.

– Если собрались делать, так делайте.

Хамид яростно зыркнул на него, но Масид кивнул и передал шамшир Эмре. Тот побежал на нос, запрыгнул на бушприт и, пробравшись мимо кливеров, на полусогнутых добрался до самого конца, схватился за канат, чтобы не упасть. Цепь темнела все ближе – боги, как же быстро летел корабль! Песчаные волны внизу стали так высоки, что отбрасывали тени под лучами восходящего солнца.

Стоило «Серой чайке» приблизиться, как ифин нырнул вниз, стрелой пролетев под носом корабля.

Эмре глубоко вдохнул. Резко выдохнул.

И прыгнул.

Перехватив рукоять шамшира обеими руками, он со всей силы обрушил клинок на звено черной цепи. Заскрежетал, зазвенел металл. Цепь подалась, шамшир вонзился в песок...

А сзади всей своей громадой напирал корабль. Носом он снес цепь, полетели щепки, просвистели в воздухе две половины цепи, но снасти выдержали, и «Чайка» вырвалась на свободу.

Эмре знал, чего хочет от него ифин. Руль надвигался с ужасающей скоростью, – Эмре попытался смягчить удар, бросившись ему наперерез, но дерево безжалостно врезалось ему в ребра. Что-то хрустнуло, от боли из глаз искры посыпались, но он крепко вцепился в полоз.

И с ужасом осознал, что выронил саблю Масида. Она осталась лежать на песке, а корабль уже миновал маяки. Эмре едва не спрыгнул, думая, что, может, успеет схватить ее и догнать шлюп, если они хоть немного замедлятся... Но с тем же успехом он мог попроситься в Короли Шарахая. К тому же боль начинала расползаться по ребрам.

Открылся люк в днище, и Эмре осторожно пополз к нему, держась за вбитые то тут, то там скобы. Стоило ему добраться до люка, как Малыш Леми рывком втащил его внутрь.

– Леми, осторожно! – У Эмре потемнело в глазах. – Ребра сломаны!

Но Малыш Леми сиял, не обращая внимания. Хотя забираться по лестницам на палубу он помогал осторожнее.

На палубе их встретили улыбками. Даже Адзин улыбался, хоть и знал наверняка, что час расплаты близок.

* * *

Целый день «Серая чайка» шла по пустыне, следуя за ифином: к королевской яхте присоединился клипер, поэтому работа демона была не закончена. Раз за разом он заводил шлюп на камни и ловко выводил по самому безопасному пути, а вот яхте и клиперу приходилось замедляться, обходить опасные места. Постепенно расстояние между преследователями и шлюпом увеличивалось, и наконец, они потеряли друг друга из виду.

«Серая чайка» не сбавляла хода и ночью. Ифин летел близко, чтобы его было видно в свете лун, но даже когда они сели, шлюп шел на хлопанье его крыльев.

Следующим утром ифин взвился в воздух и исчез, лишь тогда Масид велел остановиться. Он приказал вывести Адзина и пятерых его матросов на песок. Бойцы Воинства выстроили их в линию, окружили. Адзину велели выйти на два шага вперед.

– Мне обо всем рассказали, – бросил Масид. – Ты предал Воинство.

– Это как посмотреть, – ответил Адзин. Его слова умерли в холодной тишине утра.

– Такое больше никак не объяснишь, – вмешался Хамид.

Масид поднял руку, веля ему молчать.

– И как еще на это смотреть?

Адзин развел руками, склонил голову, словно признавая поражение перед могучим правителем.

– Чтобы сказать точно, нужно увидеть все остальные исходы.

Хамид нахмурился.

– И ты их увидел?

Адзин безмятежно улыбнулся.

– Для тебя и остальных их было не много.

– Ты знал, что все это случится, – сказал Хамид, сжав рукоять шамшира. В нем бурлила ярость, но Масид этого как будто не замечал, лишь жестом остановил его, не сводя глаз с Адзина.

Старик кивнул.

– Остальные исходы были хуже.

В тот же миг Хамид выхватил шамшир и бросился на него. Масид попытался остановить его, но схватил пустоту на месте любимой сабли, потерянной из-за Эмре. Хамид взревел, его клинок, направленный Адзину в горло, сверкнул на солнце.

Взметнулись багряные брызги. Прорицатель упал на колени, зажимая рану, глядя неверящими глазами, словно наконец произошло то, чего он не ожидал. Он упал на песок, подергиваясь, горячая яркая кровь потекла по склону янтарной дюны.

– Ах ты хренов ишак! – заорал Масид на Хамида, все еще смотревшего на дело своих рук. – Пойди прочь! – Он толкнул Хамида в плечо. – Иди!

Запрокинув голову, Хамид плюнул на агонизирующего Адзина и, на ходу сунув шамшир в ножны, зашагал прочь. Команда Адзина в гневе и ужасе уставилась на эту сцену. Тихий гигант Окзан выглядел так, словно готов взорваться от гнева.

Масид выпятил подбородок, борясь с собой. Внимательно посмотрел каждому матросу в глаза. Но не с извинениями.

– Ваши жизни в Шарахае ничего не стоят. Мы отдадим вам шлюп, достаточно еды и воды, чтобы дойти до Шарахая, а потом сами смотрите, куда заведет вас судьба.

Вдалеке застрекотали крыльями жуки. Окзан выпрямился, с холодной ненавистью глядя на Масида.

– Воинство – чума пустыни.

Шли мгновения. Никто не говорил ни слова. Эмре был уверен, что вот сейчас начнется бойня, но Ценк вышел вперед, встал между Окзаном и Масидом. В его глазах было не меньше ненависти, но говорил он дипломатичнее.

– Мы возьмем шлюп.

Масид кивнул и повернулся к Эмре.

– Проследи, чтобы все было исполнено.

Эмре проследил. Он оставил матросам провизии на семь дней, карту и навигационные инструменты. Позволил похоронить Адзина. Все – под аккомпанемент яростного ора, доносящегося из капитанской каюты: Масид и Хамид выясняли отношения.

Вскоре пятеро уцелевших матросов Адзина ушли на шлюпе в сторону восходящего солнца и затерялись на восточном горизонте.

Глава 19

Вечером, через неделю после поездки в цветущие сады, Дауд сидел во дворике и в свете лампы писал письмо сестре Теле. Когда он только вернулся из садов, дворецкий сообщил, что Король разрешил написать несколько писем. Дауд был уверен, что их прочитают перед отправлением, но все равно обрадовался: он сможет послать о себе хоть какую-то весточку Теле и остальным. Все, что позволил передать Шукру после Ишмантепа, – что он жив и гостит у Королей. Дауд надеялся, что, если Шукру будет доволен, семье позволят прийти во дворец. А может, ему позволят навестить их. Улыбка Тулатан, как бы ему хотелось целый день помогать Теле печь хлеб! В детстве он думал, что это ужасно скучное занятие, но теперь ему была желанна даже такая скука.

Он перестал писать, заметив в свете лампы знакомую яркогрудую огневку, примостившуюся на ветке смоквы. Опустив перо грифа обратно в чернильницу, он присмотрелся и понял, что птичка что-то держит в клюве. Не веточка и не листик, а маленький идеальный треугольник. Дауд поманил ее.

– Иди сюда, не бойся.

Птичка слетела на мозаичный стол, положила треугольник рядом с винным кубком и отскочила. Давид подобрал золотую вещицу и отметил, что она на удивление тяжелая.

Огневка покрутилась вокруг своей оси и ударила клювиком по столу. И снова, и снова. Дауд нахмурился, поставил треугольник одним концом на стол. Птичка снова покружилась, постучала...

Дауд с любопытством раскрутил вещицу.

Треугольник завертелся, попытался завалиться плашмя, но удержался и, шурша, сверкая в свете лампы, закружился как детский волчок, медленно поднялся в воздух, на уровень глаз... и тихо заговорил.

Дауда пробрал холод.

– Наконец-то мы встретились, – сказал голос, странно вибрируя. Дауд не понимал, из-за кружения ли это, но дрожь делала голос не женским и не мужским – не разобрать было, кто говорит. Оглядевшись в поисках Анилы, Зандра или еще какого-нибудь свидетеля, Дауд снова повернулся к треугольнику. Говорить с ним было странно, но что оставалось делать?

– Кто вы?

– Можешь звать меня Воробьем. – Волчок закрутился быстрее, но дрожь почти исчезла.

– Хорошо, но кто вы на самом деле?

– Слишко рано об этом говорить. Лучше я поведаю все, что знаю о тебе. – Треугольник вращался то быстрее, то медленнее. Быстрее – и голос становился громче. Медленнее – тише или вовсе замолкал. Дауд решил, что с ним все же говорит мужчина. – Ты один из двух ученых, переживших резню в Училище. Из Ишмантепа ты либо сбежал сам, либо тебя отпустили. То же верно для Анилы, девушки, с которой ты делишь покои во дворце Короля Жатвы. В пустыне ты пробудился как маг крови. Думаю, разбудил твой дар Хамзакиир.

– Ты интересуешься магами крови? – Дауд еще острее ощутил, что за ним наблюдают. Ему хотелось, чтобы Воробей рассказал уже о себе.

– Интересуюсь. – Треугольник усмехнулся искаженным, вибрирующим смешком. – Очень даже интересуюсь. Можно сказать, это мое призвание. Какой еще вывод ты обо мне сделал?

Дауд вспомнил слава Хамзакиира, что нужно найти себе учителя, прежде чем маги крови найдут его самого.

– Предполагаю, что ты хочешь меня обучать. Или определить, опасен ли я. – Дауд снова бросил взгляд на окна и двери и заговорил тише. – Но почему ты хочешь ради этого рискнуть и навлечь на себя гнев Шукру?

– Шукру я больше не боюсь, а вот тебе стоит. Он охотится за юными магами, и, думаю, ты его добыча.

– Глупости. – Прозвучало не так уверенно, как Дауду хотелось. – Шукру помогал мне с тех пор, как я тут оказался. Он учит меня алым путям!

– Пока да. Как ты уже понял, он жаждет сил, подобных твоим. Кое-что он умеет, но этого недостаточно, чтобы удовлетворить его желания. Чем лучше ты будешь овладевать алой магией, тем больше он начнет завидовать. Он ведь уже взял твою кровь? И кровь Анилы.

Дауд с трудом проглотил ком в горле, предчувствуя нехорошее.

Воробей рассмеялся.

– Твое молчание красноречивее слов. Берегись его, Дауд. Этот человек обладает терпением бабочки и яростью быка.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне довелось побывать в твоем положении, – ответил треугольник, кружась. – Если захочешь вырваться из-под наблюдения Обители Королей, я могу тебе помочь.

– Но... почему я должен тебе доверять?

– Почему? – переспросил голос удивленно, обиженно и в то же время ласково. Так говорят актеры на сцене. – Кто же, рискуя, даровал тебе знак, спасший твою жизнь в цветущих садах? Разве не я?

Этого Дауд отрицать не мог, но и уверенности в том, что Воробей говорит правду, у него не было. К тому же он не переставал думать об Аниле: если бросить ее, с ней сделают что-нибудь ужасное.

– Благодарю за предложение, но лучше мне остаться здесь.

Треугольник умолк, лишь гудел, вращаясь. Он молчал так долго, что Дауд даже потянулся к нему, но огневка клюнула его в руку. Он тут же сунул костяшку в рот.

– Что ж, хорошо, – наконец сказал голос. – Но я надеюсь, это не последний наш разговор. Храни это приспособление в тайне. Оно работает от звездного света. Покрути его – и услышишь меня.

Слова иссякли. Огневка взмыла в ночное небо и улетела, треугольник упал на стол – Дауд едва успел поймать вещицу. Углы на ощупь казались теплыми, как воск свечи. Хотелось выбросить треугольник куда-нибудь за стену, но одновременно хотелось и сохранить как оберег от надвигающейся бури. Два этих желания боролись внутри какое-то время, но в конце концов Дауд сунул треугольник под тауб и вернулся во дворец, чувствуя себя особенно уязвимым, чувствуя, что за ним наблюдают. Мысли о том, как здорово было бы увидеться с семьей, испарились словно лужи после летнего дождя.

* * *

На следующий день Дауд вошел в комнату и обнаружил, что двери во дворик открыты. Анила сидела за столом, склонившись, будто над тарелкой... но она не завтракала. Перед ней лежала книга – тот самый древний текст о магии крови, принесший Дауду новое знание, источник символов, направлявших магическую силу, и историй о тех, кто шел алыми путями, служа Королям Шарахая.

С самого возвращения из Ишмантепа Дауд ни разу не замечал, чтобы Анила читала. Она ела, спала, продиралась сквозь страдания бессмысленного существования. Но теперь он как будто снова увидел в ней былую Анилу – любопытную девушку, у которой имелись ответы на все вопросы учителей, которая и сама умела спросить что-нибудь остроумное, выдающее глубокое понимание предмета. Дауд думал, что любовь к знаниям в ней погибла, выжженная тем пламенем, но вот она – снова читает, так же внимательно, хоть от предмета ее изысканий мурашки по коже.

Он попытался потихоньку закрыть дверь, но не вышло – та щелкнула, и Анила вскинула голову. Дауду показалось, что она заметила его, но понял, что ошибается: Анила смотрела на смоковницу. И он знал почему. Наклонившись, он увидел на ветке огневку и испугался, что Анила подслушала его разговор с треугольником. Огневка сидела не шевелясь, но стоило Аниле встать и сделать к ней шаг, как птичка перелетела на нижнюю ветку. Потом снова на верхнюю, снова на нижнюю, снова на верхнюю... Она выглядела испуганной, словно к ней кралась кошка.

Анила рассматривала ее с интересом, словно впервые в жизни видела птицу. Чем ближе она подходила к дереву, тем медленнее металась птица. Стоило Аниле протянуть к ней руку, как Дауд шагнул во дворик.

Анила обернулась, широко распахнув глаза, дрожа, как беспризорница, пойманная за кражей хлеба. Огневка же, захлопав крыльями, взлетела и скрылась за минаретами.

– Что ты тут делаешь? – спросил Дауд.

Она опустила руку, постаралась успокоиться, и, пройдя мимо него, села за стол, снова уткнулась в книгу.

Дауд навис над ней, но Анила упорно отказывалась на него смотреть. Солнце играло на ее змеиной коже.

– Анила, что ты делала с птицей?

Она сложила руки на столе, все так же не поднимая глаз. И вдруг заговорила.

– Если хочешь что-то узнать, Дауд, спроси у меня. А не у Белы.

Голос ее звучал невнятно, пьяно – из-за боли. На мгновение Дауд потерял дар речи. Это были первые слова, которые она сказала ему с самого Ишмантепа.

– Ладно, – выдавил он, хотя на самом деле хотел выдать много больше.

Анила взглянула на книгу будто на приятный романчик, который выбрала почитать вечером Савади. Разгладила угол страницы, сдвинула немного.

– Эти знаки тебя чему-нибудь научили?

– Что? Нет. То есть да, он они не помогут с... – Он махнул рукой в ее сторону. Боги, как же он мечтал избавить ее от боли, вернуть прежнюю Анилу!

– Я не имела в виду... – Она опустила глаза, сглотнула и начала снова. – Просто хотела узнать, чему Шукру тебя учит.

Дауд непонимающе покачал головой.

– Зачем?

– Он не стал бы с нами возиться просто так, – снисходительно ответила она, все еще не поднимая глаз. – Поэтому спроси себя: чего он хочет взамен?

– Мне плевать на Шукру и на книгу. Для меня важно, чтобы ты... – Дауд осекся, увидев, как она подняла руку и закрыла глаза, будто ей невыносимо было это слышать. – Прости меня, Анила.

– Хватит.

Дауд подтащил к себе стул и сел.

– Мы должны поговорить о случившемся. – Он потянулся взять ее за руку, но Анила отодвинулась. Резкое движение явно причинило ей боль.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это не важно.

– Конечно важно!

– Все в прошлом, Дауд! – Ее голос зазвенел, отскакивая от стен дворика. Сперва она говорила медленно, но чем сильнее расходилась, тем увереннее и быстрее становилась ее речь. – Нас схватил Хамзакиир, едва не превратил в этих бездумных... существ. Взрывающихся существ. Но, милостью богов, ты спас нас и попытался вернуть в Шарахай. У тебя почти получилось, но я заставила тебя вернуться в Ишмантеп, заставила делать вещи, которых ты делать не умел, использовать силу, к которой ты не был готов. – Она наконец взглянула на него красными, полными слез глазами. В них плескалась боль, с которой Анила жила все эти дни. – Все это случилось из-за моей самонадеянности. Боги наказали меня за то, что не жалела тебя, толкнула к опасности.

– Анила, милая... – Он почувствовал, как слезы закипают в глазах. Он взял бы ее за руку, если б не боялся причинить боль. – Ты неправа. Я взрослый мужчина, я мог бы тебе отказать в любой миг. Но хотел спасти всех не меньше, чем ты.

Она горестно взглянула на него, сморгнула слезы, блестевшие на ее черной коже как бриллианты.

– Дауд, милый. – Она улыбнулась, рассмеялась. Горькое эхо ее прошлого смеха! – Ты разве не помнишь те дни? Скорее гиена запела бы, чем ты мне отказал бы.

Дауд и хотел бы посмеяться вместе с ней, но не мог.

– Ты же не богиней была, Анила.

– Может, и так, но и ты не был тогда мужчиной. Еще не был. – Стиснув зубы, она подняла руку и провела забинтованными пальцами по его щеке. – Но ты изменился.

– Мы оба изменились.

Она кивнула.

– Может, мы силами стали подобны богам.

Дауду не понравились ее слова – слова человека, который ни перед чем не остановится ради мести.

– Ну? – Она снова указала на книгу. – Что ты нашел?

– Я... Не думаю, что стоит этим делиться, Анила.

Надежда, озарившая ее лицо, угасла.

– Почему нет?

– Король отдал мне эту книгу, чтобы я ему помог, но если ему станет известно, что ты тоже ее читаешь...

– Он отдал ее тебе, зная, что я тоже могу сюда ходить.

Дауд взял книгу со стола, прижал к груди.

– Выздоравливай и ни о чем не беспокойся, Анила. Однажды ты вернешься к семье.

– Я не хочу. Я хочу призвать Хамзакиира к ответу.

Анила встала, и по гримасе, исказившей ее лицо, по тому, как сосредоточенно она двигалась, видно было, как ей больно.

– Шукру меня вызвал, но я пришлю Кэлиру, чтобы поменяла тебе бинты...

– Я хочу помочь, – сказала она командным тоном женщины с Золотого холма, привыкшей, что ей подчиняются.

– Я не могу тебе этого позволить, – ответил Дауд, направившись к дверям. – И не позволю.

– Не позволишь?! – крикнула Анила ему в спину. – Ты должен мне, Дауд! Ты должен!

«Я многое тебе задолжал, – подумал Дауд, открывая дверь, – но не это».

Глава 20

Чеда сидела с Исхаком и Леорой в шатре, устланном цветастыми коврами. Теплый ветер пустыни лениво колыхал полог, доносил запах готовящейся на кострах еды. Исхак устроился напротив Чеды, Леора слева, в гнездышке из подушек. На низком деревянном столике между ними стояли четыре кубка с араком и кальян с четырьмя трубками, но курила только Леора, выпуская в потолочное отверстие вьющиеся струйки дыма. В шатре пахло нагретым на солнце камнем, старой кожей и ароматным розовым деревом.

Исхак высоко поднял кубок, Леора и Чеда ответили ему тем же, сделали по большому глотку сладкого, кусачего арака.

– Если б только твоя мать могла к нам присоединиться! – сказал Исхак, указывая на пустое место слева от себя. – Но четыре поколения семьи, собравшиеся вместе, это редкость.

Чеда не знала, что сказать. Да, прекрасное желание, но, будь Айя жива, они вчетвером точно не сидели бы, распивая арак. И все же она подняла кубок в сторону материнского места и отпила еще.

– Давай поговорим начистоту, – сказал Исхак. – Наше племя переживает тяжелые времена. Онур сбежал в пустыню и собирает армию. Хамзакиир перетягивает на свою сторону двенадцать племен. Маласанцы готовятся перейти горы и вторгнуться в пустыню. Каимир и Мирея выжидают, но их правительницы не будут сидеть сложа руки, если хоть один маласанский солдат ступит на песок. Короли пострадали, но, если не получат нас, обрушатся войной на пустыню. И если мы не побережемся, случится резня, которой мы не видели с ночи Бет Иман.

Леора выпустила струю дыма, как северный горный дракон.

– Решил перевести разговор на войну, прежде чем услышишь историю Чеды?

– Это прямо касается ее истории, еще одна нить в великом ковре, который мы ткем сообща. – Исхак бросил на Чеду серьезный взгляд, напомнивший ей взгляд Кирала, Первого среди Королей. – Мне многое открыли о тебе и Шарахае, но я хочу послушать и твой рассказ. Хочу узнать, как ты стала Девой и убила Кулашана.

Чеда смертельно устала от того, что ее допрашивают люди вроде деда, но ничего не дают взамен. Сперва Осман, потом Короли, особенно Юсам. Потом Онур... Ну нет, с нее хватит.

– Сперва скажи, где Эмре.

Исхак уставился на нее, нахмурив брови, и долго не знал, что сказать.

– История вершится в пустыне, а ты спрашиваешь о мальчишке, с которым выросла?

Чеда взяла с блюдца на столе оливку и закинула в рот. По шатру прокатился низкий рычащий звук. Исхак, покраснев, метнул в Леору сердитый взгляд, но та продолжала дрожать от кашляющего хрипловатого смеха.

– Поцелуй Гожэна! Над чем ты смеешься? – спросил он.

Леора захохотала еще громче, заразительнее.

– Ох, дорогой мой сын... – Ее смех прекратился не сразу, да и потом плечи все еще тряслись. – А ты еще думал, что раз Айя ушла в Шарахай, то ты сможешь отдохнуть от ее упрямства!

Она рассмеялась снова, еще громче, и Чеда присоединилась к ней, сама не зная почему. Мгновение – и морщины на лбу Исхака разгладились, губы дрогнули, растягиваясь в улыбке... и он тоже захохотал, еще безудержнее и веселее, чем Леора.

– Если боги милостивы, – сказал он, отсмеявшись, и величественно кивнув в сторону Чеды, – Эмре сейчас направляется сюда с теми, кто выжил в Шарахае.

Эта новость удивила Чеду.

– Вы бросили город?

Она думала, что Исхак возразит, но он пожал плечами, словно признавая, что и сам о таком даже не подумал бы несколько лет назад.

– Воинство терпеливо... Короли связались с Хамзакииром, так что лучше нам отойти в сторону и посмотреть, как они справятся с человеком, желающим единолично править Шарахаем.

– А если они позволят Хамзакииру сесть на отцовский трон?

– Это будет все равно что выпустить ядовитую змею. Рано или поздно он вонзит в них клыки. К тому же если он займет трон Кулашана, то его союзники в пустыне снова перейдут к нам. Никто не станет открыто поддерживать Короля.

– Полагаешь, он их не зачаровал?

– Может, и зачаровал, но магия со временем развеивается. Очнувшись, племена захотят отомстить и примкнут к нам. Если же он продолжит бороться против Королей, им придется сосредоточиться на нем, мы же пока залечим раны.

– Значит, Масид и остальные скоро вернутся?

Исхак кивнул.

– Через несколько дней. Путь займет не больше недели.

«Пожалуйста, пусть Эмре выживет», – мысленно взмолилась Чеда.

– И что будет дальше?

Исхак залпом допил арак и налил всем еще.

– Зависит от того, что они нам расскажут. – Он со стуком поставил зеленую бутылку на стол. – И что расскажешь ты.

Чеда склонила голову, признавая, что пришла ее очередь говорить. Не вдаваясь в подробности, она поведала о поцелуе Сеид-Алаза той ночью, когда пыталась спасти Эмре на дне канала, о стихах, скрытых в маминой книге, о походе к Салии и битве со Стальной девой в садах, о том, как шип адишары пронзил ее палец. Рассказала о том, как Дардзада привез ее к Обители Дев, как Заидэ спасла ее. О том, как почувствовала асиримов в цветущих садах, когда убила Кулашана, Короля-Странника. Порой Исхак и Леора перебивали ее, что-то проясняя, о чем-то переспрашивая, чтобы лучше понять, поэтому рассказ длился долго и захватил Ночь бесконечных клинков, побег в пустыню и плен в лагере Онура.

– Ты действительно можешь чувствовать того асира? – спросил Исхак, глядя как бы сквозь дальнюю стенку шатра.

Керим прятался далеко в пустыне, но слушал весь разговор, словно тоже был его частью и мог вставить слово.

«Я твой голос», – сказала ему Чеда. Он постеснялся ответить, смущенный, что его застали врасплох, но благодарный.

– Его зовут Керим. Да, я могу его чувствовать.

Исхак указал кубком на левое запястье Чеды, где поблескивал браслет Месута.

– И тех, кто скрывается там?

Она коснулась полированного оникса.

– Да, но как бы издали, словно мы разделены плотной завесой.

– И наконец ты пришла сюда, – сказала Леора. Ее глаза улыбались.

– Да. – Чеда глубоко вздохнула, готовясь высказать то, чего так не хотела говорить. – Но надолго остаться не могу. – Она прямо взглянула Исхаку в глаза. – Я вернусь в Шарахай, дедушка, и мне нужна будет помощь. Люди, которым я могу доверять, еда, оружие, укрытие, где я смогу обдумать свой план.

– Какой план?

– Я хочу поговорить кое с кем из Обители Дев.

– С Заидэ?

– Не только. Выясню, захотят ли к нам присоединиться другие.

Исхак рявкнул от хохота, но тут же собрался, поняв, что она не шутит.

– Девы? Чеда, у нас есть среди них шпионки, но больше ты союзников не найдешь.

– Думаю, я смогу привлечь женщину из своей длани.

– Кого же?

– Мелис.

– Мелис Юсам’аву? Она предана Королям.

– Да, но она устала бороться. Сумейя тоже.

Исхак отшатнулся, гнев исказил его резкие черты. Он повернулся к Леоре.

– Ты это слышала? – Потом снова обернулся к Чеде. – Сумейя – Первый страж!

– Да. Но вы не знаете этих женщин так, как я. По крайней мере, смогу посеять в них сомнения. Еще я продолжу искать сокровище.

Исхак рубанул воздух ладонью.

– Кто тебе о нем рассказал? Мать? Чеда, это просто сказки.

– Может, сказки, а может, и нет. Я хочу выяснить правду. Выяснить, есть ли способ освободить асиримов. Заидэ может помочь, Мелис и Сумейя тоже. Возможно, даже наш потерянный король Сеид-Алаз.

Недовольно опущенные уголки губ Исхака опустились еще сильнее.

– Даже костоломы не заглатывают добычу целиком, девочка.

– Я не девочка.

Он помедлил, рассматривая ее новым взглядом.

– Да, ты не девочка. Ты сделала достаточно, чтобы о тебе слагали песни. От того мне еще горше слушать тебя. Я надеялся, что раз ты вернулась, то присоединишься к нам.

– Я могу присоединиться, но все дороги ведут в Шарахай. Там асиримы, там Девы. Там Короли.

– Но в пустыне царит хаос. Племя Масал в руках Онура, вчера пришли вести, что племя Кадри отправило к нему послов. Их шейх, Мигир Халим’ава аль Кадри, новый повелитель Пылающих дланей, не питает большой любви к Королям Шарахая и видит в этом возможность отомстить за смерть матери, погибшей от рук Ихсана. Так что Онур, возможно, получит скоро силу трех племен. А за ними может последовать и четвертое, и пятое. Если мы не поостережемся, он объединит все племена пустыни.

– Сомневаюсь, – ответила Чеда. – Племена Эброс, Окан и Кенан верны Королям. А остальным нет смысла вооружаться против Шарахая и уж тем более вставать под знамена Онура.

– Ты – дитя Шарахая, – назидательным тоном проговорил Исхак, – тебе неведомо, как сильно племена жаждут падения Королей. Немногие скажут об этом открыто, немногие верят в то, что это возможно, но в каждом племени давно тлеет ненависть. Хоть Онур и сам Король, нужно лишь плеснуть в огонь масла, чтобы пламя вспыхнуло до небес. – Он помедлил. – Если все рассчитать, мы станем этим пламенем. Поэтому мы пошли на риск и созвали все племя Киянат, чтобы решить, каков будет наш путь. Потому я так рад, что ты здесь. Ты многое можешь дать нам: поделиться знаниями о Королях, обучить воинов.

Чеда промолчала.

– Присоединись к нам, Чеда, – без обиняков сказал Исхак. – Дороги Шарахая слишком часто ведут наших братьев и сестер в Далекие поля. Мы нуждаемся в каждом союзнике.

Но она не могла согласиться. Пока не могла. Прими она предложение стать частью племени – ей придется подчиняться приказам Исхака, как всем им.

– Я вернусь в Шарахай.

– Даже если Мелис предаст тебя при первой возможности? Даже если сокровище может оказаться миражом? Даже если годы уйдут на то, чтобы освободить асиримов?

– Да. На что я тебе? Всего лишь еще один солдат в Воинстве.

– Ты моя внучка.

– Так дай своей внучке свободу, которая ей так нужна.

Лицо Исхака побурело. Он хотел что-то сказать – наверняка скомандовать ей остаться, – но тут зазвонила рында, собирая всех на обед.

– Помоги старухе дойти до костра, – быстро вклинилась Леора, – и разделить трапезу с любимыми.

Она протянула Исхаку руку. Тот помедлил, но помог матери подняться.

– Разговор еще не окончен, – сказал он Чеде, выводя Леору из шатра, – далеко не окончен.

Чеда поднялась тоже и заметила, как Леора, обернувшись, подмигнула ей.

Глава 21

Солнце садилось над Шангази. Чеда сидела на песке у плюющегося искрами огня, а вокруг возились, болтали и хихикали десятки детишек. Племя устроилось между кораблями, и остывающий к вечеру воздух полнился весельем, историями и дружескими спорами.

День пролетел быстро. После еды Чеда и Леора отправились на долгую прогулку – «оздоровительную», по словам Леоры, – а потом уселись на палубе ее яхты поболтать. Леора изо всех сил старалась не говорить о серьезных вещах и задавала лишь самые невинные вопросы: что Чеда любит есть? Что не любит, но Айя ее заставляла? Она рассмеялась, когда Чеда призналась, что ненавидит баклажаны, которые Айя упорно готовила хотя бы раз в неделю.

– Мой рецепт, – сказала Леора и рассмеялась снова, увидев смущение Чеды.

– Иногда они мне нравились, – добавила Чеда, стараясь сгладить впечатление, но Леора отмахнулась.

– Никогда не угадаешь, что ребенку по вкусу придется. Я сама их не особенно любила, да и видела редко: тогда мало кто из караванщиков их возил. Но когда удавалось достать немного баклажанов, Айя набирала лепешек и в одиночку съедала половину миски. Наверное, она их готовила, чтобы почувствовать себя как дома, как в пустыне.

Они разговорились о видах, звуках и запахах города. О музыке, пьесах, жонглерах и сказителях, о жуликах, охотившихся на путешественников, пришедших в город с полными кошельками и широко раскрытыми глазами. Чеда, в свою очередь, расспрашивала Леору о жизни в пустыне, и та отвечала охотно, но своими ответами умудрялась вновь поворачивать разговор к Янтарю пустыни.

«Он притягивает ее», – поняла Чеда. Возможно, потому, что Айя затерялась в этом городе и они с бабушкой никогда больше не увиделись. А может, потому, что Леора там никогда не была. А может, и то и другое.

Чеда решила пойти за ее интересом и подробно отвечала на все вопросы, зная, что о Великой Шангази они еще поговорят, и очень скоро.

Когда наступило время ужина, она решила сесть с детьми. Ей не хватало смеха и крика сорванцов, играющих в Розовом квартале. Девочка с каштановыми волосами, покрывалом свисавшими ей на лицо, указала на миску Чеды.

– Тебе нравится?

Чеда улыбнулась.

– Я в восторге.

Девочка просияла ярче закатного солнца: она еще перед ужином сообщила Чеде и остальным, что помогала готовить жаркое. Еда была простая, но невероятно вкусная: козлятина только с вертела, в томатно-луковом бульоне, с рассыпчатым коричневым рисом и приправленная кедровыми орешками. Лепешки c солью и лимоном, а для них – вкуснейший йогурт с тертым чесноком, козий сыр и свежие травы, по вкусу похожие на подкопченный кумин, – их собирали на соседней горе. Запивали это все чистой колодезной водой с мятой и огурцом. А какой был арак! Чеда никогда еще такого не пробовала. Он пах кожей, дымком, а на вкус – жгучий ликер из смородины, огненной ягоды и свежего меда.

– Сам делал! – похвастался тощий старик, сидевший у соседнего костра, заметив, как Чеде нравится напиток.

Он поднял кубок, Чеда ответила ему тем же.

– За таким эликсиром впору охотиться самому Бакхи!

Старик выдал широкую щербатую улыбку, и Чеда выпила одновременно с ним.

На востоке взошли две луны – серебряный серп Тулатан и золотая монета Рии. Начались песни и танцы, но тут Керим испустил долгий вой, и веселящихся словно водой окатили, музыка смолкла. Все, даже Исхак, тревожно заозирались, и Чеда поняла, что они к этому привыкли – привыкли к тому, что Короли вечно охотятся за ними.

– Все хорошо, – сказала она, подняв кубок. – Прошу...

Чеда сделала знак музыкантам и взяла за руку девочку, что за ужином сидела рядом. Та танцевала с братишкой, и Чеда потянула их обоих за собой. Они заплясали втроем, кружась под зазвучавшую вновь музыку, и дух веселья, хоть и не такой яркий, как мгновения назад, вернулся.

– Ну как, можно с тобой потанцевать? – спросил знакомый голос, когда началась новая песня.

Чеда не ожидала услышать, как и увидеть этого человека, когда обернулась.

– Дардзада.

Старый аптекарь поклонился ей, протянул руку.

– Когда ты приехал? – поинтересовалась она, приняв его ладонь, и они закружились по коврам.

– Совсем недавно.

Чеда оглянулась на корабли. К празднованию присоединились новые люди, многие тащили мешки свежих фиников.

– Эмре с тобой?

– Нет. – Дардзада печально улыбнулся. – Но я думал, что и он уже явился.

Дальше они танцевали молча. Чеда чувствовала себя странно: прошлое стояло между ними, ведь Дардзада растил ее с тех пор, как погибла мама, и растил строго, даже жестоко. Но все же ей приятно было увидеть его.

– Собираешься остаться в племени? – спросила Чеда. – Найти жену?

В этот раз Дардзада улыбнулся искренне и весело.

– Боюсь, поздновато мне жениться. Я, считай, женат на нашей борьбе.

Чеда рассмеялась.

– Можно быть женатым на борьбе, но завести любовницу.

– Может, и так. Кто знает, вдруг проклятье Йеринде меня еще только поджидает!

Кружась в танце, Чеда любовалась ночью, кораблями, танцами, детьми, носившимися повсюду, с хохотом вертевшимися до упаду.

– Что мы здесь делаем, Дардзада?

– Начинаем заново, – ответил он, когда песня набрала темп.

– Наконец собрались все вместе... Трудно поверить, да?

– Трудно, – тихо произнес он. – Опасное это дело.

Чеда взглянула на Исхака, беседовавшего за кальяном с другими пожилыми мужчинами и женщинами. На мгновение она увидела их молодыми – такими же, как она, Эмре, Тарик и Хамид.

– Ты не одобряешь? – спросила она Дардзаду.

– Кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять решения Исхака?

– Опасность велика, но так было всегда. Возможно, от этой встречи люди воспрянут духом. Возможно, нас поддержат другие племена. Возможно, власть в Шарахае пошатнется и его жители поднимут бунт.

– Возможность есть, но еще скорее мы привлечем внимание Королей. И они придут за нами.

– Но мы будем готовы к их приходу, так?

Чеда пожалела, что не едет в Шарахай прямо сейчас. Она закрыла глаза, закружилась, когда Дардзада поднял ее руку. Музыка, разговоры, смех... Как же, оказывается, она в них нуждалась! Они наполняли ее, напоминали, за что она борется.

– Даже если мы ничего не добьемся, то все равно сможем рассказать людям правду. Королям придется признать то, что они сотворили с нашим племенем.

– Ох, Чеда. – Дардзада остановился, но не отпустил ее рук. – Еще до того, как я ушел, Короли пустили слухи о том, что мы – притворщики, ради своей выгоды рассказывающие сказки о потерянном племени. «Последняя смехотворная попытка предателя Исхака вернуть доверие Воинства». Господа из Обители Королей, с Золотого холма, жрут эту чушь за обе щеки и кормят остальных. Пристроившиеся к королевской кормушке верят или говорят, что верят, всех заставляют повторять одну и ту же историю. Только в западных кварталах открыто говорят о том, что Короли лгут, но когда в Шарахае прислушивались к Отмелям?

– Правда выйдет наружу, – сказала Чеда, отпустив его. – Должна выйти наружу!

Дардзада пожал плечами, давая понять, что для него это не важнее цен на инжир.

– Только боги знают, как оно повернется, но битва за умы уже идет. Открыто говорящие о тринадцатом племени находят лишь смерть, а те, кто несет слово Королей, преуспевают.

«Когда же это кончится?» – подумала Чеда, уже зная ответ.

Когда Короли падут, их тела будут преданы огню, а кости поглотит песок.

Она взглянула на восток, где под покровом ночи скрывался Керим.

«Нет, – поклялась она. – Правда выйдет наружу. Я всех заставлю поверить».

Вой Керима вновь разнесся над празднеством. В этот раз он звучал еще более одиноко, эхом отражая ее чувства. Все опять притихли, но музыканты даже с ритма не сбились. Исхак кивнул им.

«Освободи нас», – взмолился Керим. Боги, что за боль жгла его изнутри! Чеда чувствовала, будто ей в грудь вложили пылающий уголь.

«Скоро освобожу. Доверься мне».

– Чеда? – позвала Леора от соседнего костра и поманила ее за собой, серьезная и торжественная. Аметист на ее левой руке как будто засветился... Чеда моргнула, лишь сейчас осознав, сколько арака выпила, и странное свечение исчезло.

– Меня зовут, – сказала она Дардзаде.

Тот взмахнул ручищей.

– Иди. Поговорим завтра.

Леора отвела Чеду на яхту. Хромала она меньше, спину держала прямее, словно спал с плеч груз прожитых лет. Чеда подозревала, что дело в араке, хоть и не видела, чтобы Леора пила.

Ее каюта была маленькой, но для двоих места хватало – Леора села на койку, Чеда устроилась на мягком табурете у столика, приделанного к противоположной стене. Потолок украшали разноцветные шарфы и ловцы солнца, развешанные в форме цветка. Из «сердцевины» спускалась лампа, и все «лепестки» играли в ее свете.

«Красиво, – подумала Чеда. – Никто, кроме Леоры, такого не создал бы».

– Хочу кое-что тебе показать, – сказала та, роясь в сундучке, стоявшем у ног. Наконец она достала оттуда лист папируса, на нем углем изображена была женская спина с эскизом татуировки.

«Моя спина», – поняла Чеда.

В середине располагалась овальная татуировка, которую Дардзада насильно набил в день ее тринадцатилетия – каллиграфический знак. Над ним Леора изобразила Таурият, добавила стихи о битве, о гибели Короля Месута и роли, которую Чеда сыграла в обоих событиях. Остальная часть ее истории маленькими пиктограммами разошлась по лопаткам, узор напоминал раскинувшего крылья сокола – перья его касались плеч и предплечий.

– Она прекрасна, – сказала Чеда.

– Рада, что тебе нравится. – Леора указала на мисочки, чернила и бамбуковые иглы разных видов. – Значит, начнем?

– Сейчас?

– А разве сейчас не лучшее время? Ты ведь скоро отправишься в Шарахай.

– Не отправлюсь, если Исхак мне запретит.

– Он не запретит, – уверенно улыбнулась Леора.

Чеда еще раз взглянула на рисунок, вбирая все слова и образы, поглощающие старую татуировку Дардзады... Но нет, они лишь добавляли к ней смыслы и события, рассказывая историю более обширную. И от взгляда на нее слезы вдруг покатились по щекам Чеды. Она вытерла их и кивнула Леоре.

Придвинувшись ближе, она выпростала руки из тауба, обнажившись до пояса. Леора налила синих чернил в тушечницу, протерла кожу Чеды смоченной в араке тряпицей и принялась вбивать краску в шею.

– Надеюсь, ты останешься, пока я не закончу.

Ее речь звучала несколько иначе, чем раньше. Чеда не заметила бы, если б они не беседовали так долго после посиделок с Исхаком. И дело было не в араке – наоборот, слова стали более четкими и уверенными.

«Не глупи, – подумала Чеда. – Она куда-то уходила после заката. Наверное, просто подремала, и все».

– Конечно, останусь.

– Ты напоминаешь мне Айю. Прямая, несгибаемая. Верная тем, кого любишь. Но Айя была еще и упертой. Слишком упертой.

– Она убила Короля.

– Одного, хоть ее целью было убить их всех. – Она продолжала работать, и тело Чеды отзывалось на каждый укол, боль стала сильнее, объемнее и важнее, словно была частью истории. – Исхак не Онур. Он не Король и не притворяется Королем.

Чеда напряглась.

– Но он хочет мной помыкать.

– Хм... и да, и нет. Он хочет управлять своим растущим племенем, и нельзя его за это винить. Он ведет нас по пустыне много лет, с тех пор как взял бразды правления в свои руки. Но это не единственная причина, по которой он попросил тебя остаться. Он не хочет потерять тебя так же, как Айю. Увы, ты напоминаешь ему о ней.

Понятное чувство, но что-то царапнуло Чеду.

– Он горевал, услышав о ее смерти?

Леора потянулась. Снаружи послышался смех и визг.

– Конечно. – Она вернулась к работе. – Но я не это имела в виду. Исхак потерял Айю за десять лет до того, как она погибла от рук Королей. Он не хотел, чтобы она уходила в Шарахай, страшился того, что с ней может случиться... – Ее рука замерла. – Сиди смирно.

Чеда осознала, что дрожит. «Трясешься как потерявшийся котенок, Чедамин...» Она даже не поняла, откуда эта дрожь, пока не спросила вслух:

– Он знал, зачем Айя ушла в Шарахай?

Леора ответила не сразу.

– Поясни.

– Он знал, что она собирается забеременеть от Короля?

Леора рассмеялась своим низким раскатистым смехом.

– Чувствую, ты прячешь один вопрос за другим, но, как ты и хочешь, я на все отвечу. Да, он знал, потому и противился так долго. Однако я не менее настойчива, чем твоя мать. Постепенно он принял это как решенное дело.

– Дело, которое могло убить его дочь.

– Верно! Дело, которое, скорее всего, убило бы его дочь.

– Тогда почему он согласился? И зачем ей понадобился ребенок Короля?

– Все из-за стихов Тулатан. Мы нашли их концовку и заключили, что там говориться о потомке, который уничтожит Королей. Однако Айя, как многие из нас, верила, что богиня действительно произнесла эти строки в ночь Бет Иман. Чем больше твоя мать узнавала, тем больше роптала. Прошло четыре века – сколько еще должны ждать люди потерянного племени? Она думала, что, отправившись в Шарахай и родив тебя, направит руку судьбы.

Чеда обернулась.

– Я не избранная.

Леора повернула ее обратно.

– Никто и не говорит, что ты избранная. Но ты можешь помочь нам обрести свободу, как десятки и сотни поколений до тебя.

Она говорила об Айе и о самой Чеде как об инструментах для достижения цели. Раз так... понятно, почему Исхак пожертвовал дочерью.

Этот разговор зажег огонь в сердце Чеды, и она не хотела его тушить, пока не обожжется.

– Ты ведь знаешь, кто мой отец?

– А вот и вопрос, который прятался за первым.

Чеда почувствовала, что щекам стало жарко. Словно снова стала ребенком.

– Женщина заслуживает знать, кто ее отец.

– Обычная женщина – да. Но тебе это может принести больше вреда, чем пользы.

– Как это?

– Ты сказала, что хочешь завершить дело и убить Королей Шарахая. Сможешь ли ты убить всех, зная, кто из них твой отец?

– Конечно, смогу.

– О? Даже если он непричастен к казни твоей матери?

– Короли заслуживают смерти. Никто не должен править пустыней так долго.

– Верно. Но вспомнишь ли ты об этом, когда будешь стоять перед ним с клинком в руке? Сколькие бездумно послушались сердца, хотя разум подсказывал им иное? Им несть числа, как звездам, Чеда, и я не хочу, чтобы ты стала одной из них.

Чеда снова обернулась, заставив Леору убрать иглу.

– Кто мой отец?

Леора вновь рассмеялась.

– Повышая на меня голос, ты делу не поможешь, девочка. Нам многое предстоит сделать, и я не хочу, чтобы это знание помутило твой разум. – Не успела Чеда ответить, как Леора продолжила, стирая лишние чернила с ее спины: – Мы давно должны были еще кое-что обсудить, если позволишь.

Чеда прикусила язык, боясь слов, о которых потом пожалеет.

– Что?

Закончив с чернилами, Леора принялась втирать мазь.

– Ты сказала, что Дардзада дал тебе ключ. – Дождавшись кивка, она продолжила: – Могу я взглянуть?

Чеда достала ключ из подсумка на ремне и протянула ей. Леора задумчиво улыбнулась и, протиснувшись мимо Чеды, выдвинула нижний ящичек стола. Порывшись в нем, она достала лакированную шкатулку. Крышка ее была инкрустирована слоновой костью и держалась на петлях. Впереди виднелась замочная скважина.

У Чеды свело пальцы, в ушах зазвенело.

Леора села обратно на кровать, любовно взглянула на шкатулку.

– Айя сделала ее, когда была примерно как ты. – Она протянула ее Чеде. – Знаю, тебе не нравится, что я скрываю имя твоего отца, но, может, это подсластит пилюлю.

Ключ показался вдруг ужасно горячим.

– Что там?

– Не знаю. Айя отдала ее мне, когда мы виделись в последний раз. Думаю, она знала, что грядет, и волновалась за тебя. Велела мне сохранить эту шкатулку до твоего прихода. Я спросила, что делать, если ты не явишься, но она ответила, что ты обязательно меня найдешь.

Шкатулку Чеда приняла дрожащими руками. Леора, кряхтя, встала, погладила ее по голове, легонько потянула за ухо и, опираясь на трость, вышла.

Оставшись одна, Чеда провела пальцами по гладкому лаку. За бортом шло веселье, а она все не могла наглядеться на резьбу, на древесные узоры, на идеальные швы инкрустации...

– Чего ты боишься? – спросила Чеда себя, крепко сжимая ключ.

Сглотнув, она вставила его в замок и повернула. Скрипнули петли...

Внутри оказались два предмета: листок папируса и серебряный флакон. Листок был сложен вдвое и запечатан воском. Печать изображала символ, означавший «клин», или, вернее, «острие копья». Его часто использовали в древних текстах, чтобы указать на событие, ведущее к переменам.

Чеда так волновалась из-за письма, что первым делом взяла флакон, который был в виде цилиндра с откручивающейся крышечкой. По стенке его бежала тонкая вязь узора, верх украшали листья плюща. Внутри что-то перекатывалось. Чеда открыла флакон, и на ладонь выпало черное семечко не больше ногтя мизинца. Кончик его покрывала оранжевая корочка, которую как будто можно было соскрести.

Положив семечко обратно и закрутив крышечку, она все же взялась за письмо.

Чеде

В этой шкатулке хранится сокровище, похищенное из Обители Королей, семя акации.

Много лет назад, прежде чем решиться на путешествие в Шарахай, я отправилась к Салии. Она поставила меня перед своей акацией в саду – ты уже наверняка знаешь, как важно это дерево и что за осколки стекла с него свисают. Она велела, чтобы я заставила акацию зазвенеть любым способом, каким пожелаю. Я потянула за ветку, но все дерево вдруг задрожало, и меня захлестнуло волной света, бесконечно отражавшегося от стеклянных колокольчиков. Мне явилось множество видений – может, отблесков будущего, может, прошлого. Сама я не понимала, а Салия отказалась отвечать на мои вопросы.

В первом видении я узрела семечко, падающее с акации. Дерево росло в горной долине, но что это за горы, я не знаю. Там было множество других деревьев: и сосны, и ели, и лиственницы. Акация стояла у ручейка, высокая и зеленая. Я услышала шаги, увидела, как мужская рука с выцветшими оранжевыми татуировками тянется к семечку. На пальце блестело золотое кольцо с ярким изумрудом. Мужчина перевернул семечко, изучая его, и видение померкло.

Во втором я узрела то же место, но в сумерках. Прошло много лет, дерево стояло все там же, но ветви его высохли. Черное существо с раздвоенными копытами и двумя хвостами ходило по долине. Оно остановилось там, где упало семечко, и черные когти принялись рыть землю. Голова, украшенная короной шипов, припала к ямке, ноздри существа раздулись, принюхиваясь. Оно выдохнуло и взревело, повернувшись к закатному солнцу, ударило копытом по темной земле.

Когда угасло и это видение, я решила, что то был эрек. И после долгих изысканий поняла, что то был их создатель, Гожэн. Но зачем ему понадобилось семя, я не знаю до сих пор.

Пришло третье видение – акация в саду посреди пустыни, то самое дерево, перед которым я стояла. Только оно умирало, и дом Салии лежал в руинах.

С тех пор прошло много времени, но вот я услышала о сокровище, о семени акации, скрытом в Обители Королей. Я знала, что должна найти его прежде, чем нападу на них. Почти десять лет ушло на поиски, но я отыскала его в хранилище под дворцом короля Юсама. Не ведаю, как оно попало к нему и каково значение моих видений, но уверена, что они очень важны. Для меня. Для тебя. Для нашего общего дела.

Я отдаю его тебе, потому что пришло время отправляться на Таурият. Надеюсь, что найду там больше сокровищ, но опасность велика, и, что бы я ни отыскала, путь к свободе неблизок. Возможно, ты узнаешь, каково место этого семени в мире. Возможно, узнает кто-то близкий тебе. Да направит тебя богиня.

Береги себя, Чеда. Слушай Леору и Девору, ведь они обе видят скрытое за горизонтом.

Айянеш

Чеда долго смотрела на письмо. Ее подбородок дрожал. Она так далеко зашла, обрела возможность поговорить с мамой в последний раз, пусть и вот так... а получила указания, словно она солдат или слуга. В детстве мама постоянно обращалась с ней подобным образом, но, открывая шкатулку, Чеда все равно надеялась найти там что-то особое, из глубины души, и только для нее. Слова любви, воспоминание о чем-то, принадлежавшем только им, – о соленом озере и голубых птичках... Но ничего подобного там не было. Только Айя и ее великая миссия. И роль Чеды в ее плане.

Снова вспыхнуло недовольство от того, что они все время переезжали и нигде не прижились, от непонимания, кто она, от того, что между ней и мамой всегда была какая-то стена, от желания увидеть что-то еще от мамы... Не сдержавшись, она вскочила и швырнула шкатулку в угол так, что та разбилась...

И поняла, что не одна в каюте.

Обернувшись, Чеда увидела на пороге мужчину в пыльной одежде кочевника. Тюрбан шарфом лежал у него на плечах...

Дыхание пустыни! Эмре!

Он взглянул на нее, на обломки шкатулки, снова на нее...

Чеда открыла рот, понятия не имея, что собирается сказать. Воспоминания, чувства затапливали ее, поэтому она просто заключила Эмре в объятия. Он тут же застонал от боли, под мокрой от пота рубахой прощупывались бинты.

– Ребра, ничего страшного, – сказал он и снова обнял ее – молча, слава богам.

Неизвестно, сколько прошло времени. Они просто стояли, тело к телу, сердце к сердцу: Чеда плакала, уткнувшись в его плечо, Эмре гладил ее по спине. Снаружи зазвучала песня, ее заглушил удивленный вскрик, хохот и требования повторить снова.

Наконец Чеда отстранилась. Эмре смотрел ей в глаза, на его губах играла мягкая улыбка.

– Я дошел, – проговорил он.

Чеда поцеловала его, глубоко, страстно, и, утерев слезы, еще раз окинула взглядом.

– Я заметила.

Они улыбнулись одновременно и засмеялись, внезапно, точно шустрая птичка-янтарник, вспархивающая с дерева

– Честно сказать, мы раз десять чуть не померли... – начал Эмре, но Чеда остановила его.

– Подожди. – Она мотнула головой в сторону пустыни. – Там праздник. Идем туда, как мы всегда мечтали. Там хлеб, вино и оливки... Там и расскажешь мне свою историю.

Гримасничая, Эмре кое-как поклонился и стал похож на себя прежнего. Он протянул ей руку.

– Госпожа моя?

Она спрятала письмо и флакон в кошель вместе с ключом и приняла протянутую руку.

– С любовью и охотой, господин мой.

И вместе они вышли из каюты наверх, в прохладную ночь пустыни.

Глава 22

Рамад проснулся в темноте, холодок морозил его кости. Кто-то приковал его к стене, плечи ныли от боли. Он еле-еле встал на ноги и обнаружил, что на них кандалы.

Слева, с лестницы, проникало немного света. Вокруг царила тишина, но ему показалось, что он слышит чье-то дыхание. Спящего, возможно.

– Тирон? Цицио? – Тишина. – Амариллис?

– Нет, – произнес низкий голос, неожиданно громкий для тесного пространства. – Но спасибо. Приятно знать их имена.

Рамад вспомнил этот голос: слышал его однажды благодаря чарам Мерьям.

– Ты Брама.

– А ты человек, попавший впросак.

– Где мы?

– Не трать силы на вопросы. Силы тебе еще очень пригодятся.

– Для чего?

Заскрипело дерево. Приблизились шаги, во тьме зажегся тусклый голубой свет. «Сапфир», – понял Рамад. Камень висел у мужчины на шее и светил все ярче, отбрасывая тени на шрамы, испещрившие шею и лицо Брамы, делая его похожим на мстительного призрака, восставшего из могилы.

– Это ты проник в мой разум несколько недель назад?

Рамад попытался скрыть удивление, но Брама лишь улыбнулся – словно трещина пролегла по руинам его лица.

– Но только ли ты? – Он показал кольцо с шипом. Кольцо для кровопускания. Принадлежавшее ему, Рамаду. – Ты следуешь алыми путями в одиночку? – Его глаза, горящие синим, внимательно смотрели на кольцо, словно это оно должно было отвечать. – Или есть кто-то еще?

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Теперь Рамад мог разглядеть его простецкую одежду, кудрявые волосы – на всем лежал голубой отсвет.

– Скажешь сам или придется добывать правду? – Он надел кольцо на большой палец шипом наружу. – Мне-то все равно... – Схватив Рамада за плечо, он ткнул шипом ему в грудь. – А вот ты можешь спастись от боли.

Он нажал сильнее, пронзая кожу. Рамад зашипел сквозь стиснутые зубы, стараясь не обращать внимания на боль.

– Кто ты? – спросил Брама.

– Никто.

– Никто... – Брама убрал кольцо и скорчил гримасу, как юнец, каким он и был. – Интересный ответ. Но ведь мы все – кто-то. Взять меня: я – вор, что пришел к трагическому концу и переродился. Простая история, но за ней многие дни, полные боли. Теперь давай ты.

Рамад решил было, что Тирона схватили. Возможно, Амариллис и Цицио тоже. Но раз Принц задавал такие простые вопросы, значит, все было иначе.

– Я пришел морем.

Брама задумчиво покачал головой, будто услышал вполне разумный ответ.

– И где же ты остановился в Шарахае?

– В спальне твоей мамаши.

Брама невесело улыбнулся.

– Хорошо же.

В его словах не было жестокости, но от этого становилось еще страшнее. Он обхватил голову Рамада странно, не по-человечески, теплыми руками. Его дыхание пахло чесноком и фенхелем, шип кольца упирался Рамаду в левый глаз. Рамад был уверен, что Брама сейчас надавит... но он не стал. Сжал его голову сильнее и ударил о каменную стену раз, другой, третий...

У Рамада искры брызнули из глаз. Он почувствовал, как соскальзывает в обморок, и заставил себя глубоко вдохнуть, борясь с темнотой.

– Как тебя зовут? – снова спросил Брама.

– Коротышка. Прямо как твой член.

«Я устала от этого, – произнес голос, далекий, словно идущий из глубин темного леса. – Отдай его мне».

– Хорошо, – помолчав, ответил Брама.

Ощущения, – шершавый песок на полу, влажность прохладного воздуха, шум города, доносящийся откуда-то сверху, – сменились присутствием чужого разума. Похожее он видел, объединяясь с сознанием Мерьям, и на мгновение даже подумал, что это она.

Но это был не она. Древняя душа. Более дикая. Более жестокая. Точно сама пустыня объяла Рамада и принялась пристально изучать.

Румайеш... Должно быть, это Румайеш.

Знание это облегчения не приносило. Но кое-как помогало бороться со страхом.

«Он каимирец», – сказала эрек.

Невелика тайна, но Рамад почувствовал себя так, словно его ограбили и вот-вот отнимут все остальное. Он попытался защититься, ослабить чары, как сделал когда-то с Хамзакииром в пустыне, но в этот раз он был слаб, ранен и никак не мог защититься от злой воли Румайеш.

Эрек будто поглотила его, впивалась в края его разума роем древесных ос. Рамад попытался придумать хоть какой-нибудь способ спастись, но ужас только рос. Умереть вот так, во тьме, вдалеке от любимых, потеряв разум... нет! Только не это!

– Ты должна стать свободной! – отчаянно крикнул Рамад, и – чудо – давление Румайеш замедлилось, а потом и вовсе остановилось.

«Стать свободной? – промурлыкала она. – И кто же меня освободит? Ты?»

– Да.

Брама рассмеялся. Вернее, рассмеялась Румайеш, управлявшая его телом.

– Ты так добр, что освободишь создание вроде меня? – произнесла она чужими губами. Рука Брамы скользнула по щеке Рамада, по шее, ладонь уперлась в обнаженную грудь. – Твое сердце так благородно?

Рамад сглотнул, уже жалея о сказанном.

– Разве на свободе не лучше?

К его удивлению, он ощутил сомнение. И исходило оно от Брамы. Страх, преследовавший его в самые темные дни, мысль о потере сапфира и Румайеш.

Мысль промелькнула и исчезла.

– Как посмотреть. На твоем месте, муха-поденка, чей век так короток, я бы согласилась. Но представь, что твоим годам несть числа. Что Гожэн, твой темный родитель, подарил тебе вечную жизнь. Разве не захотел бы ты испытать большего? – Она вдавила шип в грудь Рамада, прямо над бешено бьющимся сердцем. – Испытать вещи, о которых даже не помышлял?

– Я никогда не смирился бы с заточением.

– Заточением? – Она усмехнулась. – Разве же это заточение? Я плыву по реке, не ведая, куда она меня приведет. Живые существа копошатся на берегах Хадды, по весне выходящей из берегов, их судьбы причудливым образом переплетаются с судьбой Брамы, показывая жестокость жизни с откровенностью, которой я раньше не знала. В этом хаосе мне открылась красота. Взять, к примеру, тебя. – Она широко улыбнулась, запустила пальцы в волосы Рамада, словно лаская любовника. – Интересно, куда приведет нас поток твоего разума?

Ярко-зеленые глаза Брамы уставились в глаза Рамада еще пристальнее. Осиный рой вернулся, сделался еще громче, стал жалить еще больнее, проникая еще глубже...

– Может, к Масиду Исхак’аве? – спокойно продолжила Румайеш. – Тому, кто убил твою жену и ребенка?

Боль усилилась.

– К Чедамин Айянеш’ала, Белой Волчице?

Этот оглушительный стрекот, жужжание...

– К твоей царице, Мерьям шан Алдуан?

Алу всемогущий, дай мне сил...

Рамад оттолкнул ее сильнее и даже смог задержать, но надолго ли? Осиный гул сводил его с ума!

– Давай же, – произнесла Румайеш, – впусти меня по доброй воле. Иначе придется тебя немного... потрепать.

Страх был так велик, что Рамад едва не сдался, но на него вдруг нахлынуло воспоминание о комнате в далекой башне. Не его воспоминание – Брамы. Он увидел Румайеш в ее настоящей форме: воловьи ноги с копытами, раздвоенный хвост, хлещущий по сторонам, корона шипов, рога, торчащие изо лба. Но ужаснее всего были ее бездонные глаза, мрачное предвкушение в них: она радовалась тому, что сделала с Брамой, тому, что собиралась сотворить.

Брама овладел собой, и воспоминание померкло, но Румайеш его и Рамада страх как будто веселил. Она упивалась тем, что после стольких лет вместе Брама до сих пор вспоминает старые дни с безграничным ужасом.

– Злобный демон, – прошипел Рамад сквозь стиснутые зубы.

– Может, и так. Но я всегда получаю то, что хочу.

На разум Рамада набросился ураган, песчаная буря. Насекомые пожирали плоть, кость и кровь. Он попытался сопротивляться, как сопротивлялся Хамзакииру, подавить силу эрека, пока та не разрослась окончательно, но это было невозможно. Он слишком устал. Как обычный человек сможет победить чудовище, созданное Гожэном?

Пали поставленные им стены, но в разуме что-то прояснилось, словно ждало самого темного часа. Нечто новое бросилось, схватило Румайеш, ударило Браму и выскочило вперед. Пришла их очередь ставить защиты против новой угрозы. Испуганный крик вырвался изо рта Брамы, но кому он принадлежал – ему или эреку, – Рамад не понял.

Брама упал. Последнее, что увидел Рамад, прежде чем потух свет сапфира, – как он пытается отползти.

В темноте слышно было, как что-то скрипит по полу, как загнанно дышит Брама. Рамад чувствовал ужас Брамы, когда Мерьям – а Рамад уверен был, что это она, – впилась когтями в его разум. Через него она пыталась пробиться к Румайеш, и эрек, видно, поняла это, потому что, невзирая на страх перед противницей, действовала спокойно и собранно: надавила на разум Брамы со своей стороны. Он оказался зажат между двумя силами.

Мерьям не сдавалась: ей нужно было удерживать Браму в сознании достаточно долго, чтобы добраться до него и Румайеш, пока они связаны с Рамадом. Он тоже попытался помочь, но ничего не мог поделать. Рамад ощущал себя кузнечиком, попавшим в бурю.

В конце концов Румайеш надавила слишком сильно, и Брама не выдержал. Он обмяк, и в этот миг сияющий луч пронзил разум Рамада так мощно, так быстро, что он не смог его сдержать...

И провалился во тьму.

* * *

Рамад проснулся и почувствовал, что руки болят, словно их пытались вырвать из плеч. Он был все еще прикован к стене подвала, слева все так же струился тусклый свет, но Брама темным пятном лежал на грязном полу. Сколько времени прошло? Вряд ли много, иначе кто-то обязательно пришел бы проведать Браму.

Рамад поднялся и, ощупав стену, нашарил железное кольцо, сквозь которое была пропущена цепь, обхватывавшая его запястья. Босой ногой он нащупал второе кольцо, в полу. Проверив всю стену, он нашел железный штырь, вбитый между камнями. Будь раствор вокруг свежим, держалось бы крепко, но дом новизной не отличался.

Обмотав цепь вокруг запястий, Рамад дернул. Штырь выдержал. Глубоко вздохнув, Рамад дернул снова и поднял ноги, изо всех сил подтягивая концы цепи друг к другу. Бесполезно.

Через пару мгновений над головой у него раздались шаги, заскрипела дверь. Страх перед тем, что они сделают, когда найдут Браму без сознания, вспыхнул с новой силой. Рамад потянул снова, не обращая внимания на боль в суставах, на звенья, впившиеся в щиколотки.

Брама застонал в темноте.

Рамад тихо зарычал, борясь с цепью, стал частью ее, точно так же не желая сдаваться.

В дверь наверху постучали.

– Брама? – позвал приглушенный женский голос.

Рамад потянул еще сильнее, и железки наконец поддались. Душераздирающе заскрипело по камню железо, загремели упавшие вместе с Рамадом цепи. Он нащупал лодыжку Брамы в темноте, подтащил его ближе, еще ближе, нашарил кожаный пояс. Кольцо с ключами...

Дверь, заскрипев, открылась, пламя свечи упало на лестницу, рассеивая тьму.

– Брама?

Рамад отцепил кольцо, ощупал ключи, пытаясь сообразить, который отмыкает кандалы, но шаги приближались, поэтому он просто попробовал первый. Он не подошел, зато подошел второй, и стоило повернуть его, как механизм сладостно щелкнул.

– Стой! – крикнула женщина.

Свет заметался, но Рамад уже открыл вторую пару кандалов и, перекатившись назад, вскочил на ноги.

Он успел заметить стройную фигуру на границе мрака, успел в последний миг увернуться от ее ножа. Под второй удар он подставил цепь ручных кандалов, в третий раз захлестнул эту самую цепь вокруг запястья нападавшей и притянул ее ближе. Она попыталась отступить, перехватить клинок и ударить Рамада в правую руку, но он натянул цепь, мешая, и, ударив женщину лбом в лоб, сделал ей подсечку. Затем было просто: он обхватил ее за шею, не выпуская руки с ножом, и душил, пока противница не потеряла сознание.

Дальше он действовал быстро. Подхватил ключи, лежавшие там, где он их бросил, забрал свечу с лестницы, осмотрел Браму в поисках сапфира. На шее Брамы камня не было.

Оказалось, он отлетел в угол при падении. Не веря своей удаче, Рамад подобрал его, чувствуя, какой тот тяжелый: по весу свинец, а не кристалл. Сапфир оплетен был кожаным шнурком, покрытым чем-то черным и липким, но даже в таком виде чувствовалась что это могущественный артефакт.

Разглядывая его, Рамад потерял счет времени. Он встряхнул головой, вспомнив яростную битву, из которой сбежала Румайеш. Он понятия не имел, что с Мерьям, и должен был вернуться к ней...

Но что делать с Брамой?

Он забрал у нападавшей нож, осторожно подошел к Браме... Боги всемогущие, его рот шевелился, голова моталась из стороны в сторону, но глаз он так и не открыл, даже пламя свечи его не пробудило.

Мерьям смогла бы найти ему применение, но у этого человека была сила и множество последователей – он казался опасным. Рамад поближе рассмотрел шрамы, пересекавшие его лицо, шею и руки. Неизвестно, где он их получил, но выглядело так, что перерезать ему глотку будет милосерднее, чем оставлять мучиться. И Рамад чиркнул ножом по горлу.

Хлынула кровь. Он обернулся к женщине. Молода, еще может пожить по-человечески. Или собрать сторонников Брамы... Но эти люди совсем недавно были одержимы черным лотосом – вряд ли они остались бы с ней надолго, без своего-то спасителя.

Рамад сохранил ей жизнь. Он поднялся наверх, отыскал в комнатушке свои сапоги, взял со стола меч и ушел.

Глава 23

Дауд плелся к цветущим садам, рядом походкой старой гиены шел Король Шукру: сутулый, c лысиной на макушке и голодным, пронзительным взглядом. Таких стая обычно жрет, чтобы не задерживали в пути.

За ними, как и в прошлый раз, шли Зандр со стражником, но сегодня они тащили связанного человека с кляпом во рту – скарабея, выжившего в Ночь бесконечных клинков.

Вдоль горизонта неровной линией тянулись адишары. Их шипастые ветви не двигались, даже воздух замер, словно деревья внимательно ждали, что же предпримут Король с Даудом.

– Мой повелитель, – начал Дауд, – можем ли мы поговорить о человеке, которого привезли с собой?

– Он скарабей, – бросил Шукру, проводя их в проход между ветвями.

За опушкой оказалась широкая поляна, на ее дальнем конце росли деревья, не похожие на остальные. Здоровые адишары были больше похожи на кусты – их коричневые с зеленью на конце ветви густо росли от самого основания толстых корявых стволов. Листья на них были маленькие, похожие на острия пик, знаменитые цветы прятались в бутонах цвета индиго. Но адишары, к которым привел Дауда Шукру, оказались черными, листьев на них почти не было, равно как и бутонов. На Бет За’ир Шукру показывал ему одно дерево, но тут черная полоса тянулась глубоко в чащу – не меньше дюжины деревьев стояли, прижавшись друг к другу, словно потерянные, умирающие в пустыне дети.

– Прошу, ваше величество, – продолжил Дауд, – позвольте мне взять нож.

Не ответив, Шукру поманил стражника, чтобы подвел скарабея. Тот послушался, поставил узника на колени.

– Зачем? – спросил Король, переведя на Дауда испепеляющий взгляд.

Высившийся у него за спиной Зандр покачал головой: не испытывай судьбу. Но Дауд уже все решил. Пленный был почти мальчишкой – недокормленным, с загнанным взглядом, намекавшим на ужасы, творившиеся в королевских темницах. Он храбрился перед неминуемой гибелью, но глаза его выдавали: взгляд нервно метался между Шукру и Даудом. Ему хотелось умереть не больше, чем целовать туфли Короля.

– В прошлый раз я предположил, что смог бы увидеть больше, если б взял кровь живой жертвы. Возможно, стоит попробовать такой способ и посмотреть, продвинемся ли мы. – Дауд ничего такого не предполагал, но любопытство Шукру и больные адишары не стоили человеческой жизни. Он вырос в Розовом квартале и знал мальчишек вроде этого скарабея. Ему самому философия мира, добываемого войной, претила, и все же почему не спасти человеку жизнь? Тем более что отнимать ее вовсе не обязательно.

– В книге, которую я тебе дал, ничего об этом не было, – сказал Шукру. – И в той, что оставил Хамзакиир.

– Не было, – согласился Дауд, надеясь, что не слишком давит. – Но Хамзакиир сказал кое-что интересное, когда убеждал, что у нас с ним одинаковый талант. Он сказал, что эреки жаждут не просто крови, а крови живых. Поэтому я решил попробовать на подобной душе.

Несколько долгих мгновений Шукру внимательно смотрел Дауду в глаза, затем глянул на скарабея так, словно тот ему туфли обмочил.

– Его все равно можно будет убить позже, повелитель. – Дауду не хотелось этого говорить, но Шукру явно желал убить несчастного, похоже ждал с самого Шарахая.

«Нужно было сказать ему раньше», – понял Дауд. Но на корабле возможности не представилось: Король взошел на борт и тут же скрылся в своей каюте.

Шукру достал из ножен на поясе широкий кинжал и скривился, будто собирался перерезать скарабею горло назло Дауду и его никчемной идее. Но вместо этого протянул оружие рукоятью вперед.

– Конечно, как же это мы просто возьмем и прикончим грязного навозника!

Дауд как мог скрыл облегчение, но не уверен был, что получилось у него хорошо: слишком уж пристально Шукру за ним наблюдал. Стараясь не думать об этом, он щелкнул пальцами, подзывая скарабея к адишаре.

Тот отказался идти, и стражнику пришлось его подтащить.

– Дай руку, – велел Дауд.

Мальчишка задышал быстрее.

– Умоляю, не надо! Только не душу!

Зандр врезал ему по лицу, но тот продолжал упираться. В конце концов стражник схватил его за горло и душил, пока лицо несчастного не побурело.

– Пожалуйста, остановитесь! – вскричал Дауд.

Стражник не послушался, пришлось Зандру схватить мальчишку за руку и держать, чтобы Дауд мог совершить свое дело.

«Бакхи, прошу, пусть никто сегодня не умрет!»

Стоило поднести к руке нож, как лицо скарабея застыло.

– Нет! – завопил он и, откинувшись назад, пнул Дауда в голову.

Дауд пошатнулся, чувствуя, как лицо пылает от боли, и упал на песок, едва не оцарапав щеку шипами. Шукру расхохотался. Смех у него был низкий, негромкий, словно рокот далекого грома в пустыне. Он все хохотал и хохотал, даже согнулся пополам, схватившись за колени.

– Что, пощадишь его теперь?

Дауд осторожно коснулся носа, проверить, не кровит ли. К счастью, ничего не было, иначе Шукру лопнул бы со смеху. Дождавшись, пока боль утихнет, Дауд не спеша подошел к скарабею.

– Мне просто нужно немного твоей крови.

Скарабей яростно замотал головой.

– Я лучше умру!

– Ну что ж...

Не успел Дауд понять, что происходит, как Шукру выхватил из ножен Зандра узкий нож.

– ...исполню твое желание!

– Нет! – крикнул Дауд. Но было слишком поздно. Шукру полоснул мальчишку по горлу и бросил беднягу на больные адишары. Скарабей – Дауд понял, что так и не узнал его имя, – схватился за горло, забился, яростно роя ногами песок.

– Хватит болтать, мальчик, – сказал Шукру, возвращая нож Зандру. Тот бросил на Дауда мрачный, обвиняющий взгляд, словно это Дауд был убийцей. – Займись делом.

Жестокость Короля повергла Дауда в ступор, он разозлился на самого себя: нужно было найти выход! Скарабей моргнул, глядя на Дауда, в последний раз царапнул горло и затих. Вспомнилась Чеда и ее борьба, секреты, которые она пыталась выведать, зло, которому она пыталась положить конец. И вот теперь он добровольный пособник этого самого зла. Он хотел, чтобы Хамзакиир заплатил за все, но сперва нужно было больше узнать о жестокой правде и древней вражде.

«Советую тебе найти другого мага, когда вернешься в Шарахай, – сказал ему Хамзакиир в Ишмантепе. – Это будет непросто, к тому же до тебя наверняка быстрее доберется тот, кто вовсе не захочет тебя учить, поэтому поспеши». Теперь у Дауда был наставник. И наставник этот вовсе ему не нравился.

– Больше просить не буду. – Взгляд Шукру сделался жестче.

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество. – Дауд встал на колени рядом с мальчишкой, помолился, чтобы Бакхи быстрее отвел его в Далекие поля, и коснулся струйки крови, текущей из вспоротого горла. Кровью он принялся рисовать на ладони знаки. Первый – сочетание, которое показала ему огневка. Он назвал его «нырок», за ощущение погружения на глубину. Другие были из книги Шукру – «черенок» и «рост».

Из книги Шукру Дауд узнал о магах, использовавших по несколько знаков за раз. Маг, как выразился автор, «схватывал» знаки, получая нужный эффект. Оставалось надеяться, что это сочетание поможет узнать, от чего гибнут адишары.

Покончив с рисованием, он достал из кошеля флакон, аккуратно наполнил кровью и залпом выпил. Вкус крови был ему знаком, но ее чистая сила до сих пор еще приводила его в восторг. Дауд чувствовал, что с ней способен исполнить все свои желания, как тогда, затушив пламя в Ишмантепе.

Он направил эту силу вниз, в землю, следуя за каплями крови, впитавшимися в песок. Почувствовал, как корни сплетаются, сливаются, вырастая стволом, как разделяются вновь, уже став ветвями, как ветви эти борются друг с другом за место под солнцем. Чувствуя, что начинает видеть и ощущать больше, он повелел больным деревьям рассказать свою историю. Десятки растений заговорили с ним о своей силе, о жизни, похожей на его собственную и такой иной. С тех пор как Тулатан подняла их из земли, они просуществовали долгие века.

Вдруг его захватило видение. Высокая женщина со светлыми косами несла узловатый деревянный посох. Навершие его напоминало кобру, раздувшую капюшон. Женщина эта видела, пожалуй, сорок весен. Она была широкоплечей широкоскулой красавицей, похожей на первых людей с фресок в храме Йеринде.

Безжалостное солнце пустыни садилось, по песку ползли длинные тени. Стоило женщине подойти к цветущим садам, как ветви шарахнулись от нее как от огня. Дойдя до поляны, она встала на колени перед деревом, положила посох, подышала немного с закрытыми глазами, выставив ладони, словно пытаясь почувствовать ритмы пустыни. Едва солнце поцеловало горизонт, она наклонилась и подула в корни адишары. Песок и камень взвились словно пыль, открывая часть искореженного ствола. Она дула снова и снова, пока не показались замшелые корешки.

Ее ладонь ощупала грубую кору, пальцы вцепились в корни. У Дауда голова шла кругом: он одновременно видел себя на коленях перед таким же деревом, с одной стороны стоял Король Шукру, с другой лежал мертвец. «Кто вы?» – хотелось спросить Дауду, но мужество его покинуло, а потом какая-то сила потащила его вниз, под землю, и он не мог понять, с какой его частью это происходит...

С обеими, дурачина.

Он уходил глубоко под землю вместе с корнями, тянущимися вдоль туннелей, сквозь отверстия, заполняющими щели между камнями, протискивающимися все глубже, сливающимися в единый ствол...

«Это все они», – понял Дауд. Все они, словно каждое дерево в отдельности – просто листочек гигантского дерева, растущего под камнями Шарахая. Но если это так, почему же все-таки гибнут ветви?

Корни сходились в пещере, покрывали стены, свисали с высокого потолка, сплетаясь, закручиваясь и утончаясь, пока не осталась хрупкая ниточка. С нее капала влага, капли ударялись о камень внизу.

Он же... Он светился сиреневым, словно небесное тело, вызревающее в каменной утробе. Дауд не знал, что он такое, но был уверен, что его создали адишары. Невидимая сила привела их корни в эту пещеру, чтобы они питали камень. Но что это за влага? Не вода и уж точно не кровь.

Не успел Дауд обдумать все, как его вынесло обратно в пустыню. Женщина вдруг испуганно вскинула голову, обернулась туда, откуда пришла, и схватила посох. Ее брови нахмурились, взгляд сосредоточился на линии деревьев, черной в алых сумерках.

За деревьями кто-то потянул носом, запыхтел, и на поляну вышла пара темных силуэтов с гривастыми спинами и низко опущенными головами. Плотный мех, черная полоса вдоль длинного хребта... пустынные гиены. Черные шуты. Костоломы. Вот только эти две были куда больше, чем те, что обычно блуждали по пустыне.

Они обнюхали камень в том месте, где женщина вошла в цветущий сад, – путь теперь закрывали ядовитые ветви адишар, но гиены все же попытались, рыча, сунуть массивные головы в подлесок. Стоило женщине шагнуть в другом направлении, как деревья разошлись. Звери почувствовали это: одна гиена отступила от адишары, взвизгнув, вторая разразилась пугающим смехом. Они вскинула головы, и вой устремился в темнеющее небо.

Женщина выбралась на песок, но среди адишар появились новые гиены – три, нет, четыре. Они поскакали к ней, взметая хвостами, но женщина приготовилась к битве. Стоило первому зверю приблизиться, как она ударила его посохом в челюсть так, что массивная башка мотнулась, и отбросила прочь. Гиена упала на песок и затихла.

Остальные рассредоточились, не желая приближаться к посоху, но женщина побежала вперед так быстро, что самый большой зверь не успел отступить и получил по макушке. Он свалился, но другие бросились на жертву, и их становилось все больше.

Рык, щелканье челюстей, вой на дальних дюнах. Одна из гиен укусила женщину за ногу, другая, прыгнув, сжала челюсти на ее запястье прежде, чем женщина успела ее оттолкнуть.

Широкий взмах посоха – и адишара ожила. Ветви схватили оказавшуюся рядом гиену за лодыжки, вторую, – за шею, третьей оплели морду, несмотря на попытки вырваться. Все новые и новые ветви оплетали лапы, царапали выпяченную грудь и утаскивали гиен в чащу, где их стискивали ветви потолще, разрывали под визг и вой.

Но вдруг адишары замерли. Оставшиеся костоломы отступили, но хохот их сделался громче, в темнеющем воздухе повис запах – мирра, глина и горящая смола. Страх исказил черты женщины, она повернулась к ярко освещенному горизонту...

На фоне последних солнечных лучей темнела массивная фигура. Черная кожа, корона из шипов, бычьи ноги. Раздвоенный хвост хлестал воздух. Это был Гожэн, а костоломы – его стая, предки черных шутов, терзавших пустыню. Он шел не спеша, держа в руке дротик, но, узнав женщину, ухмыльнулся и помчался к ней большими прыжками.

Она сжала посох обеими руками, высоко подняла его и, всю энергию тела вложив в одно яростное движение, ударила в землю между ногами. Посох на фут ушел в землю. Закрыв глаза, она прошептала что-то навершию, и земля раскололась, трещина молнией побежала к Гожэну, прошла под ним. Посыпалась земля, трещина все ширилась, и ему пришлось вонзить дротик в ее стенку, чтобы хоть как-то удержаться. Он попытался выкарабкаться, но земля вдруг закрылась снова, сжав его по пояс.

Гожэн взревел, чувствуя, как сдавливает его камень, но не сдался. Уперся ладонями в землю и с ревом высвободил ногу, взрывая песок. Женщина – Наламэ, конечно, кто еще восстал бы против Гожэна – снова зашептала. Но в этот раз Гожэн оказался готов. Он поднял дротик, разбежался на пару шагов и запустил его.

Он просвистел в воздухе и ударил Наламэ в грудь. Ее тело потрескалось, словно камень. Кожа и одежда поблекли, сделавшись янтарными. Она распалась на куски, как распадается статуя от удара железного молота.

Гожэн подошел, припав к земле, оскалившись от удивления и гнева. Сузив глубоко запавшие глаза, он склонил голову набок, принюхиваясь, присматриваясь. Ничего не произошло, но стоило ему сделать еще шаг, как камни взорвались, грохот сотряс землю. Гожэн отшатнулся – скрежет насекомых наполнил воздух, обломки камня сыпались на землю. Стоило смолкнуть звукам, как облако пыли поднялось в воздух.

Гожэн достал из бедра толстый осколок камня, вонзившийся туда после взрыва. Другие осколки вытащил из груди, из рук. Черная кровь хлынула, заблестел мех на бычьих ногах. Сжав кулаки, он уставился на Наламэ, его грудь, лицо и руки кровоточили от десятков ран, все тело напряглось, и бог хаоса взревел от ярости.

Этот рев вернул Дауда обратно, и все звенел в ушах, хоть Гожэн исчез, исчезли костоломы и яркий закат. Дауд обнаружил, что пялится на ствол адишары. Рядом лежал мертвый скарабей, мухи ползали по его глазам, залезали в открытый рот и вылезали обратно. Стоявший неподалеку Зандр явно удивился, когда Дауд вдруг поднялся.

Смех черных гиен все звучал в ушах. Казалось, Гожэн уже близко. Неужели Наламэ была здесь... нет.

– Сколько? – спросил Дауд.

– Шесть часов, – ответил Зандр, разглядывая Дауда так, словно ждал, что тот отрастит лапы как у ящерицы и зароется в песок. Страж протянул мех с водой. Дауд с благодарностью принял его и, сделав несколько глубоких глотков, утер рот тыльной стороной ладони.

– Там были черные шуты. Во сне...

Он умолк. Зандр мрачно покачал головой.

– Это история не для моих ушей. – Он поманил Дауда на выход. – Идем, Король ждет не дождется твоего пробуждения.

Вскоре Дауд вновь оказался на яхте, в каюте Шукру, терпя качку, когда судно взбиралось на дюны. Он пересказал свое видение, опустил лишь часть о Наламэ и Гожэне. Ему хотелось еще раз все обдумать, поговорить с кем-то, кому можно доверять. Если б только Амалос, его наставник в Училище, был жив!

Шукру смотрел куда-то мимо, словно получил известие, что умирает.

– Что там за камень был, в пещере? – наконец бросил он.

Дауд пожал плечами.

– Выглядел как кристалл без граней, гладкий, светящийся фиолетовым изнутри. – Он помедлил, ожидая, что Шукру спросит что-нибудь еще, и, не дождавшись, продолжил: – Знаете ли вы такую пещеру?

Шукру подвигал челюстью, встревоженный. Его зрачки метались, словно он затерялся в огромном уравнении, которого не мог решить.

– Оставь меня.

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество.

Он уже был на пороге, когда Шукру окликнул:

– Дауд! Ты никому об этом не расскажешь.

– Никому и никогда, ваше величество.

Шукру сказал это таким тоном... Дауд понял, что никому нельзя ничего рассказывать еще в первое путешествие к цветущим садам. Сам факт того, что Шукру напомнил ему об этом, да еще и с таким жестоким взглядом, заставил Дауда ощутить, как опасно было владеть этими знаниями.

Две вещи были ему абсолютно ясны. Во-первых, Шукру не знал о пещере. Во-вторых, узнав, он разволновался. Терпение бабочки и гнев быка – так Воробей сказал о Шукру.

Всю дорогу обратно он гадал, не ворвется ли к нему сейчас Шукру. Не перережет ли горло, как тому скарабею.

Глава 24

Несколько дней прошло с тех пор, как Чеда внезапно встретила Эмре на яхте Леоры. Дней, наполненных делами. Чеде казалось, что она с тысячей человек познакомилась, не меньше, узнала множество историй. Она помогала выгружать с кораблей еду, воду и дерево для костров проходящего празднества. Научилась делать лепешки на закваске, хрустящие, почти подгорелые снаружи и мягкие, ноздреватые внутри. А если добавить густой тажин с ягнятиной, картофелем, помидорами, баклажанами и розмарином... божественно! Она не меньше дюжины новых блюд перепробовала: шафрановый рис с маслом на завтрак, груши и сыр в полдень, во время перекуса, лепешки и тажин на закате.

Леора закончила ее татуировку. Разглядывая получившуюся картину в зеркало, Чеда почувствовала гордость. Ее история навсегда запечатлена на теле рукой прабабушки... Год назад она даже представить такого не могла. Татуировка связывала не только два поколения – в узоре сплетались судьбы Айи, Исхака и Масида.

После двух дней праздника настроения в племени сменились на более сдержанные. У собрания была цель, а чем дольше они тут находились, тем опаснее становилось. Каждый день Исхак подолгу держал совет с доверенными людьми. Большинство из которых – Масид, Дардзада, Дарий, Хамид Жестокий (как его с недавних пор начали называть), широколицая женщина по имени Шал’алара, о которой говорили, что у нее жизней больше, чем у кошки, и остальные – лидеры Воинства. Границы между Воинством и племенем так размылись, что всех этих людей можно было по праву называть старейшинами племени.

Чеду вызвали один раз, и то лишь для того, чтобы она пересказала этим самым старейшинам свою историю. Ей пришлось ответить на несколько вопросов, но ясно было, что они и так все знают по большей части. Она надеялась поговорить с Исхаком о своем возвращении в Шарахай спокойно и прямо, но ее выставили, не дав и рта раскрыть.

После этого она несколько раз ходила к Исхаку, надеясь прийти с ним к хоть какому-то согласию, но ничего не получалось: слишком некрасиво она себя повела в первый день, нельзя было так грубить. Она своими руками создала между ними раскол и теперь с трудом понимала, как навести мосты. Молча ждать? Тогда Исхак решит, что она присоединится к племени и склонится перед его волей. Надавишь слишком сильно или слишком быстро – останешься для него упертой девчонкой, у которой в голове только ветер и огонь.

На пятый день несколько кораблей начали ставить паруса. Не желая рисковать жизнями всего племени, совет рассудил, что нужно отослать стариков, детей и матерей в старые убежища Воинства. Остальные решили отправиться в путь на следующий день после совета.

Чеда думала, что Исхак придет проводить уходящие корабли, но он не явился, и к вечеру она начала беспокоиться, что он видит ее частью племени, поэтому не даст и шанса заговорить. Совет еще не кончился, а утро будет занято приготовлениями к путешествию. Проглотив желание отправиться к шатру и вызвать Исхака на разговор, Чеда пошла к яхте Леоры, надеясь услышать совет. Cальсанна сидела на полозе, но стоило Чеде шагнуть к сходням, как она поднялась, нависла над ней во весь свой немаленький рост.

– Леора скоро выйдет.

Ее спокойный голос и манера говорить напомнили Чеде о маме, о ее письме и странной фразе в конце.

– Кто такая Девора? – спросила Чеда.

Сальсанна принялась отряхивать свою синюю юбку так тщательно, что понятно было: вопрос ее удивил.

– Откуда ты знаешь это имя?

– Мама оставила мне письмо, велела доверять Леоре и Деворе, потому что они обе видят скрытое за горизонтом.

– Девора была близняшкой Леоры. Умерла очень молодой, твоих лет.

– Как она умерла?

Сальсанна встревоженно глянула на сходни: наверное, боялась, что Леора может услышать.

– Много лет назад шейх племени Рафик дал убежище Леоре и Деворе, но Шукру узнал об этом и потребовал Леору в жены. Однако в то утро, когда корабль должен был отходить в Шарахай, Девора, прикинувшись Леорой, взошла на борт и, перед всем племенем и всей командой заявила ему, что лучше умрет, чем согласится на этот брак, и ни одна женщина племени не захочет занять ее место. Если же ее силой отвезут в Шарахай, она зарежет мужа во сне. – Она снова оглянулась на сходни, и продолжила: – Говорят, она выхватила нож и попыталась перерезать Шукру горло, но он словно бы предвидел это и, перехватив нож, вонзил лезвие ей в живот. Потом подтащил ее к краю палубы и сбросил на песок. Девора умирала, а он обвел взглядом племя... Никто не знал о ее плане, все были поражены, но смотрели в ответ с угрозой: для каждой женщины она была как сестра, как дочь. Плюнув на безжизненное тело, Шукру вернулся в Шарахай. Многие считали это победой, но Леора потеряла сестру. И когда королевский галеон уплыл, она легла рядом с Леорой и забрала ее аметист как напоминание о жертве, принесенной сестрой.

Далеко в пустыне завыл Керим, у Чеды мурашки побежали по спине. Она знала, что за человек Шукру. От одной мысли о свадьбе с ним кровь стыла в жилах.

– Я верю твоей истории, но почему мама велела мне слушаться их обеих, словно Девора жива?

Сальсанна дернула плечом.

– Леора говорит с кольцом, хоть и не признается. Иногда оговаривается: мол, они с Деворой сошлись на том и на этом... Наверное, что-то сломалось в ней, когда Девора умерла. В это кольцо она вложила и любовь к сестре, и осколки себя.

Глухо стукнуло в чреве яхты, и на палубе показалась Леора.

– Опять сказки обо мне рассказываешь? – спросила она, тяжело облокотившись на трость.

Сальсанна помогла ей спуститься по сходням.

– А что, не нужно?

Леора хитро улыбнулась.

– Это смотря какие сказки.

– Только самые лучшие.

– Ну что ж, – Леора подмигнула Чеде, – эти рассказывай сколько хочешь.

Старейшины начали выходить из шатра. Вдалеке снова раздался вой, и многие повернули головы в его сторону, включая Исхака – Чеда видела его силуэт у входа, в солнечных лучах.

История Леоры что-то разбудила в Кериме. Чеда ощущала его ненависть к Шукру и его жгучее желание подчиняться Королю. Те же противоречивые чувства он испытывал к Исхаку с самой первой встречи: родовая связь и глубоко засевшее стремление убить.

Вдруг все беспокойства Чеды о том, как сойтись с Исхаком, растаяли как зимний туман.

– Подождете минутку? – спросила она Сальсанну и Леору. Обе удивленно кивнули.

Чеда побежала к шатру. Масид, Хамид и остальные повернулись к ней, но она, не обращая внимания, двинулась к Исхаку.

– Я хочу кое-что показать тебе, о, шейх, – запыхавшись, проговорила она. – Прошу.

Исхак повернулся к остальным.

– Хорошо, но пусть это подождет до утра.

– Утром будет поздно, нужно идти сейчас. – Чеда махнула рукой в сторону Леоры и Сальсанны, стоявших на фоне пылающего заката. – Прошу.

Исхак молча пожевал губами, что у него, похоже, означало раздражение.

– Ну хорошо.

Чувствуя спиной взгляды старейшин, Чеда повела его к ялику возле носа Леориного корабля и поманила Леору и Сальсанну.

– Идемте.

Вчетвером они погрузились в ялик и дошли до границы стоячих валунов. Камни остались позади, впереди расстилалась пустыня. Чеда не видела Керима, но чувствовала его, укрытого сумерками.

«Я знаю, чего ты хочешь, дитя Айянеш. Не проси у меня этого. Я не могу».

«У нас нет выбора, – сказала она. – Если судьба будет благосклонна, я скоро уйду и не смогу взять тебя с собой».

Укол страха. Вспышка печали.

«Ты бросишь меня?»

«Ни за что. Я вернусь, но я должна оставить тебя с детьми тех, кто пережил Бет Иман. Приди, Керим, возьми Сальсанну за руку. Прими руку той, кого ранил».

Тем же тоном, спокойным, но повелительным, Чеда заговорила с Сальсанной.

– Я привела тебя сюда, чтобы соединить с Керимом.

Покрытое шрамами лицо Сальсанны исказилось от отвращения, но Леора неожиданно воспрянула духом. Что творилось на душе Исхака, было не понять.

– Соединить? – Сальсанна не скрывала страха. – Я не собираюсь соединяться с этим существом.

– Не смей звать его так при мне, – велела Чеда. – Да, ты обязана соединиться с ним, чтобы он узнал тебя, а через тебя и все племя.

Сальсанна взглянула на Леору, на Исхака, ожидая их протеста, но они молчали.

– Ты не можешь оставить его с нами, – сказала она Чеде.

– Я не могу взять его с собой. – Чеда встретилась взглядом с Исхаком. – Если ты все же отпустишь меня и поможешь, Кериму придется остаться здесь. Ты прав: стоит ему подойти к Шарахаю, и все узнают, что я здесь. К тому же мы уже давно должны были узнать больше об асиримах. И асиримы – о нас.

Сальсанна открыла рот, чтобы возразить, но Леора сжала ее руку.

Исхак перевел на них взгляд и молча кивнул, позволив Чеде и Сальсанне попытаться.

– Давай же, подзови его, – подбодрила Леора.

Сальсанна выглядела неуверенной, напуганной, а Керим в пустыне пылал гневом.

«Наламэ милосердная! Я проливал за тебя кровь!»

«Я тоже проливала за тебя кровь. И с радостью пролью снова, если моя боль тебя освободит».

Недоверие росло в нем, как опухоль.

«Я умру за тебя, только возьми меня обратно в Шарахай».

«Слишком опасно, Керим. Для нас обоих».

Вой, нарушивший тишину пустыни, был для нее как ледяное копье в сердце.

«Умоляю, не оставляй меня!»

Она знала, что для него это предательство, но до этого мгновения не понимала глубины страдания. Его, проведшего века с другими асиримами, страдавшими от той же судьбы, ужасало одиночество.

«Пойми же, – сказала ему Чеда, – ты не будешь одинок».

Но Керим не слушал, утопая в своих страхах. Нужно было действовать быстро, пока он не потерял веру в нее. Или он очнется, увидит остальных, или погибнет по ее вине.

Она повернулась к Сальсанне. Та готова была попытаться ради Исхака, ради Леоры, но этого оказалось недостаточно. Она должна поверить.

– Он сможет защитить тебя, – сказала Чеда, – а ты сможешь защитить его. Впервые с Бет Иман он почувствует облегчение.

Чеда коснулась сознания Керима с материнской любовью, которой не знала, но о которой мечтала с детства.

«Приди ко мне, дитя Дениз, двоюродный брат Сеид-Алаза. Эти люди твоей крови. Наше племя возрождается».

«Возрождается! – усмехнулся Керим. – Наше племя возродится, когда асиримы освободятся, а Короли заплатят за свои грехи!»

«Так отпусти меня. Чтобы приблизить эту судьбу».

Следующие слова она произнесла вслух, для всех четверых: для Керима, Сальсанны, Леоры и Исхака.

– Сегодня мы не куем цепи, мы плетем путеводные нити к сердцам друг друга. И они сделают нас сильнее. – Она взяла руки Сальсанны в свои, и та, к ее великому облегчению, не стала вырываться. – Позволь ему излечиться. Позволь ему увидеть, какова жизнь в пустыне, как она отличается от той, которую он знает. Позволь ему увидеть смех ребенка, услышать песни, которые пели, когда он был еще человеком, и те, что сочинили с тех пор. Помоги ему вспомнить, чему он радуется, что он любит, как помнишь ты.

Керим не хотел на самом деле возвращаться в Шарахай, он просто боялся, что Чеда бросит его. Сальсанна же была глубоко предана тринадцатому племени и почитала его, она просто не могла увидеть Керима его частью. Но оба как будто поняли это, потому что хватка Сальсанны ослабла, сопротивление Керима начало таять.

Чеда обрадовалась, но дело еще не закончилось. Она указала на медальон Леоры и протянула руку.

– Прошу, Леора, дай мне лепесток.

Леора быстро взглянула на Сальсанну, но открыла медальон и извлекла из него лепесток, светящийся бледно-голубым в последних лучах заката.

– Открой рот, – велела Чеда Сальсанне. Та послушалась, и лепесток лег ей под язык. В тот же миг Сальсанна проявилась для Чеды ярче, и для Керима, верно, тоже. Все отошли, чтобы дать ему возможность подойти ближе. Хрипя, он выбрался из тьмы, боком, словно двигался против невидимого течения.

Слезы полились по щекам Сальсанны. Она упала на колени и протянула Кериму руку. Он подошел ближе, но разрыв между ними был слишком велик. Как странник, ослабший и потерявшийся в пустыне, Керим упал на песок, обхватив себя за плечи. Сальсанна коснулась его руки, встала на колени рядом и подняла его, заключила в объятия. Со стороны она выглядела как мать, утешающая дитя.

Чеда чувствовала, как ее собственная связь с Керимом ускользает, как затихают его мысли и чувства. Вскоре он сделался тенью на грани сознания, фигурой в тумане.

Взяв Леору и Исхака за руки, Чеда повела их обратно. Дойдя до ялика, она повернулась к Исхаку.

– Ты отпустил маму в Шарахай, потому что она хотела выполнить миссию, в которую так верила. Я появилась на свет благодаря этому решению. Твоему решению, дедушка. Все, что делала твоя дочь, привело ко мне, к этому дню. И указало мне на Шарахай. Я вернусь туда, но с твоего благословения.

К ее удивлению, Исхак, легенда пустыни, человек словно вырубленный из камня растерялся. Он сглотнул. Взглянул на Леору. На Сальсанну и Керима.

– Но ведь мы едва встретились, – сказал он, и в глазах его блеснули слезы.

– Знаю. И встретимся снова. – Чеда взяла его руки в свои, расцеловала его в обе щеки. – Если судьба будет добра к нам, мы встретимся.

Он посмотрел на нее ласково, как на неразумное дитя.

– Судьба не бывает добра.

– Но и не настолько жестока.

Исхак высвободился и, крепко сжав ее виски, расцеловал в ответ.

– Иди в Шарахай, внучка. Попробуй освободить асиримов. Попробуй переманить Дев. Узнай правду: что случилось с моей дочерью в ночь перед ее смертью. Исполнишь все это ради меня?

– Исполню. – Чеда перестала сдерживать слезы. Она глубоко вздохнула, вытерла глаза. – У меня есть последняя просьба. – Она сняла с левой руки браслет Месута и протянула Леоре. – Возьми. Храни его, пока я не вернусь. Узнай о нем все, что можешь, для нас это очень важно.

Браслет явно испугал Леору, но все же она приняла его обеими руками. Надев браслет на запястье, она с восхищением взглянула на Чеду.

– Наламэ милостивая, дитя...

– Что? – переспросила Чеда, вдруг почувствовав себя неловко.

– Айя ушла в Шарахай, чтобы забеременеть от одного из Королей. Мы мечтали о том, как это дитя станет оружием, как свергнет их. Но если б Айя могла увидеть тебя сейчас, она поняла бы, что ты не оружие. Ты зеркало, в котором наше племя может увидеть свою душу.

– Никакое я не зеркало.

– Ох... – Леора, шаркая, подошла ближе, и заключила Чеду в объятия. – В том-то и дело, что зеркала не способны увидеть себя в отражении.

Глава 25

На следующее утро многие корабли Киянат ушли в пустыню. На мачтах их развевались новые флаги – белая гора на голубом поле.

– Таурият? – спросила Чеда, хотя очертания были не похожи.

– Нет, – буркнул Дардзада. – Это Арасал.

– Но почему?

От горы Арасал шел акведук, питавший резервуары Шарахая. Для города он был источником жизни, но, зная Исхака, ценившего символы, Чеда решила, что должно быть что-то еще.

– После Бет Иман выжившие сбежали в долину Арасала. Раньше они постоянно встречались там в середине лета и потому думали, что в долине безопасно. Но через несколько дней на них напали асиримы. – Обычно хмурый лоб Дардзады нахмурился еще сильнее. – Немногие выжили после этой резни.

Чеда снова взглянула на удаляющиеся флаги, и злость на Королей разгорелась еще сильнее. Но появилась и гордость: как тяжело, вероятно, было пережить те дни, но все же кому-то удалось спастись, пронести эту историю сквозь время.

И сколько же всего достиг Исхак! Короли нападали на Воинство, Хамзакиир хитростью и магией перетягивал к себе союзников Исхака, деньги, таланты, воинов. Но Исхак все годы до этого не сидел сложа руки, он предвидел, что будет беда, хоть и не знал какая. Десятки кораблей, нагруженных всем необходимым, спрятал в пустыне, и теперь благодаря им племя могло собраться вместе. Медленно, но верно встать на ноги.

Ближе к вечеру Чеда приготовила ялик, на котором Сальсанна спасла ее и Керима из башни. Попрощалась с Исхаком, Масидом, Леорой и Сальсанной, вот только к Эмре еще не ходила. И к Дардзаде.

Но – чудо – стоило ей поднять на борт последний бурдюк воды, как появился Дардзада с мешком на плече. Песок проваливался под его весом, и аптекарь ковылял, как цапля, выбравшаяся на сушу. Тут же, как по волшебству, из шатра Исхака вышел Эмре и тоже направился к ялику. За ним сразу увязался здоровяк, которого все звали Малышом Леми – выражение лица у него было обеспокоенное, почти щенячье. Заметив его, Эмре остановился, вскинул руки. Чеда не слышала, о чем они говорили, но в конце концов Малыш Леми кивнул и замер на месте, а Эмре потрусил дальше, ускоряясь, чтобы успеть к ялику одновременно с Дардзадой.

Несколько мгновений все трое молчали, чувствуя себя неловко, как чашки из разных сервизов. Эмре и Дардзада уставились на Чеду, вернее очень старались не смотреть друг на друга. Прошлым вечером, согласившись на ее предложение, Исхак пообещал послать кого-нибудь ей в помощь. И помощь ей действительно не помешала бы, вот только...

– Гожэновы причиндалы, вы что, оба со мной собрались?!

Эмре покосился на Дардзаду. Дардзада неприятно рассмеялся. Эмре всегда терпеть не мог его смех, и, судя лицу, которое он скорчил, время ничего не исправило.

– Думаешь, Исхак позволил бы такому, как Эмре, с тобой пойти?

Чеда уставилась на него.

– Значит, он тебя попросил?

– А что не так?

– Я... – Чеда переступила с ноги на ногу. – Я не...

– Боги, девчонка, говори уже.

– Дорога трудная. Может, тебе лучше...

– Даже не заикайся, – перебил Дардзада. – Уж поверь, я бы тебя на это идиотское задание одну отправил, но Исхак велел идти, вот я и иду.

С этими словами он закинул мешок на борт и выразительно взглянул на Чеду, будто решил, что она вот прямо сейчас бросится ставить паруса.

«Он ярмо на моей шее», – подумала Чеда. Но что уж поделать? Нужно было вчера отговорить Исхака или поспорить с Дардзадой, а теперь весь лагерь слишком занят сборами.

Она повернулась к Эмре.

– А ты?

Он махнул в сторону стоявшего поодаль катера.

– Сегодня ухожу в племя Кадри. Посмотрим, сможем ли мы отговорить шейха Мигира объединяться с Онуром.

– Время не ждет, – сказал Дардзада, опираясь о фальш-борт.

– Подождет, – бросила Чеда и оттащила Эмре подальше. С одной стороны за ними наблюдал Дардзада, с другой – Малыш Леми. Это все было так неловко, что она не выдержала и рассмеялась.

– Хватит тебе, Чеда. – Эмре обиженно взглянул на нее. – Времена нынче опасные.

– Да, опасные. Но впервые с тех пор, как мама умерла, я чувствую надежду.

Его лицо немного просветлело.

– Надежду... – Он нахмурился, но тут же одарил ее кривоватой улыбкой. – Я тоже надеюсь. Надеюсь, что Стальные девы тебя не слишком высоко подвесят.

– А я надеюсь, что Онур не прихлопнет тебя как жука.

– Пусть сначала поймает. Пока он будет за мной гоняться на своих слоновьих ножищах, успею раза три ткнуть его в задницу его же копьем.

Чеда расхохоталась и крепко обняла Эмре, не обращая внимания на заживающие ребра.

– Береги себя, Эмре.

– И ты.

Он двинулся обратно к лагерю, но Чеда, не удержавшись, ударила ногой так, что его окатила волна песка. Эмре обернулся, открыв рот, отряхнул волосы и, ухмыляясь, попытался окатить песком ее тоже, но Чеда уже убежала. Так, с улыбками, они разошлись. Дардзада, наблюдавший за ними от ялика, закатил глаза.

* * *

– Исхак сказал, ты ищешь сокровище Королей, – проговорил Дардзада, когда они устроили привал на ночь. Он расположился на камне и обдирал кожуру с мясистых листьев кактуса. У его ног уже собралась приличная горка желтовато-зеленых шкурок.

– Или хотя бы узнать о нем побольше. – Чеда сидела напротив, между ними тихо потрескивал костер. – Думаю, ты был прав: мама верила в сокровище и, должно быть, пошла его искать.

Дардзада пожал плечами.

– Считаю, что это была ловушка. Думаешь, я и тут прав?

– Может, и прав. Но прежде, чем идти в Обитель Дев, я хочу выяснить, что с ней случилось в ту ночь. Узнать каждый ее шаг.

– Но ты не знаешь, куда эти шаги ее завели.

– Кажется, знаю. – Она достала из кошеля письмо Айи и передала Дардзаде. – Когда я пришла к тебе в лавку, ты сказал, что она нашла мираж.

Закончив читать, Дардзада взглянул на огонь, словно видел в его отблесках прошлое.

– Она сказала, что думала, будто найдет его среди шепотов, а нашла только мираж.

Чеда указала на письмо.

– А тут сказано, что она собирается на Таурият, искать клад. Возможно, она говорила не о вещах, а о стихах, пророчестве богини. А «серебряный» он потому, что принадлежит Тулатан.

Дардзада нахмурился, ссутулился. Он всегда так съеживался, когда беспокоился о чем-то.

– Тулатан...

– Да. И если это правда, я хочу начать поиски с того места, где случился ритуал.

– Если это правда...

– Понимаю, но в этом есть смысл. Это объяснило бы, почему мама пошла на такой риск. И почему вернулась, возможно околдованная Ихсаном. – Она помолчала. – Пойду туда в ночь Бет За’ир.

К ее удивлению, Дардзада не стал отговаривать.

– Почему не в ту же ночь, что твоя мать?

– Возможно, шанс у меня только один, а что бы Короли там ни прятали, касается оно Бет За’ир, так что лучше пойти тогда, верно?

Он привычным движением разделал лист, шкурка отлетела в костер и зашипела. Дардзада пожал полными плечами.

– Думается мне, если там и была ловушка, она уже сработала. Не сидят же Короли там каждую ночь, ожидая, что кто-то появится. Но ты забываешь одну важную деталь.

– Какую?

– Ты не знаешь, где был ритуал.

– Знаю. Я его видела, Дардзада. Помнишь, как я дралась с Масидом в твоей аптеке? Меня захватил разум асира Хаввы, я увидела богов, стоящих на плато у самой вершины Таурията.

Дардзада отвел глаза, не выдержав ее взгляда. Помолчав, он заговорил осторожно, но ласково. Как родитель, решившийся все же дать ребенку больше свободы.

– А найдешь его в лунном свете?

– Я уверена.

Дардзада всматривался в огонь.

– И будешь осторожна?

– Конечно. Насколько смогу.

Он моргнул, резко втянул носом воздух.

– Ну хорошо.

Чеда улыбнулась, поставила воду для риса кипятиться.

– Дардзада, ты что, со мной согласился?

Очередная шкурка улетела в костер.

– Это важное дело. Если правду можно узнать, то стоит так и поступить. – Он заговорил быстрее, чтобы она не сказала ничего смущающего. – А что будешь делать с асиримами?

– Это чуть сложнее. Я смогу привязать к себе пятерых или даже шестерых асиримов, если Короли не помешают. Постараюсь отвести их в пустыню: чем дальше Керим отходил от цветущих садов, тем меньше на него давило проклятье.

Дардзада перестал чистить листья и поднял голову.

– Ты сможешь выдерживать эту связь месяцами?

– Может, и смогу.

– Но этот твой Керим все равно сильно страдал.

– Это верно, и вряд ли мы сможем заставить асиримов атаковать Шарахай, но если забрать их далеко в пустыню, они защитят нас, пока мы восстанавливаем силы, а мы постепенно отыщем способ их освободить.

– Пять или шесть, значит... – Он взял последний лист и принялся чистить. – Не вдохновляет.

– Знаю, но со смертью Королей все точно закончится... Хотя, может быть, есть и другой путь. Сеид-Алаз. Думаю, он связан с остальными асиримами.

Дардзада задумался.

– То есть со всеми остальными?

– Да.

– И он, по-твоему, еще жив?

– Я уверена: чувствовала его через Керима. Но их связь была как паутинка. Потому я и хочу поговорить с другими асирами: если мы узнаем о них больше, если найдем Сеид-Алаза и заберем с собой, можем найти выход.

– Ты много на себя взвалила, Чеда. – Закончив чистить листья, он принялся нарезать их белую мякоть толстыми ломтями. Один ломоть Дардзада протянул Чеде – сладкий на вкус, словно дыня.

До Бет За’ир оставалось меньше недели. Можно было отправиться на Таурият, и в ту же ночь заглянуть в Обитель Дев поговорить с Мелис. И если все пройдет хорошо, они с Дардзадой направятся в цветущие сады соединиться с асиримами. Бет За’ир удачная ночь для этого: объятым гневом асиримам проще будет сбросить ярмо.

– Не беспокойся, – сказала она Дардзаде, – на многое я не замахиваюсь. Надеюсь хотя бы найти Сеид-Алаза. Мы можем выждать и освободить его в другое время.

Они занялись своим простым ужином, передавая друг другу мех с водой. Дардзада задумчиво хмурился, но наконец спросил:

– Как ты собралась проникнуть в Обитель Королей?

Чеде показалось, что он сперва не это хотел сказать, но она решила не обращать внимания.

– Через туннели.

Дардзада медленно кивнул.

– В городе есть аптекари, которым мы можем доверять? – спросила она, отчасти чтобы его поддразнить.

Он резко обернулся к ней, с удивлением, хоть и преувеличенным.

– А я тебе что, фарш козлиный?

Чеда рассмеялась.

– Ингредиенты, Дардзада. Нам нужны ингредиенты, чтобы ты смог мне кое-что приготовить. Ты в городе кому-нибудь доверяешь?

Отсветы огня заиграли на его задумчивом круглом лице.

– Кое-что приготовить? Это что же?

Она начала перечислять все, что понадобится для проникновения в Обитель Дев... и для того, чтобы выбраться оттуда, особенно если все пойдет не по плану. Но Дардзада почти не слушал. Чеда умолкла, дождалась, пока он заметит.

– О чем молчишь?

– Сеид-Алаз... Ты думаешь, что, освободив его, освободишь других асиримов?

– Я сказала, что это может помочь их освободить.

– Ага. А еще сказала, что свободы им не видать, пока не умрут Короли.

– Да...

– А ты не думала, что и Сеид-Алаз тогда должен умереть?

Чеда хотела посмеяться, но Дардзада был совершенно серьезен. Она попыталась вспомнить все, что знала о владыке тринадцатого племени. Его, как и остальных асиримов, захватили в рабство, но сила его была несравнима с остальными. За четыреста лет он умудрился преодолеть чары богов, велевшие ему молчать. Он говорил с теми, в ком текла кровь тринадцатого племени, надеясь, что кто-то из них сможет убить Короля Месута. Он пошел против Королей в Ночь бесконечных клинков, ослушался их приказов. Сделай такое другой асир – его просто убили бы. Так почему жив Сеид-Алаз? Зачем оставлять его в живых, если он опасен?

Чеда опустила миску на колени: слишком тряслись руки.

– О боги...

Стих. Тот самый, что поведал ей сам Сеид-Алаз. Как она могла забыть?

Смертоносное древо – вот дом для тебя,

Жди – родная рука упокоит, любя.

Над тобою богиня поплачет, скорбя.

Не в тенях ли последний приют для тебя?

Она повторила его вслух. Дардзада молчал, неподвижный, как камень, только его глаза блестели в свете костра. К нему пришло понимание, пришло оно и к Чеде: после всего, что Король тринадцатого племени сделал для нее, ей придется его убить, чтобы освободить остальных.

Глава 26

Эмре смотрел вслед уходящему ялику: Дардзада сидел на руле, Чеда управляла парусами.

– Нравится она тебе, Эмре? – спросил Малыш Леми, подошедший ближе.

– Конечно, нравится.

Леми надул губы, рассматривая дрожащие в мареве очертания ялика.

– Надо было ей сказать тогда.

– Наверное, надо было, ты прав.

– Знаю, что прав. Она тебе подходит.

– Это не значит, что я ей подхожу.

– Не, точно подходишь. – Кивнув так уверенно, будто тут и сомнений не оставалось, он сграбастал Эмре и чмокнул в макушку, как его худенькая матушка всегда целовала своего огромного сынулю, когда он уходил из дома. – Точно подходишь.

Свист заставил их обоих обернуться. Хамид махал им с катера, стоявшего за самыми высокими валунами. У него за спиной Масид раздавал приказы команде, ставящей паруса.

– Пора идти, Лем.

– Пора!

Вскоре, катер по имени «Скользящее солнце» прошел мимо валунов на большие пески и взял курс на восток, остальные же корабли племени единым флотом ушли на юг.

Несколько раз за день племянник Масида, тощий ушастый мальчонка с коротко стриженными волосами, посылал вперед сокола, великолепную птицу с коричневым оперением и рыжеватыми пятнами под глазами.

– Раскрас у него, будто на войну собрался, – однажды пошутил Эмре.

– Так и есть, – серьезно бросил в ответ мальчонка, заметив его ухмылку. – Сам Тааш поцеловал яйцо, из которого он вылупился.

Эмре рассмеялся, но тот сердито глянул на него и снова отпустил птицу в небо. Сокол обычно пролетал по широкой дуге, а через несколько часов возвращался и садился на протянутую руку хозяина, защищенную плотной двухслойной перчаткой. За свои труды он получал мышь и одобрительное почесывание, потом мальчик закрывал его голову кожаным колпачком и отправлял в плетеную клетку у руля.

На четвертый день сокол остановился в паре лиг от правого борта и принялся закладывать круги.

– Там корабли! – завопил мальчик, указывая на птицу.

Масид велел команде сменить курс. Увидев, что «Солнце» подходит, лениво кружившая в небе птица снизилась, перевернувшись, нырнула вниз, копьем понеслась к хозяину и, в последнее мгновение расправив крылья, выставила когти, приземлилась на перчатку, довольная. В этот раз соколу досталось целых две мыши, и в клетку он отправился без колпачка.

– Сюда! – крикнул Масид, махнув Эмре и Хамиду, чтобы шли на переднюю палубу. Шал’алара уже стояла на носу. Вскоре впереди показались мачты нескольких десятков кораблей.

Масид поставил сандалию на планширь и потянулся, ветер трепал его раздвоенную, с проседью, бороду.

– У Онура под ярмом уже два племени. И будет третье, если мы не переубедим Кадри. – Он указал на корабли. – Говорить будем с их шейхом, Мигиром Халим’авой. Он уже послал старейшину на переговоры с Онуром. Надеется, что, если сделает первый шаг, его племя в войне с Шарахаем займет выгодную позицию.

Шал’алара харкнула через борт.

– Проклятые предатели. И Мигир их тоже.

Ее тюрбан баклажанового цвета с золотыми нитями был повязан на западный манер – клонился к правому уху. На лбу ее красовалась татуировка бараньего черепа. И все вместе придавало ей дерзкий вид. Эмре решил, что она лет на десять старше него и лет на пять моложе Масида, но из-за повадок и взглядов, которые она бросала на Эмре – будто сожрать его хочет, – казалась моложе.

– Посмотрим, – сказал Масид. – А пока смотрим, держи такие мысли при себе.

Ветер взметнул рукава и подол ее белой абайи.

– Этот человек заключил союз с Королем!

– У Мигира никакой любви к Королям нет. Они жестоко убили его мать, он своими глазами видел, как те отправили в Далекие поля его отца, хоть он и встал перед ними на колени.

– И этот тоже встанет. Но лучше погибнуть с мечом в руке, чем целовать ноги врагу.

– Он человек практичный, видит в Онуре оружие, которым может нанести удар в самое сердце Шарахая.

– А если у Онура не получится завоевать Шарахай?

– Мигир и тогда останется в выигрыше. Он ускользнет в пустыню, а Короли будут слишком ослаблены, чтобы его преследовать.

Хамид устроился на планшире напротив Масида. После их ужасной ссоры из-за убийства Адзина он притих, но теперь выглядел встревоженным, почти рассерженным.

– Великая Шангази, да чем мы занимаемся? Он не передумает, раз уже послал к Онуру!

Масид пожал плечами.

– Мигир хочет двух вещей: отомстить за родителей и защитить свой народ. Если дадим ему и то и другое и убедим, что Онур не сможет, он к нам присоединится.

– А если нет?

Масид широко ухмыльнулся, совершенно уверенный в исходе разговора.

– Тогда напомним ему о наследии.

Он не пояснил, о чем говорит, и вскоре корабли Кадри вышли на них широким полукругом. Команда «Солнца» вывесила на грот-мачту песочного цвета флаг – знак мира и переговоров. Стоило катеру остановиться, как ему навстречу высыпали несколько десятков воинов в коричневых тюрбанах и покрывалах, оранжевых и желтых таубах.

Масид двинулся к сходням.

– Шал’алара и Эмре, со мной. Хамид, присмотри за кораблем. Если дела пойдут плохо, расскажешь об этом моему отцу, так что будь готов уходить.

Хамид, шагнувший было за Масидом, резко остановился, уставился Масиду в спину замершим, бесстрастным взглядом. Эмре десятки раз видел этот взгляд – обида, холодный расчет... Теперь Хамид будет много дней, месяцев во всем этом вариться, пока ярость не вырвется наружу.

Эмре пожал плечами.

– Я могу присмотреть за кораблем.

– Тебе я уже отдал приказ, орленок, – бросил Масид через плечо.

Пришлось идти с Масидом и Шал’аларой сквозь ряды воинов, наблюдавших за ними настороженно, но, к счастью, не враждебно. Гостей провели к кораблю на дальнем краю дуги, возле него уже воздвигли шатер и несколько палаток. Навстречу вышел молодой человек не старше Эмре, поднял ладони, показывая изощренные оранжевые татуировки. Масид вернул жест, подтверждая, что пришел с миром. Главы племен обнялись.

– Рад встрече, Мигир, – сказал Масид, с искренней симпатией хлопая его по спине.

– И я. – Мигир ответил тем же. Он был красив: темная кожа, темные глаза, широкая улыбка. Все это оттенял рыжий тауб и расшитый золотой тюрбан. – Смотрю, ты привел друзей!

Он сложил руки, поклонился Эмре и Шал’аларе.

– Прошу, разделите с нами хлеб и тепло костра.

– Ты такой гостеприимный, потому что мы арак привезли? – спросил Масид, доставая из сумки овальную бутылку.

– Арак нам точно не помешает! – заявил Мигир, принимая бутылку. – Улыбка Бакхи, ты привез тулогал!

Масид рассмеялся.

– Великая мать так иссохла, что все порывалась его выпить, но я сберег.

– Тогда давайте разопьем его вместе. – Мигир описал бутылкой широкий круг, приглашая и Масида и его спутников. – Прошу, окажите честь.

– Это для нас честь с тобой выпить.

Мигир провел их в шатер, установленный с подветренной стороны самого большого и изящного корабля. Дюжина детей постарше, подгоняемых дряхлой старухой, раскладывала на коврах подушки, расставляла блюда с финиками и оливками, чаши с водой и голубые стеклянные кубки для редкого арака. Мигир представил гостям свою жену, брата и старейшин племени Кадри, но взгляд Эмре все возвращался к маласанке, выделявшейся среди людей пустыни. Она носила шелковые шаровары, такие широкие, что походили на юбку, белую рубаху из какой-то дорогой мягкой ткани и вышитый алыми нитями кафтан. Ожерелье из тысячи монет обнимало ее шею и удачно сочеталось с головным убором, украшенным множеством монеток поменьше, да еще и цепочек, блестящих на солнце, проникающем сквозь тонкую ткань шатра. Но притягивали внимание не украшения, а глаза. Темные. Требовательные. Эмре не сомневался, что она какая-нибудь принцесса, путающая алчность с обладанием.

В трех шагах позади нее маячил самый плотный человек, какого Эмре видел в жизни. На голову ниже него, но тяжелее Малыша Леми килограммов на двадцать. Он стоял, скрестив ручищи на широкой груди, на бедре у него висел здоровенный гнутый скимитар, по его незаточенному краю шли металлические кольца. Кольца звякнули, стоило громиле повернуться к Эмре. Пялился он со смертельной серьезностью, но впечатление портила сияющая на солнце лысина. Эмре едва не рассмеялся.

Мигир указал на подушки. Многие сели, но Эмре остался стоять. Окинув взглядом пустыню, он заметил за дугой кораблей Кадри маласанский дау.

– Маласанской шпионке не надо сидеть с нами.

Свободно лившаяся беседа немедленно смолкла. Масид, сидевший справа от Эмре, бросил на него предостерегающий взгляд, но Эмре было плевать. Рассиживаться с маласанкой, когда судьба тринадцатого племени висит на волоске!

– Я Хаддад, – сказала та, никому не дав ответить. – Караванщица, союзница племени Кадри. Но могу стать и союзницей племени Киянат.

– Ты чужачка, – бросил Эмре, – и недостойна сидеть на совете.

Она спокойно уселась на подушки рядом с Мигиром, скрестив ноги, взяла кисть винограда с блюда и, закинув ягоду в рот, раскусила косточки.

– Она – почетная гостья, – ответил Мигир, так и не сев. – Как и ты. Сядь, юноша, не позорь больше своего господина.

Масид сделал Шал’аларе знак сесть, и она устроилась на ковре так же расслабленно, как Хаддад. Масид подтолкнул Эмре локтем.

– Держи себя в руках, – прошептал он. – Как думаешь, почему я взял тебя, а не Хамида?

Он махнул рукой налево, и по его взгляду Эмре понял, что, если откажется, навлечет на себя гнев.

Изо всех сил стараясь не обращать внимания на довольную улыбку Хаддад, он послушался. Слова Масида были как ведро холодной воды в лицо. Хамид отличался злобой и жестокостью, неужели он, Эмре, тоже видится теперь Масиду и Мигиру таким?

Они принялись за трапезу, болтая о путешествиях, об охоте в горах. Девочка с чарующим голосом спела старейшую песню племени Кадри. Мигир, как и обещал, разделил арак со всеми собравшимися. Эмре уверен был, что напиток изысканный, но во рту оказалось кисло.

Наконец заговорили о деле.

– Я прибыл от имени отца, – сказал Масид. – Мы просим вас присоединиться к нам и вместе поднять копья на Королей.

Смысл его слов был ясен: Онур – Король, да к тому же угрожает восточным пределам Великой Шангази.

– Копий у вас мало. И кораблей тоже.

– Их достаточно, – ответил Масид, – и чем больше людей откликнется на зов, тем сильнее мы станем.

– Вам хватит сил пойти против Шарахая? Остановить Серебряных копий? Дев? Асиримов?

– Мой добрый шейх, пока нам противостоит всего один Король.

Мигир со стуком поставил кубок на низкий столик.

– Значит, ты думаешь, что сможешь остановить Онура?

– Не в одиночку. Но если мы встанем плечом к плечу, то сможем.

Хаддад рассмеялась, монетки на ее головном уборе зазвенели.

– А я ведь говорила, что они придут выпрашивать подачки, рассказывая глупые сказки.

Мигир поднял руку.

– Онур желает пойти против Шарахая. Только дурак станет его останавливать. Если мы с ним сразимся, то лишь ослабим себя. Присоединяйтесь к нам, Масид. И мы снесем стены Шарахая!

– Ты не знаешь, о чем просишь. Четыреста лет за нами охотились, как за зверями. Четыре сотни лет мы прячемся в песках...

– Как трусы, – влезла Хаддад.

Масид умолк. Повернулся к ней.

– Мигир, шейх племени Кадри. Ты позволил этой женщине сидеть с нами, сказал, что она может дать ценный совет. Я не буду спорить, но если она еще раз оскорбит мое племя, я вырежу ее язык и брошу к твоим ногам.

Здоровяк за спиной Хаддад шагнул вперед, положил ручищу на скимитар, потянул его из ножен. Зазвенели кольца, но Хаддад жестом остановила его. Племя Кадри тоже вскинулось, но Мигир поднял ладони, снова показывая татуировки.

– Мир. Мир!

Когда племя постепенно успокоилось, он продолжил, глядя Масиду в глаза.

– У меня есть долг перед племенем. И этот долг – защитить их, провести через все бури.

– Так сражайся! Прежде чем Короли придут, мы соберем людей! – Масид указал на Хаддад. – Прежде чем маласанцы повалят через наши границы, как голодные волки, мы соберем армию! Присоединяйтесь к нам – и мы вырежем Онура, как опухоль, пока он не вошел в силу!

Мигир заговорил снова, и в голосе его звучала горечь.

– Боюсь, уже слишком поздно. Посол, которого я отправил к Онуру, вернулся вчера. Король согласился на мои условия.

– Соглашение с Королем Лени ничего не значит, – огрызнулся Масид. – Ты что, не слышал об ужасах, которые он творит? Его обжорство так неутолимо, что он пожирает даже человеческую плоть!

– Это всего лишь сказки, шейх, – возразила Хаддад, склонившись к Мигиру.

Мигир кивнул.

– Звучит неправдоподобно.

– На какую жестокость не способны Короли Шарахая?

– Жестокость? Конечно, они жестоки. Но этот грех я оберну против них. – Мигир помедлил, словно размышляя, чем стоит делиться. – Годами я призывал остальных шейхов объединиться. Годами! Но меня только прогоняли, рассказывая, что если согласятся все племена, то, может, что-то и выйдет.

– Об этом я и веду речь. Присоединитесь к нам – и мы уговорим остальных.

Мигир расхохотался, запрокинув голову, и Эмре впервые увидел, как спокойствие Масида дает трещину. Он покраснел немного, на челюсти заиграли желваки... но прошло мгновение, и Масид успокоился.

– Вы лишь начали собирать силы, – продолжил Мигир. – Когда Короли узнают об этом – наверняка уже узнали, – прикажут шейхам остановить вас. Вы потеряете поддержку, и пустыня вас не спрячет. Короли уничтожат вас, а кровавый маг Хамзакиир обглодает кости. – Он печально взглянул на Масида. – Ты же понимаешь, что это правда.

– Тринадцатое племя восстанет против любого, кто решит его убить.

Мигир сложил ладони, прижал их к губам в молитве.

– Прошу тебя, открой глаза, узри правду. Онур отвлекает Королей от вас, но вечно это не продлится. – Он подлил себе и Масиду еще арака и залпом осушил свой кубок, оскалился, выдыхая. – Давай используем Онура! Вобьем его, как клин, между Королями. И когда остальные шейхи увидят, чего мы добились, побегут к нам сломя голову. Вскоре вся пустыня сойдется под нашими знаменами, тогда и разберемся с Королем Пиров.

Масид задумчиво кивнул, словно и вправду увидел истину в его словах.

– Четыреста лет назад Онур взошел на Таурият и принес в жертву мое племя. Он наблюдал, как их порабощает воля богов. Он науськивал их, как псов, на выживших, на тех, кто смел произносить наше имя. Он пытался стереть нас с лица пустыни. И ты просишь меня сражаться за него?

Надежда в глазах Мигира угасла, как свеча под дождем.

– Я надеялся, что вместе мы многого добьемся.

Масид мрачно кивнул.

– Я тоже.

– Что ж... – Мигир резко вздохнул, обвел рукой лагерь и корабли. – Соберемся и отправимся в путь.

– У меня есть еще одна просьба. Мы не имеем права просить... но в лагере Онура скрываются люди из нашего племени. Мы давно о них ничего не слышали. Отец будет у тебя в долгу, если позволишь двоим нашим бойцам присоединиться к вам и узнать об их судьбе.

Мигир явно хотел отказать, но помедлил, взглянул на Эмре, на Шал’алару, на «Скользящее солнце» за их спинами, и его взгляд потеплел.

– Хорошо, один ялик и два бойца, которые будут во всем меня слушаться и уйдут сразу же, как только выяснят, что с их братьями и сестрами.

Масид вновь наполнил его рюмку, налил себе. Они чокнулись и выпили, обнялись – хоть и не так тепло, как при встрече. Лагерь начал сворачиваться.

Они вернулись к кораблю. Пока команда спускала ялик, Масид отвел Эмре в сторону и достал из-под тауба богато украшенный кинжал.

– У меня для тебя еще одно задание, – сказал он, протягивая кинжал.

Эмре принял оружие.

– Что это за нож?

– Кинжал Аниша, брата Мигира.

– Хм? – Эмре кивнул на корабли Кадри. – Не просто так ты мне его даешь, верно?

– Верно. Ты должен сделать вот что...

Глава 27

После видения в цветущих садах Дауд не встречал Шукру несколько дней. И не мог избавиться от ощущения, что странная пещера была секретом, которым Короли не хотели делиться. Но что он мог поделать?

Целыми днями он читал, но старался не показываться в своих покоях, чтобы не столкнуться с Анилой. По его просьбе ему выделили отдельную комнату для занятий на вершине одной из дворцовых башен, из окна которой открывался потрясающий вид на богатые восточные кварталы Шарахая. Тексты, которые Шукру ему подсунул, были в основном бесполезны для нужд мага. Почти все они оказались написаны историками или мастерами Училища, веками собиравшими рассказы о магах крови. Самой полезной стала последняя книга, что Шукру ему дал. Но, перечитав ее несколько дней спустя, он понял, что одной страницы не хватает.

Он не помнил, что там было, зато помнил, как внимательно Анила что-то читала, поэтому отправился в их общие покои, желая с ней поговорить. Но, вернувшись, обнаружил, что ее вещей нет на месте.

Тоненькая горничная, та самая, что присматривала в бассейне за Белой, подметала пол вокруг ее кровати. Дауд заметил, что она плачет.

– Что случилось? – спросил он, решив, что это из-за Анилы.

– Простите, господин. Малышка Бела... – Она махнула в сторону двери, прижав ладонь ко рту. Слезы так и лились из ее глаз.

– Что с ней случилось?

– Она каталась по перилам главной лестницы, поскользнулась и ударилась головкой об пол. – Девушка развела руками: мол, на все воля богов. – Зандр нашел ее утром. Ничем уже нельзя было помочь.

– Боги... скорблю о твоей утрате. – Горничная выглядела такой несчастной, что Дауд не сдержался и обнял ее. – Она была такой умницей!

Он обнимал девушку, пока та не отстранилась, не всхлипнула, утирая слезы.

– Прошу прощения за свои манеры, но мне нужно поговорить с Анилой. Ты знаешь, где она?

– Ей выделили новые покои во дворце, милорд.

– Где?

– Этим утром.

– Я спросил где.

Она помотала головой, словно стряхивая паутину.

– Простите, господин, я совсем плохая сегодня. Если желаете, я вас отведу.

Дауд кивнул, указал на дверь. Он чувствовал себя бессердечным, но разговор с Анилой не мог ждать. Девушка отвела его в другое крыло, к двери с железным молоточком, и с поклоном удалилась. Дауд постучал. Из-за двери послышался шелест, словно кто-то быстро листал книжные страницы. Не услышав ответа, он постучал снова, и на этот раз с той стороны, раздались шаги.

Анила открыла ему, одетая в струящееся фиолетовое платье. Голова ее была повязана красным шарфом, скрывавшим безволосую кожу. На предплечьях, запястьях и правой ноге виднелись бинты, но лицо и шея были обнажены, черная кожа сияла, на ней проступали узоры, где-то ярче, где-то тусклее.

Внутрь она его приглашать не стала.

– Что тебе нужно?

– Я... Я не знал, что ты собиралась уйти.

– Ну, ты знал, что однажды это случится.

– Да, но я вернулся, а ты просто исчезла.

– Время пришло, Дауд. – Она держалась неестественно прямо, лицо ее было бесстрастным. Дауд редко чувствовал себя настолько неловко.

– Ты слышала новости? О Беле.

Ее лицо смягчилось – неудивительно, они с девочкой были близки.

– Да, слышала.

– Можно мне войти?

– В другой раз.

Дауд махнул рукой в сторону их старых покоев.

– Просто хотел сказать, что из книги, которую дал мне Шукру, пропала страница.

Он помедлил, ожидая, что она признается, но Анила только покачала головой.

– Я об этом ничего не знаю.

– Ты читала эту книгу.

Она пожала плечами, как ребенок, уставший от родительских допросов.

– Спроси прислугу.

За плечом Анилы он разглядел широкий стол и среди раскрытых книг птичью клетку.

– Что у тебя там?

– Дауд, я очень занята.

Звук, который он принял за шелест страниц, оказался хлопаньем птичьих крыльев. Дауд оттер Анилу плечом и, подойдя к столу, увидел огневку, безжизненно лежащую на полу клетки.

– Что случилось?

Анила закрыла дверь и подошла к нему, прихрамывая.

– Она умерла.

– Это птица, прилетавшая в мой дворик. Та, за которой ты так внимательно следила.

Та, что принесла ему золотой треугольник и связала с магом по прозвищу Воробей. Но этого он Аниле сказать не мог.

И что дальше?

Он развернулся к ней.

– Почему она здесь?

Анила вновь пожала плечами.

– Понравилась. Их несложно ловить.

– Но теперь она мертва.

Боги, как же жарил натопленный камин!

Анила улыбнулась, подняла клетку и поставила прямо перед ним.

– Вовсе нет.

К его удивлению, огневка, лежавшая среди экскрементов и опилок, вскочила, заморгала и, встряхнувшись, взлетела на ветку, пристроенную в клетке вместо жердочки. Птичка выглядела совершенно обычной и вела себя совсем иначе, чем во время их встреч в саду: быстро крутила головкой, моргала, а стоило протянуть к ней ладонь, начинала возбужденно чирикать и метаться по клетке.

– Но она только что лежала неподвижно... – Дауд опустил руку.

– Может, стало плохо от жары, – отмахнулась Анила. – А теперь иди, пожалуйста, у меня еще работа.

– Какая? – Он указал на книги. – Это Шукру тебе дал?

– А кто же еще?

– Но зачем? Ты ставишь на огневке опыты?

Она помрачнела.

– Что, если так?

Он потянулся к ручке на крышке клетки. Анила попыталась его остановить, но боль мешала ей двигаться, и Дауд легко отобрал клетку, поднес поближе к лицу, рассматривая птичку.

– Какие опыты?

– Ты, помнится, четко и ясно дал понять, что не надо вмешиваться в твою работу. Я рта не могла открыть, чтобы ты не начал мне указывать. Так что и в мои дела ты лезть не имеешь права. А теперь, прошу, – она указала на клетку, – поставь и уходи.

Но огневка была ниточкой к Воробью. Он не был уверен, знает ли Анила об этой ниточке, но не мог бросить все на произвол судьбы. Забрав клетку, он направился к двери.

– Дауд!

Он не остановился. Стоило двери за ним захлопнуться, как он выбежал во дворик и распахнул клетку. Птичка тут же взлетела на смоковницу, и Дауд замахал на нее руками, как безумный.

– Не возвращайся, пока она тут! – громким шепотом потребовал он. – Слышишь?

Огневка наконец улетела, а у него мурашки побежали по спине. Он вспомнил, что было на той пропавшей странице.

Знак «смерть».

* * *

Через два дня Дауду было велено присоединиться к Королю Шукру во время визита в Солнечный дворец. У парадного крыльца ждали две закрытые арбы, но, забравшись по лесенке в первую из них, он увидел на сиденье Анилу в голубом шарфе в тон узорчатому платью и в сандалиях из кожаных ремешков.

Выглядела она равнодушной, не только к нему – ко всему миру. Дауду приятно было ее увидеть, но, памятуя о том, куда они едут...

– Это Шукру тебя позвал?

– И тебе привет.

Дауд смущенно покачал головой.

– Извини, просто не ожидал тебя увидеть. – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Так это он тебя позвал, Анила?

Она раздраженно выдохнула.

– Великая Шангази, Дауд, ты просто невыносим.

Она как будто хотела сказать еще что-то, но ее внимание привлекло движение за окном. Четверо Королей спускались по ступеням ко второй арбе: стареющий скрюченный Шукру, Кагиль, выглядевший не старше Дауда, Хусамеддин, Король Мечей, и самый величественный из всех – Кирал, Первый среди Королей.

Боги всемогущие, четверо! Значит, видение о странной пещере оказалось важнее, чем он предполагал.

– А ты никогда не думал, – продолжила Анила, – что Шукру ценит мое мнение? Ты умен, талантлив, мог бы стать полезнейшим советником при дворе любого Короля. Жаль только, что ты того же не думаешь обо мне.

Арба двинулась вперед. Стоило выехать за дворцовые стены, как вокруг остался лишь янтарный песок и бледно-голубое небо. Они повернули налево, на Королевскую дорогу, и Шарахай раскинулся внизу, едва ли не под колесами.

– Я думаю о тебе то же самое, – сказал Дауд. – И ты это знаешь.

Анила уставилась в окно, выпятив подбородок.

– Надоели мне люди, которые только болтают и ничего не делают.

Бинты все так же охватывали ее запястья и лодыжки. Пепельного цвета локти шелушились, шелушились пятна на шее и за ушами, но в остальном выглядела она здоровой, хоть Дауд и видел, что ей до сих пор больно. Даже мельчайшие движения заставляли ее морщиться. Она никогда не показывала слабостей, а после Ишмантепа закрылась окончательно – чаще всего в ее глазах сквозили храбрость и решимость. Дауду хотелось обо всем этом ей рассказать, но Анила чуть не погибла из-за него. Он не сомневался, что она стала бы Королям хорошей советницей, но не хотел помогать ей идти по той же дороге, что он сам.

– Мне твое эреково разрешение не нужно! – бросила она, угадав, что у него на уме. – И твое одобрение тоже. Я обрету силу, с тобой или без тебя.

Не дождавшись ответа, она с отвращением фыркнула и откинулась на спинку сиденья, отказываясь смотреть на Дауда.

Так, в холодном молчании, они спустились с холма. Солнечный дворец приближался.

– Анила... – Дауд помассировал переносицу. Ну почему все так сложно? Амалос погиб, но как же хотелось кому-нибудь довериться! – Раз боги свели нас на том корабле, раз Хамзакиир откликнулся на мои мольбы и мы снова соединились, я... Я подумал, это что-то да значит.

Анила пожевала нижнюю губу, как всегда делала, когда волновалась.

– И что это, по-твоему, значит?

– Что нам суждено быть вместе. Поэтому меня так ранило, что ты заглядывалась на Тайяра, а не на меня.

– Я же говорила тебе: это для того, чтобы...

– Знаю, для того чтобы завоевать его доверие. – Этому Тайяру доверили доставить их в Шарахай. Анила усыпила его бдительность, заманила в пустыню и обрушила камень ему на голову. – Я тебя за это не виню. Когда мы сбежали в Ишмантеп, я думал, что теперь-то боги нас наградят. Но они все отобрали. Твою жизнь. Твое будущее. Наше будущее.

Анила долго молчала. Высоко на Таурияте зазвонили закатные колокола.

– Наше будущее не потеряно.

Она была права. Конечно, права.

– У меня было видение, – выпалил Дауд, чистя ногти, не глядя на нее. И скорее почувствовал, чем узрел, как Анила заерзала на сиденье.

– Что?

– Вот чем я занимаюсь для Шукру. Он нашел в цветущих садах больные адишары и просил меня пойти с ним, чтобы узнать больше. – Дауд поднял голову и увидел, что Анила смотрит на него молча, словно боится разрушить чары. Пришлось ответить на ее незаданный вопрос. – Я кое-что обнаружил. Кое-что серьезное, хоть и не понимаю до конца...

– Что? – снова спросила она.

– Я почувствовал, что эти деревья больны, и увидел их историю. Как они выросли от прикосновения Тулатан. Как Наламэ пришла к ним и сражалась с Гожэном. Но сильнее всего меня тревожит природа адишар.

– О чем ты?

– Это не отдельные деревья, Анила. Их корни сплетаются, сходятся под городом, словно реки. Они все – единое создание. – Не прекращая ковырять ногти, он глянул в окошечко на Солнечный дворец. – Подозреваю, к ним мы и идем сегодня. Они хотят все увидеть своими глазами.

Анила взглянула вдаль.

– Адишары...

– Да. – Арба загремела, въезжая на мостик, ведущий к Солнечному дворцу. Солнце скрылось за стенами барбакана. – Что такое, Анила?

Она помотала головой.

– Что Шукру тебе сказал?

– Чтобы я пришла и наблюдала.

– Да, но зачем?

Не успела Анила объяснить, как повозка, заскрипев, остановилась и на крыльце дворца появился привратник. Первыми вышли Короли, за ними Анила, Дауд, Зандр и несколько Серебряных копий. Они направились во дворец и, спустившись на семь этажей, оказались у арки, украшенной лепниной. За аркой начиналась естественная пещера. Стражники несли фонари, освещая путь, но проводником был Шукру – говорил им, куда поворачивать.

Они спускались все ниже и ниже, приближаясь – Дауд был в этом уверен – к месту из видения. Путешествие в чрево Шарахая заняло не меньше часа, но вот наконец они вышли в туннель, заросший отростками корней. Он действительно вел в ту самую пещеру.

Все, даже Короли, застыли в восхищении: необъятное пространство, корни, сплетающиеся, спускающиеся сверху тонкой косой. А под ними – светящийся кристалл. И мерный звон сияющих капель.

Идти по проседающим корням было непросто, но Кагиль обошел пещеру, внимательно осматриваясь. Шукру же уставился на кристалл, наклонившись к нему вплотную. Хусамеддин поодаль что-то тихо говорил Зандру, бросая взгляды то на кристалл, то на Дауда, то на Анилу.

Король Кирал повернулся к Дауду.

– Ты это видел в цветущих садах?

Он говорил низким звучным голосом, но пещера скрадывала его, словно ничего не было за ее пределами, некуда было распространяться звуку.

– Да, мой повелитель.

– Ты знаешь, для чего это место?

– Нет. Я просто увидел, что тут сходятся корни адишар.

Шукру положил ладонь на камни возле кристалла, стараясь не трогать его. Дауд и сам, даже за несколько шагов, чувствовал от странного свечения холод, пробирающий до глубин души.

– Попробуй свои чары еще раз, – сказал Шукру, не глядя на Дауда, и указал на землю в нескольких шагах от себя. – Приготовься.

– Слушаюсь и повинуюсь, – ответил Дауд.

– Ты, – Шукру щелкнул пальцами в сторону Зандра, – дай ему все, что требуется.

Короли отошли, о чем-то переговариваясь. Дауд встал на колени у корней, Зандр сел перед ним, скрестив ноги. Он всегда казался Дауду храбрецом, привыкшим к битвам, но сейчас мышцы у него на шее напряглись, и смотрел он только на Дауда, словно боялся бросить взгляд куда-то еще.

– Я возьму лишь немного, – тихо сказал Дауд.

– Возьмешь столько, сколько надо будет! – вмешался Шукру. – Он готов умереть за Шарахай. А ты, – он поманил Анилу, – смотри. Учись.

– Возьми столько, сколько надо, – повторил Зандр и протянул нож.

Дауд, смущенный тем, что Король его все же услышал, взялся за рукоять, избегая смотреть на Анилу.

– Ну что ж...

Он проколол запястье Зандра и вытекшей кровью начертал сперва на левой ладони, потом на правой те же знаки, что рисовал в пустыне. Но стоило ему еще раз обмакнуть пальцы в кровь и поднести к губам, как во рту вдруг пересохло. Волоски на руках, на затылке встали дыбом, словно кто-то подошел неслышно сзади и вот-вот прикоснется. Вздрогнув, он обернулся, но увидел лишь Королей и выстроившихся полукругом стражников. Все, даже Короли, смотрели обеспокоенно, и это усилило чувство, что все пошло очень и очень не так.

Они с Зандром поднялись. Дауд ощутил растущее желание сбежать, но подавил его. По пещере пробежал легкий ветерок, пыль закружилась в мягком свете кристалла, и все собравшиеся, как один, обернулись ко входу в пещеру. Ощущение присутствия чего-то могучего, как Великая Шангази, захватило и Дауда. Нечто глубокое и необъятное надвигалось, не принадлежащее подземному миру, созданное парить в небесах, как огромные орлы Тааша, или блуждать по горам, окаймляющим пустыню, словно легендарный тур Бакхи.

Из туннеля начали вылетать мотыльки с переливчато-алыми крыльями. Их становилось все больше и больше, пока в пещеру не хлынул целый поток, гонимый тем же ветром, что поднял пыль. За мотыльками вошла женщина – высокая, как первые люди. Она возвышалась даже над Киралом и Хусамеддином. Ее шелковистые черные волосы удерживал гребень черного дерева в виде раскинутых крыльев янтарника, а оливковая кожа сияла.

По щекам Дауда полились горячие слезы, чувства поднялись из глубин его сердца и с каждым шагом женщины становились все сильнее, необъяснимым образом подчиняясь кружению мотыльков. Ее лицо было таким красивым, таким безмятежным, что даже смотреть на него казалось святотатством. Алые мотыльки укрывали ее тело, трепеща, как бьющееся сердце. При каждом ее движении некоторые насекомые взлетали, обнажая на мгновение груди, живот и чресла. Ноги же украшали изящные голубые сандалии.

Дауд знал: это богиня. Не Тулатан и не Рия – в легендах их кожа светилась серебром и золотом, – а Йеринде, богиня любви и честолюбивых стремлений, похитившая когда-то Тулатан с ночного неба, пока ту не спасла Рия.

Стоило ей приблизиться, как Короли, Зандр и стражники опустились на колени. Но Дауд забылся. Он стоял и смотрел, пока Анила не потянула его за руку вниз. Но даже тогда он встал лишь на одно колено, потому что не мог насмотреться. Да, это было святотатство, да, он знал, что богиня может покарать его за такую грубость, но проще было сердце вырвать из груди, чем оторвать взгляд от нее.

Богиня взглянула на него, вобрала взглядом, как диковину, орхидею, выросшую в пустыне. Ее фиолетовые глаза ярко горели в свете кристалла – глубокие, всезнающие, видевшие сотворение мира. Перед ней он чувствовал себя обнаженным, беззащитным не телесно, но духовно. Словно младенец перед демоном.

Когда же она обратила взор на Королей, у Дауда появилось ощущение, словно чья-то хватка отпустила его, упали кандалы. Губы богини не шевелились, но Дауд слышал ее слова внутри собственной головы.

«Восстаньте».

Короли поднялись, все как один. Остальные не шевельнулись.

Йеринде указала на кристалл. Мотыльки, трепеща крыльями, вернулись к ней.

«Неужто явились вы взглянуть на творение адишары?»

– Владычица любви, – заговорил Кирал, – мы пришли, потому что адишары начали слабеть. И асиримы с ними.

«Разве не привязаны асиримы к ней узами? Разве не их смерти убивают ветви и стволы?»

Кирал промолчал.

Дауд осмелился поднять голову.

– Это возможно...

«Ужели сомневаешься в моих словах?»

– Я не смею. Но у нас есть причина думать, что виновато это, – он указал на светящийся кристалл, – а не асиримы.

«Что же за причина?»

– Этому юноше были дарованы видения о спускающихся сюда корнях. Мы думали... – Даже могущественный Король Кирал как будто робел в присутствии Йеринде. – Нам необходимо было узнать правду.

«Правда. – Йеринде улыбнулась, на щеках ее проступили ямочки. – Сколь много значений у этого слова».

Ее взгляд, скользнув по Киралу, остановился на Дауде. Она подошла ближе, потревоженные мотыльки заполнили воздух едва слышным хлопаньем крылышек. Дауд почувствовал в животе похожее трепетание. Богиня пахла ветивером и луговыми травами.

«Видения...»

– Да, – ответил Дауд.

«Не покажешь ли мне?»

Дауд сглотнул собравшуюся во рту слюну.

– Если пожелаете...

Йеринде обнажила в улыбке идеальные зубы.

«О, я желаю».

Она коснулась его лба кончиком пальца, и в сердце Дауда вспыхнуло такое возбуждение, такая любовь и такой страх, что оно едва не лопнуло. Он вновь увидел Тулатан, дающую жизнь цветущим садам, Наламэ, стоящую на коленях перед деревом, ее попытку убежать от Гожэна и его черных шутов.

«Наламэ. Та, что вмешивается в дела Королей пустыни и препятствует воле богов».

– Да, – подтвердил Дауд.

– Да, – эхом произнес Кирал, и Йеринде повернулась к нему.

«Та, что отравляет годы власти вашей».

– Да, – повторил Кирал, но уже не так уверенно.

Она подошла к Королям, каждому взглянув в глаза, как Дауду, словно решала, кого поглотить.

«Желаете вы продлить свое правление? Желаете, чтобы цвела адишара? Чтобы остались асиримы вашими верными слугами?»

Кирал взглянул на Шукру, стоявшего слева, на Кагиля справа.

– Истинно так, госпожа моя.

«Так принесите мне ее голову».

Короли воззрились на нее, пораженные.

– Ее голову? – переспросил Кирал.

«Голову той, что злоумышляет против вас».

– Наламэ?

Йеринде улыбнулась.

Кирал сглотнул. Он, такой могущественный, окончательно растерялся.

– Истинно так, госпожа моя... – Он распрямил плечи, желваки на его скулах заиграли. – Да будет так.

Под взглядом Йеринде согласно кивнул Шукру, затем Кагиль и последним – Хусамеддин. Он промедлил дольше всех, но не пошел против братьев-Королей.

«Хорошо же».

Йеринде отвернулась и двинулась прочь. Остановилась она лишь у кристалла, разглядывая его, будто оценивала собственное творение. Дауд не понимал, довольна она или нет, однако богиня покинула пещеру, и мотыльки устремились за ней, мало-помалу исчезнув без следа. Короли, стражники, Дауд и Анила остались в одиночестве.

Все молчали. Кагиль не сводил глаз с туннеля, в котором исчезла Йеринде. Шукру с жадным любопытством смотрел на кристалл, словно хотел проникнуть в его тайны. Но Кирал покачал головой.

– Ты оставишь свои изыскания об адишарах немедленно.

Шукру удрученно нахмурился, пошевелил губами, словно пытался подыскать слова и переубедить Кирала, но не успел он возразить, как Король вышел из пещеры. Остальным пришлось последовать за ним, иначе они познали бы его гнев.

Шукру зыркнул на Дауда, словно тот отобрал у него награду.

– Ты слышал своего повелителя, – бросил он и двинулся за Киралом.

Вскоре все они вышли извилистыми туннелями обратно в Солнечный дворец, но на плечах их тяжким грузом лежал долг.

Убить богиню.

Глава 28

Далеко в пустыне, в каменной башне, юноша по имени Брама лежал обнаженный на ледяной плите. Окровавленный кинжал холодил его живот, приподнимаясь и опадая с каждым вдохом. Раны на ребрах подзатянулись – лишь алые капли порой катились из них, будто слезы. Обычный человек уже расстался бы с жизнью от заражения, но порезы Брамы не воспалялись: госпожа не желала, чтобы он умирал. Чтобы умер так легко.

От одного звука ее шагов ему хотелось съежиться, как усохшая на солнце кожа. Копыта цокали по каменным ступеням. Раздвоенный хвост щелкал по стенам вокруг винтовой лестницы, обещая хаос и боль. Увидев, как она, огромная, склоняется, входя в арку, Брама поморщился, но не шевельнулся: госпожа запретила и это. Она подошла ближе, показалось ее улыбающееся лицо. Черная кожа, корона шипов, витые рога тура – на всем лежал отблеск пламени от стоящей в углу жаровни.

– Начнем же снова, – сказала госпожа, и голос ее был глубок, как пропасть. Черные когти царапнули по свежим ранам, и Брама вздрогнул. – Вот только... выучил ли ты урок?

Он сглотнул, не обращая внимания на боль даже от такого простого движения. Ему нельзя было даже злиться.

– Да, госпожа.

Она обошла плиту, не сводя с него глаз цвета рыжей ржавчины.

– Посмотрим. Сядь. Возьми нож.

Он ощутил свободу. Конечности вновь ему подчинялись. Вернулась воля – он мог теперь выбирать, послушаться ли приказа. Мог выбежать из комнаты. Попытаться выброситься из ближайшего окна, как делал уже много раз. Вот только мысли госпожи были ему уже известны. Когда все только началось, как же он молился Бакхи, чтобы тот забрал его! Как умолял, чтобы бог последних закатов проявил милосердие и увел его в Далекие поля! Он бежал к окну, чтобы встретиться наконец с Бакхи и покончить со всем, но каждый раз Румайеш останавливала его и заставляла биться о стены, пока он не падал, сраженный болью.

Несколько месяцев прошло, и он попытался снова. Всего неделю назад он решил, что наконец застал ее врасплох. И понял, что обманулся, только когда она позволила ему прыгнуть. Он вылетел из окна, счастливый, раскинув руки навстречу смерти, как лебедь расправляет крылья. Но, упав с высоты на камни, он не провалился в забвение. Он чувствовал каждую сломанную кость, каждую открытую рану. Взвился песок, и Румайеш оказалась рядом с ним. Он смотрел на нее, ощущая, как теплая кровь сочится из десятков ран, и молился, чтобы освобождение наступило скорее.

А она глядела в ответ весело, довольная, потому что знала: этим путем он от нее не сбежит. И как только ужасное осознание пришло к Браме, его тело начало заживать. Кости с хрустом соединились как нужно, даря ужасающую боль, встали на место суставы, натянулась кожа, зазудев так, словно под нее вшили стаю скарабеев. Слезы потекли на камень, смешиваясь с кровью.

«Отпусти меня. Отпусти».

Но Румайеш все смотрела, и ее демонические глаза светились удовлетворением.

Она вновь обманула его, как много раз до этого. Взрастила в нем иллюзию, что если он выпрыгнет, то сможет умереть. И когда иллюзия прижилась идеально, позволила выскочить из окна, зная, что не отпустит его, пока не пожелает.

Лежа на каменной плите, он пытался понять, почему это приносит ей такое наслаждение. Может, жестокость перешла ей от отца, Гожэна? Может, то была неотъемлемая часть алхимических чар, сотворивших ее? Или ей просто было интересно наблюдать за смертными, которые для нее немногим отличались от жесткокрылых жуков, населявших оазисы?

– Ослушаешься меня? – спросила Румайеш.

– Нет, – тут же ответил Брама. – Никогда.

Он взял нож, поднял, но думать мог лишь о том, что волновало его с тех пор, как попал к ней в руки: «Какова цена моей смерти?»

Брама так страстно желал умереть, но от одной мысли, что она рассердится, все его существо тряслось.

Румайеш молча смотрела ему в глаза.

Он сглотнул, всем сердцем желая промолчать, но знал, что нельзя.

– Чего желает моя госпожа?

– О, это я хочу знать, чего ты желаешь, Брама.

Она умолкла, наслаждаясь его паническими мыслями, страхом пытки. Такова была игра: Румайеш желала его боли, чтобы насытиться, но меру выбирал он сам. Дай ей недостаточно – и она заберет остальное и сверх того. Дай слишком много – и это будет лишь бессмысленная пытка.

Вот чем она наслаждалась сильнее всего – не болью, а его нерешительностью, попыткой угадать меру, которой он знать не мог. Вот что она смаковала, как обитатели Золотого холма смакуют лучший арак.

«Если б я мог все изменить... Если б смог оказаться на ее месте...»

Он тут же подавил предательские мысли. Если она услышит их...

– Скажи мне, Брама, – промурлыкала она, – чего ты желаешь?

Умереть. Уйти из пустыни в зелень Далеких полей.

Но этого он сказать не мог, чтобы не рассердить ее. Но еще хуже – поддаться соблазну. Вот чего она желает больше всего на свете: дать ему надежду на свободу и отобрать ее.

Слезы потекли по его щекам.

– Я желаю тебя радовать.

– О? И как ты это сделаешь?

Плача, он чувствовал себя слабаком, но это помогло ему схватить нож крепче, вонзить себе в бедро. Судорожный выдох вырвался из его горла: нож вошел глубоко. Это было еще одно подношение: он знал, как она любит, когда он храбро выдерживает боль, несмотря на ждущие впереди страдания.

Глаза Румайеш засияли. Улыбнувшись шакальей улыбкой, она наклонилась и скользнула языком по его бедру, слизывая кровь.

– Да... – прошептала она, содрогнувшись, и опустилась на камни, развела его колени шире. – Да...

Длинный язык снова лизнул рану.

Брама вонзил нож в другое бедро, и Румайеш запрокинула голову.

– Да!

Она обнажила горло, дразня: осмелится ли перерезать его?

Но он не осмелился. Не смог.

Одна мысль о том, что она с ним сделает, если он попытается...

Он стиснул зубы и вонзил нож глубже в ногу, отдавая еще больше крови демону, лижущему его словно похотливая жена. Вонзил еще раз, молясь, чтобы наступило забытье...

* * *

– Брама?

Что-то заскрипело неподалеку. Это отодвинулся стул. Потом раздались шаги. Они приближались, становились громче...

– Боги, нет! Брама!

Кто-то схватил его за плечи и встряхнул. Боль вспыхнула в голове, как рассвет на горизонте. Чьи-то ладони надавили ему на щеки, пальцы коснулись шеи.

– Брама, очнись, прошу!

Брама с трудом открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Джакс. Сперва он почему-то заметил грязь на ее лице, и лишь потом – страх в огромных, как блюдца, глазах. Она боялась за него, но почему, он понять не мог.

Понимание пришло лишь мгновение спустя, когда Джакс поднялась и позвала на помощь. Свеча, бросавшая желтые отсветы на стены подвала, стояла на лестнице. В ее пламени видно было черно-красную лужу, что очертаниями походила на мула, бьющего копытом.

«Моя кровь, – понял Брама. – Это все моя кровь».

Видение смеющейся Румайеш танцевало перед глазами.

– Брама!

Боги, снова уснул. Как же тяжело было оставаться в сознании. Если б только ему дали немного поспать... Веки словно камнями придавило.

– Брама, пожалуйста! – Джакс снова встряхнула его. – Очнись!

«Со мной все хорошо», – хотел сказать Брама, хоть это была неправда. Он даже попытался заговорить, но получилось лишь странное мокрое бульканье.

Это его отрезвило наконец, заставило двигаться. В горло словно йогурта налили... Если ничего не сделать, он умрет.

Брама осторожно коснулся шеи, и ужасная обжигающая боль прошла по горлу, словно масло вспыхнуло в лампе маяка. Боль он выдержать мог – пугала глубина раны. Неужели останется без голоса? Он ощупывал горло и каждый раз вляпывался в кровь. Значит, рана идет по всей длине. Такой разрез должен был его убить, но не убил.

– Слушай меня. – По щекам Джакс текли слезы. – Я здесь, мы с тобой вернемся домой. Но сперва мне надо сходить за помощью.

Она начала было подниматься, но Брама схватил ее за запястье и показал глазами на стену, к которой был прикован каимирец.

Джакс стиснула зубы, то ли от гнева, то ли от огорчения.

– Он сбежал.

Конечно. Перерезал ему горло и сбежал. Брама знал, что должен злиться. Но не мог. Он не понимал, что чувствовать. Благодарность за то, что жив? Разочарование, потому что его снова не пустили в Далекие поля? Жажду мести каимирцу, пытавшемуся его убить?

Он взглянул на Джакс. Почему каимирец не убил и ее? На шее темнел неприятный синяк – пыталась ему помешать? Брама решил, что чувствует благодарность. Джакс осталась жива. Она не заслужила смерти, это он сглупил.

Брама попытался сесть, но Джакс уложила его обратно.

– Дурак, я пойду за помощью! Просто лежи спокойно, пока я не вернусь.

Брама поднял было руку, пытаясь ее остановить, но вместо этого ощупал грудь в поисках сапфира. Камень размером в соколиное яйцо многие годы был его спутником, источником его силы, домом его врага. Брама пополз по полу, в панике ощупывая земляной пол. Пустота внутри говорила, что камня нет, но он не мог в это поверить.

Джакс помогала ему искать, но не слишком старалась. Они оба знали, что сапфир забрал каимирец. Жизнь Брамы наполнена была страданием, но камень много значил для него и для Джакс: с его помощью они устроили свою жизнь в Шарахае. Наверное, она уже думала, как все обернется, если сапфир пропадет.

Часть души Брамы ярилась от того, что этот человек посмел украсть камень, но другая часть, месяцы страдавшая под пытками в руках Румайеш, чувствовала облегчение. Больше не придется каждый день сталкиваться с той, что была к нему так жестока. Это все еще подтачивало его, хоть они и примирились много лет назад: он теперь был господином, а Румайеш узницей.

Шея ужасно зудела, но, вместо того чтобы почесать ее, он зачем-то принялся отряхивать окровавленную одежду, прекрасно понимая, что она безвозвратно испорчена запекшейся кровью. Не зная, что еще предпринять, он шагнул к лестнице, но упал.

– О боги! – Джакс помогла ему подняться, закинула его руку себе на плечи и потащила по ступенькам.

Под покровом звездной ночи они побрели по тупиковой улице Узла, которую считали домом. На ней стояли дома, купленные когда-то Брамой, чтобы расширить империю, созданную магией сапфира. Немногие его люди бодрствовали в такой час, но те, что попадались по пути, смотрели в ужасе... и с любопытством. Они считали Браму неприкосновенным. Сам того не желая, он сделался их идолом, и пьедестал, на который они его возвели, пошатнулся.

Дома Джакс и остальные сняли с него грязную одежду, промыли и залатали раны, помогли переодеться. Они отвели его в комнаты на верхнем этаже. Заглядывали ему в глаза, готовые умереть за него, спрашивали, что могут сделать... Но он ничего не мог ответить. Он не был ни героем, ни спасителем – просто вором, наткнувшимся на безделушку, что дала ему неописуемую силу. Все, что он создал, на деле ему не принадлежало и в любой миг могло рассыпаться, уйти как песок сквозь пальцы. Теперь же, когда так и случилось, он чувствовал себя неожиданно свободным, словно вышел из темницы, но лишь сейчас это понял.

Отмахнувшись от вопросов, он взял Джакс за руку и отвел в постель, которую они делили так давно. Обнимая ее, Брама представлял себя другим человеком – обычным, у которого все как у людей: жена, работа. Каждое утро он встает и, как все, уходит на улицы Янтарного города, трудиться... замочных дел мастером, например. Он рассмеялся при мысли об этом.

– Что? – прошептала Джакс.

Брама покачал головой. Она осмотрела повязку на его шее и легла обратно. Он погладил ее по волосам, проваливаясь в благословенный сон – сон, в котором они с Джакс вели обычную жизнь.

Кошмары, так часто мучавшие его, сегодня не пришли.

* * *

На рассвете Брама поднялся с постели, ощупал шею, проверяя, хорошо ли затянулась рана. Все шло как надо, осталась лишь ноющая боль. Еще несколько дней, и порез превратится в очередной шрам.

Он подошел к окну и выглянул во двор, хотя, по правде сказать, это был просто тупик в самом плотно застроенном и запутанном районе города. Последователи Брамы, слуги ложного бога, говорили с несчастными, обратившимися за лечением. В уплату те приносили хлеб и разбавленное вино. Немногие, приходившие с настоящими деньгами, отдавали плату Туарро, мускулистому кундунцу с дикими глазами, оставшемуся служить Браме даже после того, как его брата убили, или юной мирейке Шэй, которая пришла когда-то, трясясь от ломки так сильно, что Брама боялся ее не спасти.

В дверь постучали.

– Входи, – прохрипел он. Каждое слово отзывалось болью, обжигающей, но терпимой.

Джакс подошла к нему, тоже оглядела двор, но по ее обеспокоенному лицу видно было, что мысли ее снедают совсем иные.

– Уже собираются, – сказала она, кивнув на юношу, что неуверенной походкой приближался к Шэй. На нем были только поношенные штаны, и шел он, трясясь, как новорожденный ребенок.

– Значит, мы ему поможем, – прошептал Брама.

– И как же?

– Выделим ему постель, чтобы выспался. Лотосовый чай, чтобы боль поутихла. Немного еды, чтобы облегчить судороги.

Джакс кивнула, будто соглашаясь, но он знал, что это не конец. Знал, о чем она хочет поговорить.

– Мы можем облегчить его боль, – сказала она. – Можем помочь страждущим. Но долго ли они будут приходить, когда узнают, что ты потерял свою силу? Если денег станет меньше, долго мы еще сможем покупать лотос, кормить больных... А кто будет за ними ухаживать?

– Мы отложили деньги.

– Надолго ли их хватит?

На несколько месяцев, или еще меньше, если пожертвования прекратятся, – они оба это знали. Могло остаться больше, но он решил скупить все дома на улице, и чем ближе подходил к цели, тем выше их владельцы задирали цены. Брама даже не торговался: тогда ему было важнее завладеть улицей, чтобы проще было ее защищать.

Теперь он чувствовал себя дураком, но, справедливости ради, он не ожидал потерять Румайеш. Всегда думал, что опасность сперва придет со стороны Серебряных копий или Обители Королей: придут проблемы, решающиеся дипломатией и подкупом, а не клинками. А с улиц опасности можно не ждать.

– Продадим здания. Затянем... – Брама сглотнул, поморщился от боли. – Затянем пояса...

– Слухи о том, что Лоскутный принц потерял силу, поползут дальше. Думаешь, тебе за эти развалюхи заплатят хотя бы четверть того, что ты отдал? Особенно когда жадные ублюдки поймут, куда ветер дует. Не глупи.

Она была права. Во всем.

Он снова сглотнул.

– Найдем выход, Джакс.

– И ты просто так его отпустишь? Позволишь этому каимирскому червю все у нас отобрать?

Брама спокойно взглянул на нее, взял за плечи.

– Ты не понимаешь. Он освободил меня от нее.

– Брама, я знаю, как ты страдал от Румайеш, но пойми: каимирец запустил термитов в наш дом. Попомни мои слова: они сожрут все, что мы построили, и куда быстрее, чем ты думаешь. – Она указала на окно. – Уже пошли разговоры о том, что случилось.

– Я всегда мог ее потерять.

Джакс приоткрыла рот.

– Он пытался тебя убить.

– Я тоже готов был убить его, чтобы получить желаемое.

– Он должен заплатить.

Конечно, она была права. Опасно не отвечать ударом на удар, особенно здесь, на Отмелях. У него украли – отобрали – сапфир, перерезали горло. Часть его души хотела отрезать каимирцу голову за такое, но другая часть чувствовала такую свободу, какой не ощущала с тех пор, как злой рок столкнул его с Румайеш. Каждый день он убеждал себя, что хранит сапфир для благой цели: чтобы никто не мог использовать силы эрека в дурных целях, чтобы излечивать тех, кто сильнее всего в этом нуждается, хоть он знал, что Румайеш исполняет его желания просто потому, что ей так хочется. Ей наплевать было и на него, и на людей, которым он помогал. Она просто удовлетворяла свое любопытство. Что такое заточение для существа, живущего сотни лет? Так почему он, Брама, не может теперь жить как ему хочется? Какой-то каимирец украл сапфир – ну и что?

– Ты видела, к чему приводит месть. Неужели забыла?

Жажда мести отняла у Джакс брата. Он был законным наследником знатного маласанского дома, но потерял все, когда заговорщики убили его родителей. Им с Джакс пришлось бежать в Шарахай, скрываясь от ассасинов, но он не мог успокоиться и в конце концов погиб, ведомый желанием отомстить. Джакс была другой. Она смирилась с судьбой и присоединилась к Браме.

– Не надо вытаскивать мое прошлое, будто ты его помнишь лучше, чем я. – Она развела руками, охватывая дом, двор, улицу, полную выздоравливающих и тех, кто решил остаться. – Мы все это построили, Брама. Ты разве не гордишься? Я не могу просто все бросить.

– Гордиться! – усмехнулся Брама. – Это приют для тех, кто одной ногой в могиле.

Джакс пораженно уставилась на него.

– Ты же в это не веришь?!

– Многие взялись за старое после того, как мы их излечили.

Джакс стиснула зубы, мрачно глядя на него.

– Может, ты этого не замечала, может, тебе было все равно, но из пятерых излеченных четверо возвращались. Мы выводим их на свет, но рано или поздно они вновь поддаются шепоту лотоса.

– А тот единственный, кому удается освободиться? Я думала, ты борешься за них, за то, чтобы каждому дать шанс.

Он рассеянно потер виски, подступала ужасная головная боль.

– Мы все еще поборемся.

Джакс вскинула кулаки.

– Да решись наконец, Брама Джунайд’ава! Ты собираешься помочь им или хочешь сдаться?!

– Я не знаю!

– Решай скорее, или кто-нибудь решит за тебя.

С этими словами Джакс ушла, хлопнув дверью.

Брама все утро страдал от головной боли, но к вечеру она немного стихла, сделалась неуверенной, как взгляды тех, кто пялился на его забинтованную шею, на грудь, где раньше покоился огромный сапфир. Брама едва не пошел к ювелиру, заказать фальшивку, но знал, что она никого не обманет – уж точно не его самого. Только выставит себя дураком, как шут на пони, изображающий из себя воина.

Той же ночью пришли вести: двое последователей исчезли, никому не сказав ни слова, и забрали с собой почти весь черный лотос.

На этот раз ему снова приснился радостный взгляд демоницы и ужасные пытки.

Глава 29

Чеда внимательно прислушалась, прижав ухо к потайной двери в совершенно темном туннеле. Ничего не услышав, она потянула за ручки, о которых узнала в Обителе Дев, и отодвинула створку. За ней оказался савашам, в котором Заидэ когда-то ее тренировала. Света не было, но за затянутыми рисовой бумагой дверями на дальнем конце комнаты доносились голоса. Стараясь не наступать на скрипучие доски пола, Чеда поставила створку на место и поморщилась, когда та негромко бухнула, закрываясь.

Чеда, подкравшись ближе, прислушалась. Дождавшись, пока голоса стихнут, выскользнула в коридор и побежала бесшумно, как призрак. На другом конце здания, где жили Наставницы, раздался знакомый звук: закрылась дверь архива, Чеда поднялась на два этажа, к кабинету Сайябим, своей старой учительницы фехтования. Кабинетом та пользовалась редко, пыль покрывала бумаги, завалившие стол и полки. Это было даже неожиданно: как женщина, настолько требовательная к искусству меча, может так наплевательски относиться к аккуратности? Но для Чеды комната была идеальна: ее окно как раз выходило на внутреннюю стену Обители Дев. Выглянув, Чеда оценила расстояние – прыжка хватит. Над стеной нависал юго-восточный склон Таурията. Солнце село, но тонкие, поддернутые яркой рыжиной облачка еще сияли в черном, как грифельная доска, своде. Казалось, пылающие небеса вот-вот упадут на дворец Королей.

Чеда размотала веревку, которую обвязала вокруг талии, закрепила один конец на крепком крюке для штор, подергала, проверяя. Второй же смотала под окном, аккуратно, как боцман – канаты. Потом достала из подсумка клубок темно-серой нити с вдетой заранее иглой и протянула ее сквозь конец веревки.

Оставалось выжидать. Когда потух наконец западный горизонт, она достала мамин медальон. Он снова был полон – прощальный подарок Леоры, лепестки адишары. Их она трогать не стала, чтобы асиримы ее не почуяли – глупо было бы так подставляться, когда весь успех дела зависел от незаметности, – но потерла медальон, прошептав маме:

– Направляй меня этой ночью. Приведи к ответам, в которых я так нуждаюсь.

Серебряная Тулатан поднялась над пустыней. За ней следовал золотой диск Рии. Вскоре завыли асиримы – от долгого одинокого зова мурашки бежали по коже. Новый вой раздался вдалеке, потом – ближе. Чеде показалось, что она различает щелчок кнута Шукру, но звук был слишком тих, ей могло и послышаться.

Она сжала правую руку, ощущая, как горит старая рана, – привыкла чувствовать приход боли и гнева заранее и понемногу искала способы подавлять их в зародыше. Эта боль была отражением скорби и ярости асиримов – чтобы не накрывало с головой, пришлось учиться закрываться от них. И она научилась, отгородилась от всех, особенно подошедших близко к городу.

Когда вой раздался снова, она открыла окно – подгадала, чтобы никто не услышал скрип ставней. Убедившись, что Дев на этом отрезке стены нет, она бросила клубок. Описав дугу в прохладном воздухе, он мягко приземлился на землю.

Настала очередь Чеды. Она взобралась на подоконник и, прикрыв за собой ставень, вспорхнула на стену. Подтянув нить снизу, она туго обвязала выступ и, удостоверившись, что петлю не видно, просочилась между зубцов и спрыгнула, перекатилась по земле, смягчая удар.

Сквозь густые кусты она, пригибаясь, ушла от стены, незаметная, и, поднявшись, побежала мимо дворцов к вершине Таурията.

Внизу расстилался темный город, где-то на севере раздался звук удара и быстро оборвавшийся вскрик. Чеда чувствовала голод асиримов, собравшихся на пир, но, к счастью, была далека от него. Не закрой она для них свое сердце, ощутила бы не только неприкрытое наслаждение убийством, но и ненависть асира к себе, всегда следовавшую за ним.

Дворец за дворцом оставались позади: Кулашана, Ихсана, Юсама.

Наконец она поднялась выше Закатного дворца, принадлежавшего Киралу. Луны приближались к зениту, склон стал более пологим. Город внизу превратился в черное, с комками, покрывало, пустыня – в гладкий шелк.

Скалистый пик Таурията возвышался всего в нескольких сотнях шагов. Рядом большие камни окружали прогалину. Чеда осторожно подошла к ней, даже не зная, чего именно опасаться. Ей показалось, за камнями кто-то переговариваться, но стоило заглянуть за валун, как оказалось, что прогалина пуста.

Подняв взгляд на луны, Чеда поняла, что звуки доносятся сверху, словно богини о чем-то тайно беседуют. Она попыталась разобрать слова, но те ускользали от нее, словно лист по ветру. Однако стоило шагнуть ближе к прогалине, как шепот приблизился, маня. «Сады, – расслышала она. – Умирают».

Это напомнило ей о Сеид-Алазе. Когда они впервые столкнулись на улицах ночного Шарахая, он стоял на расстоянии вытянутой руки и повторял куски стиха. «Не в тенях ли последний...» Ей вспомнились боль и удивление, с которыми он смотрел на нее. Проклятье богов запрещало ему раскрывать тайну, и все же он нашел в себе силы.

«Вот зачем пришла мама», – вдруг поняла Чеда. Шепоты и есть то самое сокровище. Она шагнула вперед, любопытство впервые за много лет вспыхнуло с непреодолимой силой.

– Боюсь, дальше я не смогу тебя пропустить, – произнесла тень, отделившаяся от камней слева.

Чеда отступила на шаг, подняла Дочь Реки.

– Сабля тебе не понадобится.

Она узнала этот напевный голос.

– Король Ихсан.

Он подошел ближе: все та же стройная фигура, манера скрещивать руки на груди при ходьбе. Золотое шитье на темной одежде переливалось в лунном свете, драгоценный камень мерцал на тюрбане.

– Прежде, чем мы зайдем дальше, Чедамин, – он указал на Дочь Реки, – убери оружие.

В его голосе чувствовалась сила, которой хотелось подчиняться. Чеда воспротивилось, но внутри возрастало напряжение, словно камни клали на стеклянную полку и вот-вот хрупкая конструкция должна была обрушиться, раздавить ее. И когда Чеда в отчаянии решила напасть, все ее существо опалила боль, пылающая, как солнце. И исчезла, лишь когда она вложила саблю в ножны.

Улыбка Ихсана сверкнула в лунном свете.

– А я-то гадал, когда же ты придешь? Честно говоря, думал, что это случится куда раньше. А теперь отойди, поговорим с тобой без этих шепотов.

Снова ее накрыло ощущением чужой власти, желанием подчиняться. Впрочем, смысла отказывать она не видела и задумалась: это тоже часть его умений? это он внушил, что она не хочет спорить?

Она отступала, пока напряжение не утихло, Ихсан спокойно следовал за ней, словно ничего иного не ожидал.

– Ты очень неприятная заноза в боку Королей. Двое сражены твоей рукой, один едва не погиб от отравленной стрелы, а через несколько месяцев едва не пал от твоего клинка.

– Не говори, что удивлен. Ты все знал, но оставил меня в Обители Дев. Приставил ко мне Заидэ, чтобы та обучала и наставляла.

Улыбка Ихсана завораживала. Он махнул рукой в сторону дворцов.

– О, ты бы видела, как Обитель Дев разбушевалась, узнав о твоем предательстве! Тебе бы понравилось. Мелис злилась, но не больше ожидаемого. Камеил грозилась тебя убить. Сумейя же была безутешна, что удивительно: любимчиков у нее никогда не было. Интересно, кем же ты стала для нее...

Выдержав паузу, Ихсан продолжил:

– Она перетряхнула всю Обитель. Допросила каждую Деву, изучила их прошлое. На многих допросах присутствовал Зегеб, чтобы отделять правду от неправды. Они смогли найти шпионку, которая годами передавала сведения маласанцам. Сумейя лично спустила с нее шкуру во дворе, но явно мечтала, чтобы под ее кнутом оказалась ты. А что до Индрис...

Сияющий молот Бакхи...

– Да-да, – Ихсан заметил ее реакцию, – Индрис выжила. Она счастлива, что оказалась права на твой счет. Бедняжка пока не поправилась до конца и немного не в своем уме. Она всегда была жестоким ребенком, но теперь перешла все границы. Сумейя даже не хотела брать ее назад.

Чеда понятия не имела, зачем он ей все это рассказывает. Плевать она хотела...

– Как ты узнал, что я приду?

Ихсан помахал пальцем, как строгий отец.

– О нет, Белая волчица. Уже перевалило за полночь, а я еще не узнал, где ты скрывалась с тех пор, как покинула Шарахай.

– Тогда предлагаю обмен. Я знаю кое-что, и это кое-что может убить Онура. Ты же и сам хочешь его уничтожить?

– Что ты знаешь? Расскажи мне, – резко потребовал он.

Снова принуждение, но ей нетрудно было рассказать, как она покинула Шарахай, как Онур схватил ее. Ихсан наверняка уже знал бо́льшую часть, поэтому она долго расписывала, как зол был Онур, как страстно желал отомстить Королям и ему, Ихсану, в особенности.

Сладкоречивый Король задумался.

– Хорошо, к Онуру мы еще вернемся. Теперь расскажи мне о беспорядках в южной гавани. Ты сказала, что взошла на корабль и выпустила голубянок, чтобы успокоить толпу. Сказала, что якобы видела, как птицы вылетают из трюма. Услышав о женщине со светлыми косами, спокойно прошедшей сквозь толпу, ты доложила, что не видела ее. Но ты солгала, верно?

– Да.

– Кто она?

– Богиня Наламэ.

Ихсан помедлил, задумчиво улыбнулся.

– Ну и ну... Возрожденная богиня гуляет по южной гавани. Ты говорила с ней?

– Нет. Она шла к кораблю, зная, что я ее увижу. Я поняла, что на корабле есть какая-то важная вещь и она поможет мне успокоить людей. Я хотела поговорить с богиней, но, когда добралась до трюма, ее уже нигде не было.

– В тот день ты впервые увидела Наламэ?

– Нет. Первый раз был в детстве. – Ей казалось, что она совершает ужасное предательство, рассказывая об этом. – Мама несколько раз возила меня к ней. Однажды ее дерево показало мне видения.

– Загадочно, не правда ли? – Он указал на прогалину. – Давным-давно она единственная из богов не пришла на это самое место. И что потом? За ней веками охотились, ее убивали, но каждый раз она возрождалась... – Ихсан умолк, глядя на Чеду так, словно мог услышать мысли, проносящиеся в ее голове, как те шепоты среди камней. – Расскажи о видениях.

– Их было много. Я видела их в кусочках стекла, свисавших с ветвей акации. Ночь бесконечных клинков. Маму, рожающую меня в одиночестве, в муках стыда. Тогда я думала, что передо мной не богиня, а пустынная ведьма Салия. Когда я рассказала ей о видениях, она удивилась не меньше моего. Кажется, она использовала меня для...

Ее вдруг словно громом поразило.

Ихсан нахмурился.

– Продолжай.

– Так вот почему она прогнала маму...

– О чем ты?

– Через меня богиня пыталась отыскать себя, – ответила Чеда. Это было единственное, в чем она была уверена, говоря о Наламэ. – То, что она увидела, привело ее на распутье. Со стороны казалось, что выбор прост: взять меня к себе, как просила мама, или отказать. Но на самом деле она пыталась нащупать путь, слепы были не только ее глаза...

Ихсан молча вглядывался в ее лицо, но Чеде было плевать. Она как наяву видела мамино непонимающее лицо, когда Салия велела ей возвращаться в Шарахай. Холодный расчет, отказ...

– Это случилось утром, после того как мама сходила сюда за серебряным кладом. Той ночью она встретила тебя, так?

Ихсан кивнул, слушая, словно завороженный.

– Я думала, что ты заманил ее сюда ложью. – Чеда жестом обвела прогалину. – Но теперь знаю, что все это правда.

Стоило подумать об Ихсане, как кусочки головоломки начали вставать на место.

– Ты охраняешь это место. Чтобы никто не услышал слов Тулатан.

Ихсан не шевельнулся.

– Можно и так сказать.

Разум Чеды трудился вовсю, соединяя подсказки, выстраивая полную картину произошедшего в те два судьбоносных дня.

– Она пришла... и ты остановил ее прежде, чем она услышала шепот. Она знала про стихи, дарованные Тулатан, и ты решил, что это слишком много. Поэтому своими чарами заставил ее вернуться в Обитель Королей на следующую ночь.

Впервые лицо Ихсана переменилось: он удивился, встревожился как будто, прикидывая, все ли ей известно. Женщина более мудрая на этом остановилась бы, но Чеда не желала. Она слишком далеко зашла и хотела узнать больше. Ей нужно было узнать больше, потому что другой шанс мог не представиться никогда.

– Ты послал ее убить Азада.

Выражение его лица сделалось хищным, подходящим больше кровожадному человеку вроде Шукру или Кагиля.

– Послал, – коротко ответил он, словно первый и единственный раз признавался в этом.

Чеда долго считала, что она – фигура на доске для абана, а ходы делают сильные мира сего: Ихсан, Масид, Хамзакиир... но после этого разговора ощутила, что Короли тоже всего лишь фигуры. Но как ей подняться над доской, если настоящие игроки – боги?

Внизу, в городе, долго и протяжно завыл асир, вой его похож был на женский плач.

– Почему ты пришел сюда? – спросила Чеда. Ей вдруг очень интересен стал ответ на этот вопрос.

Ихсан взглянул непонимающе.

– Я не обязан тебе рассказывать.

– Вряд ли тебя послали другие Короли. – Она взглянула мимо Ихсана на прогалину. – Ты сам захотел прийти. И, наверное, являешься сюда каждую священную ночь. Но зачем Королю раздирать зажившую рану? Стыд мучает?

Она перевела на него взгляд и увидела нечто невообразимое: Сладкоречивого Короля будто молния поразила. Значит, это правда. Он чувствовал вину за все: за Бет Иман, за асиримов. За все, что творилось веками.

– Поэтому ты хочешь избавиться от всех своих братьев? Чтобы забыть этот стыд?

– Молчи.

– Не сработает, – сказала она, шагнув к прогалине.

– Остановись! – взревел он.

Все ее тело желало подчиниться, но асиримы ощущались так близко, что она не сдержала данного самой себе обещания и отдалась их скорби, их извечному гневу, не думая о том, что кто-то из Королей ее почувствует. Правую руку обожгло болью. Чеда сделала еще шаг. Сила Ихсана росла, вместе с ней росла боль, охватывала суставы и мышцы. Кожу словно плавили в огне, но Чеда смогла приблизиться, смогла расслышать еще слова: «...поплачет, скорбя...»

Но когда Ихсан крикнул: «Отойди!», ее тело послушалось. Она пыталась одновременно двигаться и прислушиваться к шепотам, но это было невозможно, мешала ужасная боль. Асиримы отвечали жалостью и горькой насмешкой. «А чего же ты ждала, любимица Сеид-Алаза?»

Ихсан подошел ближе, разъяренный.

– Назад, дитя.

Она отступила. Шепоты растаяли.

– Сними с пояса кинжал.

Она пыталась сопротивляться, правая рука пылала... И все же достала кинжал из ножен, протянула ему.

– Разверни острием к груди. Вот так. Замечательно, дитя. Теперь вонзи себе в грудь.

Она с силой надавила обеими руками, и острие прошло сквозь кожаную броню, пронзило кожу между грудями. Дыхание сделалось быстрым, как у кролика, рана налилась кровью, капли потекли на живот.

– Достаточно, – сказал Ихсан, и она остановилась, но не вытащила нож. – Ты небесполезна, Чедамин, но если снова ослушаешься, отправлю тебя в Далекие поля.

Ночной ветер холодил ее мокрое от пота лицо.

– Как ты сама сказала, мы оба желаем смерти Онура. Так давай заключим сделку. Я расскажу тебе его стих, а ты вернешься в пустыню и принесешь мне голову Короля Пиров. Если выполнишь, я дам тебе то, что ты так страстно ищешь.

– И что это? – прошептала Чеда, едва осмеливаясь говорить.

– Имя твоего отца, конечно же.

Словно впервые она ощутила вдруг, как ветер обдувает лицо, развевает конец ее тюрбана. Ощутила, как огромна пустыня, раскинувшаяся вокруг, но вместо того, чтобы осознать, насколько она сама мала по сравнению с ней, почувствовала себя как никогда могущественной.

– Выдай мне слабость Онура.

Ихсан ухмыльнулся, как лиса, поймавшая полевку.

– Наш милый Король страдает от ужасного, неизбывного голода. Он алчет плоти, и сильнее всего его тянет к плоти человеческой. Чтобы попировать вволю, он меняет форму, чаще всего становясь черной, как ночь, пантерой. Берегись, в этом обличии он ужасен. Однако, поддавшись своей страсти и напировавшись всласть, он слабеет, порой по нескольку дней не может прийти в себя. В такой вот день найди его – и он твой.

Ихсан взял лицо Чеды в ладони, поцеловал в губы, заглянул в глаза, и она ощутила сильнейшее желание угодить ему.

– Иди, – велел он, опустив руки. – Исполни свой долг и возвращайся ко мне.

Чеда отступила, одним движением спрятала кинжал обратно в ножны и побежала вниз. Она ни разу не обернулась, приказ Ихсана все еще направлял ее.

Но на границе сознания звучал другой голос. Асир, согбенная женщина со сморщенной черной кожей, хромала к цветущим садам, подчиняясь кнуту Шукру, а за ней тянулся след кошмаров, воспоминания об ужасах, которые она сотворила сама. Это отрезвило Чеду, заставило ее осознать, что происходит. В одиночку она ни за что не справилась бы.

«Мы с тобой в рабстве у одного господина», – сказала ей асир.

«Неправда, – возразила Чеда, спускаясь по освещенной луной тропе. – Ты даровала мне свою мудрость, чтобы я увидела суть вещей, дала мне силу сопротивляться, и я вечно буду перед тобой в долгу».

Она ощутила печальное удовлетворение асира.

«Тогда иди, дитя. Освободи наш народ».

Глава 30

Чеда подобралась поближе к внутренней стене Обители Дев. Она очень старалась двигаться бесшумно, но медлить нельзя было. Луны зашли, ночь освещали лишь жаровни, расставленные между зубцов, но скоро забрезжит рассвет.

Дождавшись, пока две караульные пройдут мимо, она дернула за нить на стене, и из окна кабинета Сайябим упала веревка. Взобравшись по ней, Чеда вскочила на парапет и, раскачавшись, перелетела к архиву. Но вместо того, чтобы влезть в окно, спрыгнула на землю. Она не готова была покидать Обитель Дев. Осталось последнее дело, и можно будет бежать к савашаму.

Она была рада, что тьма скрывает ее путь к казармам. Дойдя до большого двора, который нужно было пересечь, она открыла лицо: Девы надевали покрывала лишь на заданиях. И хоть Чеде казалось, что она каждой Наставнице и Деве кричит о своем присутствии, идти пришлось с высоко поднятой головой. Она была уверена, что хоть кто-нибудь заметит ее с западной стены и поднимет тревогу, но вокруг стояла тишина. Под покровом ночи Чеда вошла в казарму, целый год бывшую ей домом.

Дойдя до последнего, четвертого этажа, она натянула толстые шерстяные носки поверх сапог и неслышно скользнула в арку, ведущую к ее прежнему обиталищу. Все было знакомо: общая комната, очаг, на котором готовили еду, стол со стульями в углу.

Медленно, но уверенно Чеда свернула в левый коридор, к комнатам Сумейи, Камеил и Мелис. Все трое спали чутко, но, к счастью, комната Мелис была первой. В темноте сквозь кисею ничего не разглядеть было, но Чеда слышала тихое дыхание. Из соседней комнаты Камеил доносилось похрапывание. Дыхания Сумейи не слышно было – слишком далеко. К счастью, с такого расстояния она тоже не смогла бы расслышать шаги, хоть и сон у нее оставался самым чутким.

Двигаясь плавно, как песок на дюнах, Чеда развела кисею. Тихонько стукнули друг о друга бусины. Войдя, она вновь прислушалась к дыханию Мелис, положив руку на рукоять шамшира, чтобы достать его в любой миг, если придется. Ничего.

Она достала сложенную записку, которую написала еще на ялике, и сунула в кожаную сумочку на полке у окна. В этой сумочке Мелис хранила туалетные принадлежности: пахучее мыло, пемзу и расщепленные веточки для чистки зубов. Более безопасного места для записки Чеда представить не могла, к тому же не было другого способа поговорить с Мелис наедине и обо всем рассказать.

Из всех Дев Мелис вероятнее всего поверила бы ей. Сама мысль о том, что она послушается, казалась дикой, но что теперь делать?

Спрятав записку, Чеда прошла в коридор, разведя кисею, и, проскользнув ко входу, выдохнула наконец. Но стоило ей снять носки и выйти, как она нос к носу столкнулась с Девой.

С Сумейей.

И начала двигаться, не задумавшись ни на миг: ударила ее в живот, не для того, чтобы причинить боль, а чтобы оттолкнуть как можно дальше. Сумейя отлетела, хватая ртом воздух, а Чеда бросилась в противоположном направлении.

– Убийца! – раздался у нее за спиной крик – и свист: «к оружию!».

Чеда услышала, что Сумейя гонится за ней, но не осмелилась обернуться. Вскоре она добралась до конца крытого перехода и, вскочив на глинобитный парапет, прыгнула на противоположную казарму. В полете оттолкнулась от шершавой стены и вспорхнула выше, целя в здание, из которого только что сбежала. Чудом она все же ухватилась за край и, подтянувшись, вылезла на крышу. Внизу яростно вскрикнула Сумейя, повторяя ее маневр.

Не успела Чеда пробежать и пяти шагов, как Сумейя вылезла на крышу и бросилась за ней, пронзительно свистя. «Враг». «Движется на запад».

Чеда перепрыгнула на соседнее здание. Внизу три темные фигуры уже мчались к стене, отделявшей Обитель Дев от города.

Она огляделась на бегу. По стене слева к ней бежал отряд Дев, надеясь, видно, отрезать путь. Справа остановилась Дева с луком, натянула тетиву. Чеда потянулась к ее сердцу, почувствовала, как та выдохнула... Стрела свистнула над головой и вонзилась в крышу слева – Чеда успела перекатиться.

Она тут же вскочила на ноги, но Сумейя приближалась, пытаясь дотянуться до ее сердца или хотя бы отвлечь. Вот только, в отличие от Чеды, она была к этой встрече не готова, и обойти ее оказалось легче легкого.

Пока Чеда добиралась до последней казармы, пять Дев успели собраться на стене, и та, что стреляла, вновь натянула тетиву, выжидая, пока цель приземлится.

Из-под платья Чеда достала сверток, приготовленный под чутким руководством Дардзады. Крепко сжав его, она почувствовала, как лопается стеклянный флакон внутри, как жидкость в нем проливается на порошок. Запомнив расположение стены и всего, что на ней было, Чеда изо всех сил швырнула сверток и спрыгнула с крыши. Плотный черный дым немедленно окутал весь двор, поглотив и ее тоже.

Она приземлилась, почувствовала, как что-то впилось в щиколотку. Слева просвистела тетива. Стиснув зубы и не обращая внимания на боль, она на ощупь пробралась к зубцу стены и прыгнула вслепую.

Она прекрасно знала эти крыши: много раз ходила по ним, когда приходилось нести караул. Знала расположение улиц и домов, старейших в Шарахае, так что приземлилась куда нужно, вынырнула из черного облака и тут же бросила второй сверток.

Сзади послышался топот. Бежали двое.

– Проклятая предательница! В этот раз не сбежишь!

Боги, Камеил!

Чеда оглянулась и увидела, как та выбросила руку вперед. В лунном луче сверкнул метательный нож. Чеда попыталась увернуться, но лезвие вошло глубоко в кожаное плечо ее платья. Исчезнув во втором облаке, Чеда выдернула нож, бросила на черепицу. Стараясь шуметь как можно меньше, она спрыгнула с края крыши, неловко подвернула ногу, приземлившись. Стиснув зубы от боли, Чеда юркнула в петляющий, словно пьяный, переулок, ведущий к храмовому кварталу.

В Обители Дев продолжали звонить колокола, но она услышала, как кто-то бухнул позади. Хлопнул подол платья – это бежали по крыше. Сумейя и Камеил. Чеда бежала изо всех сил, но Камеил настигала.

Она была слишком сильна, слишком быстра. Понимая, что от нее не убежать, Чеда выхватила Дочь Реки. Она как раз добралась до конца переулка, выходившего на Воронью улицу. Путь отхода был продуман много дней назад, и, к счастью, план пока работал. Она выждала сколько нужно и, резко развернувшись, встретила шамшир Камеил своим. Они обменялись молниеносными ударами, пытаясь вырвать преимущество. Чеда почувствовала, как Камеил тянется к ее сердцу, вот только она никогда не была в этом искусна. Чеда оттолкнула ее, сжала сердце в ответ. Однако Камеил не отступала и продолжала атаковать, продавливая защиту Чеды.

Положение становилось все хуже: Сумейя спрыгнула с крыши позади. Чеда отпрянула, пригнулась, уходя от ее удара, перекатилась, успела заблокировать удар Камеил, идущий сверху вниз.

Так она маневрировала по мощеной улице, стараясь никого не допускать к себе за спину, но Девы привыкли сражаться вместе и разгадывали каждую уловку.

Она попыталась пойти в нападение, но ей не позволили. Все, что она могла, – отражать их удары.

За Камеил и Сумейей подтянулись и другие Девы, но тут Чеда услышала чей-то тяжелый бег позади. То была точно не Дева, и сердцебиение у этого неизвестного звучало как у быка.

Сумейя вскинула руку навстречу незваному гостю.

– Стой! Именем Королей!

Камеил же обрушила на Чеду новую череду атак, слишком быстрых, слишком мощных.

– За убийство Месута, моего отца... – провозгласила она и, отбив меч Чеды, ударила ее ногой в висок, – ты погибнешь тысячей смертей...

Чеда пошатнулась, едва успев отбить мощную, как удар молота, атаку.

– ...и, клянусь, я буду наблюдать их все!

Топот приближался. Чеда обернулась и увидела, как здоровенная фигура в просторном таубе бросает что-то в Камеил.

Камеил вскинула руку, защищаясь, и что-то, ударившись о ее ладонь, ярко вспыхнуло, маленькие взрывы загрохотали по освещенной словно день улице. Чеда чувствовала их все. Они встряхнули ее кости, перевернули внутренности.

По плану она должна была зажмуриться, но забыла, и ее ослепило тоже. Голова кружилась. Пытаясь не упасть, Чеда захромала вперед, и сильные руки Дардзады подхватили ее, потащили. Мир качался, от этой качки тошнило, но Дардзада уверенно вел ее куда-то подальше от Дев.

Они пробежали несколько улиц, но позади слышались крики Сумейи:

– Туда! Найти их!

Дардзада потащил ее вниз по ступенькам, бесшумно открыл дверь подвала и, запихнув Чеду внутрь, забежал сам, сунул в скобы засов. Подхватив заряженный арбалет, он направил его на дверь и замер, прислушиваясь к погоне.

Чеду вырвало.

– Тихо! – прошипел он.

Шаги приближались. Послышались приглушенные голоса... но, к счастью, все звуки скоро стихли.

Дардзада отвел Чеду к другой лестнице, но вместо того, чтобы отвести наверх, зашел под ступени, открыл потайную дверь в комнатку. Еды и воды было достаточно, чтобы протянуть несколько дней. У стены лежало два тюфяка.

– Чувствую, эта комнатушка нам станет как родная, а?

Дардзада указал арбалетом на дверь.

– Можешь попытать счастья снаружи.

– Пожалуй, комнатушка меня устраивает.

Глава 31

Король Ихсан пролистал дневник, который читал вот уже много дней. Юсам написал его лет десять назад, но, как и во многих его записях, тут и там попадались заметки недавние: ссылки на другие видения, уточнения, мысли, пришедшие к нему много лет назад.

«Воинство Безлунной ночи в ловушке, пытается вырваться из города, – гласила запись. – Среди них Масид Исхак’ава. Вероятно, его отец тоже. Несколько дланей Дев гонятся за ними вдоль причалов – возможно, пески северной гавани, из видения это не ясно. Они ловят и убивают всех, кроме Масида и юного скарабея, красивого, с выразительными глазами и черной бородкой. Они вдвоем сбегают на ялике».

Рядом был нарисован ромб, указывавший, что видение приходило несколько раз.

«Видел снова. Улетели из города на крыльях старой серой чайки», – гласила заметка внизу. Возле каждой заметки шли цифры: год, номер тома, страница, на которой можно найти полное описание видения.

Ихсан оттолкнул дневник.

– Ну какой же ты был организованный... – пробормотал он.

Возможно, из-за этого Юсам и выглядел всегда таким рассеянным. Выживи он – вся эта паутина точно свела бы его с ума. Ихсан замечал в последние годы, что Юсам ни на чем не может сосредоточиться больше нескольких минут. Да, заметки и перекрестные ссылки были полезны, но, возможно, если бы он ослабил хватку, то увидел бы полную картину, более важные детали. И выжил бы.

Сделав большой глоток воды с огуречным соком, Ихсан снова притянул дневник поближе и продолжил чтение. Бой в северной гавани упоминался в записи о битве в пустыне и другом, особенно ярком видении из колодца. Юсам постоянно отмечал самые, по его мнению, важные для Королей Шарахая видения пометкой возле записей и заносил их отдельно в особые тетради. Обычные дневники были в простых кожаных переплетах, но эти щеголяли обложками голубыми, как яйцо дрозда, и были известны как Лазурные Тетради.

Это видение было о Стальной деве в горной крепости, запруженной людьми. Армия, слишком огромная, чтобы от нее можно было защититься, заходила в долину, и даже толстые стены не выдержали бы ее натиска.

Дева – или женщина, одетая как Дева, служившая когда-то в Обители, уточнил Юсам на полях, приведя ссылку на другой дневник, – разговаривала с высокой светловолосой незнакомкой. Волосы заплетены в косы, в руках ясеневый посох. «Наламэ?» – гласила подпись.

– Спаси нас, – говорит Дева.

– Если я помогу, все, чего мы достигли, развеется по пустыне.

– Но иначе нельзя. Слишком много людей погибнет, если мы ничего не сделаем.

И тут Юсам написал нечто необычное. Описания его были, как правило, бесстрастны, но порой в видениях к нему приходили чувства, даже воспоминания тех, кого он видел. В этот раз он написал, что женщина испытала глубокую скорбь, даже страх. Она была в отчаянии, словно знала свою судьбу и готова была встретить свой конец, защищая тех, кого любит.

«Знакомое чувство», – нацарапал он на полях и дал ссылку. Но что именно показалось ему знакомым? Отчаянное стремление? Дневник, на который он ссылался, был написан всего несколько месяцев назад, Ихсан до него еще не добрался.

Он записал дату на листе, где отмечал все тома, которые следовало забрать из дворца Юсама, и решил, что этого пока достаточно: уже накопилось двадцать дневников. Он велел визирю Толовану подать экипаж и спустился по Королевской дороге к архиву, стоявшему ниже дворца Юсама. Через час он вошел в приемную архива, от пола до потолка забитую полками с древними свитками. Напротив, за столом, сидела несколько встрепанная Лиенн, дочь Юсама, – неоценимая помощница, когда дело касалось поиска совпадений и видений, на которые ее отец не оставил ссылок. Она прочла каждый дневник, некоторые – не по одному и даже не по десятку раз, особенно Лазурные Тетради.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, мой повелитель, просто... – Она улыбнулась, явно стараясь себя успокоить. – Чем я могу быть полезна?

Он положил перед ней лист.

– Вот что мне сегодня нужно.

Серо-зеленые глаза Лиенн прищурились за стеклами узких очков. Она нахмурилась, скользя пальцем по списку, и чем ниже опускался палец, тем мрачнее она становилась.

– Прошу прощения, мой повелитель, но я не могу вам их принести.

– О?

Лиенн была немолода, запугать ее было непросто, но сейчас она выглядела так, словно впервые увидела Короля.

– Эти дневники уже взяли.

Сперва Ихсан почувствовал раздражение, но его тут же сменил ужас. У тревоги Лиенн было не так уж много объяснений...

– Кто их взял?

И услышал именно тот ответ, которого боялся:

– Первый среди Королей. Прибыл час назад, с Копьями, они все унесли.

– Только эти? – Ихсан указал на список.

– И еще сотню.

– Сотню?

Лиенн подавленно кивнула.

– И все Лазурные Тетради.

На мгновение Ихсан потерял дар речи. Прямолинейность Кирала одновременно злила и восхищала его: он на его месте поступил бы точно так же.

– Значит, Кирал пришел за ними лично?

– Да, – ответила она, глядя ему за спину.

Ихсан обернулся и увидел могучую фигуру Кирала, выходящую из арки архивов. За ним несколько слуг тащили тележку с десятками томов в кожаных переплетах, как две капли воды похожие на те, что многие недели читал Ихсан. Их корешки были проштампованы печатью Юсама: восходящее над горизонтом солнце, раскинувшее лучи.

Какой же ты глупец, Ихсан. Если Кирал пришел сам, значит наткнулся на похожую ниточку. А может, и на ту же самую.

Он едва не рассмеялся, оценив иронию, потому что собирался сделать то же самое – приказать, чтобы к нему отправили крупную часть архива, – но привлекать внимания к поискам не хотелось. Потому он и сообщил всем Королям, что будет читать дневники: секретность разбудила бы их любопытство, а так они даже не поняли, что там такого важного. Это сработало, дало ему несколько недель свободного чтения. Он начал думать, что так пойдет и дальше... До сего дня. Глупо было надеяться, что он единственный отправится исследовать видения Юсама, пытаясь заглянуть в будущее.

– Ихсан, – сказал Кирал.

– Кирал. – Ихсан указал на тележки, появлявшиеся из архива. – Не знал, что тебя привлекает такая вздорная литература. Предупреждаю: сюжет плавает и персонажи довольно картонные.

Кирал поморщился, как от зубной боли.

– У тебя ведь есть во дворце другие дневники Юсама?

Всегда переходит к делу – самое раздражающее его качество.

– Один или два.

– Двадцать семь, – бросил Кирал.

Наверняка Лиенн ему сказала.

– Я надеялся, что там будет больше полезного, но увы.

Еще одна тележка выехала из арки и прогрохотала к выходу.

– И что же ты узнал?

– Что достанься колодец мне, я бы сбрендил.

Кирал недовольно цыкнул.

– Твоя самая неприятная черта. Шакалы будут лезть к нам на стены, а ты будешь сверху поливать их шуточками.

– Разве жизнь без шуток чего-то стоит?

– Упускаешь свое призвание, Ихсан. Я слышал, в театрах на Желобе всегда нужны шуты.

– Ты тоже свое упускаешь. Я слышал, городу отчаянно не хватает могильщиков.

– Я бы, может, и пошел, но платят меньше, чем тут.

Ихсан улыбнулся. Шутка была очевидная, но реже шуток Кирала были только летние дожди.

– Как тебе известно, я ищу сведения о Наламэ.

Вдруг случилось нечто интересное. Кирал моргнул. Его ноздри раздулись, на щеках заалел румянец... Все это длилось мгновение, но Ихсан заметил. Кирал тревожился. Возможно, и ему интересна была Наламэ.

Но почему? Была ведь какая-то причина.

Ихсан решил сказать правду и просто посмотреть, как он ответит.

– Видения, до которых я добрался, намекают, что она скоро вернется. Я узнал бы больше, если бы смог работать беспрепятственно.

Кирал задумался и как будто даже готов был согласиться, но неуверенность в его взгляде тут же исчезла.

– Подробно опиши все, что узнал, и завтра же отправь мне отчет вместе с дневниками.

– Конечно, ваше величество. Прости за вопрос, но откуда такой внезапный интерес? Что-то случилось?

Ушла третья тележка, толкаемая крепким простоватого вида стражником, и Кирал устремился за ней.

– Юсам как-то рассказывал мне о падении Исхака и Воинства. Пора узнать подробности.

Ложь. Или полуправда.

– А когда закончишь?

Кирал не остановился.

– Это займет какое-то время, Ихсан, – бросил он, и вышел.

«Какое-то время». Значит, для других дневники потеряны навсегда.

Нет, Кирал сделал это не из желания похвалиться властью, показать, что может. Что бы ни случилось, произошло оно недавно.

«Секреты, – подумал Ихсан. – А я без Короля Шепотов».

Вот куда ему следовало отправиться дальше.

Он доехал до дворца Зегеба, но еще час пришлось ждать, пока тот соизволил его принять. Наконец Дроган, умный молодой визирь Зегеба, провел его к тронному залу. Трижды постучав в золоченую дверь медным молоточком в форме ухмыляющегося демона, Дроган подошел к столику, уставленному лампами, и выбрал самую маленькую. Зажегши ее, он открыл правую створку и провел Ихсана в темный зал с высокими потолками. Звуки сделались странно глухими, но Дроган все равно затворил дверь так, чтобы замок не щелкнул.

Царил день, но в зале властвовала тьма, светилась только крошечная лампа визиря, выхватывая из темноты лишь узоры на коврах. Когда-то это была просторнейшая из комнат – яркая, сводчатая, с высокими окнами. Теперь же здесь поселилась ночь, тяжелые плотные гардины закрыли окна и стены, пол сплошь устлали коврами. На сводах проглядывал камень, но и они были задрапированы оранжевыми и желтыми тканями.

– Меня будто целиком проглотили, – сказал Ихсан Дрогону, но ответил ему знакомый голос из теней.

– Да, да, тут темно. Как в пещере у дракона. Тебе обязательно об этом говорить каждый раз, как приходишь?

Маленькая лампа осветила Зегеба, сидящего со скрещенными ногами на куче подушек перед низким столиком. Глаза его были закрыты, лежащие на коленях руки развернуты ладонями вверх, как у мирейских горных аскетов.

Ихсан рассмеялся.

– Гожэн мог бы тут демонов создавать, никто бы и не услышал. Армии могли бы сражаться, никто бы и ухом не повел.

Дроган поставил лампу на столик перед Зегебом и удалился, двигаясь неслышно, будто туман. Зегеб наконец открыл глаза.

– Да, и если задушу тебя тут, никто и не почешется.

– Уверен? – В зале и правда царила смертельная тишина. – Ты проверял?

– Если согласен, проверю прямо сейчас, – мрачно отозвался Зегеб.

Ихсан опустился перед ним на подушки.

– В другой раз.

Взяв со стола бутылку арака, он разлил ее по рюмкам, одну придвинул Зегебу. Тот сперва не взял, но потом расслабился, откинулся на подушки и принял напиток. Выпил залпом, налил себе еще.

– Удивлен, что ты пришел. – Прозвучало как предупреждение, но при этом Зегеб словно решился на что-то. – Что тебе нужно, Ихсан?

Любопытное поведение.

– Хочу знать, слышал ли Король Шепотов кое-что. – Он пригубил арак, густой, серебристый, по вкусу как груша и личи, с нотками табака и свежевзбитого масла. – Я читал дневники Юсама, надеясь узнать, когда же вновь появится Наламэ. Однако сегодня Кирал запретил мне их читать.

Зегеб нахмурился.

– Так прямо и сказал?

– Не этими словами. Он забрал дневники, которые были мне интересны, а остальные велел привезти ему, намекнув, что ход к ним для меня закрыт.

– Мы оба знаем, что если Кирал положил глаз на какую-нибудь безделушку, то не успокоится, пока не завладеет ею.

– Но в этом случае «безделушка» связана со всеми нами. Уверен, он ищет нечто, касающееся Наламэ.

– К чему ты ведешь?

– К тому, мой милый Король, что Кирал это делает по какой-то причине. Что-то случилось недавно.

– И?

– И я думал, что Король Шепотов захочет узнать подробности.

Зегеб взглянул на него разочарованно, даже с отвращением.

– Мы ведь договорились, что не пойдем больше против Кирала.

– Договорились, но это важно. Мы заслуживаем знать, что, по его мнению, случится с нами и Шарахаем.

– О, а если ты это узнаешь, то, разумеется, поделишься с остальными?

Ихсан помедлил, осторожно подбирая слова.

– Зависит от того, что именно я узнаю.

– И Кирал думает так же, признай.

– То есть и ты тоже.

– Возможно, – бесстрастно ответил Зегеб. – Что приводит нас к другому вопросу. Ты согласился, что мы должны выиграть время. Согласился следовать желаниям Кирала, сказал, что я мыслю здраво. А сам ты мудро поступаешь, приходя ко мне, когда опасность грозит изнутри?

– Двое Королей не могут поговорить?

Зегеб фыркнул.

– Ты обдурил Юсама. Может, даже меня водил за нос. Но сегодня все это закончится.

Он сделал жест, вроде того, каким пользовались Девы. Ихсан никогда их не изучал, но этот явно значил «в атаку».

Во тьме, на устланных ковром полах, он не услышал Пустельгу, пока та не бросилась на него. На ней было красно-коричневое платье, тюрбан и покрывало в цвет. В темноте она казалась свежей раной.

– Стой! – крикнул Ихсан, призывая свою силу.

Но Пустельга не слушала. Оружия у нее не было, лишь перчатки без пальцев. Ихсан в ответ достал из ножен дар богов – кинжал с тремя лезвиями, – ударил по широкой дуге, в знак предупреждения. Пустельга остановилась.

– Приказываю тебе прекратить!

Но она не прекратила. Ушла от второго яростного удара и вдруг, так же быстро, как ее тезка хватает муху, ухватила Ихсана за запястье, оттолкнулась от пола и обхватила бедрами его шею, всем весом наваливаясь, утягивая вниз. И тут же откатилась, вывернув ему руку так, что плечо пронзила боль и кинжал выпал из непослушных пальцев. Она мгновенно оттолкнула оружие. Если бы Ихсан смог отползти хоть немного, то достал бы его... но с тем же успехом кинжал мог лежать на другом конце пустыни. Запястье и плечо болели так, что не шевельнуться. К тому же он знал, что стоит дернуться – и боль станет куда хуже: Пустельга просто сломает ему запястье и выдернет плечо.

– Отпусти меня!

Жалкая попытка. Боль усилилась.

Пустельге плевать было на его силу. Она схватила его за волосы, вдавила ногу в поясницу и вжала голову Ихсана в ковер.

Зегеб обошел столик, встал на одно колено, наклонившись так, чтобы Король мог видеть его лицо.

– Она глухая. Много лет назад я лично отобрал у нее слух, на случай если придется пойти против тебя. Один мой жест – и она тебе горло перережет. Если попытаешься использовать на мне свои чары, я продержусь достаточно, чтобы просигналить ей.

– Я Король!

Зегеб поморщился, выдав отвращение.

– Не вижу никакого Короля. Лишь человека, который жив до сих пор, потому что я так хочу! – Он вперился злым взглядом в глаза Ихсана. – Много лет назад, когда ты заговорил о том, что мы сможем править Шарахаем вместе, я засомневался. Но потом поверил в твою искренность. Поверил даже, что ты никогда не использовал против меня свои силы. Ты ведь не использовал?

Пустельга давила так сильно, что даже дышать было больно. Говорить – еще больнее.

– Зачем мне? Ты и так хотел верить, что все получится, не меньше, чем я.

– Может, годами я был слеп, но теперь мне открылась правда: ты видишь в каждом врага. Даже Найян однажды падет в твоих глазах.

– Зегеб, прошу. Я ошибался, но ни за что не отступлю от плана, который мы так долго...

Зегеб кивнул Пустельге, та дернула Ихсана за волосы, заставив запрокинуть голову так, что шея чуть не поломалась.

– Замолчи хоть на мгновение, Ихсан. – Зегеб наклонился ближе, глядя все так же злобно. – У меня есть и другие вроде нее. Знай, если придется, я натравлю их на тебя, ничто их не остановит. А если велишь мне убить себя или я умру каким-нибудь загадочным образом, они воспримут это как знак. Но первым умрешь не ты, а Найян. Найян и ребенок, которого ты пытаешься от нас спрятать.

Ихсан почувствовал, как нечто холодное пробирается между его ребер прямо в сердце. Он прекрасно знал этот страх – страх потерять своего ребенка, понять, что мог спасти и не спас...

– Ты больше не явишься ко мне вот так. Если понадобишься, я сам позову. Тебе все понятно, Ихсан?

Он вновь как наяву увидел на троне Ферру с перерезанными запястьями. Пустельга запрокинула его голову сильнее, он вскрикнул. Так же, как вскрикнул, войдя в свой тронный зал и увидев, что она мертва.

– Все понятно... – выдавил он, бессильно хлопая по ковру ладонью.

Еще мгновение Зегеб смотрел ему в глаза, затем сделал Пустельге знак. Она тут же растворилась во тьме.

Взяв маленькую лампу, Король Шепотов двинулся к дальней стене зала.

– Провожать не буду, – бросил он и вышел. Свет исчез вместе с ним.

Глава 32

После возвращения из пещеры Дауд не мог спать как следует. Его преследовали смутные сны, образы Королей плыли перед глазами. Кирал, Кагиль, мрачный Хусамеддин на фоне, Шукру, настойчиво спрашивающий, почему он, Дауд, не остановил Йеринде... Стоило ему произнести имя, как лицо богини выплывало из тумана, взгляд фиолетовых глаз пронзал снова и снова.

«Ее голову. Принесите мне ее голову. Принесите мне ее голову!»

Слова эти звучали все настойчивее, и в конце концов он просыпался весь в поту, с одной лишь мыслью: как могут боги требовать голову одной из них?

Выходит, они тоже ссорятся между собой?

«Разумеется, такие случаи упоминаются в легендах», – резонно отвечал он себе. Вот только почему они сами не убьют ее? Он вспомнил видение о Гожэне, преследующем Наламэ. О том, как она оставила его истекать кровью в цветущих садах. Но что смогут Короли там, где боги бессильны? Он вспомнил изыскания Чеды в подвале под Училищем. Он прочитал все документы, о которых она просила: хотел убедиться, что взял нужные, но еще удовлетворял собственное любопытство. В этих текстах боги раз за разом охотились на Наламэ, но через несколько лет она появлялась вновь. Значит, это новая попытка уничтожить ее раз и навсегда?

Шукру тоже частенько появлялся в его снах – бросался сверху, словно стервятник, и вонзал нож Дауду прямо в грудь. Глядел блестящими крысиными глазками. «Идиот! Бесполезный мальчишка!» – рычал он.

На рассвете Дауд сдался и, поняв, что не уснет, вышел прогуляться вокруг дворца. В успокаивающем серебристом свете Тулатан все казалось сказочной фантазией. Он прошел усыпанными гравием дорожками мимо топиариев, прудиков, полных экзотических рыб. Даже позволил себе заблудиться в зеленом лабиринте, вдыхая хвойный запах, прекрасно отгонявший остатки кошмаров.

Он уже собирался повернуть обратно, как вдруг увидел темную фигуру, входящую в арку кладбища. Сперва Дауд подумал, что это служанка, ухаживающая за могилами и усыпальницами...

Но нет, то была Анила. Дауда заслоняла от нее статуя раскинувшего крылья журавля, поэтому она, ничего не заметив, прошла дальше. Дауд хотел окликнуть ее, но внезапно увидел Зандра. Тот остановился в арке, повернулся спиной к кладбищу, загораживая вход.

«Охраняет, – подумал Дауд. – Но от чего?»

Его так и подмывало спросить, но с Анилой явно творилось нечто странное. Вчера, в арбе, она вела себя так, словно ее грыз стыд. Шукру заставлял ее делать что-то... Дауд только не мог понять, что именно.

Заостренным шипом кольца Дауд уколол левое запястье и, дождавшись, пока натечет достаточно крови, нарисовал на ладони знак, сочетая «скользить», «заметить» и «одержимость». В ту же ладонь он набрал с дорожки песок и дунул, развеивая его в прохладном утреннем воздухе.

Ветерок понес мерцающую, едва заметную взвесь к Зандру. Тот моргнул, встряхнул головой, моргнул снова. Стоило стражнику отвернуться, как Дауд поспешил к нему по дорожке, морщась от громкого хруста гравия под ногами. Зандр, конечно же, его услышал, но взгляд его был сосредоточен на верхушке минарета, и Дауд смог проскочить мимо, на кладбище.

Оно было таким большим, забитым надгробиями, склепами и входными группами подземных крипт, что потеряться там было очень просто. Дауд старался идти как можно тише и, заметив движение впереди, тут же замер, спрятался за высокой могильной плитой.

Вдоль стены того крыла дворца, в котором находились покои Шукру, выстроились несколько десятков открытых склепов. В одном из них стояла Анила: темная кожа, черный шарф и платье делали ее похожей на тень, замершую над белым саркофагом. Мраморная крышка выглядела чистейшей, новой.

Могила Белы?

Анила любила девочку, но это не похоже было на почитание памяти. Его догадка подтвердилась: она коснулась крышки пальцем, очертила круг, провела через него линию, еще одну и еще, явно рисуя знак.

Но разве без крови что-то получится?

Он вспомнил огневку в клетке. Птичка казалась мертвой, но, пока он говорил с Анилой, ожила. Здесь точно имело место какое-то колдовство, но Дауд тогда не стал расспрашивать. А стоило бы.

От знака потянулась тонкая струйка тумана, сползла с крышки, завиваясь, и растаяла в сухом воздухе пустыни. Анила занесла ладони над символом, словно грела их, и склонила голову к плечу. Дауд ощутил, как что-то словно сдвинулось в глубине его души. Так же он чувствовал себя, обращаясь к магии.

Мороз пробрал по коже – из-под крышки саркофага потянулись новые струйки тумана...

Они скользнули вниз, потекли по полу, захлестывая ноги Анилы до самых щиколоток. И тут Дауд увидел то, чего не хотел видеть больше никогда: туман окутал Анилу, как в тот день, в Ишмантепе, когда она лежала на земле, обожженная неуклюжими чарами Дауда. Вот только в этот раз Анила не испытывала боли и кожа ее не зияла ранами, не кровоточила.

Дауд больше не мог этого выносить.

– Хватит! – крикнул он, выбежав вперед. – Прекрати!

Анила обернулась к нему, широко распахнула глаза.

– Дауд!

Он схватил ее за руки, оттащил от саркофага... и тут же отпустил: ее кожа была невыносимо холодна, как лед.

– Пусти! – прошипела Анила.

– Это неправильно!

Дауд указал на саркофаг, и вдруг изнутри что-то ударило в крышку. Анила замерла, а он взмолился, чтобы это был просто звук камня, треснувшего от холода. Но тут же раздался еще один удар. И еще – такой сильный, что Дауд вздрогнул.

Дыхание пустыни. Девочка!

От следующего удара крышка подскочила. Что-то заскребло по камню. Анила повернулась к саркофагу, быстро зашептала что-то, рисуя на мраморе очередной знак. Кристаллы льда возникали под ее пальцем, тут же тая.

Из-под крышки раздался отчаянный стон, крик, новые удары, словно Бела отчаянно боролась за жизнь. Дауд вспомнил ее живой: беззаботное создание, бегающее по дворцу, распущенные волосы, летящие по ветру... А теперь она заперта в саркофаге, уже не та девочка, которую он знал, – нечто иное.

Анила зашептала снова, все рисуя морозные линии. Звуки внутри понемногу успокоились, словно море после шторма.

– Зачем? – спросил Дауд. – Почему ты так поступаешь с Белой?

Анила повернулась к нему, но смотрела в пол.

– Я должна была узнать, достаточно ли у меня сил.

Дауд вспомнил огневку.

– Но как можно такое сотворить с ребенком?!

– Можно, если она поможет найти Хамзакиира.

С другого конца кладбища к ним бежал Зандр с мечом наголо. И в то же мгновение ужасная мысль посетила Дауда.

– Это ты убила Белу?

Ее ошеломленный взгляд говорил, что Дауд перешел черту, но это было уже не важно. Даже если она не убила девочку своими руками, все равно оказалась замешана. Все постепенно вставало на свои места: Зандр, охраняющий вход на кладбище, Анила, свободно вошедшая в склеп Белы..

– Это Шукру тебе приказал.

Она разозлилась.

– Конечно! И не смотри на меня так! Ты знаешь, как он жаждет магии. Поэтому ты здесь, поэтому он позволил мне остаться, когда проведал об... – она взглянула на свои ладони, – этом.

Маг из треугольника сказал Дауду то же самое об алчности Шукру. Но принести в жертву ребенка...

– Чего он от тебя хочет?

– Ничего ему не говори! – крикнул Зандр, добежавший до склепа. Он раздраженно скривился и схватил Дауда за руку.

Дауд быстро начертал на ладони знак «избегать», «связать» и «фауна», но произошло нечто странное: чары поглотили Зандра, окутали его как паутинка... и опали, ушли в мрамор, как вода в пересохшую землю.

– Шукру меня никогда не простит, если прикончу его последнего мага. – Зандр крепко сжал его руку, поднес меч ближе. – Но если заставишь меня испоганить твоей кровью этот беленький мрамор, плакать не буду.

– Я...

– Мы уходим.

Анила промолчала. Дауд позволил себя увести, но, когда Зандр вытащил его на аккуратную кладбищенскую дорожку, обернулся и увидел, как она смотрит на саркофаг: то ли с удовольствием, то ли алчностью.

А может, и с тем и с другим.

* * *

Оказавшись в своих покоях, Дауд немедленно поспешил к секретеру, достал из ящичка золотой треугольник и выбежал во дворик, под гаснущие в рассветном небе звезды.

«Не подведите, – взмолился он тусклой россыпи, – вы мне нужны!»

Сев за столик, он крутанул треугольник. Тот покружился умирающим мотыльком и звякнул о мозаичный столик.

– Пожалуйста! – прошептал Дауд и крутанул снова.

В этот раз треугольник взвился в воздух и остался кружиться над столешницей. Тяжело, будто нехотя, он поднялся на уровень глаз, и долго от него ничего не было слышно, кроме слабого гудения.

– Здравствуйте? – позвал Дауд.

– Признаю, – ответил голос Воробья, – у меня были сомнения, что ты захочешь еще раз со мной поговорить. Приятно вновь тебя слышать. Мудро решил прислушаться к моим предупреждениям?

– Вроде того... Вы сказали, что я могу к вам прийти. Что вы меня защитите.

– Именно так.

– А Анилу вы сможете защитить?

– Твою подругу из Училища?

– Да. Она обладает той же силой, что я, и Шукру ее использует.

– Для чего?

– Не знаю. Надеялся, что вы мне скажете.

– Напрямую я в дела Шукру стараюсь не вмешиваться. Пусть к алой магии у него таланта нет, зато он собирает артефакты и приборы, как пустынный змей. Не хотелось бы на них напороться. Но, – продолжил он, не дожидаясь ответа, – я знаю, что у девушки есть сила. Вот только отличная от нашей.

Дауд уставился на кружащийся треугольник. Стоны Белы, пытающейся выбраться из саркофага все преследовали его. Если Анила может сотворить такое с ребенком, на что еще она способна?

– Она идет не алыми путями, как мы. Ее магия черна как ночь.

Он рассказал Воробью о вырванной странице. Той, со знаком «смерть». Потом описал происходившее с огневкой, поведал про Белу.

– Твоя Анила – последовательница Бакхи, – ответил Воробей. – Некромантка. Говорят, верховный жрец Бакхи тоже обладает таким талантом, хоть и слабым, но других некромантов мир не знал многие поколения. Говорят, такую силу получает тот, кто ушел в Далекие поля, но смог вернуться обратно. И чем дольше они пробыли на пороге жизни и смерти, тем могущественнее становятся. Долго твоя Анила возвращалась к жизни?

Дауд вспомнил Анилу, лежащую на ишмантепском песке, холодный туман, волнами проходящий по ее телу.

– Долго.

– Это опасно, – продолжил Воробей. – Чем чаще они касаются уз, связывающих наш мир с потусторонним, тем ближе становятся к Далеким полям. Многие не проживают и года.

Не проживают и года...

– Но если она перестанет, то выживет?

– Возможно, но некромантов смерть притягивает, как огонь – мотыльков. Зов Далеких полей силен и для Анилы. Но что-то мешает ей отдаться ему. Со всеми так.

Дауд задумался.

– Она хочет убить Хамзакиира.

– Если хоть половина историй о том, что он сделал с учеными, верны, то ты, без сомнения, прав. Любой бы в таком случае пожелал мести.

– Значит, Шукру тоже хочет его убить?

– Кто знает! Может, Шукру и на стороне Кирала, но преследует свои цели.

– Какие?

– Говорю же: я стараюсь к нему не приближаться. Что ж, времени у нас осталось мало.

И действительно, треугольник замедлился, готовый упасть.

– Вы дадите ей убежище? – снова спросил Дауд. Вдалеке опускали дворцовый мост: сперва раздался скрежет цепей, потом глухой удар.

Треугольник почти остановился, и Дауду показалось, что ответа не будет, но Воробей нарушил молчание:

– Это куда опаснее, но я смогу ее уберечь. Поговорить с ней будет интересно.

– Но как? – выпалил Дауд. Облегчение охватило все его тело. – Как это сделать?

– Нарисуй «проход» и «дверь», направь на треугольник.

– Ночью, под звездами?

Но было поздно – треугольник упал на стол, сияя в первом солнечном луче, – идеальный кусочек света на фоне неровных квадратиков мозаики.

Глава 33

Не обращая внимания на ноющую боль в лодыжках и коленях, Король Онур шел по каменистой земле. Маленькие песчаные вихри закручивались на пологом склоне, солнце клонилось к закату, от чахлых кустов протянулись длинные тени, а он упорно брел к высокому откосу, рыжей лентой убегавшему вдаль. Наверху раскинулось плато, заросшее вязами, внизу же боролись за место под безжалостным солнцем кусты, в овражках укрывались чертополохи и острые колючки. Казалось, древние боги рассыпали плодородную землю поверху, а все оказавшееся внизу отдали на растерзание пустыне.

По откосу бежала трещина. Сверху едва заметная, как царапина, она все ширилась и ширилась, пока у земли не превращалась в пещеру. Издалека Онур не понимал ее размеров – расстояние все скрадывало, – но, подойдя ближе, увидел, насколько она огромна. Туда мог вместиться целый храм! А глубину и вовсе не измерить было: все терялось в темноте.

Он вглядывался в эту тьму, сжимая в руке большой огненный опал – драгоценнейшую добычу, которую он с боем вырвал у племени Масал, легендарный артефакт его родного племени Салмук. Давным-давно дед рассказывал ему истории об этом камне. В тот единственный раз, когда отец взял его навестить племя в пустыне, маленький Онур пытался узнать про опал, но никто не хотел говорить. Лишь одна девочка-сиротка поведала, что видела его своими глазами.

«Тогда почему другие не признаются?» – спросил Онур, которому тогда исполнилось десять весен.

«Потому что ты городской».

Одно это сказало ему о разнице между жизнью в городе и в племени больше, чем все, что он перевидал потом за сотни лет.

Придя из Шарахая, чтобы занять место шейха, он надеялся найти спрятанный камень, но ничего, конечно, не обнаружил. По рассказам выходило, что похитителями оказалось племя Масал, оттого он и выбрал завоевать их первыми.

Решив, что подошел к пещере достаточно, он остановился и вытянул опал перед собой. Давно ему уже не было так страшно, по-настоящему страшно. Приятное ощущение. Он чувствовал себя живым. Страх сделает его победу еще слаще.

В солнечных лучах камень переливался красным, оранжевым, охряным. Красивая вещица, даже Онур это признавал, и не просто драгоценный камушек – одно из величайших сокровищ, дарованных Великой матерью.

– Взываю к тебе, Йеринде. Богиня любви. Повелительница желания. Твой слуга нуждается в тебе, услышь мои слова.

Его покоробило, когда он назвал себя слугой: слишком долго он пробыл Королем Шарахая. Если веками давать человеку все, чего пожелает душа, он, подобно Онуру, начнет видеть своими владениями весь мир, и Король это понимал. Гордыня сослужила ему хорошую службу, когда он явился в племя Салмук, когда говорил с выжившими после битвы воинами племени Масал. Если вести себя как непобедимый и неуязвимый правитель, все быстро в это поверят.

Впрочем, дураком он не был и понимал также, что с богами следует держать ухо востро. Он лишь притворяется неуязвимым, они же действительно таковы.

– Взываю к тебе, Йеринде. – Он поднял камень выше. – Как же давно ты не снисходила ко мне!

Горячий ветер прошел по иссохшим кустам, песок вскружился изящно и лег снова.

– Взываю к тебе! – произнес Онур в третий раз и, размахнувшись, далеко забросил камень.

Опал приземлился на песок. Ничего не произошло, пустыня осталась так же равнодушна, как вдруг налетел ветер, поднял вокруг камня песок. Смерч закружился, вскинув опал... и в мгновение ока рассыпался, открыв взору женскую фигуру. Она была обнажена, но на глазах Онура из земли начали выползать черные жуки размером с детский зубик. Взлетев облаком, они укрыли ее тело словно темное переливающееся покрывало, не скрывающее очертаний: платье, сотканное из непрестанно шевелящихся насекомых.

Ветер взметнул ее черные пряди, закрыв лицо, но вот он стих, и волосы упали на плечи темным водопадом. Фиолетовые глаза оглядели опал, который она держала двумя пальцами. В ее руке камень выглядел совсем маленьким. Таким же маленьким ощутил себя Онур, и это чувство ему не понравилось.

Она принялась поворачивать опал из стороны в сторону, ловя солнечные лучи.

«Давно же я не видела драконьего ока».

– Я нашел его и желаю использовать во славу твою.

Йеринде перевела взгляд на Онура.

«Мою? Но как же твоя слава?»

– Мне она не нужна.

Богиня сделала шаг, насекомые взлетели и вновь осели на ее теле.

«Чем же полнится твое сердце?»

– Стремлением к справедливости.

«Справедливости? – Улыбка Йеринде была как подогретое вино, как свежий золотистый мед. – Когда же это Король Копий искал справедливости для кого-то, кроме себя?»

– Если я ее добьюсь, от этого выиграю и я, и другие. Так что с того?

Она склонила голову, поворачивая опал.

«И это тебе поможет?»

– Я положу начало.

Она шагнула еще ближе, в воздухе разлился аромат, цветочный, древний, благоухание, ве́домое еще старым богам. А может, ароматы Далеких полей.

«Исполни я твое желание, отдай я тебе всю пустыню – что бы ты сделал с ней?»

Ему хотелось ответить остроумно, но слова замерли на языке. Эти глаза. Глубокие, всезнающие, разжигающие страсть так, что он едва мог связно мыслить. За четыре сотни лет они не изменились ни на йоту. И требовали от него правды.

Он отыскал эту правду глубоко в душе – ответ, который нашел еще в Шарахае, в котором не хотел признаваться даже самому себе.

– Я сотру с лица земли все, сотворенное тобой, – наконец сказал он. – Тобой и другими богами.

Фиолетовые глаза блеснули.

«А потом?»

– Потом предам себя пустыне.

Йеринде запрокинула голову и рассмеялась. Смех ее наполнил пески, эхом отскочил от откоса и вернулся искаженным, присоединяясь к новым раскатам хохота. Когда же он стих наконец, Йеринде моргнула, и золотая слеза упала из-под ее ресниц прямо на опал. Нечто древнее пробудилось в тот миг, нечто скрытое от мира вернулось – то, что древние боги сочли мертвым, прежде чем уйти.

«Пусть будет так», – сказала Йеринде и протянула ему камень.

Но Онур застыл. Он едва не рассмеялся сам: прожил больше четырех веков, куда дольше, чем человек имеет право жить, стоял перед богиней, предлагавшей ему исполнение всех желаний, но не мог не спросить, как и много лет назад на Таурияте, – почему? Почему боги так любят игры? Что они желают отыскать?

Ему тоже хотелось узнать, что она сделает, если ей даруют целый мир, но, глядя на опал, он решил, что на ответ плевать. Он забрал камень и ощутил тепло, которого тот не источал раньше.

Взвился ветер, бросил песок в лицо. Проморгавшись, Онур увидел, что Йеринде исчезла и в пустыне никого и ничего на лиги вокруг.

Крепко сжав камень, он двинулся к пещере, зная, что древнее нечто, которое он почувствовал, скрывается там, в тенях.

«Приди, – воззвал он. – Приди и дай солнцу пустыни вновь озарить тебя».

В нескольких сотнях шагов от пещеры он почувствовал, как дрожит под ногами земля. Из пещеры повалила пыль...

Нет. Дым. Плотное облако дыма.

Зашевелились тени, во тьме сперва появились две светящиеся щелки, потом глаза распахнулись, следя за ним, их зрачки переливались словно глубины опала.

Наслаждаясь страхом, бегущим по жилам, наслаждаясь величием того, что предстояло сделать, Онур продолжил путь во тьму, окончательно позабыв о боли в ногах.

* * *

Женщина наблюдала за тем, как Онур, Король Лени, покидает пещеру. Она стояла на открытом просторе, но самотканые одежды ее сливались с камнями и пустыней, достаточно далеко, чтобы Король не различил ее. Несколько раз он оборачивался в ее сторону, но облако песка застилало далекую фигуру, и в конце концов он отвернулся.

В руке женщина держала иссохший деревянный посох с кривым, как корень, навершием. Уткнув посох в землю, она прижалась к навершию ухом, слушая ритмы мироздания. Только что случившееся изменило их, и ей теперь предстояло распознать как.

Она чувствовала некую силу в пещере, которую только что покинул Онур. Чувствовала, что на этой силе сосредоточены взоры богов, поэтому сама туда отправиться не могла. Слышала удовлетворение в тяжелом шаге Онура. Обоняла легкие ароматы ветивера, полевых трав и жженой амбры – верные признаки Йеринде. Слышала, как рокочет дыхание в груди пробужденного Онуром зверя.

Глядя вслед уходящему ялику Короля, она почувствовала, как тяжелее стало на душе: то давила ее собственная нерешительность. Выбор, который сделать невозможно, но нельзя не сделать. Куда ни поверни – везде поджидает опасность, какой же путь верный?

Ялик удалялся. Онур прокладывал курс не только для себя, но и для Великой матери. И женщина знала, что должна сделать то же самое.

Когда паруса пропали за горизонтом, она обратилась в песчаный столп, и ветер развеял ее по пустыне.

Глава 34

Вернувшись в каимирское посольство, Рамад ожидал найти там Мерьям, сидящую над знаками, которые он собрал за последние несколько дней. Целое утро он провел, копируя последние с камней внешней городской стены: прижимал к камню лист бумаги и натирал углем. Всего обнаружилось сорок семь знаков, начертанных Королями, чтобы защитить Шарахай от эреков и прочих жутких детей Гожэна.

Мерьям хотела изучить их в деталях, прежде чем приступить к дальнейшим поискам Хамзакиира. Но ее в посольстве не оказалось.

– Ушла на аудиенцию к Первому среди Королей, – сказал Базилио в ответ на вопрос, где она.

«И без меня», – подумал Рамад.

– Почему меня не предупредили?

Базилио шмыгнул носом, одернул шелковый кафтан, плотно сидевший на его округлой фигуре.

– Уж это мне неизвестно.

– Что она сказала?

Базилио сообразил, что у Рамада и его королевы не все ладно, и состроил такую высокомерную рожу, что очень велик был соблазн по ней настучать. Рамад шагнул вперед, схватил его за грудки, впечатал в стену.

– Что. Она. Сказала?

– Пустите меня, господин! – вспылил Базилио.

Рамад знал, что действительно должен его отпустить, что пересек черту и вернуться будет сложно. Но весь гнев, который в нем копился, пока он, словно простой слуга, носился по городу, выплеснулся разом. Он снова подтащил Базилио к себе и ударил об стену сильнее.

– Я задал тебе вопрос.

И в этот миг переполненный гневом Рамад понял, кто на самом деле управляет его яростью. Гулдратан.

«Эрек взывал ко мне с тех пор, как я отдал ему свою кровь. С тех пор, как я пообещал ему Чеду. И зов становится только сильнее».

Алу всемогущий, если Мерьям не предпримет что-нибудь, Гулдратан до него доберется, и неважно, что в городских стенах его защищают те самые знаки, что он столько дней собирал для Мерьям.

Он отпустил Базилио.

Тот оттолкнул его, одернул мятый кафтан, попытался пригладить.

– Если вы хоть еще раз меня тронете... – начал он, красный, как свекла, тыча в Рамада пальцем.

– Не говорите того, о чем пожалеете.

Оба обернулись и увидели стоящую в дверях Мерьям.

– Ваше величество, – хором сказали они, кланяясь.

– Да, да. – Она вошла, слегка прихрамывая, но живой блеск в ее глазах говорил, что, несмотря на эту сцену, Мерьям довольна.

За ней вошла Амариллис. Ее длинные кудрявые волосы собраны были в высокий хвост. В отличие от Мерьям, она прошла в другую комнату и закрыла дверь.

– Рамад вас оскорбил. – Мерьям махнула в сторону стены, у которой они стояли. – И, я уверена, не раз. Но, если посмотреть на все события этой недели, неудивительно, что он... чересчур меня защищает. Это, разумеется, его не извиняет, – продолжила она, не дав Базилио рта открыть, – но сейчас я его прощаю.

– Он меня ударил, – заявил Базилио.

– Тогда ударь его в ответ и покончи с этим.

– Ваше величество, вы не можете держать при себе такого человека.

– Приму ваш совет к сведению. А теперь, желаете вы сатисфакции или нет, покончите с этим и уходите.

У Рамада на языке крутились слова извинения, но произнести их он не мог, потому что Базилио слишком требовательно смотрел на него. Посол трясся от гнева, но руки на него не поднял.

– Вы еще об этом пожалеете, – заявил он и, пройдя мимо Рамада, вышел, хлопнув дверью.

Рамад охотнее бы извинился перед Мерьям, но не успел он открыть рот, как она развернулась на каблуках и ушла в ту же комнату, где скрылась Амариллис. Ему оставалось только молча последовать за ней.

Амариллис уже устроилась за маленьким столиком. Мерьям села рядом с ней, махнула Рамаду в сторону третьего стула. На столике покоилась простая свинцовая шкатулка без всяких украшений. Лишь виднелись магические символы на стенках и крышке. Чтобы шкатулка точно не открылась, ее охватывали два кожаных ремешка.

Рядом с ней лежали инструменты: ювелирный пинцет с длинными кончиками, свежезаточенные железные ножницы, медная курильница, подвешенная на треножнике, – свеча под ней наполняла воздух запахом горелого шалфея. Несколько белых тряпиц, горшочек топленого козьего жира, который Мерьям приготовила сама, освежевав животное в безлунную ночь и топя жир на костре из белой мирры.

– Ты уверена, что мы готовы? – спросил Рамад.

– Нет и никогда не буду.

Он помедлил, размышляя, почему она так внезапно решила провести ритуал, особенно после всех предосторожностей с сапфиром, лежащим теперь в шкатулке.

– Что случилось у Кирала?

– Потом поговорим, Рамад. – Она перевернула кольцо-коготь на большом пальце и поманила Амариллис.

Та протянула руку, но Рамад перехватил ее запястье.

– Что случилось у Кирала?

Амариллис попыталась высвободиться, но он держал крепко. Глаза Мерьям вспыхнули, но самообладание ее было столь же велико, сколько мало́ – у Рамада.

– Таким способом ты ответов не получишь. Отпусти ее.

Рамад не послушал, и его ладонь обожгло болью. Он пытался с ней бороться, но это было слишком. Он отпустил Амариллис, но боль не исчезла, кожу словно огнем пожирало.

– Амариллис, оставь нас.

Та поднялась, потирая запястье.

– Слушаюсь, ваше величество, – ответила она и, уходя, бросила на Рамада убийственный взгляд.

Дождавшись, пока дверь за ней закроется, Мерьям бесстрастно посмотрела на Рамада. Его руку трясло, боль переползла на запястье, но Мерьям ничем не показывала, что готова его отпустить.

– Это все моя вина, – сказала она. – Я знала, что рано или поздно Гулдратан вселит в тебя эту одержимость. Хотела как-нибудь расспросить тебя об этом, но... Что ж, у нас еще много дел.

Рамад сглотнул. Пот катился с него градом, все тело зазнобило... кроме пылающей руки.

– Ты хорошо поработал со знаками, скоро мы на них взглянем. И найдем способ заманить Гулдратана в город. – Она указала на шкатулку. – Скоро мы обретем силу, о которой могли лишь мечтать.

От боли трудно было связно думать, но Рамад вдруг понял, что хотела сотворить Мерьям и почему встреча с Киралом была ей так важна.

– Ты нашла Хамзакиира, – выдавил Рамад сквозь стиснутые зубы. – Кирал указал тебе, где он.

Боль исчезла так же внезапно, как появилась, остался только легкий зуд. Мерьям кивнула, наблюдая, как он яростно расчесывает руку, грудь и шею.

– Конец близится, Рамад. Сила украденного тобой сапфира поможет нам сломать печати, лежащие на этом городе. А потом мы приманим Гулдратана и отдадим ему все, что обещали. Он получит Хамзакиира, а мы – вечную преданность Кирала.

– Где он?

– Вопрос не в том, где Хамзакиир сейчас. А в том, где он будет. Кирал встретится с ним, чтобы обсудить, как они поделят пустыню.

Зуд превратился в легкое покалывание.

– Почему ты мне не сказала?

Похожее на череп лицо Мерьям чуть смягчилось.

– Я ценю тебя, Рамад, но ради блага нашего царства не могу позволить себе нуждаться в тебе. Ты понимаешь?

Слишком тяжело ей было отпустить их общее прошлое. Он и сам частенько забывался, думая о себе как о каимирском после, а о ней как о своей помощнице.

– Прости меня, – сказал он. – Я жду того дня, когда мы наконец освободимся от власти Гулдратана. – Он кивнул на шкатулку. – Я помогу, если не прогонишь.

Мерьям прищурилась. С сожалением? Он так и не понял.

– Хорошо, – ответила она и вновь вызвала Амариллис.

Та вернулась, усиленно игнорируя Рамада, но, сев, одарила его взглядом, красноречиво говорившим: «Только тронь меня еще раз».

– Не суди его строго, – сказала Мерьям. – Если бы тебя понукал эрек, справлялась бы ты так же хорошо? – Она махнула в сторону шкатулки. – А теперь нам придется иметь дело с еще одним.

Амариллис расслабилась, разжала кулаки, но промолчала.

– Вы сказали, что около полудня – лучшее время.

– Верно, – отозвалась Мерьям. – Прошу, Рамад.

Он кивнул, расстегнул ремешки, положил их на стол, придерживая крышку.

Мерьям замерла. Амариллис сглотнула, облизнула губы. Рамад чувствовал, будто стоит на краю обрыва.

– Давай же. Открой. Какое-то время она еще будет слаба.

Рамад послушался. В шкатулке лежал на черном бархате сапфир, похищенный у Брамы, оплетенный, как паутиной, старым кожаным шнурком. Даже в сравнении с драгоценностями Сантриона, каимирского царского дворца, сапфир был крупнее самых больших камней, что Рамад видел, – с яйцо сокола. Грани, увы, покрылись слоем грязи, но спереди он все же был почище.

«Это нечто вроде двери, – сказала Мерьям, когда они впервые укладывали камень в шкатулку. – Через нее эрек видит мир».

Рамаду теперь было тошно даже смотреть на него, и Амариллис, судя по лицу, испытывала то же самое. Мерьям, однако, глядела на камень без той жадности, что раньше, без страха. Она была напряжена и собранна – клинок, занесенный для удара. Так же она выглядела в Виарозе, когда день за днем пыталась сломать Хамзакиира, но теперь в ней чувствовалась еще бо́льшая серьезность, граничащая с бесстрастностью, – вот настолько Мерьям была нацелена на победу. Битвы с Хамзакииром ее закалили, сделали женщину, что и так была тверже стали, еще крепче.

Мерьям протянула руку к Амариллис, и та спешно предложила своей королеве запястье. Выступившую от укола перстнем кровь Мерьям быстро высосала, и Амариллис тут же обернула вокруг запястья лежащие под рукой бинты.

В эти несколько дней Мерьям, готовясь к ритуалу, хорошо питалась и не так слабела, как в те времена, когда слишком часто ходила алыми путями. И все же сейчас в ней произошла разительная перемена: щеки порозовели, дыхание сделалось глубже, раздулись ноздри, расширившиеся зрачки заполнили всю радужку, делая ее похожей на потусторонее создание. Но сильнее всего Рамада поразила мощь, которую он в ней почувствовал. Большинство людей, даже власть имущих, за свою короткую жизнь могли по силе сравниться разве что с порывом ветра. Но Мерьям была надвигающейся бурей, готовой разразиться в любой миг.

Иначе нельзя было. То, что они собирались сделать, куда опаснее игр с Хамзакииром в подземельях Виарозы. Рамад содрогался при одной мысли о том, на что способен вырвавшийся из плена эрек.

Смерть покажется им благом.

Собравшись, Мерьям пронзила свое запястье, и Амариллис тут же подхватила щипцы.

– Не медлите, – строго сказала Мерьям, капая кровью в курильницу. – И ни в коем случае не трогайте камень.

Рамад и Амариллис переглянулись, кивнули. Стоило крови зашипеть в курильнице, как Рамад открыл крышку шкатулки, а Амариллис щипцами достала сапфир – осторожно, как ювелир, собирающийся поместить расплавленное серебро в форму. Рамад, схватив ножницы, принялся за работу, по одному обрезая шнурки. Кожа задубела от времени и пахла дурно.

Вскоре камень высвободился, и Рамад начал очищать его грани от золы и жира. Сперва сапфир лишь тускло мерцал, но стоило закончить, как он заиграл переливами, как ни один камень до него. Идеальное творение, словно слеза, что Алу пролил, создавая мир.

Исходившее от него ощущение Рамад чувствовал уже дважды: первый раз, когда они с Мерьям использовали Браму, прячась в его разуме, чтобы выведать секрет королевских эликсиров жизни, а второй – в подвале Брамы.

У Рамада все сжималось внутри от злобы, которую эрек чувствовал к нему, к Мерьям, но чудовище было слабо, нечто в самой структуре свинца впивалось в него как острый нож. Поэтому втереть в камень тряпицей козий жир и подвесить над жаровней было легко. Струйки горячей крови Мерьям потянулись вверх, покрывая грани, оплетая их, запирая эрека внутри.

Многие погибли, пытаясь украсть у Брамы этот камень, поэтому ритуал был необходим. Мерьям нужно подчинить силу себе так, чтобы ни Брама, ни другие не могли ей воспользоваться.

Когда камень поблек, Мерьям сняла с шеи толстую стальную цепь, на которой висел овальный медальон с особым устройством: две внутренние створки, удерживающие сапфир, и две скрывающие его. Снаружи медальон был серебряным, изнутри – уныло-серым, свинцовым. Эреки хитроумны, а чтобы сдержать Румайеш, все средства хороши.

Рамад щипцами осторожно вложил сапфир в медальон. Со странной нежностью Мерьям протерла «лицо» камня чистой тряпицей, защелкнула внутренние створки, закрепила крошечным штырьком.

Голубое мерцание сапфира напоминало Рамаду глубины Южного моря – словно смотришь с корабельного борта в воду, настолько манящую, что так и хочется прыгнуть... Он моргнул, пытаясь избавиться от видения, и не смог. Прыгнул с борта на глубину. Прохладная вода тут же объяла его, утягивая все глубже и глубже, пока он не замерз.

Сверху, за водной гладью, сияло солнце, внизу чернела бездна. «Иди же, – манила она. – Твоя дочь ждет. Твоя жена ждет».

Он снова моргнул и понял, что смотрит в совсем иную тьму. Он стоял на проклятой пустоши, на темном гладком, как стекло, камне. Снова в пустыне, принесенный Хамзакииром в жертву одному из детей Гожэна.

– Рамад...

Эрек пришел. Здесь, на этом самом месте, он пожрал царя Алдуана, а после Мерьям упала на колени у отцовского мертвого тела, прижалась лбом к его лбу.

«Прости меня, – шептала она. – Прости меня, прости меня, прости меня».

– Рамад.

Они смогли уйти, после того как Рамад пообещал эреку Чеду, если не выйдет привести Хамзакиира. Шли по пустыне к Шарахаю. Плавали в теплой воде оазиса.

«Я совершила ужасный поступок, Рамад». Всхлипывая, она упала в его объятия. Они занимались любовью под звездами.

– Рамад!

Он услышал металлический щелчок и понял, что Мерьям щелкает пальцами у него перед лицом. Видения пустыни постепенно растаяли, из тумана выплыла комната в каимирском посольстве. Остался лишь отдающий безумием страх. Рамад знал, что это – тень отчаянного желания эрека.

«Я совершила ужасный поступок, Рамад».

– Теперь видишь? – спросила Мерьям, до побелевших костяшек сжав медальон. Внешние створки закрылись, отрезав магию камня. – С этого дня каждый шаг мы должны делать с крайней осторожностью.

– Конечно. – Рамад тряхнул головой, сам не зная, подтверждает этим ее слова или просто пытается очистить разум. – Конечно, ты права. Прости меня.

Когда он две недели назад принес камень, Румайеш была крайне ослаблена атакой Мерьям. Если ее не трогать, поняли они, скоро эрек вновь войдет в силу, но если окружить ее свинцом, она сделать ничего не сможет. Они решили подержать ее пару недель в свинцовом ящике... Алу всемогущий, какой ужасной властью обладало это создание!

– Я и не понимал, как легко попасть в ее ловушку.

– Не страшись. Сейчас ее силы питает гнев, но скоро он выгорит. Сегодня мы хорошо потрудились.

– А что теперь? – спросила Амариллис.

– Теперь? – Мерьям подняла цепочку, покачала медальон перед глазами. – Испытаем силу эрека.

Глава 35

– Пойдешь на ее корабле, – сказала Шал’алара Эмре, когда племя Кадри собралось к лагерю Онура.

– Что? – Эмре бросил взгляд на «Власть Поражающего», маласанский дау. Хаддад наблюдала за тем, как команда готовится к путешествию, ее здоровенный телохранитель Заккар торчал у грот-мачты неподвижно, как валун. – Почему?

– Медовый рот Йеринде! Эмре, ты что, не видел, как она на тебя смотрит? – Под непонимающим взглядом Эмре хитрая улыбка Шал’алары превратилась в раздраженную гримасу. – Глаз отвести не может!

Эмре умолк, пытаясь справиться с удивлением. Что значит «глаз отвести не может»?

– Ох уж эти мужики, – вздохнул Шал’алара и подтолкнула его к дау. – Иди, выведай, чего там хочет их правитель, Масиду интересно будет это узнать. А если для дела придется к ней под юбку залезть, – она подмигнула, – я никому не скажу.

– Не буду я...

Но Шал’алара уже ушла, лишь обидно рассмеялась, перекрывая скрип снастей. От этого смеха Эмре почувствовал себя идиотом. И дважды идиотом, когда понял, что Хаддад все это видела. Она быстро отвернулась, но точно прятала улыбку. Проклятье! Оставалось надеяться на то, что Шал’алара говорила достаточно тихо.

– Плетешься словно на виселицу, – крикнула Хаддад с палубы, когда он подошел.

Он покраснел.

– Просто... хотел спросить, найдется ли у вас место для лишнего пассажира.

Хаддад как будто собиралась сказать что-то едкое, но смягчилась и пожала плечами.

– Почему бы и нет.

Помешкав, Эмре поднялся по сходням «Поражающего». Хаддад перестала обращать на него внимание, но вот команда посматривала украдкой, а Заккар глядел открыто, будто собирался выхватить шамшир и проверить, далеко ли отлетит башка Эмре.

Вскоре они отправились на восток. Хаддад, покончив с делами, присоединилась к нему у миделя.

– Это правда, что ты спас Масида и остальных?

Эмре кивнул.

– Приложил к этому руку.

Она запрокинула голову, хохоча громко, как гиена.

– Если хоть половина из того, что я слышала, правда – больше, чем руку!

– Прости, можешь ли приказать этому пню с глазами перестать на меня пялиться? Пока я ему новую улыбку на горле не вырезал.

Хаддад удивленно обернулась. Заккар так и не отошел от грот-мачты, следил за ними.

– О... он иногда забывает о манерах. Спустись, – велела она здоровяку.

Заккар послушался. Его шаги загрохотали по палубе, Эмре чувствовал, как доски ходят ходуном.

– Лучше? – спросила Хаддад, когда он ушел.

– Лучше. Так что там обо мне рассказывают?

– Твой собственный господин говорил, что два раза ты учуял предательство, прежде чем случилось непоправимое. Шал’алара говорила, что ты схватил саблю Масида и разрубил цепь в гавани, чтобы вы смогли сбежать. Малыш Леми сказал, что ты сражался с дюжиной Дев, а потом запрыгнул на королевский корабль, подобрал Масида в пустыне и вернул ему саблю.

Пришел черед Эмре смеяться.

– И ты им поверила?

– Нет, конечно. Но крупица истины в этом есть, верно?

Эмре покачал головой.

– Крупица, может, и есть. А что ты? Я слышал, несколько лет назад ты спасла Безумного короля от ужасного решения.

Он сказал «Безумного короля» намеренно, чтобы она разозлилась и выдала уже свои тайны, но Хаддад лишь подняла бровь.

– Безумного?

– Как пьяный старый козел.

Она чуть склонила голову, будто признавая его правоту, но, судя по ее лицу, Эмре коснулся чего-то болезненного.

– Вижу, эта история разрослась.

– Ты не дала войне случиться, вот что я слышал. – Из-за этой ее реакции ему расхотелось вдруг говорить о Безумном короле Маласана, но Эмре все равно не сдавался. Если тринадцатое племя хочет выжить, нужно побольше узнать о соседях.

По рассказу Хаддад выходило так: ее караван привез финики во дворец короля Суррахди, но тот нашел их плохими и вбил себе в голову, что поставщик решил оскорбить его лично. Собрав тысячу своих лучших всадников, он вторгся в границы Шарахая и добрался до караван-сарая Ашданкаат. Хаддад, понимая, что будет, если ее повелитель начнет войну, бросилась в его ставку и уговорила не проливать кровь.

– На востоке все уверены, что Суррахди снова нападет, – продолжил Эмре. – Запнется о песчаную кочку и вспомнит, что хотел завоевать Великую Шангази.

– Поделюсь с тобой секретом, Эмре Айкан’ава. Секретом, о котором пока немногие знают. Безумный король мертв. Отошел в мир иной несколько недель назад. На троне в Самариле сейчас сидит его сын Эмир.

«Вот так новости», – подумал Эмре.

– Как он умер?

– Говорят, Эмир убил его. Но если и так, сделал он это ради отцовского блага. Много лет Суррахди страдал от ужасных болей, избавить его от мучений было бы милосердно. Но я думаю, что слухи – это всего лишь слухи. Эмир никогда бы не поступил с отцом подобным образом. Думаю, наш повелитель просто расхотел жить.

– Пустыня меняется каждый миг... – начал Эмре.

– ...и перетирает кости прошлого в пыль. Так у вас говорят?

– Так. – Эмре взглянул на двух матросов, полирующих маслом палубу. – И что теперь? Король Эмир хочет владеть пустыней, как его отец когда-то?

– Как можно! – Она усмехнулась. – Никто во всей Шангази не смеет противостоять Королям Шарахая.

«Никто, кроме маласанцев», – подумал Эмре. Их правители всегда отличались дерзостью.

* * *

Дни тянулись за днями. Эмре не всегда шел на «Поражающем», но, неожиданно для себя, стал частенько на нем бывать. Он не ошибся насчет Хаддад: она оказалась женщиной вероломной, но, послушав ее рассказы о том, как сложно завоевать дружбу пустынных племен, о том, как не пропасть в аукционных кварталах караван-сараев, он невольно проникся к ней уважением. Люди прямые и не умеющие торговаться караванщиками не становятся. Неудивительно, что правитель решил ее использовать.

На двенадцатый день путешествия Ариз, юный двоюродный брат Мигира, выпустил сокола, и тот сразу принялся нарезать круги вдалеке.

К вечеру на горизонте показались мачты Онуровых кораблей, и на закате Кадри подошли к огромному лагерю, раскинувшемуся среди островков-оазисов с родниками, деревьями и пустынными кустарниками. Корабли и шатры Онура стояли вокруг лагеря защитным кольцом, на мачтах реяли его новые флаги с черными копьями на янтарном поле. Среди остальных флагов выделялись красные, племени Масал, но виднелись и речные узоры племени Кенан, и даже белое дерево племени Халариджан.

Из шатров Черного Копья навстречу кораблям Кадри вышли с десяток воинов. Мигир, поговорив с визиршей Онура, закаленной в боях женщиной по имени Сибил, выяснил, что Король не в лагере.

– Куда он отправился?

– Вернется через день-два. Но до этого нам многое нужно сделать.

– Я спросил, не когда он вернется, а куда он ушел, – настаивал Мигир.

Сибил шмыгнула носом, обвела взглядом всех Кадри, давая понять, что говорит не только с Мигиром.

– Онур отправляется туда, куда хочет.

Она рассказала, что племя Масал склонилось перед ним и теперь объединенный флот собирается напасть на ближайший караван-сарай Тиазет, потому в лагере так суматошно. Матросы тренировались изо дня в день, пристреливая баллисты, бросая крюки, разыгрывая абордажи. Воины упражнялись с копьями, мечами и щитами, пока армия не превратилась в единый, хорошо смазанный механизм. Ожидалось, что и племя Кадри послужит Королю. Сибил сразу потребовала, чтобы Мигир разделил свои корабли на три группы и присоединился к тренировкам.

– Как только поговорю с Онуром, – возразил он.

– Уже говоришь, – спокойно ответила Сибил. – Пока мой господин не вернется, я его голос.

– Это мои корабли. И тренироваться мы будем вместе.

– Теперь это корабли Онура. Вы будете тренироваться с теми, с кем вам предстоит сражаться бок о бок. – Она взглянула на Мигира как на заплесневелый лимон, грозящий испортить весь урожай. – Ты с нами, Мигир Халим’ава из Пылающих дланей, или нет?

Эмре надеялся, что Мигир скажет «нет» и присоединится к тринадцатому племени, но знал, что этого не случится. Он уже принял решение, к тому же без Онура ничего нельзя было поделать.

– Племя Кадри с тобой, – сказал Мигир Сибил.

Эмре едва не выхватил скрытый в складках тауба кинжал, который дал ему Масид, но приказ был четкий: дождаться идеального времени, когда Мигир все поймет. Если тиранские замашки Сибил докажут, каково Пылающим дланям придется под властью Онура... Мудрее всего подождать.

Наступили странные дни. Племя Кадри не пускали в центр лагеря. Салмук, племя Онура, заняло все колодцы, охраняя их и следя, чтобы воду носили только на их корабли.

Вдобавок ко всему из лагеря каждую ночь доносились крики, и легче от этого не становилось.

– Масал захватили силой, – сказала им Сибил, когда Мигир спросил, кто это кричит. – Некоторые, конечно, отказываются признавать Онура своим шейхом, но не тревожьтесь, скоро мы отправимся в бой единым флотом.

На третью ночь Шал’алара вернулась на корабль Мигира мрачная.

– Берил мертва, – сказала она, когда все собрались в укромном трюме.

Выразительные глаза Мигира наполнились беспокойством.

– Как это случилось?

– Кто-то узнал, что она кровь нашей крови. После побега Чедамин Онур заподозрил Берил в предательстве. Однажды ночью, за несколько недель до нашего прибытия, ее и еще девятерых связали и увели.

– Куда? – спросил Эмре.

– Никто не знает. – Шал’алара повернулась к Мигиру. – Но ясно как день: их или зарезали, или, еще хуже, пустили на корм Онуру. Аппетиты у него чудовищные.

– Кто-то должен знать правду, – сказал Мигир.

– Конечно, но со мной никто говорить не будет. И с тобой. Со всем племенем Кадри. Мне повезло узнать хотя бы это. Сибил заметила, как я возвращаюсь из их лагеря, и так на меня посмотрела... глаза у нее как у мертвеца. – Шал’алара вовсе не была нежным цветочком, но даже ее передернуло. – Очень она меня пугает. Называет себя одной из дочерей Онура. Немного визирь, немного шейх, немного Стальная дева.

Эмре больше не мог этого выносить.

– Шейх Мигир, неужто ты не передумаешь? Боги благоволят тебе: Онур задерживается, ты все еще правишь своим племенем. Мы еще можем уйти, не испытав его гнева.

На миг ему показалось, что он уговорил Мигира, но тот стоял на своем, не слушая доводов рассудка:

– Племя Кадри не бежит от ссор. Я поговорю с Онуром. – Видя, что Эмре хочет сказать еще что-то, он перебил: – Не дави на меня. Я сделал одолжение твоему господину, позволив тебе к нам присоединиться. Но непослушания я не потерплю.

На четвертый день Сибил пришла в лагерь с дюжиной воинов. Завтра утром предстояло идти на Тиазет.

– Ни один парус племени Кадри не поднимется, пока я не поговорю с шейхом Онуром, – возразил Мигир.

– Он поговорит с тобой после битвы, – ответила Сибил и ушла.

Перед Мигиром встал трудный, невозможный даже выбор: кричать ей в спину, выставляя себя человеком, которого и слушать не надо, или промолчать, выставив все племя слабаками. С мрачной решимостью он двинулся за ней, но ее воины тут же наложили стрелы на тетивы. Однако не прицелились. Необходимости еще не было.

– Ни один мой корабль не пойдет в Тиазет, пока я не поговорю с Онуром.

Сибил обернулась. Она возвышалась над остальными. Была женщиной мрачной. Но тут вдруг ее лицо исказила широкая ухмылка.

– Что ж, говорят, мы все сами роем себе могилы. Это правда, но я надеюсь, что ты, Мигир, не будешь так поспешно рыть свою. Мы нуждаемся в тебе. И, если твой посланец сказал правду, ты нуждаешься в нас. Если, конечно, до сих пор хочешь... как там выразился твой посланец? «Вонзить нож в черное сердце Шарахая».

Не дожидаясь ответа, она отвернулась и снова двинулась прочь. Ее воины попятились следом, держа луки наготове, но вскоре ушли. Мигир хотел было запротестовать, но вдалеке вдруг завыл рог.

Настроения в лагере тут же переменились. Там и так было безрадостно, но теперь все женщины, мужчины и дети замерли, настороженно глядя на приближающийся с востока ялик.

«Сейчас или никогда», – сказал себе Эмре и, подойдя к Мигиру, протянул ему рукоятью вперед переданный Масидом кинжал. Мигир сперва непонимающе взглянул на оружие, но стоило ему взять клинок, узнать его, как удивление и скорбь омрачили его лицо.

– Что это за нож? – спросила Хаддад.

– Кинжал моего брата, – прошептал Мигир. – Но как ты его достал?

– Масид сказал, Аниш был хорошим человеком. До последнего преданным, – ответил Эмре.

– Он мертв?

Эмре кивнул.

– Ты слышал наверняка о том, что этой зимой были похищены ученые, – заговорил он, тщательно подбирая слова. – Для Королей это был сильный удар, поэтому они нашли себе много козлов отпущения. Аниша схватили тоже.

Хаддад перевела взгляд с Эмре на Мигира.

– Не понимаю.

– После смерти матери Аниш ушел в Шарахай. – Мигир достал кинжал из ножен, благоговейно рассматривая клинок. – Он не послушал отца, убеждавшего нас жить с Королями мирно, связался с Воинством Безлунной ночи. Я часто считал его погибшим, но каждый раз приходили вести о том, что он жив.

– Его выбрали случайно, – сказал Эмре. – Заперли в клетку, как зверя, выкололи глаза. Запихали в рот и глазницы листья лавра, за руки привязали к прутьям, чтобы стоял, будто молит выпустить. Так его провезли по улицам Шарахая, а потом вместе с остальными повесили на башне в южной гавани. И лавровые листья летели по ветру словно птичьи перья. – Эмре указал на кинжал, и заставил себя говорить еще безжалостнее: – Аниш не погиб в бою. Не погиб, сражаясь с Королями. Он умер, потому что Короли хотели сделать его примером. Он пострадал от их жестокости так же, как пострадаешь ты, если свяжешься с Онуром.

Мигир смотрел лишь на кинжал. Ялик тем временем причалил в центре лагеря, с борта спускался человек-гора, Онур. Эмре видел его всего несколько раз, и всегда издалека. Никогда не осознавал, насколько он огромен.

– Ты думаешь, что союз – возможность, – продолжил Эмре. – Я тебя не виню, но все же это мираж. Не увлекайся его обещаниями. Не слушай маласанского короля, пославшего к тебе сладкоречивую служанку, которая лишь собирает сведения о тебе и восточных племенах.

Глаза Хаддад расширились от гнева, но Эмре не обращал внимания.

– Присоединись к Аль’афа Хадар. Вместе мы исправим несправедливость, которой следовало положить конец много веков назад.

– Мой шейх, – вмешалась Хаддад. – Что хорошего для тебя сделало Воинство? Они забрали твоего брата. Не смогли его защитить от Королей. И что они дают тебе взамен? Кинжал? Может, я и не знаю, как вершатся дела в пустыне, но вижу, что это плохая сделка. Да, Короли жестоки, но у тебя есть причины присоединиться к Онуру. – Она театральным жестом указала на свой корабль. – Скажи, что это неправда! Скажи, что ты больше не желаешь объединяться с Онуром, и я немедленно уйду обратно в Маласан. Мы оба знаем, что ты можешь использовать Онура против Шарахая и пустыня только выиграет от этого.

– То есть Маласан выиграет? – переспросил Эмре.

Хаддад пожала плечами.

– Разве дурно желать, чтобы Шарахаем правили те, с кем нам лучше будет вести переговоры? Мы не хотим захватывать пустыню. Мы лишь хотим мира.

Эмре рассмеялся.

– И хотите за этот мир заплатить кровью племени Мигира!

– Предпочитаешь, чтобы мы к вам вторглись?

– Хватит, – бросил Мигир и, холодно глядя на Эмре, приставил острие кинжала к его подбородку.

Эмре почувствовал укол, но не дрогнул.

– Почему отдал мне кинжал лишь сейчас?

Он решил сказать правду.

– Масид просил, чтобы я это сделал до того, как ты поговоришь с Онуром.

Мигир схватил его за волосы на затылке, резко дернул.

– Почему?

– Чтобы ты увидел, каков этот человек на самом деле. Он сам выбрал твоего брата, шейх Мигир. Серебряные копья хватали людей десятками, но это Онур выбирал, кому именно перережут горло, кого набьют лавровыми листьями, как кукол, протащат по городу. Кого повесят на башне, как кусок мяса на бойне.

Он подумал, что вот сейчас ему придет конец, – столько гнева было в глазах шейха, – но Мигир просто оттолкнул его и обернулся взглянуть на Онура.

Заглотил наживку.

Хаддад тоже это поняла.

– Мигир... – начала она.

Но вместо ответа он зашагал вперед, взяв с собой десяток воинов. Онур побрел им навстречу, Сибил и остальная свита следовали за ним. Боги, как же он был огромен! Встал в нескольких шагах, нависая над Мигиром, разглядывая его голодным взглядом. Поднял руку, хрустнул костяшками...

В ладони он сжимал что-то вроде камня, светящегося оранжевым.

– Рад встрече, – прорычал он низким, совершенно не радостным голосом.

Мигир поднял кинжал.

– Это оружие моего брата, Аниша Халим’авы аль Кадри, сына Пылающих дланей. В Шарахае его схватили Копья и выставили голым напоказ всему городу.

Онур окинул Мигира оценивающим взглядом. На воинов Кадри он даже не посмотрел, но Эмре чувствовал, что он теперь следит за каждым их движением.

– И что?

– Ты выбирал тех, кого должны были убить.

– Для этого ты притащил свое племя? Чтоб задавать бессмысленные вопросы?

– Так это ты их выбирал?

– Кто тебе об этом сказал?

Мигир стиснул рукоять так, что кулак задрожал.

– Ты их выбирал?

Онур наконец посмотрел на его воинов. Остановился взглядом на Хаддад, на Шал’аларе, на Эмре. Присмотрелся к рукам. И не нашел ни на ком оранжевых татуировок племени Кадри.

– А чего ты ожидал? – оскалился он на Мигира. – Ты бы поступил иначе? Не наказал бы тех, кто убил детей твоего племени?

– Аниш не нападал на Училище.

– И все же.

Мигир шагнул вперед, держась за кинжал как за последнюю соломинку в море гнева.

– Ты не ответил на вопрос.

Онур плюнул в песок между ними.

– Я не только сам их выбрал. Я выбрал способ, которым их казнят. Шарахай должен был выучить урок, понять, что значит бросать вызов силе Королей. Они все еще не выучили, а значит, сев на свой трон, трон Шарахая, я буду учить их снова. Да, я стоял перед теми, кого притащили мои Копья, перед отбросами западных кварталов, мусором из забытой гавани. И лично выбрал каждого. Выбрал, как они умрут. Какими улицами их повезут. Нескольких даже убил сам. Возможно, твой брат был одним из них.

Повисло молчание. Никто не мог оторвать взгляда от Мигира и Онура.

Мигир сглотнул, мышцы на его шее вздулись, ярко очерченные закатным солнцем.

А потом он бросился на Онура.

Глава 36

Чеда притаилась в кустах цветущих садов, за три лиги на север от Шарахая. В переплетении колючих ветвей адишар она казалась лишь сгустком черноты среди резких теней. На юге жарились под безжалостным солнцем дюны. Вот всадник показался на сыпучем гребне одной из них. Рябивший от зноя воздух не давал рассмотреть детали, но постепенно темная фигурка сделалась Девой, едущей на высокой медно-бурой акхале с носочками цвета вороненой стали. Чеда узнала Мелис.

Семь дней прошло с Бет Иман и побега из Обители Королей. Дардзада думал, что ничего из этой встречи не выйдет, но он не знал Мелис так, как Чеда. Пусть Мелис была верна Королям, но ее сердце устало от битв. Она хотела покончить с вечной войной, и говорила Чеде об этом. Если уж она не примет правду, то никто не примет.

Сосредоточившись на деревьях вокруг, Чеда согнула и разогнула правую руку. Это движение причиняло боль, но так она могла чувствовать адишары и существ, спящих в корнях.

«Придите, братья и сестры!»

Многие асиримы спали слишком крепко, чтобы услышать ее зов, некоторые бодрствовали, но они одичали, стали похожи на раненых зверей. Чеда жалела их и все же осознавала, что помощи от них не будет. Ей нужна ясная душа, способная поделиться своей историей. Поэтому она вновь размяла руку и потянулась дальше, ища асира в сознании, понимающего тяжесть проклятья.

Поднялся ветер, шипастые ветви зашумели. Справа проползла черная змейка с яркими желтыми полосками и ускользнула в тень.

«Придите, – позвала Чеда, стараясь успокоить разум. – Сегодня наша жизнь изменится!»

Молчание. А Мелис подъезжала все ближе.

Чеда едва не положила в рот лепесток адишары, но быстро отказалась от этой мысли. Действовать нужно терпением, а не силой и отчаянием. Наконец она почувствовала детскую душу, сжавшегося в комок обозленного ребенка. Дети среди асиримов были редкостью, Чеда еще ни с одним не говорила, поэтому потянулась к девочке со всей осторожностью.

«Расскажешь мне свою историю?»

Девочка боялась. Может, Чеды, может, Мелис. Но вроде бы буркнула что-то в знак согласия.

«Тогда собери всю свою храбрость в кулачок и слушай, как я разговариваю с этой женщиной».

«Не женщиной, – поправила девочка. – Со Стальной девой».

«С женщиной. Такой же, как я».

Не доехав до Чеды нескольких сотен шагов, Мелис натянула поводья и спрыгнула на песок. Она шла не спеша, прикрывая глаза рукой от солнца, вглядываясь в чащу адишар. Чеда ждала, высматривая остальных Дев и стражников.

Остановившись на некотором расстоянии от нее, Мелис свистнула: «иди ко мне», но Чеда сперва прокралась на опушку, снова пригляделась, нет ли засады. Это была рискованная игра. Адишары кольцом охватывали город, а значит, заметить приближающегося человека можно было лишь с определенных мест. Но Чеда намеренно выбрала время ближе к сумеркам, чтобы, если все пойдет не так, укрыться в садах, подождать до темноты, а ночью ускользнуть на ялике, припрятанном в пустыне.

Дардзада хотел пойти с ней, настаивал, разразилась ужасная ссора... Вот поэтому Чеда и сбежала в полночь, оставив лишь записку. Она поклялась Мелис, что придет одна. Все зависело от того, будет между ними доверие или нет.

Не заметив ничего подозрительного, Чеда вернулась и, выбравшись из укрытия, двинулась к Мелис по каменистой земле. Та пошла навстречу, лошадь зацокала копытами, следуя за ней.

– Достаточно, – сказала Чеда, остановившись в десяти шагах.

Мелис остановилась тоже, бросила поводья. Кожаная броня ее боевого платья хранила следы сотен ударов. Тюрбан был на месте, но покрывало опущено, открывая широкое веснушчатое лицо. Она окинула бесстрастным взглядом адишары позади Чеды.

– Я одна, – сказала Чеда.

Но Мелис, не слушая, продолжала вглядываться в чащу. Наконец, удовлетворившись, она смерила Чеду взглядом.

– Они весь город вверх дном перевернули, пытаясь тебя найти.

– Знаю.

– Ты подложила мне свинью. Короли меня убьют, если узнают об этом.

– Знаю.

– Тогда вот что я тебе скажу, Чедамин Айянеш’ала. Я пришла не ради тебя. Я пришла, потому что ты сказала, будто знаешь, как остановить бесконечное кровопролитие.

– Мелис, я... – начала Чеда. Она сотню раз репетировала эту речь, но как бы ни перетасовывала слова, они всегда звучали какими-то неживыми, неубедительными. Но что теперь поделать! – Асиримы не святые воины, которыми Короли их вам показывают. Они – остатки тринадцатого племени, которое Короли принесли в жертву. Бет Иман была трагедией, унесшей жизни моего народа... – она указала в сторону адишар, – и превратившей их в рабов.

– Признаешь, что ты из Воинства, значит?

– Нет. Я из тринадцатого племени.

– Не существует никакого тринадцатого племени. Только банда фанатиков, мечтающих свергнуть Королей.

– Нет, племя существует. Многие из нас гордо зовут себя скарабеями, но остальные хотят только мира и возвращения того, что принадлежит им по праву рождения.

Мелис явно старалась взять себя в руки.

– Чеда, я знаю, что такие сказки детям рассказывают в западных кварталах. «Тринадцатое племя» – лишь красивое оправдание кровавым преступлениям. В лучшем случае – бессовестная ложь, которой они заманивают людей в свои ряды.

– Нет. Это Короли лгут. Они с самого начала скрывали свое злодеяние.

Лицо Мелис сделалось жалобным, словно Чеда расстраивала ее своей наивностью.

– Если ты говоришь правду, так почему они заговорили лишь сейчас? Почему правду не передавали из поколения в поколение?

– Потому что Короли этого не хотели! Они выиграли войну, Мелис. Боги поддерживали их!

– Потому что их дело – правое.

– Потому что боги жестокие и кровожадные!

– Если ты здесь для того, чтобы повторять байки Воинства...

– Это не байки, Мелис. Это правда. Потерянное племя живо.

– Чеда...

– Нет! – воскликнула Чеда, потрясая молитвенно сложенными руками. – Прошу, послушай меня. Я могу это доказать. Асиримы сами поведали мне правду. Я чувствую их прошлое через нашу связь.

Мелис нахмурилась.

– О чем ты?

– Они все еще скучают по своим старым жизням. Видят сны. Хотят свободы для своих потомков: для меня и остального тринадцатого племени.

– Я десять лет с ними соединена и никаких снов не видела. Не чувствовала ничего, кроме гнева на врагов Королей.

– Конечно, они гневаются, но лишь потому, что их взяли в рабство. Гневаются на то, что случилось. Потому я и попросила тебя прийти сюда. Мелис, позволь показать тебе их мечты, позволь поделиться ими.

– Я же сказала, что ничего от них не чувствую.

– Конечно, не чувствуешь. Им запрещено делиться с тобой, но не со мной. – Чеда подошла ближе, раскрыла правую ладонь, но Мелис не приняла ее. Чеда сделала еще шаг.

Мелис окаменела, словно боясь брать протянутую руку.

– Это богохульство.

– Ты не хочешь узнать правду?

– Я знаю правду.

Но в ее голосе слышалась неуверенность. Взгляд Мелис скользнул по адишарам, но Чеде казалось, что смотрит она внутрь себя, пытаясь разрешить сомнения. В конце концов, она сделала выбор и стиснула протянутую руку.

Стоило этому случиться, как Чеда воззвала к асиру, но почувствовала, что дитя все так же боится.

«Все хорошо. Поделись своей историей, через меня покажи Девам, что случилось с тринадцатым племенем».

Чеда ощутила, как все вокруг исчезает... и вдруг оказалась рядом с длинноволосой кудрявой девочкой. Они стояли на стене вместе с тысячами других горожан: солдат, мастеровых, детей. Многие были ранены, перепачканы кровью, и все испуганно глядели в пустыню, где собрались сотни кораблей кочевников, принесших войну в Шарахай. Бесчисленное количество воинов стояло под стенами – стена копий против мощи города и Королей.

Ужас девочки был невыносим. Она плакала и думала: вдруг именно сегодня вся эта ужасная армия захватит город? Прошлой ночью они прорвались в двух местах. Храбрые стражники их оттеснили, но сколько они еще выдержат, если врагов так много?

Ее страх рассеялся, когда Кирал, Первый среди Королей, вышел из городских ворот на мощеную дорогу. На нем был сияющий шлем, такой же сияющий чешуйчатый доспех, а под ним кафтан до колена. С Киралом вышли пятеро его телохранителей. Когда они остановились, первые ряды войска разошлись и вперед выступил Суад, Бич Шарахая. Шейх, объединивший все двенадцать племен.

В отличие от Кирала, Суад шел один, будто заявляя смело: «Ни один из нас тебя не боится».

Его войско молчало. Горожане на стене, затаив дыхание, смотрели, как говорят Кирал и Суад. Солнце пошло вниз, но вот Кирал в гневе отвернулся и зашагал к воротам. Суад провожал его и охрану взглядом. Он стоял, заложив руки за спину, довольный, и лишь когда ворота с грохотом захлопнулись, пошел к своему войску.

Он сказал что-то расступившимся перед ним солдатам, и вокруг поднялся рев, разошелся, как круги по воде. Воины пустыни ударили копьями в небо и испустили клич, потрясший город до основания.

Воинственные крики слышались часами, то затихая, то возвращаясь с новой силой. Лишь на закате они умолкли, но тишина была еще страшнее: казалось, будто какое-то могучее создание сейчас выбьет ворота, и армия ринется за ним.

Стена исчезла. Теперь девочка стояла на высоком плато. Внизу раскинулся Шарахай, по всему городу, и там и тут, пылали пожары. На улицах еще кипел бой, но звуки, долетавшие до вершины Таурията, казались далекими, словно из сна.

Вокруг девочки собралось множество людей со всех двенадцати племен. Неподалеку Короли выстроились перед шестью божественными фигурами. Сами боги пришли по зову Королей! Тулатан, сияющая серебром в свете луны. Рия, наблюдающая за собравшимися. Хитрый Бакхи, унылый Тааш, прекрасная Йеринде. И Гожэн, взбивающий песок раздвоенным хвостом. Все они пришли, и это значило, что они верят в Шарахай. Спасут его.

В сердце девочки поднялась гордость. Как же прекрасно родиться и жить в городе, который сами боги назвали своим! Страх, терзавший ее с тех пор, как пришли племена, растаял. Теперь она мечтала только об одном: хоть как-то помочь.

Звуки битвы стихли немного, а потом исчезли окончательно. Короли долго говорили с богами и получили от них чудесные дары. Кирал – блестящий меч, Шукру – черный кнут, Месут – золотой браслет с красивым черным камнем. Каждому Тулатан даровала поцелуй. А потом они начали созывать добровольцев.

Первым пошел отец девочки. Потом ее брат. Она – за ними, твердо зная, что тоже поможет спасти город, во что бы то ни стало. Все вместе они прогонят кочевников обратно в пустыню, накажут их за преступления. Она шла радостно, с легким сердцем, и когда сам Гожэн поцеловал ее в губы, она почувствовала, что изменяется, и возрадовалась.

Да, она изменилась. Стала едина с пустыней, стала священным воином, клинком Королей, до конца времен. С поющим сердцем она побежала вниз по склону, и рядом бежали десятки, сотни – выли от переполняющей их гордости. Как птицы из клетки, они вырвались на улицы, за ворота...

Кочевники выставили им навстречу копья. Она чувствовала их страх и знала, что все изменилось. Как бы много их ни было, никто не спасется!

Тявкая, как шакал, она прыгнула на врага. И началось безумие.

* * *

Чеда лежала на песке, не понимая, откуда взялась армия, марширующая прямо на нее... И тут же поняла, что это просто адишары, медленно шевелящие ветвями, как в ночь Бет За’ир. Зрелище было странное, она не знала, что и думать: на ее памяти они ни разу не шевелились днем.

Она огляделась. Вокруг было непривычно пусто, она вернулась из видения асира. Вот только...

– Все было не так.

Мелис, сидевшая неподалеку, положив руки на колени, наградила ее сердитым взглядом.

– Все было так. Это правда, ты видела ее собственными глазами.

– Нет, – Чеда встала. – Что-то нечисто. Все это случилось иначе!

Мелис тоже поднялась.

– Нет, Чеда. Все было так, как ты узрела. – Она достала шамшир. – Вопрос в том, знала ли ты об этом.

Она смотрела ей за плечо. Чеда обернулась и увидела входящих под сень адишар Дев в черных платьях. Во главе Сумейя, за ней Камеил, последней хромала Индрис. Чеда не могла понять, что происходит, но точно знала одно: Мелис предала ее.

Но асир... Как девочка могла запомнить все вот так? Это неправильно. Неправильно!

Вслед за Девами явился мужчина, и Чеда, узнав его, перестала дышать. Король Хусамеддин, высокий, грозный, в куфие с синими полосами, удерживаемой на голове золотым агалом.

Черная аба и накинутый на плечи плащ скрывали белые одежды и широкий тканый пояс. В правой руке он держал свой тяжелый двуручный шамшир – Поцелуй Ночи. Эта сабля, как сабли Дев, была выкована из черной стали и, казалось, поглощала свет. Частичка ночного неба, жадная до солнечных лучей.

«Дурацкая затея, – зазвучал в голове голос Дардзады. – Дурацкая. Дурацкая. Дурацкая затея».

Они рассредоточились, окружая ее. Хорошенькое личико Индрис уродовало несколько рваных шрамов на губах и подбородке. Камеил щеголяла оспинами от кислоты, которой кадавры окатили ее в Ишмантепе. Пока Девы отрезали пути отступления, Хусамеддин подошел к Чеде, замер в нескольких шагах, явно готовый ко всему. В его черных глазах сквозила угроза.

– Отдай шамшир, – сказал он.

Вместо ответа Чеда выхватила Дочь Реки. Девы не остались в долгу и тоже обнажили черные клинки, но лишь стоявшая справа Индрис бросилась в атаку.

– Нет! – взревел Хусамеддин.

Индрис, не сводя глаз с Чеды, отступила на шаг. Чеда подумала, что вот сейчас можно было бы напасть на Хусамеддина, попытаться убить его, пока остальные не опомнились, но она чувствовала, что на это он и надеется, и осталась на месте.

Хусамеддин взмахнул клинком, проверяя ее реакцию. Шамшир зажужжал, рассекая воздух

– Боги мне свидетели, я думал, что ты затаишься в пустыне, под защитой новых союзников. Сказал об этом остальным Королям, но Кагиль оказался прав. Он сказал, что, когда весна придет в Шангази, ты вернешься в город, дурманить людей ложью. Я возразил, что ты хоть и предательница, но не настолько глупа. – Снова взмах, снова низкое гудение. – И вот ты пришла доказать, что я ошибался.

– Я пришла показать всем, какой позор вы навлекли на себя и город, принеся нас в жертву.

– Заткни свой грязный рот! – крикнула Индрис. Она хотела напасть, но Хусамеддин ее остановил, сосредоточившись на Чеде.

– Твои обвинения – просто печальное эхо лжи, которую на все лады повторяет Воинство. Пожалуй, это неудивительно, но все же я думал, что ты, своими глазами увидев правду, передумаешь.

Чеда чувствовала вокруг асиримов, но не как обычно: что-то душило и заглушало их голоса, и голос девочки, показавшей им с Мелис видение, тоже.

– Так это сделал ты, – поняла Чеда. – Это ты состряпал ложь для девочки! – Она повернулась к Мелис. – Ты что, не видишь? Он заставил асира рассказать эту историю, чтоб ты поверила его лжи!

– Она видела правду, – перебил Хусамеддин, не дав Мелис вставить ни слова. – Простую безжалостную правду, которую Воинство, стремящееся к власти, осознанно игнорирует поколениями.

– Говорю же вам, я видела их истории, – обратилась к Девам Чеда. – Я чувствовала их. Историю асира, которого обезглавила Индрис. И Хавву, чей гнев так захватил меня, что я напала на Индрис в ответ. – Индрис покраснела, но промолчала. – Керима, отправившегося с нами в Ишмантеп. Сеид-Алаза, их Короля!

Она взглянула в лицо каждой, даже Индрис, молясь, чтобы они ее услышали. Но в ответ получила равнодушные взгляды. Хусамеддин же выглядел пугающе довольным: еще один бастион правды пал.

– Однажды вся пустыня увидит твой позор, – сказала Чеда.

Хусамеддин приблизился, держа наготове Поцелуй Ночи.

– За свою жизнь я сделал много позорных вещей, Чедамин Айянеш’ала. Но этого не совершал.

Первый его удар Чеда блокировала шамширом. Она управляла своими движениями, управляла своим дыханием, биением сердца. И чувствовала, как бьются сердца ее врагов. Но стоило ей попытаться подавить их, как Хусамеддин ускользнул. Она пыталась снова и снова, но он уходил ловко, словно серебристая рыбешка в водоеме. Но почему-то своим преимуществом не пользовался.

Несколько ужасно медленных минут клинки звенели в воздухе, Девы скользили по песку, всегда стараясь оказываться между Чедой и адишарами, отрезая пути побега.

Она наносила Хусамеддину удар за ударом, но он заблокировал все. Каждое движение его дышало силой, скоростью и ловкостью – Чеда уже видела его таким во время утренних молитв в Обители Дев...

И вдруг он обрушил на нее серию сбивающих с толку ударов. Все сильнее и сильнее бил он в лезвие Дочери Реки, отбрасывая руку Чеды, выгадывая этим несколько мгновений. Пока Чеда возвращалась в стойку, он воспользовался случаем и ударил ее в висок плашмя.

Она помнила, как заваливается набок, как слетает тюрбан. Помнила, как пытается встать, выровняться, но тело отказывалось подчиняться. А потом она ударилась вторым виском о песок, и пустыня померкла перед глазами.

Глава 37

Чеда очнулась в темноте и тут же почувствовала запах плесени. Она лежала на холодном камне. Где-то капала вода – словно стекала с крыши после бури. Онемевшие руки и ноги покалывало. Перекатившись на бок, она увидела наверху тусклый кружок света – россыпь звезд на фоне темного неба. По полу пролегала тонкая полоска похожего света. «Дверь», – поняла Чеда. Под ней щель, выше – окно.

Ей хотелось осмотреться получше, но все тело болело, а мозги как будто молотом раскололи – удар за ударом, удар за ударом...

Хусамеддин. Пустыня.

Воспоминания вернулись сразу же, целиком. А с ними уверенность, что Мелис ей никогда не поверит. Ни Сумейя, ни Камеил – ни одна Дева. Все истории, которыми делились с ней асиримы, для них ложь.

Через пару мгновений она скорее почувствовала, чем услышала чье-то присутствие. Попыталась нащупать чужое сердце, но голова разболелась так резко, что оставалось лишь лежать, сжимая виски, иначе череп раскололся бы. Когда боль прошла, Чеда приподнялась, пригляделась к окну. Две черные полоски, пересекавшие его, оказались решеткой. Кажется, стало темнее, но поручиться она не могла.

– Эй? – слабо позвала Чеда.

Ответа не последовало, и она решила, что ошиблась.

Вскоре что-то звякнуло во тьме, за дверью раздалось шарканье, и в коридоре слева выплыл тусклый свет. Зазвенели ключи, за шарканьем послышались тяжелые шаги. Пламя стал ярче, резко ударило в окошечко. Лязгнул замок, дверь отворилась, и свет ворвался в камеру – в глаза словно налили расплавленного стекла.

– Оставь нас, – произнес низкий голос. Хусамеддин.

Тюремщик поплелся обратно. Сощурив глаза, Чеда увидела Хусамеддина, сидящего на скамье у двери, которую почему-то оставили открытой. Лампа стояла у его ног.

Хусамеддин как будто не ожидал новой узницы и рассматривал ее с интересом. Из-за пазухи черного халата Король достал отделанную кожей флягу и, выкрутив из нее пробку, протянул Чеде.

– Поможет от боли.

Чеда не шевельнулась. Он пожал плечами и, запрокинув голову, залпом выпил, оскалился, выдохнул.

– Я хотел просто убить тебя на месте, – сказал он, закрутив пробку и спрятав флягу обратно.

– Так почему... – Чеда умолкла, пережидая новую волну боли и тошноты. Потом заговорила тише: – Так почему не убил?

– Хотел кое-что узнать. Да к тому же это касается правосудия.

Чеда с трудом поднялась на четвереньки, отказываясь лежать перед этим человеком. Боги, какая же боль... Она пронзала все тело, но голову сильнее всего.

– Правосудия? – прошипела Чеда сквозь стиснутые зубы, невольно выплюнув слюну. У нее получилось откинуться назад и сесть, прислонившись к стене напротив Хусамеддина. Боль немного отступила. – Хочешь меня казнить за то, что убила людей, которые за дары богов уничтожили целый народ? Давай, с радостью приму наказание.

– Так ты признаешь вину? – Хусамеддин выпрямил спину, сложил руки на коленях. Он смотрел на нее будто Бакхи, решающий, достойна ли душа Далеких полей. – Признаешь, что убила Месута и Кулашана?

– Признаю с любовью и охотой.

Он взглянул на нее с легким удивлением – наверное ожидал другого ответа, – но в глубине его глаз пылал гнев.

– Тебе помогли, и я хочу знать кто. Назови мне имена бойцов Воинства и своих сторонников в Обители Дев.

– Я действовала одна.

Хусамеддин покачал головой.

– Брось. Ребенку понятно, что это не так. Назови их имена, и я обещаю, что с тобой обойдутся мягко. Будешь молчать – отдам тебя Кагилю.

Чеда задумалась, не сказать ли Хусамеддину, что Заидэ и Ихсан действовали против остальных, посеять среди Королей вражду, которая их уничтожит, и плевать, что станет с ней... Можно было поступить и так. Но Хусамеддин захочет знать больше. Дардзада. Эмре. Масид. Даже старая Янка, соседка Чеды по Розовому кварталу пострадает, если он проведает о ней. И чем больше она расскажет ему, тем вероятнее это случится.

– Мелис тоже замешана? – спросил Хусамеддин. – Сумейя?

– Ты настолько не уверен в моих сестрах?

– Сестрах! – фыркнул Хусамеддин.

Чеда пожала плечами.

– Когда-то мы были сестрами.

– Я подозреваю всех. Так что же, Девы твоей длани знали?

Странно, что он спросил о Сумейе, собственной дочери, Первом страже, всей душой преданной Обители.

– Я действовала одна. Никто из Дев ни о чем не подозревал. Они с самого начала ни о чем не знали, но когда Юсам за меня поручился...

– И я, – Король смотрел так бесстрастно, что невозможно было понять, насколько силен его гнев.

– И ты... Они послушались вас. Но то и дело проверяли мою верность.

– В ту же ночь, как ты убила Кулашана, отряд скарабеев ворвался в катакомбы его дворца и похитил Хамзакиира. Хочешь, чтобы я поверил, будто это совпадение?

– Это и было совпадением. Но оно здорово помогло отвлечь Кулашана.

Он сжал зубы так, что заиграли желваки. Всего на мгновение, но для Хусамеддина это значило настоящий гнев. Он повернулся к двери и резко свистнул – в голове Чеды снова вспыхнули волны боли.

– Я хотел расспросить и о другом, но вижу, откровенничать ты не настроена.

Где-то вдалеке отворилась дверь. Раздались шаги, звякнула цепь... За первыми шагами Чеда расслышала вторые, шаркающие, услышала сиплое дыхание и еще до того, как тюремщик вошел, уже знала, что он ведет асира. Асира, которого она отчего-то не могла почувствовать.

Асир шел у ноги здоровяка как послушный пес на поводке, от его ошейника тянулась цепь. Он словно боялся отходить от своего поводыря. Но самым ужасным было даже не это – асир не испытывал гнева, который Чеда привыкла чувствовать от его братьев и сестер. Ни к Хусамеддину, ни к тюремщику. Но вот к ней...

Он сел на корточки, свесил руки между колен, взгляд блуждал по ее телу. Мужчины порой тоже разглядывали ее вот так, но асир хотел не развлечения. Он желал поглотить ее. Желал ее плоти.

И ждал чего-то. Вот только Чеда не понимала, чего именно, пока Хусамеддин, опустившийся на колени перед асиром, не возложил ладонь на его черную морщинистую голову.

– Сломай ее.

Асир подался вперед, не сводя глаз с Чеды. Оскалил остатки зубов. Его ужасное присутствие росло, быстро наполняя разум, словно река, вышедшая из берегов. Боль превратилась в чистейшую агонию.

Чеда сжала виски, пытаясь выдавить ее, но не получилось. Заколотила по камням сильнее, сильнее, сильнее, корчась от попыток асира пробиться глубже в ее разум.

«Стой! – взмолилась она. – Кровь моей крови, остановись! Прошу!»

Он не остановился. А потом сквозь боль к ней пришло видение о маме. Взявшись за руки, они шли к аптеке Дардзады. В ту ночь, когда она оставила Чеду и ушла в Обитель...

Асир! Он искал воспоминания, которые Хусамеддин приказал искать!

«Нет! Умоляю, не трогай их!»

Но он не обращал внимания на ее протесты. Она даже не могла почувствовать его, как чувствовала других асиров. Этот был больше похож на зверя: бездумно выполняющий приказы, подчиняющийся кормящей руке. Как долго он страдал? Десятилетиями? Веками? Неужели он был в рабстве у Хусамеддина с самой Бет Иман?

Новое видение: Чеда берет задание у Османа. Эмре присоединяется к ней. Тарик посылает их разными путями, но они обмениваются секретом...

«Стой!»

* * *

Она сидит на корточках на краю крыши, ждет возвращения Эмре.

Чеда уже знает, что он не вернется, поэтому кладет под язык лепесток из материнского медальона. Ее разум наполняется силой. Болью. Тревогой. Воспоминания смешиваются с реальностью – асир проникает все глубже.

Она бежит по улицам в ночь Бет За’ир. Город затих, как могучий зверь в спячке. Она находит раненого Эмре в канале, они выбираются по старому дереву и возвращаются на улицы. Эмре теряет сознание.

А потом Чеда видит его. Асира. Она надеялась больше никогда их не видеть, не стоять с ними лицом к лицу. Окаменев, она ждет, а асир приближается, шепчет ей в ухо давно забытые слова:

«Он под деревом шипастым ждет...»

Асир берет ее голову в иссохшие ладони, целует в лоб. Губы у него до отвращения теплые.

Рядом еще чье-то присутствие. Она чувствует себя, верного пса Хусамеддина и кого-то еще. Но где? Она оглядывает пустую улицу.

Моргает...

* * *

Она вновь вернулась в тюрьму Хусамеддина. Но ощущение чужого присутствия все росло. Она узнала его и попыталась вспомнить, какое же воспоминание его вызвало.

Сеид-Алаз...

Он был близко, хотя Чеда не могла точно сказать где: повсюду, нападая на Хусамеддинова пса.

Она тяжело дышала, пот выступил на лбу, на ладонях. Рядом, только руку протяни, асир Хусамеддина катался по клетке, как она сама только что, скреб камни окровавленными пальцами, рисуя черной кровью жуткий узор.

А потом замер, уставившись Чеде в глаза.

«Прости», – сказала она.

Асир не ответил. Из его носа капала черная кровь, рот шевелился, словно асир пытался заговорить. Она лишь теперь рассмотрела, как он юн – ребенок, у которого украли будущее.

– Вот как. – Хусамеддин обернулся к правой стене.

«Сеид-Алаз там, – подумала Чеда. – Я могу его позвать, и он услышит».

Королю Мечей не понравилось, что она заметила его взгляд.

– Копи силы, Чедамин Айянеш’ала. Скоро продолжим твой допрос.

С этими словами он развернулся и вышел. Тюремщик же взял фонарь и вытащил асира за цепь. Дверь за ними с грохотом закрылась.

Вскоре стихли и шаги. Чеда осталась одна во тьме, и где-то вдалеке все так же капала вода.

* * *

Проснувшись, она почувствовала, что в голове сплошной туман, и с трудом вспомнила Хусамеддина, асира...

Сеид-Алаз пришел к ней в видении. Оно оказалось эхом их первой встречи – все было так же, но различия копились, и лишь благодаря ощущению его присутствия Чеда вообще их заметила. И поняла, зачем он их добавлял: чтобы скрыть воспоминания от асира.

Цепляясь за камни, она поднялась и, прислонившись к стене, сжала ладонями ноющие виски.

Ей жаль было пса. Жизнь асиримов ужасна, но они хотя бы помнили себя, свое прошлое. Этот же, потеряв человечность, стал верен Хусамеддину.

Она столкнулась с проблемой, о которой даже не думала. Король Мечей имел над асиримами больше власти, чем она предполагала. Сперва он скрыл воспоминания девочки в пустыне, подменил собственными, не дав Мелис увидеть правду. Затем управлял асиром в темнице. Она думала, что, потеряв Месута, Короли потеряют и это преимущество, но ошиблась.

Чеда медленно помассировала лоб. Боль была ужасная, но все же не такая, как от вмешательства асира. Когда это случилось? Вчера? В темноте она потеряла счет времени.

Она нашарила кружку с водой, которую заметила раньше. Утолив жажду, сжала правую руку, почувствовала, как просыпается старая рана, почти успокоившаяся, даже онемевшая. Чем сильнее она сжимала, тем дальше бередила ее. Но это было привычно: Чеда давно выучила свои пределы, знала, как далеко можно зайти и с какой скоростью. Остановившись в нужный миг, она осторожно позвала Сеид-Алаза.

«Где ты, мой король?»

Она готова была сдаться, как вдруг самый краешек ее сознания озарился.

«Это ты?»

Она продвинулась дальше. Что-то до сих пор сковывало Сеид-Алаза, Хусамеддин и другие Короли могли наблюдать, но ей было все равно. Нужно пользоваться любой возможностью.

«Что случилось?»

Наконец, Сеид-Алаз заговорил.

«Я думал, что ты в безопасности, дитя. Не нужно было возвращаться».

Сердце Чеды затрепетало от радости.

«У меня еще много работы. Нельзя забывать о Шарахае».

«Но теперь ты снова в их власти».

«Не все потеряно, мой король. Наше племя снова объединилось в пустыне. Они подняли клинки во славу Исхака Кирхан’авы и в твою честь. Многие присоединятся к нам, и Короли это знают».

Она надеялась, что теплые слова обнадежат Сеид-Алаза, покажут, что его усилия не напрасны. И в его памяти действительно вспыхнул образ. Чеда увидела своего Короля на носу корабля, идущего вдоль далеких гор. Увидела племя, веселящееся в вечнозеленой долине, окруженной пологими склонами, у озера настолько прозрачного, что все впадины его дна лежали как на ладони.

«Да...» – сказала Чеда, вместе с ним радуясь этой картине. Но стоило ей напомнить о своем присутствии, как мысли Сеид-Алаза устремились во времена темные: к зову Тулатан, к превращению, которое он пережил на вершине посреди широко раскинувшегося города. Чеда услышала смех Шукру, щелчок кнута, ощутила боль тех, кто пожертвован был богам...

Сеид-Алаз наблюдал, как остальные Короли заставляют его народ идти в атаку на племена пустыни.

«Стойте! – смог крикнуть он. – Не подчиняйтесь им!»

Но никто не послушал. Божественный зов поработил их, на глазах они усыхали, сгибались, бросались бежать на четвереньках и – о, ужас – выли на бегу! Сеид-Алаз дрогнул от горя. Они превратились в жестокую стаю, готовую разорвать племена, осаждавшие Шарахай.

Чеда же могла думать только об одном – о разговоре с Дардзадой в пустыне. «А ты не думала, что и Сеид-Алаз тогда должен умереть?»

Но что теперь поделать?

«Ну же, мой Король, давай смотреть в будущее, а не в прошлое».

Сеид-Алаз промолчал... и вдруг испугался за себя, за Чеду. Он почувствовал, что кто-то слушает их, спрятавшись в тенях, как вор. Чеда тоже это ощутила. Она с трудом встала, дошаркала до двери и, схватившись за решетку, крикнула в коридор:

– Не бойся! Я заперта.

Ответа не было. Она снова попыталась почувствовать прячущегося... Бесполезно. Он либо был слишком далеко, либо слишком хорошо укрылся. Сев обратно, Чеда хотела снова заговорить с Сеид-Алазом, но он тоже ушел.

Оставшись одна в темноте, она сдалась и снова погрузилась в неспокойный сон.

Глава 38

Когда Ихсан вернулся во дворец, пылающая ярость, охватившая его в тронном зале Зегеба, поутихла, превратилась в ровный огонь, поддерживавший его решимость, когда дорога впереди казалась слишком опасной, долгой или грандиозной. Если бы Зегеб угрожал только ему, это можно было бы игнорировать. Он умел проявлять терпение и мог позволить его себе благодаря эликсиру Найян, способному продлить его жизнь на десятилетия.

Но Зегеб этим не удовлетворился, ему понадобилось угрожать еще и Найян. И, что еще хуже, ребенку Ихсана в ее утробе. Ради них Ихсан готов был на все.

«Ты меня сильно недооцениваешь, царственный брат».

– Что-то случилось, – сказала ему Найян несколько ночей спустя. – Что именно?

Он не рассказывал ей про разговор с Зегебом и не собирался.

– Это все Кирал. Не могу стереть из памяти его самодовольную рожу.

Ихсан приказал писцам переписать каждый дневник Юсама, прежде чем отдать Киралу оригиналы. Пытался читать копии, но так ни к чему и не пришел. Не мог сосредоточиться на сложных переплетениях видений Юсама.

Он не солгал Найян, Кирал действительно его раздражал. Но ощущение беспомощности накрывало сильнее: каким слабым он себя чувствовал во тьме тронного зала, как легко победила его проклятая Пустельга – словно воришку поймала. Отброс. Мусор. А Зегеб! Изображает праведное негодование, словно он, Ихсан, тут злодей!

«Ты совершил ужасную ошибку, мой добрый Король. Ты и понятия не имеешь, что я могу с тобой сотворить».

Обнаженная Найян, лежавшая рядом, толкнула его.

– Ты снова хмуришься.

– Знаю. Больше не буду.

– Прекрасно.

– Перестану сразу после того, как явлюсь во дворец к Киралу и велю его людям отдать мне все дневники немедленно. Может, еще и корону у него попрошу, чтобы не ходить два раза.

Найян дернула плечом.

– Тогда тебе придется говорить с Солнечным клинком.

– Прикажу Киралу вспороть себе живот. Как Хусамеддин вспарывает животы своим проклятым черным клинком.

Ихсан улыбнулся, представляя эту картину, но Найян вдруг посерьезнела, приподнялась на локте.

– Думаешь, он подчинится?

Ихсан уложил ее обратно, запустил пальцы в волосы.

– Это просто шутка.

– Знаю, – ответила она, взяла его руку в свою и поцеловала несколько раз, закинула ногу ему на бедро.

– Но если до этого дойдет... – Она прижалась крепче, погладила его мохнатую грудь. – Он подчинится?

Ее пальцы скользнули ниже, по животу. Глядя в высокий потолок, Ихсан чувствовал, как ее теплое лоно медленно трется о его ногу.

– Думаю, он подчинится, но пока будет сопротивляться, успеет снести мне голову.

Она коснулась завитков в его паху, прошлась ладонью по стремительно твердеющему уду и, добравшись до «шлема», как она его называла, принялась вырисовывать вокруг него круги. Удовольствие нарастало, она взяла ствол в кулак, сдвинула кожу насколько могла и, нежно поцеловав Ихсана в шею, принялась двигать рукой, медленно, по всей длине.

– Молюсь, чтобы до этого не дошло.

Ихсан любовно погладил ее по спине. Найян сдернула одеяло, опустилась ниже, щекотнув волосами плечи Ихсана, грудь, живот. Он не остался в долгу – перевернулся так, чтобы голова оказалась между ее бедер, и принялся целовать, вылизывать, стараться так же, как она старалась для него.

Они отбросили все, как горячие летние ветра над Тауриятом, сливающиеся, проникающие друг в друга. Наконец, достигнув пика, они содрогнулись от наслаждения – сперва Найян, затем Ихсан – и успокоились, обнявшись, купаясь в неге, как солнце, спускающееся к закату.

– Знаешь... – начала Найян, положив голову ему на грудь, вновь прижавшись к его бедру, – приди Тулатан сейчас и потребуй мою руку в обмен на то, чтобы мы были вместе ни от кого не таясь, я не колебалась бы ни мгновения. – Она приподнялась, заглядывая ему в лицо. – А ты?

Он сделал вид, что задумался.

– Обязательно отдавать именно свою руку?

Обида сделала ее взгляд только более страстным. Губы растянулись в идеальной улыбке.

– Хочешь, чтобы я отдала свою?

Ихсан одновременно сжал ее грудь и гладкую ягодицу.

– Мне нужны обе.

– А мне, значит, нет?

Он взял ее руку, положил на свой обмякший уд.

– Одной хватит.

Найян крепко сжала его, а стоило ему задвигать бедрами и театрально застонать, укусила за грудь и сжимала зубы, пока он не закричал, чтобы она перестала.

Отсмеявшись, они снова погрузились в тишину.

Но мысли Ихсана продолжали блуждать. Однажды они с Найян перестанут таиться. Ее беременность невозможно скрывать вечно, да он и не хотел этого, не зная, как трансформации скажутся на ребенке. Они и так старались поменьше использовать ожерелье. Найян почти не появлялась на публике, стараясь свои аудиенции делать как можно короче. Остальные Короли это заметили, задавали вопросы на последнем совете перед Бет За’ир. Найян, перевоплощенная в Азада, дала им заранее заготовленные ответы, ссылаясь на опасения, что Воинство нападет.

Но вот Воинство уничтожено – значит, нужно искать другую причину...

– Может, пора Найян стать Королевой? – сказал он вслух.

Она задумалась, словно пыталась понять, насколько он искренен.

– Пока рано.

Конечно, Найян была права, но как же он мечтал об этом!

– Уже скоро, – повторил он все те же бесполезные, раздражающие слова, которые повторял годами.

Из гостиной за аркой раздался звон колокольчика. Ихсан встал, закутался в шелковый халат. Звук повторился.

– Господин мой, – донесся хрипловатый, возбужденный голос Толована – неожиданно для обычно бесстрастного визиря.

Ихсан быстро прошел в гостиную с зелеными гардинами, закрывавшими проем.

– Входи.

Из-за гардин выскользнула высокая фигура Толована. Визирь даже покраснел от беспокойства.

– Ваше величество, – тихо сказал он. – Чеду схватили.

У Ихсана пробежали по спине мурашки. Он молча ушел в гардеробную, Толован последовал за ним.

– Где ее держат?

– В дворце Хусамеддина.

Хусамеддин... Не лучше Кагиля и Кирала, такой же, мать его, неуступчивый.

– Расскажи все, что знаешь.

– Хусамеддин и Девы из ее длани схватили ее в цветущих садах.

– Допрос уже был?

– Мне не сказали, повелитель.

– Отправь посланца. Предупреди, чтобы до моего прихода ничего не предпринимали, я сейчас буду.

Стоило Толовану уйти, как вышла Найян, наполовину одетая в наряд Азада.

– Я с тобой.

– Нельзя обоим проявлять интерес. Возвращайся в свой дворец, когда все закончится, я сообщу.

Найян явно больше хотелось отправиться с ним.

– Я говорила тебе, что связываться с ней опасно.

– А я и не спорил.

– Тебе нужно было избавиться от нее еще много месяцев назад.

– Не сейчас, Найян.

Она хотела сказать еще что-то, но прикусила язык и ушла.

* * *

Ихсан услышал крики во дворце Хусамеддина раньше, чем добрался до тронной залы. Визирь Хусамеддина, женщина, как две капли воды похожая на своего Короля, пропустила его в залу, где уже собрались Кирал, Шукру и Кагиль.

Выглядели они, впрочем, так, словно вышли в переулок разбираться на кулаках. Кирал и Шукру стояли в стороне, слушая, как Кагиль орет на Хусамеддина. Хусамеддин же, Король Мечей, повелитель Стальных дев, замер на возвышении перед собственным троном, бесстрастный, как кусок гранита. На поясе у него висел Поцелуй Ночи, верный шамшир, такая же неотъемлемая часть образа непоколебимого Короля, как широкие плечи, коротко стриженные волосы и аккуратная бородка. «Скандал этот, – решил Ихсан, – самая вкусная сцена, которую я видел на Таурияте».

– Она напала на меня! – разорялся Кагиль. – Убила двух твоих братьев-Королей! Едва не привела к гибели Индрис, мою дочь, которая до сих пор страдает от боли каждое мгновение!

– Все это верно, – бесстрастно ответил Хусамеддин. Аргументы его не впечатлили. – Но в пустыне ее схватил я. Значит, она моя пленница, могу делать с ней что хочу.

– Пленница?! – закричал Кагиль, брызгая слюной. – Она предательница!

– И обращаются с ней соответственно.

– Я имею право ее допросить! Я требую этого!

Поняв, что Хусамеддина ему не переубедить, Кагиль повернулся к Киралу, как рассерженный малыш к отцу. Кирал задумчиво взглянул на Хусамеддина. Отсветы факелов играли на его изрытых оспинами щеках.

– Наш Король-Исповедник говорит справедливо.

– Я позвал вас не для того, чтобы обсуждать, что делать с Чедамин, кому и где. Рассказал вам о ней из вежливости, решил попытать ума. Я спустил на нее одного из моих псов, чтобы она раскрыла мне свои секреты, но ей на помощь пришел Сеид-Алаз. Я могу попытаться снова, но боюсь, что она разорвет узы и...

– Хватит! – бросил Кагиль. – Я не прошу разрешения. Я пришел за предательницей, и ты мне ее отдашь...

– Царственные братья, – вмешался Ихсан прежде, чем Хусамеддин ответил. Но Кагиля непросто было заткнуть.

– Я имею право ее допросить. И если Хусамеддин хочет выяснить, как далеко я готов зайти, чтобы защитить это право, – он картинно положил правую руку на блестящий боевой молот, а левую на нож, – пусть так и скажет.

Ихсан, замерший в нескольких шагах от них, услышал, как открылась дверь. К ним присоединился сбитый с толку Зегеб. Шукру глядел на Хусамеддина так, словно готов был развернуть кнут и встать рядом с Кагилем. Кирал поднял руки, примеривая на себя роль дипломата, но Хусамеддин заговорил первым.

– Я не хочу с тобой драться, Кагиль Тариис’ала. Но знай: если мы сразимся, это будет бой не на жизнь, а на смерть.

Он даже не поднес ладонь к рукояти сабли, но Ихсан чувствовал, что за этим дело не станет.

Кагиль был в ярости. Его юношеское лицо побагровело от гнева, он вытащил нож и направил на Хусамеддина.

– Я заберу девчонку.

– Не заберешь, – спокойно ответил Хусамеддин.

– Хватит! – снова крикнул Кирал, воздев руки в знак мира. Но Хусамеддин уже устремился вперед, выхватывая Поцелуй Ночи – изогнутый полумесяц вороненой стали. Но не успел шамшир покинуть ножны, как молот Кагиля ударил сверху вниз. Хусамеддин отступил в сторону, целя клинком в незащищенный бок.

Этот удар Кагиль парировал ножом, а шип на другом конца молота полетел в руку с шамширом. Он даже задел его, разорвал рукав халата, высек кровь из запястья, но Поцелуй Ночи замелькал так быстро, что не разглядеть. Кагилю пришлось отступить, звон стали заполнил зал. Шукру наблюдал за боем дикими глазами, Кирал – с ужасом.

«Пусть дерутся», – решил Ихсан. По Кагилю он плакать не стал бы, а если погибнет Хусамеддин... Ну, он потеряет возможного союзника, но, с другой стороны, Король Мечей был таким несговорчивым, что однажды стал бы препятствием. Пусть лучше с ним расправится Кагиль, Король Правды. А потом можно потребовать, чтобы ему за такое отрубили руку: он был идиотом, ничуть не повзрослел, полностью соответствовал своему юному лицу. Если убрать его с дороги, станет только лучше.

Кирал приказал обоим остановиться, но кто бы его слушал!

Поцелуй Ночи гудел как жесткокрылый жук, метался черной тенью. Кагиль попытался перейти в нападение, но Хусамеддин был слишком быстр: отразил каждый удар и в конце концов рассек Кагилю бедро и плечо. Третий удар стоил Кагилю ножа: он пришелся как раз по наручу.

Ихсан ждал, не желая пока привлекать к себе внимания, но когда Шукру, верный сторонник Кагиля, таки развернул кнут, а Кирал вскинул длинную руку, словно защищаясь, он решил, что время пришло. Набрал в грудь побольше воздуха и заревел:

– Прекратить!

Сила Тулатан, несомая его голосом, прокатилась по залу. Стены едва могли ее сдержать. Он почувствовал, как она захватила Хусамеддина и Кагиля...

На самом деле он понятия не имел, что случится: слишком редко использовал свои способности на Королях, и никогда – на этих двух. Ему казалось, что эти упрямцы просто отряхнутся – по меньшей мере Хусамеддин, – но оба замерли, опустили оружие и повернулись к нему, словно ожидая дальнейших приказаний.

– Прошу вас, – сказал Ихсан, ослабив давление. – Как мы можем драться за какую-то узницу, пусть она и предала нас? – Он шагнул вперед, раскинув руки в примирительном жесте. – Ваша вражда приносит пользу только врагу. Сперва мы должны что-то предпринять. Хусамеддин упомянул Сеид-Алаза. Мы не можем его убить, но не можем и рисковать тем, что он натравит на нас асиримов. – Ихсан осторожно кивнул в сторону Шукру. – Почему бы не отдать Чедамин третьей стороне? У Шукру есть юный маг, который может помочь раскрыть ее секреты.

– Маг ее знает, – медленно сказал Хусамеддин, будто только что проснулся от долгого сна. – Они друзья детства.

В его глазах гнев мешался с растерянностью. Разумеется, ему все еще хотелось снести Кагилю голову с плеч. Ихсан знал, что когда Хусамеддин очнется от его власти, то рассердится не меньше Зегеба. Но Ихсан обращался к той его части, что всегда желала покоя. Хусамеддин был лучшим мечником во всей Великой Шангази, но ценил согласие и преимущества мира.

– И что? – возразил Ихсан. – Шукру может наблюдать за ними. Мы все можем. А когда получим желаемое, тогда и решим, кому отдать нашу беглую Деву.

Повисло долгое молчание. Шукру выглядел довольным, хотя по его вечно кислому лицу понять было сложно. Зегеб смотрел на Ихсана с опаской. Хусамеддин и Кагиль переглянулись, воздух между ними так и искрил. Кагиль, мудро рассудив, сунул молот обратно в стальное кольцо на поясе.

– Прекрасно, – бросил он, не сводя глаз с Хусамеддина.

– Прекрасно, – эхом отозвался Ихсан, тоже глядя на Короля Мечей. – Разве не лучше будет отделить Чеду от Сеид-Алаза?

Хусамеддин, игравший в гляделки с Кагилем, посмотрел на Ихсана, но кивнул Киралу и вложил шамшир в ножны.

– Вот и порешили, – подытожил Ихсан. – Пусть Шукру забирает Чеду во дворец, там и встретимся завтра вечером. И посмотрим, что выйдет.

В этот раз он не стал использовать силу: не следовало так рисковать. К тому же он был уверен, что они согласятся.

Сперва кивнул Кирал, дипломат до мозга костей. Потом остальные. Ихсан кивнул им в ответ, улыбнувшись дежурной улыбкой.

– Замечательно. Уверен, у вас теперь много дел. – Он быстро поклонился, пятясь, и ушел, даже не взглянув на Зегеба. Хусамеддин что-то сказал ему вслед, но Ихсану было все равно: сляпанный на коленке план следовало привести в исполнение немедленно, пока не стало слишком поздно.

Собрав все свое терпение в кулак, он спокойно сел в роскошный экипаж, дождался, пока тот доберется до Королевской дороги, и велел вознице остановиться.

– Распряги коренника, – велел он.

– Слушаюсь и повинуюсь.

Ихсан запрыгнул на спину распряженной акхалы, стиснув ее серебристую гриву.

– Жди под моим дворцом, на тайном повороте. Никому об этом не рассказывай.

Возница тупо кивнул, подавленный силой Ихсана, и, вернувшись на козлы, хлестнул поводьями. Ихсан, не теряя времени, поскакал ко дворцу Шукру.

Ворота были открыты, Ихсан не стал спешиваться. Со стен и из сторожки наблюдали стражники, из дворца выскочил привратник, поспешил к гостю, на крыльце собрались слуги. Ихсан редко использовал свой дар, но сейчас не время было для полумер.

– Ко мне! – взревел он, словно открыв шлюзы для полноводной реки.

Его сила прокатилась по двору, вошла в окна и двери. Все, услышавшие приказ, пришли к нему. Как же приятно было чувствовать дар Тулатан! Голова кружилась как от хорошего вина, почти так же, как в тот день, когда богиня произнесла его кровавый стих, даровала ему второй голос.

Люди собрались вокруг него, внимательные, желающие служить.

– У вас во дворце живет юноша по имени Дауд.

– Истинно так, – хором ответили они.

– Отведите меня к нему.

Глава 39

– Он здесь, господин мой, – услышал Дауд из коридора.

– Забудь обо всем, что видел этим вечером, – произнес тихий голос. – Забудь все, что слышал. Это был самый обычный вечер, ничего не происходило.

– Так и есть, ваше величество. Ничего не происходило.

Дауд сел в постели, ничего не понимая. «Ваше величество», – сказал слуга. Но его собеседником был не Шукру.

– Теперь ступай, – велел незнакомый Король.

Шаги слуги удалились, дверь Дауда заскрипела, открываясь, и комнату залил медовый свет лампы. Лица того, кто ее держал, Дауд разглядеть пока не мог, но видел, что он среднего роста и самого обычного телосложения. Когда он подошел ближе, осветив постель, стали видны роскошные королевские одежды в янтарных и синих цветах, золотая вышивка, красивое лицо, аккуратно подстриженная бородка.

– Так ты Дауд.

– Да, ваше величество.

– Нам с тобой о многом нужно поговорить.

Дауд ничего не понимал, и его охватила тревога, но стоило Королю улыбнуться, как весь страх растворился.

– Твоя история про Хамзакиира пробудила мое любопытство. С удовольствием проговорил бы с тобой о нем всю ночь, но времени у нас мало.

Он сел в ногах кровати, и Дауд наконец-то его узнал – Ихсан, Сладкоречивый Король. Это должно было пугать, но он не помнил почему.

– Как пожелаете, ваше величество.

– Ты здесь уже давненько. Расскажи, чему тебя научил Шукру?

– Ничему, – честно сказал Дауд.

Король явно удивился.

– Можно сказать, это я его учу. – Он никогда и никому такого бы не сказал, но Ихсану точно можно было доверять.

– Он не наставлял тебя в магических искусствах?

– Он давал мне книги, но узнавал новое я без наставлений. Анила тоже.

Говорить об Аниле было как-то неправильно, но ему искренне хотелось угодить Королю. Ихсан улыбнулся так, будто Дауд его впечатлил и удивил одновременно, – от этого сердце наполнялось радостью.

– Анила... – произнес Король.

– Она единственная, кто выжил после нападения на Училище. Во время выпускного.

– Так это ее обожгло в Ишмантепе? – спросил Ихсан. Дауд кивнул. – Я думал, она умерла.

– Анила чудом выжила. Все это время отдыхала, лечилась тут, во дворце, а теперь учится говорить с мертвыми.

Ихсан прищурился.

– Прошу прощения?

Боги, он разозлился! Или разочаровался. Дауд должен был, наверное, хранить этот секрет, но делиться с Ихсаном было так здорово!

– Она не опасна! – быстро сказал он. – Но может возвращать мертвых к жизни. На немного. – Дауд рассказал ему, как она оживила Белу. – Анила хорошая. Она хочет использовать свою силу, чтобы уничтожить Хамзакиира.

– А Шукру... – задумчиво начал Ихсан. – Ты сказал, что учишь его. Чему?

– Он попросил узнать, почему болеют адишары. Сказал, это может быть связано с безумием асиримов.

– И у тебя получилось.

– Да, но потом пришла Йеринде.

Ихсан до этого казался расстроенным, но эта новость его поразила до глубины души.

– Что ты сказал?

– Йеринде пришла к нам в пещеру под Тауриятом, господин мой... – ответил Дауд и принялся рассказывать в подробностях, что произошло, как пришла богиня, о ее бездонных глазах, о том, как она приказала Королям: «Так принесите мне ее голову. Голову той, что злоумышляет против вас».

– Йеринде так сказала?

– Да, ваше величество.

– Затем ушла?

– Да

– Кто еще там был?

– Я, Анила, слуга Шукру Зандретус...

– Кто из Королей, Дауд?

– Шукру, Кирал, Кагиль и Хусамеддин.

Ихсан задумался, глубокие тени от лампы залегли на его лице. Вдруг он резко вздохнул, словно вынырнув из своих мыслей.

– Сделай для меня кое-что, Дауд.

– Что угодно.

– Ты знаешь женщину по имени Чедамин, верно?

Это имя сразу пробудило в нем множество чувств. Любовь. Дружба. Верность.

– Знаю.

– Сегодня ее приведут к тебе для допроса. И ты поможешь ей сбежать. Любым способом. Ей нельзя оставаться у Шукру.

Чеду? Приведут сюда?

– Но она сбежала из города.

– Она совершила глупость и вернулась, Дауд, поэтому ее схватили. Вот что ты сделаешь...

Король наклонился, взял Дауд за затылок и взглянул ему в глаза так же, как глядела Йеринде в пещере. Он заговорил, но Дауд не понимал слов. Уловил только «побег» и «кровь», но остальное от него ускользнуло, звуки завораживали, как треск и танец костра...

Ихсан поднялся.

– Ты все понял?

– Конечно, господин мой.

– Прекрасно, – сказал Ихсан и упорхнул, как сон.

Стоило двери захлопнуться, как Дауд вскочил и принялся умываться. Ему нужно было подготовиться... но он вдруг почувствовал, что все еще не один в комнате.

– Ваше величество?

Обернувшись, он ожидал увидеть Ихсана, но это был кто-то другой.

– Ты забудешь мое лицо, – прошептал голос, – забудешь, что видел меня.

Силуэт растаял, превратился в тень.

– Конечно, – ответил Дауд.

– У твоего Короля есть для тебя последний приказ. Самый важный.

– Слушаюсь и повинуюсь.

– Выполнив все, о чем попросил тебя Ихсан, ты убьешь Чедамин, а потом и себя.

– Я... – Просьба была странная. – Ваше величество, вы уверены, что именно этого желаете?

– Уверен.

Дауд кивнул.

– Тогда я все исполню.

– Молодец, Дауд.

Дверь закрылась.

* * *

Достав золотой треугольник из секретера у постели, Дауд взял свечу и вышел во дворик. Ночь еще не спустилась, но небо затянуло облаками, звезд не видно было. Он раскрутил треугольник, надеясь, что тот все равно сработает, но вещичка бессильно упала на мозаичный столик.

Наверное, треугольнику просто нужно было время. Ожидая, пока тучи рассеются, Дауд помассировал виски, пытаясь избавиться от боли. Голова ныла с тех пор, как он проснулся и получил задание...

Странно. Он не мог вспомнить от кого... И решил, что подумает об этом, когда солнце встанет.

Он раскрутил треугольник снова, и снова тот упал. И в третий раз. И в четвертый. Боги, нет! В тот миг, когда он так нужен!

Ему вдруг вспомнились слова Воробья: «Нарисуй “проход” и “дверь”, направь на треугольник».

Тогда, услышав их, Дауд засомневался. Голос у Воробья был приятный, добрый... но слишком все происходящее – алчность в близко посаженных глазках Шукру, растущая сила Анилы, внезапное появление Воробья и его рассказы о Шукру... Все это слишком его тревожило.

Он бы, наверное, не сделал такое для себя, но речь шла о спасении Чеды. В том, что она до сих пор тут, была и его вина: он показал ей туннель к башне Училища. Он помог ей раскрыть секреты Королей.

«Клинок Тааша, но кто мне сказал, что ее схватили? Шукру?»

Треугольник сверкал в отблеске свечи. Дауд подобрал его, провел пальцем по острому краю, старательно раздумывая о том, что собирается сделать. Это была скользкая дорожка... но короткий миг нерешительности стоил ему нового приступа головной боли – куда сильнее предыдущего. Дауд решил, что риск оправдан. Он проткнул большой палец углом треугольника и ввинчивал острие в плоть, пока кровь не полилась. Нарисовал на ладони знаки, о которых говорил Воробей, и крепко сжал артефакт.

В то же мгновение желудок его ухнул куда-то вниз так быстро, что Дауд невольно отшвырнул треугольник. Тот завис в воздухе, покачался, как волчок, и начал расти, расти, пока не стал размером с человека. Но, что самое странное, в середине его виднелась не смоковница, как следовало, а совершенно иное место.

Дауд осторожно приблизился и увидел в границах треугольника комнату: стены из песчаника, несколько слабых свечей в железном канделябре. У дальней стены – шкаф с книгами и свитками всех мастей, глиняные таблички на деревянных подносах. Справа очаг, возле него кресло и коврик. Слева – массивный стол, больше похожий на мясницкий. И везде птичьи клетки всех форм и размеров: на столиках, на возвышениях, на стенах, на потолке... И в них десятки, сотни птичек. Много огневок, вроде той, что следила за Даудом, ягодников, трясогузок, седлистых гуй, шипоклювиков и прочих, названий которых он даже не знал.

– Здравствуйте! – тихо позвал Дауд. – Воробей?

Птицы тихонько зачирикали, некоторые захлопали крыльями, но быстро успокоились.

– Здравствуйте! – снова позвал Дауд.

Набравшись смелости, он приподнял полы одежд и шагнул внутрь, быстро, чтобы треугольник не уменьшился снова и не разрезал его пополам.

– Здравствуйте, это Дауд. Я пришел с вами поговорить.

Огонь в очаге едва тлел, но комната была теплая. Дауд осторожно заглянул в темноту за дверью, боясь, что треугольник закроется и он не сможет выбраться. Но в конце концов решил: будь что будет, у него есть цель. Шагнув к двери, он увидел на кресле-качалке книгу, что-то вроде дневника. Но стоило ему потянуться к ней, как из тьмы раздался голос.

– Так ты пришел, юный маг.

Птицы встрепенулись, шумно заметались по клеткам и утихли снова, как листья, взметнувшиеся на ветру и опавшие.

– Я... Я из дворца Шукру.

– Было бы удивительно, если бы ты пришел из чьего-то другого дворца.

Дауд думал, что знает, с кем разговаривает, но теперь его уверенность пошатнулась. Незнакомый голос звучал ниже, более хрипло.

– Я пришел... повидаться с Воробьем.

Тень шевельнулась, Дауд разглядел силуэт маленького человечка.

– Хм-м... – пробубнил голос. – Хорошо, что ты пришел. А то у меня были сомнения, примешь ли ты предложение.

– Я еще не принял. То есть пока не принял.

– Пока?

– Я нуждаюсь в вашей помощи. Мне нужно спрятать одну девушку от Королей, чтобы она потом могла сбежать в пустыню.

Повисло напряженное молчание.

– Разгневаются ли Короли, узнав, что она сбежала?

– Да.

– Хм-м... – Птицы снова захлопали крыльями. – Решил рискнуть так сильно... Кто она тебе?

– Подруга.

– Подруга... А что за дело до нее Королям?

Дауду не хотелось рассказывать о личности Чеды, но он рассудил, что иначе Воробей откажется ее прятать. Лучше было рассказать ему обо всем, чем потом расхлебывать последствия.

– В наш первый разговор вы сказали, что на многое готовы, чтобы позлить Шукру.

– Это правда.

– Моя подруга известна как Белая Волчица. Она приняла черный клинок, но ее заклеймили предательницей. Если истории не врут, она убила двух Королей.

Дауд уверен был, что зря все это рассказал, но из темноты раздался смешок.

– Так ты хочешь умыкнуть Белую Волчицу из-под королевских носов?

– Да, хочу.

Смешок перерос в искренний хохот. Голос заговорил снова, с явным удовольствием.

– Хорошо же, Дауд. Очень хорошо. Я помогу, но с одним условием.

– С каким?

– Тебе нужно будет переждать где-нибудь, пока шум не уляжется. В обмен на помощь прошу одного: останься со мной. Ты поделишься тем, чему научился, я тоже тебе кое-что расскажу.

Дауд ожидал этого, но ему было тревожно. Словно он освобождался от ярма одного, чтобы тут же попасть в рабство к другому.

– Прежде чем я отвечу, хочу узнать, кто вы. Покажитесь.

– Зачем тебе это?

– Это докажет, что вы мне доверяете. Доверие мне о многом скажет.

– Я просто мешок старых костей, забытый миром и людьми.

– Либо я увижу ваше лицо, либо пойду другим путем.

Снова смешок из тьмы.

– А если выйду на свет, присоединишься ко мне?

– Сначала выйдите, – сказал Дауд, с каждым мгновением тревожась все сильнее.

Пауза. Тень шагнула к двери, и желание повернуться, убежать захватило Дауда, он почувствовал, как ноги начинают двигаться сами собой...

Но Воробей остановился.

– Пожалуй, пока не стоит. – Он шмыгнул носом, прочистил горло. – Рано. Расскажу обо всем, когда ты вернешься. Если вернешься. – Не дождавшись ответа, он продолжил раздраженно: – Разве есть у тебя повод во мне сомневаться? Разве видел ты от меня что-то, кроме помощи? Много лет назад Шукру причинил мне большое зло, и с тех пор я слежу, чтобы он никого больше не обидел вот так. По крайней мере, из тех, кто идет алыми путями. Всех, на кого Шукру положил свой злой глаз, я спасти, конечно, не могу. – Силуэт Воробья шевельнулся, блеснули в темноте глаза. – Что ты на это скажешь, Дауд Махзун’ава? Ответь, ты ведь уже достаточно меня знаешь.

Дауду было не по себе, но чем крыть?

– Хорошо, но сперва мне понадобится ваша помощь. Знак...

Позади раздались шаги. Он умолк и, заглянув за край медленно кружащегося треугольника, увидел во дворике Анилу.

– Дауд?

Дауд повернулся к Воробью, не зная, что делать.

– Лучше иди, мальчик, – ответил тот. – Я вижу, кто входит во дворец и выходит, слышу слухи, вьющиеся вокруг Таурията, как стаи голубянок. Мне известно, какой знак тебе нужен.

– Хорошо, – ответил Дауд. – Готовьтесь, мы придем сегодня.

Не дождавшись ответа, он шагнул сквозь треугольник и отпустил ниточку силы, которой питал портал. Треугольник медленно уменьшился и едва не упал, но Дауд успел его подхватить и обернулся к Аниле. На мгновение ей показалось, что он видит перед собой Анилу из прошлого: непокорную ученицу, все время старавшуюся превзойти одноклассников, донимавшую наставников вопросами, чтобы понять мельчайшие детали.

Она указала в сторону закрывшегося портала.

– Шукру это не понравится, верно?

– Да, не понравится.

Тревога, терзавшая его несколько мгновений назад, испарилась, он наконец пришел к правильному решению. Все равно собирался рассказать Аниле, и приятно было, что он снова может делиться с ней, как раньше.

– Анила, я хочу кое-что тебе сказать.

– Про Деву, Чеду?

– Я... Как ты узнала?

– Ее недавно привезли во дворец. Решила, что ты захочешь узнать.

Он больше не мог держать все чувства в себе, его словно тянули одновременно в разные стороны. Он рассказал Аниле о Воробье так кратко, как мог.

– Я ухожу из дворца. Сегодня. – Стоило проговорить это вслух, как напряжение внутри начало спадать. – Идем со мной, Анила.

Она нахмурилась, оглянулась на дверь.

– Зачем? Спасать ее?

Конечно, она говорила о Чеде, но почему так злилась?

– Да, я ей должен, но без тебя не уйду.

– Ты ничего ей не должен. Она предала Королей!

Головная боль, утихнувшая было, набросилась на Дауда снова, еще сильнее. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Я ее спасу, – сказал он, стиснув зубы. – А потом уйду от Шукру.

– Зачем?

– Чтоб найти Хамзакиира и наказать.

– Разве не проще сделать это на службе у Королей?

– Короли, похоже, не очень-то стараются его найти, Анила. Как думаешь, им вообще интересно его искать?

Анила пожала плечами.

– Совру, если скажу, что никогда не задавалась этим вопросом. Но все же здесь нам удобнее будет достичь своих целей.

– Я не доверяю Шукру.

– Но доверяешь какому-то незнакомцу больше, чем Королю, пригревшему тебя, давшему тебе тексты, которых ты иначе в глаза бы никогда не увидел.

– Шукру владеют извращенные желания. Однажды они обернутся против него.

Он был уверен, что Анила накричит на него, назовет лжецом или легковерным, но она лишь снова пожала плечами. Впервые за весь разговор она выглядела неуверенно.

– Я тоже слышала разные истории, но ты же знаешь, как правда искажается со временем.

– Воробей, тот человек, с которым я разговаривал, обещает нам укрытие.

– Нам или тебе?

На этот раз пришло время Дауда колебаться.

– Уверен, он и тебе поможет.

Анила рассмеялась.

– Женщине, которую он никогда не встречал, которая может выдать его Шукру? – Увидев, что Дауд открыл рот, она подняла руку. – Хватит. Я с тобой не пойду. Ты совершаешь ужасную ошибку, но если действительно этого хочешь, отговаривать не буду.

На самом деле она молила его остаться – он видел это в ее глазах, в том, как она протягивала к нему руки. Дауд хотел взять ее с собой, обнять, умолять, чтобы она отправилась с ним, но понимал, что это бесполезно.

– Что ж, хорошо.

– Хорошо. – Она отвернулась и поспешно ушла.

Стоило двери за ней закрыться, как под ноги Дауду слетела огневка с веточкой в клюве. Положив свою ношу, она тут же полетела за следующей. И за следующей.

Засунув подальше разочарование – в себе, в Аниле, а может, в обоих, – он побежал в комнату за чернильницей, пером и заполняющейся книгой знаков.

Глава 40

– Нам не стоит путешествовать таким способом, – сказал Рамад, толкая кресло Мерьям по коридору посольства. Колеса кресла прогромыхали по терракотовым плиткам, ударились о порожек двери, ведущей во дворик, посреди которого стоял столб с фонарем, под ним – маленький, отделанный камнем бассейн. Фонарь покачивался в прохладном ночном воздухе, тени кустов метались по воде.

– Побереги силы, – продолжил Рамад. – Давай я вызову экипаж, мы с удобствами поедем в город. Там и начнем.

Рамаду показалось, что она задумалась над его словами, но потом он понял: Мерьям просто задремала. Стоило ему развернуть кресло, как она вздрогнула и проснулась.

– Все должно быть сделано сегодня, Рамад.

– О чем я и говорю. Чтобы управиться с камнями, тебе нужно поберечь силы.

Всю последнюю неделю она изучала знаки, которые Рамад собрал для нее с городских стен. Сегодня они планировали вернуться к определенным участкам стены и немного изменить знаки ради двух вещей: заманить эрека Гулдратана в город и ослабить защитные чары, чтобы он мог пройти. Она также часами училась управляться с сапфиром, изматывая себя, требуя кровь у Амариллис, Рамада и даже Цицио.

В обоих случаях действовать приходилось крайне осторожно. Работа была не только опасная, но еще и утомительная, умственно и физически. Она вытянула из Мерьям все жизненные силы, которые чувствовались в ней во время ритуала с сапфиром. Рамад не видел ее такой с самой Виарозы, когда Мерьям пыталась сломить волю Хамзакиира.

Она кивнула в сторону бассейна.

– Я должна испытать силы Румайеш до того, как мы пойдем к знакам.

– Ты уже испытывала ее силы.

– Не так. К тому же это самая важная ночь, и я не хочу, чтобы кто-то за этими стенами знал, где мы были. – Она похлопала Рамада по руке и вновь указала на бассейн. – Идем.

Зная, что, если продолжить с ней спорить, она лишь сильнее начнет упираться, Рамад развернул ее кресло и покатил вперед. Ночь стояла безлунная, в воздухе чувствовалась прохлада. Фонарь лил бледный свет на кусты, мощеные дорожки, лилии в воде. Было чем полюбоваться... но они пришли по делу.

Привезя Мерьям на край бассейна, Рамад встал перед ней, протянул запястье. Почувствовал знакомый укол кольца, тепло ее губ, накрывших рану.

Несколько недель назад она бы тут же выпрямилась, словно с ее плеч сняли тяжелое бремя. Взгляд сделался бы острее, исчезла усталость. Но сейчас она смогла лишь приподнять голову, моргнуть и выпить еще.

Закончив, она отпустила его руку и кое-как встала. Свинцовый амулет, сдерживавший Румайеш, яростно закачался на ее шее, и Мерьям едва не упала обратно в кресло, но выпрямилась, упорно не глядя Рамаду в глаза. Она всегда терпеть не могла показывать свои слабости, и особенно – ему.

Встав как следует, она наконец взглянула ему в лицо, и редкая застенчивая улыбка коснулась ее губ.

– Я была уверена, что ты начнешь спорить.

– Мне жаль, что не могу сделать для тебя больше.

Мгновение она смотрела на него так же, как в пустыне, когда они путешествовали, оставив тело ее мертвого отца.

– Бывают дни, когда я устаю настолько сильно... – Она смотрела так, словно он мог все исправить, заставить боль и скорбь уйти. Но мгновение прошло, Мерьям сглотнула и уставилась в темную воду, снова став царицей Каимира. – Давай начнем.

Она открыла потайное отделение медальона, обнажив сапфир. Под фонарем он тускло засветился голубым. Подняв его к глазам, Мерьям заглянула в «окошко», лишь немного испачканное золой. Лицо ее было сперва решительным, но чем дольше она смотрела в сапфир, тем более зачарованным становился ее взгляд, будто она заглядывала в другой мир.

– Мерьям? – позвал Рамад, опасаясь, что Румайеш ее зачаровала, как его во время ритуала. – Мерьям!

Он собирался уже захлопнуть амулет, но она покачала головой.

– Все хорошо, Рамад. – Не отрывая взгляда от камня, она указала на воду. – Иди первым. Я за тобой.

Он знал, что произойдет, но все же странно было нырять в бассейн, в котором вода доходит тебе до лодыжек. Вода объяла его, захватила, сдавила, бурля. Рамаду пришлось бороться с течением, потому что вынырнул он уже не в бассейне, а в реке: Хадда, разлившаяся после весенних дождей, грозила унести его в пустыню.

Внешняя стена Шарахая была недалеко, темные дома сгрудились по берегам. Ночную тишину нарушал лишь шум воды – город спал, погрузившись во тьму, лишь на сторожевых башнях стены поблескивали фонари.

Рамад развернулся лицом против течения, раскинул руки в ожидании Мерьям. Через мгновение он почувствовал ее в воде, вытащил на поверхность. Мерьям закашлялась.

– Дыши глубже, – велел он, растирая ее спину.

Она закашлялась еще сильнее, и он забеспокоился, что их заметят, но со стены никто их не окликнул, а берег был пуст. Высокую арку под стеной закрывала толстая железная решетка. Много лет назад она была открыта, как и остальные городские ворота, чтобы путники могли сплавляться по Хадде в сезон дождей и ходить по пересохшему руслу летом, но из-за Воинства Королям пришлось закрыть ее, чтобы удобнее было вести учет, кто заходит и кто выходит.

Отчасти поэтому Мерьям решила проникнуть к стене таким вот необычным способом: нельзя было, чтобы стражники их заметили. От этого кашель Мерьям тревожил Рамада еще больше.

Он помог ей выбраться из воды и достал из подсумка корешок лакрицы. Мокрый, но должен был сработать.

– Мерьям, быстрее. Съешь, поможет.

Она отмахнулась.

– Они нас не услышат.

И действительно: по стене как раз скучающей походкой прогуливались двое стражников. Они явно ничего не заметили, но все же Рамад поспешно потащил Мерьям к основанию стены.

– Хватайся за мою шею, – сказал он.

Она послушалась, он поднял ее на руки и донес до первых камней в двухстах шагах от берега, осторожно поставил землю. Мерьям тут же упала на колени, ее правая ладонь засветилась тусклым оранжевым светом, и в камне проступили выточенные линии – один из дюжины знаков, защищавших город от самых опасных созданий пустыни. Точными движениями она рисовала на камне новые линии, и поверхность плавилась под ее прикосновениями, изменяя знак. По мановению руки прежние линии исчезли. Это напомнило Рамаду каллиграфию миреек, уверенно, но изящно орудующих кистью.

Вскоре она закончила, и новый знак проявился на камне. Если бы Рамад не видел предыдущий, решил бы, что этот был тут с самого начала. Более того, он почувствовал, как спадает напряжение, преследовавшее его с самого возвращения из пустыни.

– Помоги встать, – велела Мерьям.

Рамад подал руку, и они добрались до второго камня, до третьего – она изменяла каждый.

– Работает... – Рамада затошнило. – Я чувствую, как он приближается.

– Прекрасно. – Она сжала кулак, и оранжевый свет померк. – А теперь идем.

Он отнес ее обратно, чувствуя, что охота началась: на каждый его шаг Гулдратан делал три.

«Как скоро он нас догонит?»

Мерьям сказала, что церемония Кирала назначена на утро. Но станет ли эрек ждать так долго?

Стоило им спуститься к берегу и погрузиться в воды Хадды, как Рамада охватила беспомощность. Вода сдавила его, словно пытаясь убить, бульканье напомнило жуткий смех эрека.

«Алу всемогущий, защити раба своего!»

Но смех сделался лишь громче.

Глава 41

Брама сидел на краю кровати, держа в руке стальной гвоздь, стараясь не обращать внимания на неприятное чувство, не покидавшее его с тех пор, как он утратил сапфир. Закатав рукав нижней рубашки, он осмотрел ряд маленьких круглых точек на руке – семь, по одной за каждый день, что прошел с той ночи в подвале.

«Когда тебе перерезали горло».

Попытка убить его была проступком более серьезным, чем кража камня. И неважно, что Брама выжил, – обычного человека такая рана убила бы за пару мгновений. Слова Джакс преследовали и преследовали его, как голодные попрошайки: «Он должен заплатить, он должен заплатить!», но в его жизни за эти годы предостаточно было насилия. Какой-то каимирский аристократ украл эрека – и что?

«Скатертью дорожка. Я только рад от нее избавиться».

Но надолго ли хватит наложенных ею чар, он не знал.

Он провел пальцем по затянувшимся ранам, как арфист по струнам. Самая старая – недельной давности, он нанес ее в тот самый день, когда очнулся в луже собственной крови. Выглядела она как десятилетняя, на прикосновения не отзывалась. Он проверил следующие три – шестая вела себя иначе. Ей было два дня, она чуточку заболела, стоило на нее нажать, словно двухнедельная, практически зажившая.

Седьмая... он вогнал гвоздь глубоко, в самую мышцу, только вчера, но сегодня она заживала, трогать ее было просто неприятно. Значит, несмотря на отсутствие Румайеш, силы остались с ним. Навсегда ли? Может, с ее смертью они исчезнут? Стыдно признаться, но этого он не знал. Понял, что вообще ими обладает, несколько лет назад, после того как свалился с лестницы. Он избавил от власти вещества женщину настолько жирную, что Джакс отсоветовала даже пытаться. Однако Брама ее не послушал, с помощью Румайеш вобрал в себя весь лотос, всю ее болезнь. Его рвало потом так, что голова закружилась – он упал с лестницы, сломал руку, получил трещины в нескольких ребрах, от удара по черепу несколько часов провалялся без сознания. Но на следующий день кости почти срослись, синяки исчезли, а еще через день все прошло.

В ту ночь он стоял перед помятым бронзовым зеркалом и сперва видел лишь собственное изборожденное шрамами лицо, но чем дольше смотрел, тем отчетливее замечал, как его медленно заменяет лицо Румайеш: кожа черная как ночь; глаза цвета ржавого клинка; рога, торчащие, как серпы, вверх изо лба и за ушами; длинные шипы, сменившие паклю кудрявых каштановых волос.

– Чего ты желаешь, мой господин? – с улыбкой спросила Румайеш.

– Ты знаешь, чего я желаю, – ответил он, игнорируя это «господин». Она называла его так, только когда хотела позлить. – Зачем ты это сделала?

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Она улыбнулась снова.

– Зачем ты меня исцелила?

Лицо в зеркале рассмеялось.

– Неужели ты думал, что я тебя оставлю на поживу желтой лихорадке, дизентерии, тифу или, повелитель мой Гожэн прости, падению с дурацкой лестницы?

– Я не просил тебя этого делать!

Она уставилась на него с веселым удивлением.

– Почему же тебя это так возмущает?

Брама задумался. Любой убил бы за такой дар, так почему он возмущается? Ответ ему не нравился, но лгать ей было невозможно: она учует ложь прежде, чем он откроет рот.

– Потому что так я завишу от тебя. Словно ты становишься частью меня, навечно.

– Тебе это так отвратительно?

– А может быть иначе?

Шрамы, испещрившие его кожу, оставила Румайеш. Многие месяцы пытала его, пока Чеда не заключила ее душу в сапфир.

– Значит, хочешь, чтобы я забрала эту силу? Чтобы она исчезла, как не бывало?

– Да!

Румайеш помедлила.

– Ты ведь шутишь.

– Нет.

Они оба знали, что это правда. Эрек печально улыбнулась ему.

– Ну что ж...

Он почувствовал облегчение, но сразу же начал сомневаться в своем решении. «От чего я отказался...»

Эта мысль грызла его месяцами, пока он не попал в драку. Мужчина, обезумевший от лотоса, выхватил нож, когда они пытались ему помочь. Брама попытался обездвижить его сзади, но был серьезно ранен в руку. Рука зажила, не успел он лечь спать. Трусливый поступок, но он так никогда и не заговорил об этом с Румайеш. Несмотря на всю браваду, обрадовался, что сила все еще с ним.

«Неужто я буду жить вечно, – подумал он тогда. – Неужто вместе с Румайеш увижу конец мира?»

Тот же вопрос он задавал себе теперь, сжимая гвоздь, и не знал, какого ответа желает.

Он вонзил гвоздь поглубже в предплечье, в самую мышцу. Его тело чувствовало боль, как любое другое, но он слишком хорошо выучил бесконечные уроки Румайеш и больше не стыдился этого. Боль не казалась ему приятной или неприятной – она просто была, и он научился не обращать на нее внимания, даже проталкивая гвоздь сквозь собственную плоть. Закончив, он попытался быстро вытащить гвоздь: кожа натянулась, как ярмарочный шатер, но высвободила острие.

Кровь выступила сразу же, теплой струйкой потекла по руке, закапала с локтя, пачкая повязку на ноге. Он плотно прижал к ране бинт, но успел заметить, что она уже затягивается. Тысячи мыслей пробегали в его голове: это значит, что Румайеш жива? Ее мучают? А если и так, что мне с того? Желаю ли я, чтобы они ее истязали?

Он промыл рану, встал перед бронзовым зеркалом, тем самым, через которое так часто разговаривал с Румайеш, но теперь видел в отражении лишь замученного пытками человека. Как же часто он хотел умереть, когда был в ее власти! А она все удерживала его на этом свете, топила в боли, только чтобы вытащить и утопить снова. Когда-то он спрашивал себя, почему она так поступала, но ответы были просты. Ей нравилось причинять боль. Она винила его в том, что упустил Чеду, которую она для себя присмотрела. Ей хотелось умилостивить Гожэна, своего создателя, наслаждавшегося деяниями эреков.

Гомон просыпающихся Отмелей проник в окно, и внутри зашевелился неприятный червячок. Откуда эта пустота? У него все еще есть силы, он может продолжать то, что они с Джакс начали.

Но его не отпускало чувство...

Он подавил эту мысль, засунул ее глубоко-глубоко, чтобы не пустила корни в его разуме, и сломя голову сбежал по лестнице, поспешил в один из трех больших домов, которые они освободили под госпитали. Хотел забыться в работе. Помочь пришедшим за утешением.

– Дай мне, – попросил он у Шэй, готовившей растительное молочко для женщины, привязанной к одной из кроватей. Шэй мило улыбнулась и с поклоном отдала ему ложку и бутылочку. Попятилась на три шага, развернулась и ушла.

Дочь женщины, сидевшая на стуле рядом, разглядывала его шрамы. Стараясь не обращать внимания на ее взгляд, он сосредоточился на больной. Когда-то она была красива, но иссохла, глаза ее запали, кожа посерела. Она металась, конвульсивно сглатывая, мотая головой, словно ей снился кошмар, но стоило Браме поднести ложку густого белого сиропа к ее губам, затихла и выпила все.

Брама старался не давать ей слишком много, но дочь это заметила, подалась вперед.

– Господин мой, неужели не можете дать больше?

«Я не господин, и молочка у нас не хватает. Денег тоже становится все меньше, докупить не сможем».

– Этого хватит, чтобы облегчить ее боль.

Девочка выдавила улыбку. Она привела мать вчера, отчаянно надеясь, что ее вылечат. Принесла все деньги, что у них были, – жалкую пригоршню медных монет. У Брамы на сердце кошки скребли, но все же он признался ей, что не сможет излечить ее мать волшебством, что лечение займет долгие мучительные дни и больная, скорее всего, выберет не страдать.

– Я найду еще! – В глазах девочки была такая безнадежность, что Брама едва не заплакал.

– Дело не в деньгах.

– Я найду еще! – с нажимом произнесла она, вглядываясь в его изуродованное лицо. – Вылечите ее, прошу, я заплачу вам вдвое больше!

– Не знаю, что ты слышала...

– Что вы лечите одним поцелуем... – Ее глаза расширились, словно она только что придумала замечательную идею. – Знаю, вы тщательно выбираете, господин мой, но разве она не красивая? Она может остаться с вами или прислуживать тем, кто приходит с деньгами...

– Это не бордель, и деньги тут не при чем. Волшебства, о котором ты слышала, тут нет. Больше нет. Мы лишь можем дать ей койку и поддержать.

Девочка поникла, словно ее предали, и, взяв грубую глиняную кружку, оставленную Джакс, напоила мать водой. Но печаль вдруг сменилась беспокойством за мать, страхом за свое будущее.

– А правду говорят, что вы разгневали богов и они отобрали у вас волшебные силы?

Брама закупорил бутылочку и поднялся.

– Сегодня развяжем ее. Можешь заночевать здесь, можешь уйти домой и вернуться утром. Завтра она должна уйти.

– Но ей нужно больше времени!

– У нас не хватает коек. – Теперь он не мог лечить быстро, и коек действительно стало не хватать. – Я дам тебе бутылочку снадобьяс собой.

– Это все вранье, да? – сказала она ему в спину. – Лоскутный принц – фальшивка!

«Да, – подумал Брама, уходя. – И всегда был фальшивкой».

Неподалеку полная женщина пыталась подняться с койки.

– Вылечи меня! – крикнула она ему, сверля безумным взглядом, корчась от мучений: ее тело желало более сильное средство. – Прошу! Прошу, в этот раз я буду хорошо себя вести! Обещаю!

Брама уже излечил ее три недели назад. И несколько месяцев назад. Ничего не вышло. Вчера она вернулась, требуя его увидеть, а когда он пришел и рассказал ей правду, отказалась верить. Сдалась лишь после большой дозы успокоительного и уснула.

– Я могу дать тебе еще, больше ничего.

– Нет! Ты меня вылечишь!

– Больше ничего.

Брама кивнул стоявшим рядом помощникам, и те потащили ее обратно к кровати. Она послушалась, но ее так трясло, что Браме пришлось отложить ложку и, схватив женщину за челюсть, влить немного молочка сквозь стиснутые зубы. Но она все выплюнула.

– Хватит! – крикнул Брама. – Я пытаюсь тебе помочь!

Он истратил на нее четверть бутылки, но больная, подняв ногу, пнула его в пах. Это довело его окончательно. Он отступил, стиснув пульсирующие от боли яйца, и, сдавленно зарычав, швырнул бутылочку в стену. Брызнуло молочко, разлетелись осколки...

Все замерли, глядя на стекающую по стене жидкость. Она стоила больше, чем они видели за всю жизнь... Но женщина выглядела довольной, обеспокоенной лишь слегка, словно прикидывала, что же Брама сделает дальше. Но он едва ее замечал: дыхание стало тяжелым, кулаки сжались сами собой. Боги, откуда весь этот гнев? Он же теперь свободен...

– Выведите ее вон.

Женщина смешалась.

– Нет, пожалуйста! – крикнула она. – Я буду хорошей! Больше никого не потревожу!

– Вон! – рявкнул Брама.

Помощники послушались, подняли ее, вопящую, с кровати и потащили к двери.

– Я выпью молочко! – донеслось уже с улицы.

Молочко... Брама подошел к блестящему пятну на стене. Он чувствовал его, этот запах – не растения, а пылающей жаровни в башне Румайеш. Запах его собственной горящей кожи. Боги, он скучал по всему этому...

Гнев, всю неделю бурливший у него внутри, вырвался наружу. Брама ударил прямо в пятно, штукатурка потрескалась, полетела на пол.

Он ударил снова. И снова. Работал кулаками, словно месил тесто, все быстрее, сильнее, гнев и смятение боролись внутри него.

«Как я могу по ней скучать?! Как я могу скучать по этой пытке?!»

Штукатурка осыпалась горками, показалось дерево, а он все бил, воя как дикий зверь. Лишь когда раскололась доска и начал крошиться кирпич внешней стены, он остановился наконец, глядя на разрушение, которое причинил своими же руками. Его кулаки подрагивали, медленно приходила боль. Костяшки превратились в кровавое месиво. Он сломал пальцы. Но какая разница? Завтра будут как новые.

В комнате висела гробовая тишина. Все смотрели на него. Его помощники, ухаживавшие за больными, его друзья смотрели с испугом и опасением, которых он никогда раньше в них не замечал. Больные же пялились с неприкрытым ужасом.

– Брама?

Повернувшись, он увидел Джакс. Она недавно постриглась, и короткие волосы в сочетании с худобой делали ее похожей на беспризорницу. Она не обращала внимания ни на дыру в стене, ни на его окровавленные руки – смотрела лишь ему в глаза, и этот взгляд успокаивал бушевавший в душе шторм.

– Тебе надо со мной.

Сперва он решил, что это из-за его поступка, что она пытается защитить остальных, но быстро понял, что причина в другом. Или, по крайней мере, наполовину в другом. Боги, что-то случилось. По ее тону ясно было: она не хочет, чтобы другие об этом узнали.

Он опустил руки, кивнул и побрел за ней, капая кровью на стертые серые доски пола.

Взяв у Шэй бинты, Джакс перевязала его раны и провела в соседний дом, где держали самых буйных больных. В длинной узкой комнате стояло десять коек. Последователи в простых льняных таубах столпились возле той, на которой, страдая от боли, лежала женщина по имени Арна.

Арна была одной из избранных Румайеш. Одной из восьми, удостоившихся того, чтобы в их ладони вшили осколки сапфира. Через них Брама мог видеть, что происходит в его маленькой империи. Вместе с большим сапфиром пропало и его зрение, очнувшись в подвале, он почувствовал себя маленьким и беспомощным, но даже это чувство не могло сравниться с тем, что он испытал, увидев руку Арны.

Рана в середине ее ладони распухла и загноилась – возможно, ее предстояло отрезать. А осколок... Осколок исчез. Туарро, возвышавшийся над Брамой, протянул ему кусочек сапфира, испачканный кровью и гноем.

– Он просто выпал, – сказала Арна.

– И давно?

– Три дня назад, – ответила она, отводя голубые глаза.

– Почему ты мне не сказала?

Она сглотнула, веснушчатые щеки покраснели.

– У тебя и так было много забот.

Брама подозвал остальных избранных, собравшихся в комнате: доброго Муаллу, скорого на расправу Резана, терпеливую Сабрие, Коро’кана, Виа и Ишаллу. Кожа на их правых ладонях покраснела вокруг сапфиров.

Ему больно было смотреть на них: как нечестно! Они связали свои судьбы с шарлатаном, который якобы мог излечивать любые раны, и теперь страдают от этого.

– А вы почему мне не рассказали?

Они молчали, но он заметил быстрые взгляды, брошенные на Джакс.

– Это я велела им не говорить, – произнесла она.

Брама повернулся к ней, но в ее прекрасных глазах увидел лишь упрямство, противоречие.

– Почему?

– Потому что ты был прав. У нас тут еще много дел.

Он не мог ей возразить, потому что несколько дней назад говорил то же самое – они еще способны были помочь людям. Но многое изменилось. Он молчал, зная, что Джакс не договорила: она всегда избегала смотреть ему в глаза, когда что-то скрывала.

Вот она тяжело сглотнула, словно слова застряли в горле.

– Я понимала, что когда ты об этом узнаешь – пойдешь за каимирцем.

Он поднял руки, глядя на окровавленные бинты. Каждое движение пальцев отзывалось невыносимой болью, но кости уже начали срастаться, он чувствовал. Кожа начала заживать. Но там, за простой плотской болью скрывалась иная, и становилась она только хуже. Это сапфир взывает к нему? Или Румайеш наложила на него чары, когда дала способность излечивать себя и других? А может, то и другое?

«Это неважно», – решил Брама.

– Оставайся тут, – сказал он Джакс, повернулся к другим. – И вы все тоже.

Но Джакс догнала его на пыльной улице, схватила за плечо, чтобы он остановился, взглянул на нее. Прохожие обходили их стороной.

– Тебе нельзя этого делать.

Он стиснул пальцы, наслаждаясь воспоминаниями, разбуженными болью.

– Она глубоко запустила в меня когти, Джакс. Я чувствую, как они тащат меня, и с каждым днем все сильнее.

– Но ведь это как зов лотоса, так? – спросила Джакс в отчаянии. Она выглядела совсем ребенком, ему хотелось крепко обнять ее, но он не мог сделать и шагу. – Это пройдет, – сказала она увереннее. – Ты просто должен быть сильным и переждать. Разве не так ты говоришь больным?

– Но я не хочу, Джакс. Нравится мне это или нет – она часть меня. А может, и я часть нее. Без нее я неполон.

– Ты не можешь ей позволять так с собой обращаться! Это просто чары, которые она наложила на случай, если ее похитят!

– Знаю, знаю! – Брама оглядел себя. – Я ненавижу ее! Она меня уничтожила! – От одной мысли, что он сейчас произнесет правду вслух, его сердце заколотилось так быстро, что он испугался надвигающегося обморока. Но все равно заговорил. – Я не могу жить без нее.

Джакс сглотнула. На глазах ее выступили слезы, она отвернулась.

– Найдешь ты камень или нет, он тебя в конце концов убьет.

«Вот и хорошо», – подумал он.

– Брама!

Но Брама молча ушел, растворился в толпе.

Глава 42

Тюремщик открыл дверь камеры, но сопровождать Чеду пришли не Серебряные копья, а ее прежняя длань – Сумейя, Мелис, Камеил и Индрис – в черных боевых платьях, с черными шамширами и кинжалами на поясе. Сумейя и Камеил смотрели сурово, на лице Мелис ничего нельзя было прочитать. А вот Индрис глядела с нескрываемым злорадством.

Чеда не ела уже два дня, ей почти не давали воды, темные волосы свисали паклей, и пахло от нее мерзко.

– Что, поодиночке со мной не справитесь? Надо вчетвером? – спросила она, чтобы сбить с них спесь.

– Скажи еще хоть слово – и велю Индрис тебя заткнуть. Любым способом, – бросила Сумейя.

Чеде хотелось спровоцировать Индрис, врезать ей пару раз, но вместо этого она покорно протянула руки и позволила тюремщику заковать себя в кандалы. Холодный металл впился в ее запястья и лодыжки, цепи гремели при ходьбе. Камеил и Индрис шли впереди, Мелис и Сумейя позади – так, караулом, они провели ее по дворцу. Слуг им не попадалось, только Серебряные копья несли караул в каждом коридоре и нервно посматривали на нее, будто ждали, что она сейчас разорвет цепи и нападет.

Ее бросили в арбу и куда-то повезли.

«На виселицу? Решили казнить меня, как мать?»

Но нет, скоро она поняла, что везли ее вовсе не на виселицу, а во дворец Шукру. Ее провели в зал, где за длинным столом ждали Короли и их самые доверенные советники. Она думала, что придут Хусамеддин и Шукру, но остальных не ожидала.

Сумейя и Камеил пристегнули ее ремнями к крепкому креслу возле места Шукру. Король Жатвы смотрел на нее с таким голодом, что внутренности скрутило. Хусамеддин сидел напротив с отсутствующим выражением лица, дальше Ихсан, Сладкоречивый Король, Азад, Король Шипов, Бешир, Король Монет. Во главе стола восседал Кирал, Первый среди Королей.

Кагиль, Король-Исповедник, в отличие от остальных, сидел в углу, откинувшись на стуле, и смотрел на Чеду так, словно хотел вонзить нож ей в грудь. Возможно, чтобы не воплотить это желание в жизнь, он и уселся так далеко.

В зале царило странное напряжение. И это, и то обстоятельство, что ее не отдали на допрос Кагилю, заставило Чеду задуматься, не ведут ли Короли за нее какую-то борьбу? Но кто из них чего хочет, она понять не могла.

Слуги разлили вино по королевским кубкам, однако Хусамеддин отодвинул свой.

– Где наш дознаватель? – резко спросил он.

В ответ Шукру кивнул стоявшему в углу человеку, который больше похож был на наемника, чем на королевского телохранителя: крепко сбитый, с пронзительными голубыми глазами, лет сорока или даже больше. Выглядел он человеком, который себя в обиду не даст, таких Чеда больше всего опасалась в Ямах. Фамильярно кивнув своему Королю он вышел и вернулся с высоким и стройным юношей в простом одеянии ученого. Плетеный кожаный шнурок поддерживал его грязные светлые волосы, чтобы не лезли в глаза.

Чеда открыла рот от удивления: это оказался Дауд. Она знала, что Короли будут либо следить за ним, решая, как и когда использовать его новые способности, либо убьют на месте.

– Господа мои, дозволите ли мне сесть? – спросил Дауд, указав на кресло между Шукру и Чедой.

Дождавшись резкого кивка Шукру, он сел, неожиданно расслабленный. Не было больше ни впечатлительного мальчишки, которого она когда-то знала, ни уверенного выпускника Училища... Странно, но Дауд выглядел человеком, уютно чувствующим себя в хаосе рушащегося вокруг мира.

Он развернул на столе кожаный чехол-скрутку с иглами, колбами и инструментами, напоминавшими ножи художников. Чеда, с возрастающим волнением наблюдала, как он достает их, готовясь допрашивать ее магией крови. Занимался он этим деловито, не обращая внимания ни на Королей, ни на Дев, ни на узницу. Когда же он поднял глаза, взгляд у него был такой, словно он ее с трудом узнает.

«Смотрит как на лягушку, которую надо препарировать. Дауд, что же с тобой стало?»

Он взял ее за руку, больно кольнул иголкой ее ладонь, потом свою. Выступившей кровью быстро нарисовал знак.

Лишь тогда Чеда сообразила, что он собирается делать. Она слышала рассказы о том, как Хамзакиир проникает в разум, выискивает чужие секреты. Дауд собирался сделать то же самое для Королей. Она не ведала, что именно он хочет найти, но твердо знала, что допускать этого нельзя.

Она крепко сжала кулак, размазывая знак. Но Дауд просто уколол ее иглой снова – в лоб.

– Нет! – крикнула Чеда, когда он снова принялся рисовать. – Дауд, не надо!

Она билась в путах, но Дауд, не обращая внимания, спокойно обернулся к Шукру.

– Если желаете, ваше величество, присоединитесь ко мне, дабы засвидетельствовать допрос. Вас, господа мои, я приглашаю тоже, но должен предупредить, что происходящее может сбить с толку и трудно даться вашему телу.

– Я готов, – тут же отозвался Кагиль, но, спохватившись, поклонился Шукру. – С разрешения царственного брата, конечно.

В своем дворце Шукру вполне мог ему отказать, но, подумав немного, лишь щелкнул пальцами, будто веля ускориться.

– Слушаюсь и повинуюсь, – сказал Дауд и пригласил Кагиля к пустому креслу напротив. – Прошу вас, ваше величество.

Выпив большой глоток вина, Кагиль сел и протянул ему руку. Дауд смесью своей и Чединой крови нарисовал на его ладони знак, но Чеда заметила, что тот отличается от того, что он нарисовал себе.

– Теперь возьмите меня за руку.

Кагиль уставился на Дауда так, будто укусить собирался. Он согласился на это, чтобы заглянуть в разум Чеды, но какому-то мальчишке все же не доверял.

– Это обязательно?

– Да, если желаете увидеть то, что увижу я, – спокойно ответил Дауд. – Лучше будет, если вы крепко ее сожмете.

Кагиль послушался, но в глазах его металась тревога.

– Дауд, – тихо начала Чеда. Но что она могла сказать? – Ты не можешь так поступить. Есть вещи серьезнее твоей и моей жизни...

Впервые Дауд показал, что чувствует хоть что-то. Он нервно сглотнул, но закрыл глаза и сильно сжал запястье Чеды. Она тут же ощутила, как внутри ее разума растет чужое присутствие: Дауд и, тускло, словно факел вдалеке, Кагиль.

– Что мои господа желают узнать? – спросил Дауд.

Чеда подумала, что Кагиль выскажется, но он дышал так тяжело, словно только и мог, что цепляться за руку Дауда.

– Кто ее союзники в Обители Дев, – велел Хусамеддин. – Пусть назовет их имена и чем они ей помогали.

Дауд повернулся к Чеде. Боги, его глаза! Ледяные, будто сталь зимой. Как он мог так измениться?!

Присутствие Дауда ярко сияло в ее разуме, но вот что странно: хоть он буравил ее взглядом, она чувствовала, что давит он на Кагиля. Пот выступил на лбу и верхней губе Короля-Исповедника, дыхание его стало хриплым и быстрым, словно пила вгрызалась в зеленое дерево. Внезапно он закатил глаза и рухнул на стол. Он сполз бы и на пол, если бы Сумейя не поспешила его подхватить. Один слуга уложил его, отодвинув стул, другой поспешил за лекарем. Пока они возились, Шукру нависал над ними.

– Нужен ли нам перерыв? – спросил он наконец.

– Он просто в обмороке. – Кирал махнул Дауду. – Продолжай. Это слишком важно, чтобы ждать.

Дауд сосредоточился, задышал так же быстро, как Кагиль только что, но Чеда не почувствовала никакого давления на свой разум. «Он и не старается», – поняла Чеда. И тут же сообразила почему.

– Никто в Обители Дев ей не помогал, – сказал Дауд с сожалением, но убежденно.

Чеда собрала всю свою волю в кулак, чтобы не выказать облегчения. Дауд лгал ради нее. Она понятия не имела почему, но подыграла, якобы борясь с его чарами: замотала головой, забилась, пытаясь вырваться, напрягла шею, изо всех сил налегая на ремни, так, что лицо покраснело.

– У нее есть союзники, – настаивал Хусамеддин. – Найди их.

Дауд кивнул. Он облизнул губы, быстро глянул в сторону Азада, Зегеба и Ихсана, но снова вернулся к Королю Мечей, будто боялся смотреть на других.

– Я нашел, господин мой.

– Так говори! – рявкнул Шукру.

– Я боюсь... – Дауд поерзал. – Боюсь... ей помогал Король.

Повисла тишина. Никто не двигался. Короли выглядели удивленными, рассерженными, даже надменными. Зегеб с громким стуком поставил кубок на стол, вино выплеснулось, запятнало искусно вышитую скатерть-дорожку.

Шукру вскочил.

– Все вон! Немедленно! Зандр, ты тоже. Чтобы в коридоре никого не было!

Голубоглазый Зандр поклонился и вышел, за ним слуги, включая тех, что суетились вокруг Кагиля. Он к тому времени очнулся и сидел ссутулившись, крепко обхватив голову руками. Последними вышли Девы. Сумейя на прощание бросила на Чеду странный взгляд. Что это было в нем? Жалость? Гнев?

Пока они уходили, Чеда тайком поглядывала на Ихсана. Неужели Дауд знал, что Сладкоречивый Король замешан? Неужели собирался его выдать?

– А теперь говори, – велел Дауду Хусамеддин. – Расскажи, что видел.

– Я видел, как Чедамин и Король тайно обмениваются сообщениями. Тайно обсуждают, как убить Кулашана, затем Месута. Более того, если бы ее не схватили, следующим она убила бы Онура, потому что Король рассказал ей о «кровавых строках», так он это назвал.

– Докажи, – потребовал Кагиль. Он был белый как снег, но жажда чужих страданий к нему вернулась. – Повтори стих.

Дауд явно испугался и засомневался. Произнести такое вслух... Даже знание об этих стихах грозило ему смертью. Разве что Короли сочтут его незаменимым... Но что, если нет?

Ты когда-то владел молодой женой,

Пировал, веселился, всегда хмельной.

Но по зову Бакхи ты стал иной:

Жуткий зверь, что рыщет во тьме ночной.

Пусть страшатся тебя племена кругом,

Отвернутся боги, пресытясь грехом,

И хоть голод твой будет все так же страшен,

Обернется добыча твоим врагом.

Короли пораженно переглянулись, но никто не назвал Дауда лжецом, не сказал, что стих фальшивка.

Чеда снова взглянула на Ихсана. Стих был напоминанием о сделке, которую они совершили на Таурияте: смерть Онура в обмен на имя ее отца. Но на ее взгляд Ихсан ответил равнодушием. Это было неудивительно: Короли сейчас пристально наблюдали друг за другом. Но сердце Чеды похолодело.

Все это – дело его рук. Это он сделал так, чтобы ее перевезли к Шукру. Он собрал Королей. Он передал Дауду сведения, которые тот сейчас выдал. Значит, когда Дауд назовет имя, это точно будет не имя Ихсана.

– Кто ей помогал? – вновь спросил Хусамеддин.

Дауд перевел взгляд на Зегеба.

– Король Шепотов.

Все обернулись к Зегебу разом. Чеда так пристально следила за остальными Королями, что едва его заметила. Он непонимающе смотрел в стол, моргая, словно только что вышел из своего темного дворца на яркий свет. И как будто не слышал ни вопроса Хусамеддина, ни ответа Дауда.

– Зегеб! – рявкнул Хусамеддин.

Зегеб резко повернулся влево, складки подбородков заколыхались над его воротом.

– Что?

– Ты говорил с ней?

Зегеб непонимающе уставился на него.

– С кем?

Хусамеддин с громким скрипом отодвинул стул.

– Ты передал Чеде кровавый стих Кулашана? Стихи Месута и Онура?

Зегеб покачал головой.

– Нет, – сказал он тихо, словно Хусамеддин просто предлагал ему еще вина. Да что с ним, во имя Великой Шангази!

Хусамеддин перевел взгляд на Чеду.

– Это был Король Зегеб? Это он помогал твоему плану?

Вот оно. Ихсан подстроил все так, чтобы обвинить Зегеба. Но должна ли она подыгрывать?

Впрочем, был ли у нее выбор? Если все сработает, еще один Король полетит с шарахайского трона. И ее сделка с Ихсаном останется в стиле.

– И что с того? – упрямо бросила она.

Комната взорвалась какофонией голосов. Одни сомневались в ее словах, другие, и среди них Ихсан, молили Зегеба рассказать им все, что он знает, – мнимые союзники, ищущие разумное объяснение происходящему. Азад и Хусамеддин требовали, чтобы Зегеб предоставил доказательства невиновности.

Все это время Зегеб глядел на них так, словно едва узнавал и не понимал, что творится. На его лице было написано сомнение. Беспокойство.

– Дайте ему сказать! – крикнул Кирал.

Голоса стихли, все повернулись к Зегебу.

– Ты злоумышлял против своих царственных братьев? – спросил Кирал. Голос его был тих, как зимний рассвет.

– Я... – начал Зегеб, подбирая слова. – Я не думаю, что... Я бы не стал...

В мертвой тишине к нему понемногу начало приходить понимание того, что сейчас случилось. Он стряхнул оцепенение, глаза у него сделались бешеные, как у безумного попрошайки на Желобе.

– Я бы никогда не...!

– Уведи их, – сказал Кирал Шукру, мрачно махнув в сторону Дауда и Чеды.

– Кирал! Скажи, что происходит?! – кричал Зегеб.

Сумейя и Камеил, вызванные Шукру, увели Дауда с Чедой, позади раздавались звуки борьбы. Чеда решила, что Короли убивают своего, но через мгновение раздался звучный голос Кирала: «Привяжите его к стулу!» – и дверь захлопнулась. Чем дальше они уходили, тем тише становились гневные тирады Зегеба. Дауд все оглядывался тревожно. Чеда оглянулась тоже и увидела, что Зандр, телохранитель Шукру, отлип от стены и следует за ними.

– Ты в порядке? – прошептала она Дауду.

– Ага, – ответил он, потирая лоб, словно пытался что-то придумать.

Индрис ударила его в ухо.

– Не разговаривать.

Дауд непонимающе тряхнул головой.

– Я не могу поговорить с Чедой?

– Не можешь! – рявкнула Индрис и толкнула его к стене, прижала, удерживая за горло.

Дауд впечатал ладонь с кровавым знаком ей в лоб.

Ее глаза распахнулись, рот открылся в молчаливом крике. Он просто ее коснулся, но она отлетела назад, словно ее лягнула лошадь.

Мелис и Камеил оттащили Чеду, Сумейя бросилась на Дауда, но тот быстро соединил ладони и развел, словно приглашая ее подойти ближе.

Зандр, шедший за спиной Чеды, забормотал что-то, напряженно глядя на Дауда, его руки двигались странно, словно он лепил горшок на гончарном круге. Пусть Чеда была в цепях, но достаточно близко, чтобы присесть и врезать ему плечом в грудь.

Он неловко завалился назад, попытался удержаться на идеальном мраморном полу, но лишь быстрее упал.

Ужасный порыв ветра взвыл, пролетая по коридорам, и тоже едва не сбил Чеду с ног, но затем поутих, завертелся вокруг, словно маленький смерч. Дев и Зандра разметало, будто листья, они вместе с потерявшей сознание Индрис взмыли ввысь, кружась, врезаясь в пьедесталы и цветочные горшки, и упали шагах в двадцати.

– Боги, Дауд, что ты творишь?!

Он взглянул на нее с огромным сожалением.

– Прости меня, Чеда.

Стоило ему соединить ладони, как между ними вспыхнуло пламя. Почти то же делал Хамзакиир, бросая огненные шары в Хусамеддина, когда они сражались на акведуке. Стоило Дауду развернуть ладони к ней, как пламя метнулось вперед стрелой. Чеда попыталась уклониться, но она была слишком близко, а огонь летел стремительно...

И вдруг распался надвое, по обеим сторонам от нее пролегли две горящие дорожки. Пламя взметнулось, Дауд обернулся и увидел бегущего по коридору Зандра.

Он попытался создать еще один огненный шар, но Зандр все продолжал свои колдовские пассы, каким-то образом разрушая его заклинание. Между ладоней Дауда затеплилось пламя, похожее на свечное, не больше, но все же он попытался бросить его в Чеду. Оно растянулось змейкой, впилось ей в бедро и подожгло одежду.

Зандр тут же сбил огонь, потащил Чеду подальше от плюющейся искрами, вспыхивающей огненной лужи на мраморном полу, и в тот же миг Чеда поймала растерянный взгляд Дауда, словно тот не понимал, что с ним происходит. Он метнул на пол что-то сверкнувшее золотом – то ли амулет, то ли большую серьгу. Золотая штука закружилась над полом, а внутри нее... дыхание пустыни! Не мрамор дворца Шукру, а совсем другое место. Темная комната, огонь в очаге...

Что-то вылетело из руки Зандра, ударило Дауда в затылок так, что бедняга пошатнулся... и упал в незнакомую комнату головой вперед.

– Нет! – крикнул Зандр пытаясь ухватить его за лодыжку, но Дауд исчез, а странный артефакт начал сжиматься. Стоило ему стать размером с дыню, как сквозь него во дворец влетела яркая птичка, покружила над вещицей, снова уменьшившейся до размеров серьги, подхватила ее в клюв и улетела. В коридорах дворца Шукру повисло пораженное молчание.

Глава 43

Дауд шлепнулся на свалявшийся плетеный коврик. Удушливо жаркая комната, мириады клеток с чирикающими птицами...

«Боги, моя голова».

Рядом обнаружился нож, который Зандр в него бросил. Такая маленькая вещица, а бьет по черепу, словно молот... Он попытался осторожно ощупать рану и почувствовал, что волосы все в крови. Порез был небольшой, но к этой боли прибавлялась раскалывающая виски мигрень, нараставшая с тех пор, как он проснулся утром. Он так и не смог стряхнуть ее после того, как поговорил с...

– Ну здравствуй, – раздался голос Воробья из дверного прохода.

На мгновение птицы затихли, но стоило сбитому с толку Дауду встать, зачирикали снова. Ему на голову словно мешок надели, он не мог вспомнить, о чем только что думал. Какой-то яркий свет в коридоре, огненная лента... Он нажал на глазные яблоки, пытаясь прогнать боль, но, казалось, проклятые птицы вырвались из клеток и долбят клювами его череп...

А потом воспоминания вернулись. Знак, который показала ему огневка. Много часов тренировок, рисования всех знаков, которые должны были ему пригодиться. Допрос Чеды, вскрывшееся предательство Зегеба...

Чеда... Он должен был привести ее сюда, но не смог, так? Упал сквозь портал треугольника.

«Слезы Наламэ, я на нее напал!»

Он вспомнил, как жаждал ее смерти. Но почему? Никак не мог понять.

– Ты, кажется, забыл своих подруг.

Шаги приблизились, дверь широко распахнулась, и на пороге наконец, появился Воробей.

Дауд почувствовал, как кровь отливает от лица.

Боги, это был Шукру!

* * *

Покинув комнату Дауда, Анила хотела вернуться к себе, но замерла, увидев впереди прислонившегося к стене Зандра. Он знал, что она придет. Неужели все слышал?

– Ты не должен везде за мной ходить, – сказала Анила, проходя мимо. Зандр двинулся следом.

– Если Шукру даст тебе четкий приказ, ослушаешься?

Она подумала, что Зандр закончит мысль, но поняла, что он ожидает ответа, и напряглась.

– Нет, – осторожно ответила она, – если только не случится нечто противоречащее, о чем Шукру не знает.

Зандр искренне кивнул.

– Разумный ответ... был бы, не говори мы о Королях Шарахая. Они не склонны прощать, и он – меньше всех. Когда он отдает приказ, я ему следую. И ты должна.

– Мне не запрещали говорить с Даудом.

– Тебе было велено его не трогать.

– Я не поняла, что это значит «не приближаться». Мы все-таки друзья!

– Ты же умная девочка, Анила. – Зандр схватил ее за локоть и потащил обратно в покои. – Уж должна была догадаться, а?

– Отпусти меня!

– Слушаюсь и повинуюсь, госпожа моя!

Он не отпустил, оставляя ей выбор: либо она бежит, либо он ее тащит. Руку ее Зандр сжимал несильно, но для изменившейся кожи это прикосновение было, как змеиный укус. И – неожиданно – помогало заглянуть в бытие Зандра. До Ишмантепа она была как все: глядя на людей, животных и растения пустыни видела жизнь, удивлялась, как разные сознания приспосабливаются к бытию пустыни.

Теперь же она во всем видела смерть, разложение, болезнь, хотя бы тень их. Кожа Зандра, остальным наверняка казавшаяся светло-медной, ей казалась темной, местами почти сгнившей, особенно там, где быстрее всего бежала кровь. Какая-то болезнь пожирала его, отдавала вонью гниения в его дыхании, вонью, которую она чувствовала от многих, и, что удивительно, от Короля Шукру тоже. У Зандра, правда, она была сильнее, словно она не просто унюхала нечистоты в шарахайском переулке, а как следует в них извалялась. Что за болезнь его снедает, она не знала – почти не касалась медицины в Училище, – но была уверена, что скоро этот недуг его поглотит.

Дойдя до покоев, Зандр швырнул ее внутрь.

– Сиди здесь, если не хочешь закончить как Бела.

Аниле показалось, что он ударил ее кулаком.

– Что? – Она не дала Зандру закрыть дверь, удержала ее. – Что ты сказал про Белу?

– Не так уж ты умна, как думаешь, – бросил он и, оттолкнув ее, захлопнул дверь. Звякнул замок.

Анила подергала дверь, но та не шевельнулась.

– Что ты сказал про Белу?!

Но ответом ей были удаляющиеся шаги.

«Закончишь как Бела...»

Но все говорили, что произошел несчастный случай, что Зандр нашел ее у подножия лестницы.

Гнев охватил Анилу, вскипел, грозя вырваться наружу. Год назад она бы, может, выпустила его, но если Ишмантеп чему ее и научил, так это сдерживать ярость. Не отмахиваться от нее, но использовать как клинок, осторожно и точно.

Если позволяешь чувствам управлять собой, становишься игрушкой судьбы. Если управляешь ими сама, судьба подчиняется тебе.

Встав на колени перед дверью, она положила руку на замок. В вещах она ощущала распад так же, как в людях. Металл молчал, для новоприобретенных чувств он был пуст, как безлунная ночь. Дверь – другое дело: о крепком блестящем дереве хорошо заботились, оно еще несло отголосок жизни. Но в нем явственно слышалось медленное умирание. Она сосредоточилась на нем, разжигая голод смерти. Гниль, появляясь на яблоке, быстро распространяется по всему плоду, также и здесь – она побежала по дереву, пока оно не стало темным и мягким вокруг замка. Понадобилось лишь быстро дернуть – и черная, заплесневелая древесная труха поддалась, ручка и замок упали на пол, дверь распахнулась.

Желание бежать было невыносимым, но бег привлек бы нежелательное внимание, поэтому Анила шла, спокойно опустив голову, кивая в ответ на приветствия слуг, пока не добралась до кладбища. Она не бывала здесь с тех пор, как поговорила с Белой: было слишком страшно. Дауд был прав, она вторгается во владения богов, но больше игнорировать свою силу она не могла.

Запах смерти вокруг фамильного склепа семьи Белы и раньше был силен, но теперь стал и вовсе невыносим. Анила зарылась носом в рукав, собираясь с силами, и вошла, положила ладони на холодный мрамор саркофага. Она чувствовал Белу внутри – не ее тело, но след ее души. Он был таким слабым, что она засомневалась, сможет ли призвать ее. Но нужно хотя бы попытаться.

Она нарисовала на мраморе печать, совмещая знаки смерти и вызова. Иней, тянувшийся за ее пальцем, рождал калейдоскопы крошечных узоров, тут же исчезавших от тепла. Она рисовала снова и снова, каждый раз знак удерживался все дольше.

– Приди, Бела. Я должна узнать...

Она ничего не почувствовала, как и раньше. Бела настолько далеко ушла от момента собственной смерти, что непонятно было, способна ли она вообще вернуться.

– Зандр сказал, что ты умерла случайно, – сказала Анила громче. – Это правда, Бела? Или он всем лжет?

Молчание.

– Ты хочешь, чтобы он остался безнаказанным? Чтобы никто, даже твой отец, не узнал, как ты на самом деле умерла?

Что-то шевельнулось, как огонек свечи на ветру, исчезнувший прежде, чем смог заняться пламенем. Но это было уже успехом.

Анила присела на корточки, зашептала в трещину под крышкой.

– Твой папа так скучает по тебе, Бела...

Невысказанное обещание: ты принадлежишь Далеким полям, но, если сможешь вернуться, хоть на немного, тебя согреет любовь. Это была ложь, и Анила чувствовала, что обещать такое подло, но Дауд нуждался в ней. А она нуждалась в Беле.

Душа девочки сделалась ярче, Анила почувствовала, как невесомая субстанция наполняет саркофаг.

– Подними крышку, – велела Анила. – Дай на тебя посмотреть.

Маленькие ручки, окутанные белым муслином, сдвинули крышку наполовину.

– Хватит, – сказала Анила. – Сядь.

Бела послушалась. Ее полностью скрывали погребальные пелены, но Анила нежно приподняла их, обнажая головку, черные волосы, заплетенные в косу. Лицо Белы несло печать смерти, плоть кое-где отвалилась, бесцветные глаза смотрели равнодушно.

Анила сглотнула, не сразу отыскав слова.

– Я выплакала целую реку, когда узнала... – Она осеклась. Эти слова предназначались скорее для нее, чем для Белы. – Мне жаль, что пришлось вернуть тебя в этот негодный мир, – снова начала она, – но я должна кое о чем тебя спросить.

Бела оглядела склеп, словно не вполне проснулась от глубокого сна. Снова повернувшись к Аниле, она нахмурила бровки.

– Как ты умерла, милая?

Ее рот задвигался. Она нахмурилась сильнее, глубоко вздохнула – звук был такой, будто кто-то сгребал граблями листья, – и заговорила хриплым шепотом:

– Я ходила к дяденьке в восточной башне.

В восточную башню никому нельзя было заходить.

– К Королю Шукру?

– Нет. – Она улыбнулась, и Аниле стало еще тяжелее смотреть на ее изуродованное личико. – К дяденьке с птицами, который выглядит как он.

Страх охватил Анилу. Она выглянула из склепа, чувствуя, что за ней наблюдают, но, к счастью, на кладбище никого не было.

– Расскажи о дяденьке с птицами.

– Он брат Короля Шукру. Рассылает птичек по всему Шарахаю, чтобы за всеми подглядывали для него.

– Откуда ты знаешь?

– Я их видела. Птичек. У него и огневки, и шипоклювки, и седлоспинки, и еще всякие. Они всегда влетают в окошко восточной башни. Я спрашивала маму, почему так, а она велела мне молчать.

– Но там стоит охрана. Как ты проскочила?

– Я смотрела, как они ходят, – прохрипела Бела. – Они меня увидели и сказали уйти, но я спряталась. Они много говорят, иногда отходят от двери. Вот когда они отошли, я и проскочила.

Ее улыбка погасла, сменившись ужасом.

– Что потом случилось, Бела?

– Я поднялась по лестнице и увидела его. Он сказал, что его зовут Воробей. Сказал мне, а потом... а потом...

– Он тебя ударил, Бела?

Вязкая зеленая жидкость потекла из глаз Белы как мед, делая лицо малышки еще более горестным.

– Да.

Анила услышала чей-то бег, и в склеп ввалился Зандр. Уставился на Белу, пораженный и разгневанный.

– Как ты посмела?!

Анила отступила на несколько шагов.

– Ты за многое должен ответить. Например, за ее смерть.

Зандр мрачно покачал головой.

– Я ее не убивал!

– Но ты сыграл свою роль. Сказал ее отцу и матери, что она упала сама.

Бела смотрела на них непонимающим взглядом. Зандр заговорил, не обращая на нее внимания.

– Шукру жестокий господин. Ты себе не представляешь, насколько жестокий.

– Говоришь как трус.

– Пусть трус. – Он шагнул к ней с неприкрытым сожалением на лице, занес нож. – Мне жаль, Анила.

Но не успел он сделать еще шага, как она всеми силами ухватилась за его болезнь, зная, что полумеры могут стоить ей жизни.

Зандр закашлялся, его глаза покраснели, заслезились. Он кое-как овладел собой, но лицо его побурело. С трудом он сжал руку в кулак, медленно поднял глаза... Никакого сожаления в них не осталось. Только гнев.

Она попятилась в угол и давила, давила, стараясь усилить болезнь, чтобы Зандр начал гнить заживо, как дверь, пытаясь направить силу на его разум, на его сердце. Он запнулся, оскалился как дикий пес, обнажив стиснутые, блестящие от слюны зубы. Каким-то невероятным образом он боролся с Анилой. И она проигрывала.

Наконец он бросился на нее, легко отразил удары, схватил ее за горло. Анила попыталась его пнуть, но он дернул ее за лодыжку и повалил на пол. Она врезалась головой в камень, искры полетели из глаз, воздух кончился. Перед глазами было лишь лицо Зандра, он трясся, выпучив глаза, как одержимый, и душил ее обеими руками. В ушах зазвенело, какой-то писк заполнил склеп, становясь все громче, и громче, и громче, – наверное, его слышат все умирающие, спеша к Далеким полям...

Но посреди оглушительного писка она услышала удар. Хруст. Сиплый вскрик.

Хватка на горле ослабла.

– Нет! – крикнул Зандр.

Сквозь пелену тысяч вьющихся в воздухе искр Анила увидела, как Зандр поднимает руки, как бронзовая статуя описывает в воздухе дугу и приземляется ему прямо на голову, как он падает, как блестит месиво плоти, крови и кости... Словно сам Тааш нанес удар.

Анила откашлялась, перекатилась на бок, держась за горло, пытаясь восстановить дыхание.

Подняв голову, она увидела Белу с бронзовой статуей крылатой богини в руках. Статуя была перепачкана кровью, на лице Белы боролись гнев, страх и непонимание. Анила поднялась, забрала у нее статую – та оказалась такой тяжелой, что она чуть ее не уронила. Увидев Зандра, Бела в ужасе закрыла рот руками, ее гнев испарился. Зандр лежал, подергиваясь, его макушка превратилась в кровавую кашу.

– Быстрее, – сказала Анила, выводя Белу из склепа. – Мы, наверное, уже опоздали!

* * *

Дауд уставился на вошедшего Шукру, открыв рот.

– Боги всемогущие... Вы... Ваше величество! – Он поклонился. Головная боль от этого стала только сильнее.

– Выпрямись, – велел Воробей. – Я не Король Шарахая, но лишь потому, что родился вторым.

Дауд все понял.

– Вы его близнец.

Ему даже подтверждения не нужно было. Жидкие волосы, лысая макушка, крючковатый нос и крысиные глазки. Эти двое были так похожи, что Воробей вполне мог сойти за Шукру.

– Но как...

В тот же миг огневка влетела в дверь, приземлилась на плечо Воробью. В клюве она сжимала треугольник. Но как она смогла долететь так быстро? Воробей взял артефакт и, посадив птичку на палец, отнес ее в клетку, где уже сидела дюжина огневок.

– Ты хочешь узнать, как я тут оказался, – сказал Воробей, нанизав треугольник на шнурок и надев на шею, как амулет. – Как вышло, что я клюю объедки власти моего брата.

Дауд кивнул.

– Мы к этому еще вернемся. – Он подошел ближе, внимательно глядя между бровей Дауда. – А пока кое-что починим...

Он положил костлявую руку Дауду на лоб, закрыл глаза и что-то зашептал так тихо, что не расслышать.

В детстве Дауд видел на базаре странного заклинателя змей. Он не играл на дудочке, как остальные, не сидел перед корзиной, выманивая змею. Вместо этого он оборачивал кобру вокруг руки и почесывал ее черный с желтым капюшон, что-то нашептывая. Змея замирала, словно деревянная, заклинатель ставил ее кончиком хвоста на палец и балансировал ею в воздухе, пока в его корзину летели монеты. А потом кивал мальчишкам и девчонкам, которых специально расставлял в толпе, они начинали громко хлопать, и змея просыпалась – ему приходилось хватать ее за хвост, чтобы не упала.

И вот сейчас Дауд сам чувствовал себя такой зачарованной змеей. Он знал, что может двигаться, а не шевелиться опасно, но стоял, подчиняясь прикосновению пальца.

– Вот оно что, – улыбнулся Воробей. – На тебе чужой след, мальчик. И не чей-нибудь, а Сладкоречивого Короля. – Его ухмылка сделалась шире. – Мой брат рад будет об этом услышать!

Сладкоречивый Король? След?

– Как...

Но не успел он задать вопрос, как воспоминания вернулись. Ихсан пришел к нему поздно вечером. Рассказал, что нужно сделать. А когда он ушел, кто-то другой отдал приказ... Убить Чеду, потом себя.

Убить Чеду.

Потом себя.

Желание исполнить приказ было так сильно, что Дауд вышел из оцепенения, отбросил руку Воробья и кинулся к ножу Зандра, даже успел схватить его.

– Нет! – крикнул Воробей. – Сопротивляйся ему!

Рука Дауда замерла. Приказ все еще давил на разум, но с ним боролась простая истина: это не его решение.

Долгие минуты Воробей нашептывал ему, чтобы боролся с приказом таинственного человека, и постепенно желание перестало быть таким сильным, из нужды превратилось в воспоминание, которое легко можно игнорировать.

Тяжело дыша, Дауд сообразил, что головная боль, мучившая его весь день, ушла. Облегчение было так сильно, что он даже рассмеялся долгим счастливым смехом. Как же хорошо снова прийти в себя! Хоть немного.

Но неуютная мысль оборвала его смех, обожгла холодом, как ранний зимний снег. Он заглянул в маленькие, глубоко посаженные глазки Воробья и сказал, зная, что говорит правду:

– Если вы близнец Шукру, значит не стареете с самой ночи Бет Иман.

– Умница, Дауд, – сказал Воробей и накрыл ладонью его лоб.

Колени Дауда подкосились, мир поплыл...

* * *

Он очнулся в постели, под одеялом. Воробей сидел рядом на стуле. Перед глазами все плыло; казалось, с тех пор, как маг коснулся его лба, прошла целая вечность, а не мгновение.

Дауд попытался сесть, но понял, что не может пошевелиться. Не чувствовал даже тела, только лицо.

– Что случилось?

– Рад, что ты очнулся, – сказал Воробей. – Это признак силы. – Он задумчиво пожевал губами. – Я часто думаю, что те, кто ко мне попадает, хотели бы увидеть конец своих дней, а не теряться в догадках, что же там происходит, среди Далеких полей.

Дауд не понимал, о чем он вообще говорит.

– Что вы делаете?

Воробей повернулся к нему.

– Победитель забирает все, как говорят в игорных домах. Вот я и готовлюсь забрать выигрыш.

Дауд замотал головой.

– Вы же сказали, что поможете мне. Что спрячете меня, будете учить. Делаете это назло Шукру...

– Конечно, это назло Шукру! Несколько последних он у меня украл!

– Украл... – Дауд кое-как смог повернуть голову и разглядеть, что у Воробья в руках. Полая игла, идущая к колбе для крови. Он как раз полировал ее тряпицей. – Вы сказали, что Шукру обидел вас.

– Это правда. Он отнял у меня сына, давным-давно. Мой сын был многообещающим юным магом, стал бы куда могущественнее меня.

– Но вы сказали, что спасете меня...

Воробей резко обернулся, раздраженный.

– Ну конечно, сказал, мальчик. Если б я не соврал, ты бы ни за что не явился!

В горле Дауда встал ком, и не желал уходить, сколько ни сглатывай.

– Тогда... какова правда?

Закончив полировать, Воробей разложил на коленях тряпицу, взял руку Дауда и вонзил в нее странную иглу. Выступила кровь, потекла в колбу. Было больно, но боль не шла ни в какое сравнение с беспомощностью, которую он ощутил, поняв, что попал в руки не просто мага, а брата Короля.

– Я узнал, что мой сын – маг, незадолго до того, как племена пошли на Шарахай, – сказал Воробей, глядя на иглу. – Перед Бет Иман предложил Королям нашу с ним помощь, но они отказали, заявили, что наших сил не хватит, чтобы переломить ход сражения. Пожалуй, это была правда, но истинная причина в другом: они не доверяли алым путям. После Бет Иман они решили, что маги крови им угрожают. Не прошло и года после победы, как они явились за нами. Сына я потерял, но Шукру спас меня, солгав, что убил.

– Как вам удалось так долго прожить?

Воробей улыбнулся, обнажив отвратительные кривые зубы.

– Милость богов коснулась не только моего брата.

– И вы что, простили Шукру за смерть сына?

– Я потерял Джабрара, но Шукру не смог бы этого предотвратить, я знаю. Никогда не прощу его, но за эти годы мы все же пришли к согласию.

Колба наполнилась. Он вытащил из руки Дауда иглу и, словно винодел, пробующий вино последнего урожая, опрокинул содержимое колбы в рот. Зажмурился, содрогнулся всем телом...

– Думаю, ты не слабее Хамзакиира. – Он поймал взгляд Дауда. – Да, я знал его. А он был одним из немногих, кто знал о моем существовании.

– Почему я здесь?

– Порой в Шарахае и в пустыне объявляются маги. Их приводят к Шукру. Короли, конечно, им не доверяют, но они не дураки. – Он допил остатки крови, опять задрожал, запрокинул голову от удовольствия. – Не гнушаются пользоваться ими, пока Шукру не видит в них опасности.

– Но зачем притворяться, чтобы заманить меня?

– Я не притворялся. Я действительно Воробей. Мы с братом играем в игру: моя задача – сделать так, чтобы маг явился ко мне по своей воле, его задача – этому помешать. Правду раскрывать нельзя. Если сможет продержать мага у себя два сезона, забирает его. Если же побеждаю я... Что ж, увидишь, что случится. – Он поднялся, положил иглу на полку и взял острейший ножик. – Последние несколько раз выиграл Шукру. Но пусть он взял количеством, я доберу качеством...

Дауд попытался сопротивляться – бесполезно. Он оказался заперт в собственном теле, оставалось только смотреть, как Воробей пускает ему кровь, или вырезает сердце, или что там он пытался делать.

Но сила еще не покинула Дауда. Кровь Чеды, взятая перед допросом, еще оставалась в нем, и это уже было немало. Он никогда не творил чары без знака, но ведь знак это всего лишь костыль, верно? Способ сосредоточиться. Нужны ли они на самом деле?

Пока Воробей резал его одежду, он лихорадочно искал нужные чары. Расфокусированный огонь мог обжечь его, а не цель, или сработать, но не остановить Воробья. Холод и ветер тут бесполезны. В отчаянии он сосредоточился на знаках «твердый» и «оберегать». Пусть Воробей может их почувствовать и остановиться – больше Дауд все равно ничего не мог придумать.

Сосредоточившись на приближающемся ноже, он наложил один знак на другой и принялся рисовать их в воображении снова и снова, обмирая от страха, тяжело дыша носом, но все же не сводя взгляда с блестящего лезвия.

«Не работает! Не работает!»

И вдруг, стоило ножу рассечь кожу на его груди, лезвие раскололось. Воробей отдернул руку, словно его ужалили, рукоятка кинжала бессильно упала на пол. Маг уставился на грудь Дауда, на кровь и рассыпавшиеся созвездием обломки стали. Впервые в нем взыграли чувства. Он подскочил к кровати и ударил Дауда по лицу.

– Это тебе не поможет!

Дауд сморщился, ожидая нового удара, но Воробей вдруг выбежал в большую комнату с птицами. Кто-то постучал в дверь, загрохотал кулаком. Раздался громкий треск, Дауд заметил, как кусок дерева пролетел мимо.

С кровати он видел Воробья, разгневанного, напившегося его крови и оттого особенно сильного.

– Зандр? – позвал он. – Стой где стоишь, Зандр!

Он вскинул руки, ладони окутала тьма, и Дауд почувствовал, как что-то завибрировало в груди.

– Приказываю тебе остановиться!

Воробей попятился, и Зандр вошел в комнату. Тьма на ладонях Воробья сгустилась, потрескивая, словно жесткие крылья жуков. И вдруг ударила, точно молния, раскинув ветви от пола до потолка. Там, где она касалась Зандра, одежда растворялась, кожа чернела. Его плечо иссохло, расплавилось, как сахар в кипящем чае, предплечье отвалилось и упало на пол.

Еще одна молния хлестнула Зандра поперек, разъев кожу так, что вывалились внутренности, показались кости бедер. Но он уже загнал Воробья в тупик, тому пришлось вжаться спиной в стену возле очага.

Неспособный больше ходить, Зандр подался вперед и единственной оставшейся рукой ударил Воробья по грязной лысеющей голове. Маг упал, закатив глаза, и молния высвободилась, рассекла Зандра надвое.

Новая фигура вбежала в комнату

– Анила, – выдохнул Дауд.

Та поспешила к нему, оторвала лоскут от одежды и, плюнув на ткань, принялась тереть его лоб. «На мне знак», – понял Дауд, и действительно: через пару мгновений его руки и ноги снова обрели способность двигаться.

Только Анила помогла ему выйти из спальни, как в разбитом дверном проеме раздались новые шаги.

– Боги... Анила, нет!

Это была Бела. Она прошла по ковру, по обломкам двери, по останкам Зандра – прямо к зашевелившемуся Воробью.

– Тише, Дауд. Это ее право.

Воробей моргнул, увидев девочку, распахнул широко глаза.

– Нет!

Но Бела не слушала. Присев рядом с ним на корточки, она взяла обломок поострее и с невинным любопытством ребенка, давящего жучка, вонзила в шею мага. Хлынула кровь, Воробей обмяк, и в то же миг, когда его взгляд остановился, Бела повалилась тоже, словно пытаясь догнать его в Далеких полях.

Дауд и Анила замерли, глядя на ужасную картину. Мгновения тянулись бесконечно, в комнате стояла чудовищная вонь. Птицы, метавшиеся по клеткам, замерли, и наступило жутковатое молчание.

– Нужно убираться отсюда, – ровным голосом сказала Анила, глядя в пространство. Словно не думала, что все так далеко зайдет. – Шукру. Копья. Они вот-вот нагрянут.

Дауд оглядел комнату, птиц и снял с шеи Воробья шнурок. Отвязав треугольник, он пронзил его углом кожу, подошел к клетке, полной огневок, и взял оттуда птичку.

– Возьми его, – велел он, используя простые чары исполнения и повиновения. Птичка послушалась, расправила крылья. – Лети куда угодно, главное – подальше от Обители Королей.

Огневка взлетела, унося треугольник, а вдалеке уже слышался топот бегущих ног, все громче и громче. Два этажа, один...

– Дауд? – нервно спросила Анила.

– Секунду, – ответил он.

Присутствие треугольника, сформировавшееся в его сознании в первый раз, сделалось слабее: птица уносила его в Шарахай. Лишь когда первые стражники показались в конце темного коридора, он вызвал в памяти знаки «проход» и «дверь». Крутящийся треугольный портал раскрылся перед ним, за ним зеленели холмы, ровные ряды овощных грядок и гигантский резервуар вдалеке.

Трое высоких стражников приближались к ним.

– Стоять! – крикнул первый, но Анила уже шагнула в проход. Дауд последовал за ней, и портал захлопнулся.

Глава 44

Эмре наблюдал, как Мигир длинными быстрыми прыжками несется к Онуру, взметая песок.

Онур ждал, лицо его расплылось в хищной ухмылке. Он приглашающе раскинул руки, как боец в Ямах. Левая была пуста, в правой он сжимал огненный опал размером с кулак.

Мигира Онур встретил как медведь, пытающийся переломить волка пополам. Дрался он некрасиво, но, несмотря на всю свою тяжесть, двигался с обманчивой легкостью, не менее быстрый, чем его стройный враг. Он уворачивался от Мигирова кинжала, размахивал кулаками, как молотами, удерживая шейха на расстоянии, и ухмылка, похожая на оскал черной гиены, не сходила с его лица. Она злила Мигира, его движения сделались яростнее, более дерзкими, но стоило ему шагнуть ближе, чем следовало, он получил такой удар, что закружился и упал на песок. Онурова охрана поспешила к нему, но Король поднял мясистую руку.

– Не трогать, – бросил он и тяжело зашагал вперед.

Мигир, пришедший в себя, откатился, уворачиваясь от его ножищи, ударил кинжалом, вскакивая, но доспех Короля выдержал, и Онур, пользуясь случаем, пнул Мигира так, что тот отлетел, барахтаясь на песке.

Онур навис над ним.

– Дурак... Надо было рот держать на замке.

Молниеносно перекатившись назад, Мигир вскочил, но тут же едва не пропустил удар в голову. Он окончательно пришел в себя и уходил от атак, грациозно разворачиваясь, взметая песок и опять возвращаясь в стойку. Снова и снова Онур пытался достать его огромными кулачищами, размером с пивную кружку каждый, но удары проходили лишь вскользь. Мигир же, снова орудуя кинжалом брата, ранил Короля в левое плечо. Затем в правое.

Наручи и массивные кулаки Онура залило кровью, они заблестели алым на солнце. Разозлившись, он оскалился, в глазах его вспыхнул гнев, атаки стали еще быстрее, но Мигир каждый раз оказывался на шаг впереди. Еще один его удар достиг цели, еще два... Он улыбался, сражаясь, движения его сплетались в сложный узор, так непохожий на первое яростное, беспорядочное нападение. Из неуклюжего волка он превратился в ловкого мангуста.

Онур задышал тяжело, хрипло. Он гонялся за Мигиром словно раненый бык, но каждый раз стройный подвижный шейх оказывался быстрее. Наконец Король оступился, и Мигир тут же нырнул под его неловко взмахнувшую руку, ударил плечом в необъятную грудь и вонзил кинжал брата Онуру в бок. Кинжал вошел по рукоять, но в тот же миг Онур схватил Мигира левой рукой за запястье, а правой, в которой сжимал камень, ударил его по макушке, словно молотом.

Эмре услышал приглушенный треск – так топор раскалывает влажное дерево. Мигир замер, выпустил нож. Его руки дрожали все сильнее и сильнее...

Онур поднял яркий оранжевый камень и снова обрушил на череп Мигира. Шейх завалился на песок, словно столб шатра. Король выдернул кинжал, отшвырнул его и, упав на одно колено, скалясь как безумный, схватил шейха за волосы, снова и снова принялся бить его камнем.

Лишь когда Мигир замер, когда его голова превратилась в кровавое месиво из кожи, костей и волос, Онур остановился. Тяжело дыша, он повернулся к племени Кадри и высоко вскинул камень.

– Вот что бывает с теми, кто ослушался Короля! – Он поднялся, стараясь не тревожить кровоточащий левый бок, махнул рукой в сторону племени, и десятки солдат, стоящие между ним и Кадри, бросились в атаку. Кадри, все как один, выхватили шамширы, взревели, встречая превосходящих числом воинов Онура из Черных химаров и Красного ветра. Сам Онур не двигался, просто наблюдал, так и держа над головой оранжевый камень. Его губы шевелились, он что-то говорил, но за шумом боя Эмре не мог расслышать, что именно.

Зато услышал, как вдалеке, за стоящими бок о бок кораблями, за источниками оазиса, раздался то ли рев, то ли рокот. Он звучал снова и снова, выше и выше, пока не сделался похож на оглушительный вой рога, словно к ним несся посланец самого Тааша, повелителя битв.

Пустыня дрогнула, воины остановились, забыв о бое. Все взгляды обратились на огромный хвост, вскинувшийся в голубое небо. Вдоль хвоста бежали гребни длинных шипов, между шипами – полупрозрачные перепонки, вся шкура чудовища была цвета пустыни, цвета камней вокруг, с ржавыми пятнами... Хвост упал, но ящер поднял голову, и по толпе прошел вздох: ужасная тварь оказалась длиннее корабля, широкая, как десять мужчин, стоящих в ряд. Из клиновидной головы торчали загибающиеся назад длинные рога. Даже издалека Эмре видел, что глаза чудовища горят оранжевым, как камень в руке Онура. Оно накренилось на одну сторону, на другую, изогнуло шею, рассматривая людишек внизу.

Это был не песчаный ящер – те не летали – и не малая виверна, что водится на юге. Это был змей, один из великих легендарных драконов. Солнце, падавшее на полупрозрачные перепонки между длинных шипов, подсвечивало завораживающие узоры. В середине туловища перепонки становились длиннее, шире и шли от шеи до самого хвоста, кончавшегося перепонками короткими, разбегавшимися в форме листа.

С ужасным ревом зверь взмыл в небо, и все кочевники, от воинов до детей, попадали на колени, съежились, закрыв головы руками, боясь, что змей нападет. Верен он был Онуру или нет – все равно вселял ужас.

Крылья мерно двигались, со свистом рассекая воздух, гигантское тело, извиваясь волнами, скользило все выше и выше, как мирейский воздушный змей, шипы между перепонками ходили, как лапки многоножки.

– Огненные длани! – крикнула женщина из племени Кадри, стоявшая в первых рядах. Повернувшись к своим, она вскинула руки, показывая татуированные ладони. – Убить Онура!

Она подняла шамшир, и Огненные длани в ответ вскинули мечи и копья.

– За Мигира!

Воины с обеих сторон очнулись от ступора и снова побежали в атаку. Боевые кличи нарастали как буря.

Но Эмре не спешил.

Онур желал драки: наверное хотел проверить, слушается ли змей. В одиночку отправился за ним в пустыню, а теперь решил испытать в деле, посмотреть, справится ли с армией.

Эмре даже не хотел думать, чем это может закончиться, но понимал: оставаться тут нельзя, не то их всех перебьют.

Он схватил Шал’алару за руку и указал на корабли племени Кадри. Кое-кто уже сообразил, что нужно ставить паруса, но таких было мало, слишком мало!

– Надо уговорить их вернуться на корабли! Пусть готовятся уходить! Соберу сколько смогу!

Шал’алара кивнула без вопросов, словно думала о том же самом, и рванула к самому большому скоплению кораблей Кадри.

– Попробуй! – крикнула она через плечо. – Но если не послушают, беги один!

Эмре обнажил саблю и помчался в противоположном направлении. Десятки воинов Кадри вступили в бой, звон стали смешивался с их криками, с ревом кружащего в небе змея. Онур грузно брел вперед, каждый шаг, казалось, причинял ему боль. Камня не было видно, вместо него он сжимал большое копье с широким острием. Вот он пронзил ближайшего воина Кадри и одним могучим движением поднял над головой, швырнул, как кусок мяса в костер, и зашагал дальше. Глаза его горели весельем.

Неподалеку обнаружилась Хаддад, рядом с ней – Заккар.

– Надо уходить! – крикнул Эмре.

Она ничего не ответила. Ее взгляд был прикован к змею, приближавшемуся с каждым ударом огромных крыльев.

Эмре схватил ее за руку, встряхнул.

– Боги, да помоги же мне! Все, кто останется, либо умрут, либо попадут к Онуру в рабство! И ты тоже! И твоя команда!

Она потерянно кивнула, словно ее разум только-только поднимался из руин, в которые Онур превратил ее планы, размозжив голову Мигиру.

Втроем они встали против второй волны воинов Кадри, бегущих от кораблей, замахали руками.

– Племя! – заорал Эмре, глядя вверх, на дракона. – Нужно спасти кого сможем!

Сперва никто не обращал на них внимания, но некоторые остановились, за ними еще и еще, пораженные страхом, потому что змей взмыл в небеса и, прижав крылья к телу, нырнул вниз, к ближайшим кораблям. Подлетев ближе, он вытянул лапы, развернул крылья вперед, направляя себя взмахами хвоста, и приземлился прямо между мачт, ломая снасти, обрушивая их на команду.

Метался хвост, щелкали челюсти, хватая каждого, кто осмеливался противостоять, уничтожая, отбрасывая. Когти с одинаковой легкостью рвали плоть, кость и дерево. Соскользнув с корабельного носа на песок, чудовище взмахнуло хвостом, сминая все, что попадется, острейшими шипами, и, вновь взобравшись на палубу, напало.

Все больше Онуровых солдат присоединялось к битве, размахивая саблями, радуясь могуществу господина.

– Бежим! – скомандовал Эмре соплеменникам Мигира. – Сейчас же!

– За мной! – Хаддад махнула в сторону своего корабля. – Убеди всех, кого сможешь, и бегите!

– Я буду сражаться вместе с вами, – сказал Эмре ближайшему отряду. – Остальные пусть готовят корабли. Отойдем не раньше, чем уйдут они!

Пока Хаддад уводила остальных к кораблям, Эмре со своими новыми людьми ринулся в бой. Сердце его колотилось от ужаса.

Испуганные крики и стоны мешались с отчаянными и гневными воплями, сталь гремела о сталь, трещали под ударами деревянные щиты. Казалось, змей ревет прямо за спиной, несколько раз Эмре оборачивался, но на самом деле чудовище, закончив терзать первый корабль, напало на второй.

Так он едва не потерял голову: воин Масал набросился на него с горячечной яростью. Эмре не был умелым фехтовальщиком, как Масид, но смог сдержать воина и уйти от его атак. К счастью, несколько кораблей заскользили по песку, и он крикнул своим людям отступать. Завыл рог, предупреждая, что флот готов отправляться, но змей тут же атаковал, гигантские челюсти сомкнулись вокруг женщины, дувшей в рог, и звук оборвался. Дракон подбросил ее, как аист рыбу, и проглотил целиком.

Но все новые и новые корабли бежали от оазисов.

– Уходим! – закричал Эмре. – Уходим!

Воины Онура уже начали окружать, проход еще был, но кольцо стремительно сжималось.

«Онур», – догадался Эмре. Онур где-то рядом. Если ранить Короля, это отвлечет его воинов и даст племени Кадри время. Дико взревев, Эмре все свои силы вложил в удары, отгоняя двух противников, вставших перед ним. Он готовился прорваться к Онуру, но заметил, что к нему пробирается крепкая фигура.

Заккар, телохранитель Хаддад. Как всегда, хмурый.

Он легко раскидывал бросавшихся на него воинов и упрямо шел вперед по телам убитых, мимо сцепившихся в битве, не обращая внимания ни на кого и ни на что, кроме Онура. Разбрасывал своим массивным скимитаром противников направо и налево, но и сам получал рану за раной: один шамшир вонзился ему в плечо, другой – в макушку его лысой головы, но, странное дело, раны не кровоточили, клинки вонзались неглубоко, словно Заккар был сделан не из плоти и крови, а из земли и камня.

Чей-то крик предупредил Онура, что враг близко. Король развернулся вовремя, успел отразить мощный, направленный сверху вниз удар. И еще раз. На третий Онур отбил клинок и врезал воину древком копья в челюсть. Удар был так могуч, что нижняя челюсть Заккара оторвалась и перелетела через головы стоявших рядом бойцов. Даже Онур в ужасе замер, глядя на изуродованное лицо воина. Вместо подбородка на нем зияла дыра, края ее были похожи на красную глину.

«Голем», – вдруг понял Эмре. Прямо как в маласанских легендах.

Заккару было плевать. Он с такой силой врезал Онуру в бок, что тот, даже парировав удар, все равно отскочил на несколько шагов. Все воины вокруг бросились на Заккара, но его мертвые глаза смотрели только на Онура.

– Племя Кадри! – закричал Эмре, зная, что лучшей возможности у них не будет. – Уходим! Чтобы вернуться снова!

Прежде, чем убежать, Кадри взревели и обрушили на врага ураган ударов. Они отступали, но солдаты Онура бросились в погоню. Эмре едва не получил удар в спину от воина племени Салмук, но старик с длинной белой бородой кинулся на защиту. Он сражался храбро, но тут же пал. Эмре и остальные продолжили бег.

Корабли были близко, горячие ветра пустыни надули их паруса. Эмре мчался к кораблю Хаддад, чувствуя, как горят легкие, горло. Ноги его чуть не отказали, но он с помощью Хаддад смог забраться на борт до того, как шквал стрел обрушился на дау, вгрызаясь в борта, в палубу.

Пока команда дау отвечала своим залпом, Эмре помогал остальным беглецам попасть на палубу. Одна женщина едва не сорвалась, когда стрела вонзилась ей в икру. Эмре удержал ее, один из матросов бросился помогать и под крики несчастной схватился за ее тауб, втащил на палубу.

Змей снова взвился в небо, сделал круг, второй – и нырнул, целясь прямо в корабль Хаддад. Матрос у заряженной кормовой баллисты навел орудие на него, но стрела впилась ему в горло. Он, не задумываясь, схватился за нее, выдернул, и кровь хлынула из раны, заливая балилсту, фальшборт и палубу.

Неописуемый ужас охватил Эмре, грозя поглотить, но он запихал его поглубже и бросился к баллисте, понимая, что в запасе у него всего несколько мгновений. Змей снизился, продолжив свой странный, волнообразный полет, по песку скользила тень, приближаясь вместе с чудовищем.

Стоило Эмре добраться до баллисты, как все его существо завопило, что надо стрелять. Но он не мог рисковать.

Змей все приближался и приближался, нырнул, резко взлетел и, вытянув когтистые лапы, распахнул огромную пасть, обнажив острые клыки и колючий язык.

Эмре нажал на рычаг. Болт с громким ударом сорвался в полет.

Змей вытянул шею, и черное облако вырвалось из его пасти, обдало весь корабль от верхушек мачт до палубы... Но болт пронзил перепонку крыла прямо над правым плечом, и дракона занесло, чернильное облако последовало за ним.

– Прячься! – крикнул Эмре и нырнул за баллисту.

Черная взвесь разъела паруса, прожгла дерево. Кто-то из матросов закричал от боли, а потом Эмре накрыло тоже. Черные капли, пройдя сквозь рубаху, упали на плечи, на спину, и там, где они падали, кожа опалялась, шла пузырями. Зашипев сквозь стиснутые зубы, он стянул рубаху и принялся вытираться. Может это и помогло, но боль легче не стала, наоборот, сделалась такой невыносимой, что он заорал, как остальные.

Парус на бизань-мачте проело так, словно его сто лет жрала моль, остатки парусины хлопали по ветру. Грот чувствовал себя лучше, но начал рваться сверху, и дыры все увеличивались. Фоковые паруса, слава богам, остались почти целы.

Оглянувшись, Эмре увидел, что не меньше двух дюжин кораблей смогли уйти. Еще двадцать остались на поле боя.

Победители, воины Онура, заулюлюкали, вскинув клинки. Змей, слава доброте Бакхи, повалился на песок, зализывая окровавленную рану длинным языком.

Когда силуэты врагов исчезли вдали, облегчение Эмре превратилось в гнев. Может, Бакхи и оказал им милость, но боги дали Онуру еще больше, чем тот имел! Долгая жизнь. Ужасающая сила и скорость. А теперь и проклятый змей! Как драться с тем, за кем стоят божества?!

Понимая, что ответов пока не предвидится, Эмре отвернулся и пошел помогать раненым.

Глава 45

Ихсан спустился в глубины, простиравшиеся под дворцом Шукру, прошел по темному коридору. Сопровождавший его тюремщик освещал путь, из-за его хромоты и дрожащих рук фонарь мотало так сильно, что Ихсана подташнивало.

– Разрешите, – Ихсан протянул руку к фонарю. – От такой качки и мула вырвет.

– Эй! – позвал из темноты раскатистый голос. – Ты меня слышишь?! Скажи Королю Киралу, что я буду разговаривать только с ним!

Зегеб. Ихсан даже не думал, что настанет день, когда он различит в его голосе ужас.

– Я буду говорить только с Киралом! Я Король Зегеб, и я буду говорить только с Киралом!

– Хватит, раскаркался! – буркнул в ответ тюремщик. – Еще слово – и будешь неделю собачьи кости жрать, мочой запивая!

К вящему удивлению Ихсана, Зегеб умолк.

– Ты же знаешь, что говоришь с Королем, а? – спросил тюремщика Ихсан.

Тот помрачнел еще сильнее.

– Я знаю, что Шукру, мой господин, передал мне узника и он орет как резаный.

– И все же, – сказал Ихсан, допустив в голос немного магии, – ты больше не станешь ему грубить.

Тюремщик ничего не ответил, но лицо его скукожилось, как чернослив. Вскоре они добрались до двери, он выбрал из гремящей связки ключей нужный, отпер замок.

– Кирал? – опасливо спросил из темноты Зегеб.

– Нет, – сказал Ихсан. – Не Кирал.

Ответом ему было молчание. Он протянул тюремщику ладонь.

– Ключи.

Разноразмерные глаза тюремщика уставились на ключи, потом на дверной проем.

– Быстро, – велел Ихсан.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин мой, – виновато ответил тюремщик и отдал ключи.

– Жди наверху.

Он похромал обратно во тьму, оставив Ихсана наедине с Королем шепотов.

Убедившись, что тюремщик далеко и не услышит, Ихсан вошел в камеру. В левой руке он держал фонарь, в правой, – свой трехлезвийный кинжал. Камера была велика, предназначалась для нескольких узников, и от этого съежившийся в углу Зегеб казался еще меньше.

– Хорошо ли ты себя чувствуешь? – спросил Ихсан как ни в чем не бывало. – Достаточно ли тебя кормят? Не желаешь ли воды?

– Ихсан, произошла ужаснейшая ошибка! – пролепетал растерянный Зегеб.

– Без сомнения. И скоро она будет исправлена.

Зегеб покачал головой, словно не распознал угрозы.

– Не мог бы ты позвать Кирала? Не знаю, что я то-гда нес, но сейчас мне лучше. Я все могу объяснить.

– В этом нет необходимости.

– Ничего не понимаю, Ихсан. Я же ничего этого не делал. Это все ты!

– Да, разумеется.

Ихсан не стал ему рассказывать о зелье, которое подлил в его кубок, пока Дауд допрашивал Чеду. Зачем? Разве что позлорадствовать. Зелье было кундунское, очень редкое. Его настоящее название трудно было перевести, но переводилось оно примерно как «блуждающий разум» и подходило для целей Короля идеально. Жертва теряла ощущение времени, впадала в дрему и не могла ни связно выразить мысли, ни вспомнить, что происходило. В определенных обстоятельствах несчастный начинал выглядеть так, будто скрывает что-то, – именно так Зегеб и выглядел. Точно как Ихсан и хотел.

Это делало жертву еще и внушаемой. Зелье почти выветрилось, но и остатков достаточно было, чтобы Зегеб не мог сопротивляться голосу Ихсана и покорно отвечал на вопросы.

– Ты подслушивал Кирала? – спросил Ихсан, позволяя словам наполниться силой.

Зегеб покачал головой.

– Никогда, и не стал бы.

– Мне нужна правда, Зегеб, или я не смогу тебе помочь.

– Я не подслушивал! Слишком велик был шанс, что он услышит!

– А может, он взял тебя под свое крыло, а? Ты его человек?

Зегеб судорожно сглотнул.

– Да.

Интересно.

– Давно?

– Незадолго до того, как ты пришел в мой дворец.

– То есть когда ты на меня напал?

Зегеб не сразу кивнул.

– Да.

Ихсан покачал головой. Так он и думал.

– Но все же, если ты хоть немного таков, каким я тебя помню, то, разумеется, за ним... присматривал.

Зегеб обычно хорошо владел собой, но из-за зелья старые навыки его покинули. Забавно было наблюдать, каким виноватым становится его лицо.

– Я слушал шепоты. Но не Кирала! Только тех, кто был рядом с ним.

– И о чем они говорили?

– Кирал и Хамзакиир союзники. Они объединились, чтобы уничтожить мятежное тринадцатое племя.

Головоломка начинала складываться.

– Они собираются помочь Онуру.

Зегеб кивнул.

– Хотят подавить в зародыше разговоры о правде, пока они не начали угрожать естественному порядку вещей.

Ихсан чуть не рассмеялся. Естественный порядок... Совершайся все естественно, лежать бы им в могиле еще четыреста лет назад.

– И, полагаю, если все сложится, Хамзакиир вдруг окажется за столом повелителей Шарахая.

Огонек фонаря качнулся, и Зегеб уставился на него, нахмурив брови, словно в этом одиноком язычке пламени разглядел надежду.

– Да.

– И кто это предложил?

– Хамзакиир.

В этот раз Ихсан рассмеялся вслух.

– Дай угадаю, а цена этой сделки – половина наших эликсиров? Тех самых, которые Хамзакиир украл из нашего дворца.

Глаза Зегеба расширились, словно у маленького мальчика, впервые увидевшего фокус.

– Точно!

Условия договора Ихсана не удивляли, но ему интересно было, как далеко Кирал планировал завести дело. Какую часть Шарахая рассчитывал отдать Хамзакииру... Вернее, на какую его часть согласится Хамзакиир?

– Кто еще знает?

Зегеб задрожал. Он попытался сопротивляться, и Ихсан почувствовал, что борьба дается ему все легче. Значит, времени осталось мало.

– Кто еще знает о сделке, Зегеб?

– Шукру и Кагиль.

– А Хусамеддин и Бешир?

– Я не слышал из их дворцов шепотов об этом.

Неудивительно. Хусамеддин и Бешир такую сделку не одобрили бы.

– Что ж... – Ихсан поднялся, взял фонарь. Зегеб вздохнул с облегчением.

– Мы же были союзниками, Ихсан. Ты поговоришь с Киралом? Убедишь его, что это все ошибка?

– Нет. Но у меня к тебе есть еще одна просьба, а потом делай что хочешь. – Ихсан помедлил. – Ты готов?

– Готов. Я все сделаю.

Ихсан широко улыбнулся.

– Я не виню тебя за то, что ты угрожал Найян. Да, меня это разозлило, но я понимаю, почему ты так поступил. Но тебе не следовало угрожать моему нерожденному ребенку. Никогда.

– Знаю. – Надежда в глазах Зегеба угасла. – Клянусь, я больше никогда так не сделаю!

– Верю. Потому что, Зегеб, я хочу, чтобы ты сейчас начал слушать шепоты.

Лицо Зегеба просветлело.

– Конечно же! Какие?

Никогда еще Ихсан не вкладывал в свои слова столько мощи.

– Все.

Зегеб не мог ослушаться. Его подбородок задрожал, глаза смотрели тревожно, но вот они потеряли фокус, он уставился куда-то мимо Ихсана, словно ему открылась вся необъятная пустыня. Он задышал быстрее, уперся ладонями в пол. Заходили желваки на его скулах, долгий стон его напомнил Ихсану о черной гиене, которую он как-то видел на охоте. Чем ближе подходили охотники, тем тяжелее дышал зверь, мучительно, со всхлипами. Он пытался бороться, но все было бесполезно.

Зегеб стал таким же загнанным зверем, и чем больше шепотов приходило к нему, тем яснее он это осознавал. Шепоты из дворца. Из Обители Королей. Из города. Скоро они польются со всей пустыни, и он ничего не сможет сделать, потому что его желание управлять шепотами, его способность держать их в узде Ихсан у него отнял.

Ихсан спокойно вышел, запер за собой дверь. Первые крики Зегеба догнали его в темном коридоре. К тому времени, как Ихсан дошел до каморки тюремщика, они сделались совсем безумными, слились в бесконечный вопль на одном дыхании.

Он отдал тюремщику ключи.

– Ты забудешь о том, что я тут был. И не будешь обращать внимания на крики Короля. А когда он замолчит, осмотришь его камеру и расскажешь Шукру, что увидел.

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество.

Ихсан двинулся наверх, прикидывая, сколько продержится Зегеб, прежде чем совершенно, бесповоротно сойдет с ума.

Глава 46

Чеда обнаружила, что привязана к койке в каком-то фургоне. Косые солнечные лучи проникали сквозь зарешеченное окошечко, то появляясь, то пропадая на поворотах Королевской дороги. Отвратительно знойный день подходил к концу, от пота зудела кожа под волосами. В тесном фургоне было жарко, как в проклятой печке.

Сперва ее час протомили в нем, потом фургон двинулся наконец, поскрипывая, подпрыгивая на камнях и выбоинах. Грохот колес смешивался с позвякиванием сбруи и перестуком копыт. Где-то вдалеке зазвонили храмовые колокола, приветствуя закат. Слышны ли они там, где оказался Дауд?

Она все не могла забыть его лицо, сосредоточенность, с которой он пытался ее убить. Она уже видела такой взгляд – у людей вроде Хамида, хладнокровных убийц. Дауд, безобидный, как голубь, ничем не был на них похож. Так почему он это сделал? Ответ напрашивался один: Ихсан.

Да, Шукру мог запугать Дауда, заставить его, но то, как напряженно он наблюдал за каждым движением юного мага, говорило, что все иначе. Он словно восхищался его силами.

А вот Ихсан смотрел сперва заинтригованно, потом удивленно, потом шокированно – каждое выражение лица своевременно и уместно, отличное представление. Чеда была уверена, что все это не больше чем актерская игра.

Когда Дауд прочел стих Онура, она подумала, что Ихсан намекает на договор, который они заключили на Таурияте: что он раскроет имя ее отца, если она принесет ему голову Онура. Но это была ошибочная мысль. После ее поимки Ихсан наверняка осознал, что соглашение было ошибкой, и решил обрубить ниточку, способную привести к нему, испортить его идеальный план. Он прочел стих Онура только потому, что Король Пиров стал его врагом. Это придало бы словам Дауда правдоподобия и напомнило Королям, что Онур угроза и для них.

Как же блестяще Ихсан вывел их на то, что виноват Зегеб! Потянул за десятки ниточек, чтобы все сошлось, и Зегебом тоже управлял, как марионеткой. В ответ на обвинения Король Шепотов просто отмалчивался, словно только что проснулся ото сна. Ихсан и ему что-то нашептал.

После необычного побега Дауда Короли бросились оценивать ущерб, допросили Сумейю и Зандра, но, выслушав их краткие объяснения, Хусамеддин остановил допрос и велел Сумейе вернуть Чеду к нему во дворец.

– Она моя, – бросил Шукру. Прямо за его спиной стоял Кагиль. – Я должен ее допросить.

Хусамеддин уставился на него так напряженно, что Чеде показалось, будто он готов вытащить саблю и разрубить Шукру. Но вместо этого он, не сводя глаз с Короля Жатвы, повторил приказ, и Сумейя увела Чеду. Мелис, Камеил и Индрис довели ее до фургона, а потом случилось странное: Сумейя прогнала возницу и сама села на козлы.

Боги, что теперь?

Наверное, Хусамеддин снова отдаст ее темному асиру. Или будет терзать Сеид-Алаза, пока не получит ответ. Или ее все же ждет виселица.

Сумейя прикрикнула на лошадей, и фургон со скрипом остановился. Стук конских копыт позади стих: Камеил, Мелис и Индрис тоже остановились.

– Камеил и Индрис, – раздался голос Сумейи с козел, – вы – в Обитель Дев. Передайте наставницам, что мы вернемся, когда сможем.

– Не лучше ли нам проводить вас до места? – донесся голос Индрис, резкий, упрямый.

– Выполняй приказ, Дева, – спокойно ответила Сумейя. – Иди, поговорим утром.

– Давай, девочка, – добавила Камеил. – Первый страж велит.

Лошадь всхрапнула.

– Еще раз назовешь меня девочкой, и у нас будет совсем другой разговор.

Копыта снова застучали по пересохшей земле.

Чеда услышала, как фыркнула Камеил, представила ее усмешку, которую тысячу раз видела на фехтовальных тренировках. Вскоре обе лошади ускакали. Когда стук копыт стих, фургон снова покатил, сначала под горку, потом в гору, наверняка по той ветви Королевской дороги, что вела ко дворцу Хусамеддина. Чеда помнила, что дворец далеко, но фургон почему-то довольно быстро остановился.

Она думала, что они пропускают лошадей или чужую повозку, но не услышала ничего, кроме одинокого зова янтарника.

– Мне надо до ветру, – сказала Чеда, чувствуя, что молчание затягивается. – Я бы лучше сходила в кустики, чем прямо сюда.

Окошечко на передней стенке распахнулось, в нем показалось лицо Сумейи.

– Сейчас самое время помолчать, Чедамин, – велела она, и окошечко с громким стуком захлопнулось.

Чеду так и подмывало ее позлить, но Сумейя говорила странно, словно вот-вот передумает...

Через зарешеченное окошечко сзади Чеда видела, как угасает солнце. На абрикосовом небе заблестели первые звезды, и жара, слава богам, начала спадать.

– Она уже должна быть здесь, – прошептала Мелис.

– Время еще есть.

– Я не уверена, что это хорошая затея, – снова заговорила Мелис, тихо, но взволнованно.

– У нас теперь нет выбора, – спокойно и уверенно ответила Сумейя.

Какого выбора? Убить узницу? Но если так, зачем ждать? Почему бы просто не перерезать ей горло, и все?

– Вот она, – вскоре сказала Сумейя, и Чеда услышала, как к ним приближается одинокая лошадь.

Сумейя спрыгнула с козел, и фургон покачнулся. Захрустел гравий. Раздался стук отодвигаемого засова, заскрипели петли, и дверца широко распахнулась. В проеме показалась Сумейя, за ней стояла Мелис, а по дороге к ним верхом приближалась Наставница. Тьма скрывала ее, но Чеда узнала силуэт.

Боги, Заидэ!

Та приблизилась, Сумейя поприветствовала ее, придержала лошадь под уздцы. Присмотревшись, Чеда поняла, что не угадала: они оказались не у дворца Хусамеддина, а в небольшой долине между склонами, которую использовали для ритуалов встречи весны и осени. Что особенно важно – она была хорошо скрыта от глаз.

– Все готово? – спросила Сумейя.

– Да. – Заидэ отвязала от седла мешок. Может, она и повидала семьдесят весен, но держалась как женщина на десятки лет моложе. – Вы ей сказали?

– Нет. – Сумейя, взяв мешок, обернулась к Чеде. Взгляды у всех трех Дев были серьезные.

– Что такое? – спросила Чеда.

Сумейя глубоко вздохнула и заговорила снова:

– Когда мы нашли тебя в пустыне, ты поделилась с Мелис историей асира.

– Нет, не асира. Это видение создал Хусамеддин, ничего правдивого в нем не было.

Сумейя неопределенно склонила голову.

– Это еще нужно доказать.

Чеда обвела жестом фургон, долину.

– Тогда зачем мы тут?

– Потому что я хочу найти ответы сама, без помощи отца и его царственных братьев.

Чеда вспомнила темницу, шаги в коридоре.

– Это ты была в подземелье Хусамеддина.

Молчание Сумейи говорило само за себя.

– Тогда ты знаешь, что Сеид-Алаз там. Ты знаешь правду.

– Сеид-Алаз действительно там. Но от него я ничего не узнала. Оковы, которые наложил на него отец, не дают ему ни объединиться с Девой, ни заговорить.

– Тогда нужно идти к нему. Я покажу тебе, что он говорил правду.

Сумейя покачала головой.

– Его камеру слишком хорошо охраняют.

– Тогда что ты предлагаешь?

Заидэ достала из мешка черное платье Девы.

– Мы пойдем в цветущие сады без Королей, и ты докажешь, что говоришь правду.

Чеда уставилась на них. Заидэ, конечно, знала правду. Убеждать нужно было Сумейю и Мелис.

– Если вас уже один раз обманули, – сказала она им, – то какая разница? Я могу подсунуть вам историю, как твой отец.

– Сперва видение Хусамеддина казалось правдивым, – произнесла Мелис, – но со временем перестало. Он показал нам спектакль.

– Теперь мы распознаем признаки того, что асиром управляют, – эхом отозвалась Сумейя. – Мы почувствуем, если ты попытаешься нас обмануть.

– А если я покажу вам правду, что тогда? Вы рискуете жизнями. В лучшем случае вас выставят из Обители Дев. В худшем – вас будут пытать, а потом повесят как предательниц.

На лице Сумейи написано было сожаление: она до сих пор не знала, правильное ли решение приняла.

– А что, предлагаешь вернуть тебя в темницу?

– Я не знаю, что вы сделаете, когда узнаете правду. Может, это все план Королей: больше узнать об асиримах и тринадцатом племени.

Маска Сумейи наконец-то дала трещину. Первый страж Стальных дев была просто женщиной, на плечи которой легло бремя размером с пустыню.

– Я родилась в Обители Королей. Меня растили Стальной девой. Я гордилась быть одной из них с тех пор, как приняла черный клинок из рук отца. Я чту все, за что мы сражаемся, ведь это наша сила защищает Шарахай от врагов. Что бы мы ни увидели в воспоминаниях асиримов, все, что делали Девы, было не зря. Если бы не мы, Шарахай пал бы много лет назад. Но я не хочу, чтобы Обитель Дев стояла на лжи. Даже если правда разрушит все, во что я верила, мне все равно нужно ее узнать, ведь справедливость возможна лишь там, где истина.

В блестящих карих глазах Сумейи читалось то же одиночество, что по дороге в Ишмантеп и обратно. Почему на самом деле Сумейя решилась на все это? Но, взвесив ее слова, ее искренность и решимость, Чеда поняла, что верит ей. Сумейя исполнит обещание, даст ей шанс себя проявить. «И о большем нельзя было просить», – решила Чеда.

Но стоило ей потянуться к платью в руках Заидэ, как Сумейя поймала ее за руку.

– А если я зря доверилась тебе, – взгляд Сумейи посуровел, она снова стала Первым стражем, – если узнаю, что ты лжешь, то признаюсь отцу во всех грехах и отдам ему саблю. Но лишь после того, как снесу тебе голову с плеч. Тебе и Заидэ. Ваша кровь напитает адишары, песок поглотит ваши кости.

Чеда кивнула, Сумейя отпустила ее.

Принимая от Заидэ платье, Чеда взглянула Наставнице в глаза. Она о многом хотела спросить, особенно о смерти Амалоса, учителя Дауда. Но время было неподходящее. Заидэ и так много сделала, чтобы привести Мелис и Сумейю.

Дождавшись, пока Чеда оденется, они оседлали еще одну лошадь и поехали вчетвером по Королевской дороге – три Девы и Наставница, все с закрытыми лицами. Добравшись до подножия Таурията, они двинулись на запад, к Обители Дев. Их никто не остановил, и, проехав через Обитель, они добрались до внутренних ворот и выехали в город. Чеда уверена была, что всех караульных отбирала лично Сумейя.

На Колесе они свернули и поскакали в северную гавань, спустились на песок. На перегороженном цепями выходе из гавани их задержали четверо Серебряных копий. Когда Сумейя приказала открыть выход, они тут же послушались, и четверка всадниц поскакала в пустыню.

Огни города поблекли вдали, но Чеда все оборачивалась через плечо, ожидая, что вот-вот раздастся сигнал тревоги из гавани или из дворцов на темном склоне. Из пустыни они казались стаей сорок, теснящейся на Таурияте, глядящей тысячей пылающей глаз. Но никто не поднял тревогу, никто не гнался за маленьким отрядом, и скоро они добрались до цветущих садов. Они спешились, вошли в рощу. Деревья вокруг молчали, закрыв цветы. В свете встающей на востоке Рии бутоны казались покрытыми благородным металлом, словно кто-то обмакнул их в расплавленное золото, чтобы сохранить до конца дней.

– Здесь, – сказала Чеда, указывая на каменистую землю.

Они встали на колени в круг: Чеда напротив Заидэ, Сумейя напротив Мелис. Взялись за руки, выровняли дыхание, дыша в унисон. Успокоившись, Чеда потянулась к разуму асиримов. На памяти Чеды они никогда еще не спали так крепко. В цветущих садах всегда встречались те, чей сон был глубже, чем у остальных: слабые, раненые, недавно напившиеся крови живых – но их было мало. Однако в эту ночь спали все.

«Хусамеддин», – поняла Чеда.

Этого она боялась с тех пор, как они покинули Шарахай. Хусамеддин, скорее всего, почувствовал ее, когда она попыталась их разбудить. Мог даже попытаться снова спрятать их воспоминания, но Чеда знала, что в этот раз не позволит. Ни за что. Она будет стараться.

«Проснитесь, братья и сестры. Проснитесь, и я выслушаю ваши истории».

Некоторые пошевелились во сне, но и только. Она попыталась снова, сильнее, но разум их был слишком затуманен, тела не желали слушаться.

– Успокойся, – велела Сумейя.

Чеда поняла, что потеряла равновесие. Она сделала глубокий вдох, почувствовала круг сомкнутых рук и попробовала еще раз.

Простое связывание Девы с асиром – грубый ритуал, так сажают на цепь непослушных псов. Чеда же взывала к ним, и происходило нечто совершенно иное. Она, дитя тринадцатого племени, уверена была, что это все ее наследие. Ей подумалось о Хусамеддине: что, если и в его жилах течет кровь тринадцатого племени? Что, если кто-то из его родителей рожден был в шатрах Сеид-Алаза? Возможно. Возможно, то же было верно для Месута. Может, поэтому они лучше остальных управляли асиримами? Будь дело только в дарах богов, все Короли были бы одинаково сильны.

Она чувствовала, как Мелис пошевелилась рядом. Чувствовала, как тает надежда Заидэ, как растет разочарование Сумейи. Но хоть тревога Чеды становилась сильнее, что-то особенное было во всем этом, в трех женщинах, которым она не доверяла до конца, которые не доверяли ей, но все же дали шанс.

Она потянулась разумом дальше, настроилась на голоса лежавших под землей. Рана на большом пальце снова воспалилась, но в этот раз Чеда не сделала ничего, просто позволила знакомой боли разойтись по руке, по пальцам, по запястью, по ее татуированной руке. Теперь она чувствовала не только асиримов, но и адишары – почему-то так было правильно. Более... полно.

«Придите, – позвала она асиримов. – Пора им услышать ваши голоса».

Ее слова потревожили их, она почувствовала, как сны асиримов плывут к ней. Неподалеку черные пальцы принялись рыть песок, между корней протиснулась фигура, выбралась, как жесткокрылый жук из куколки, луна позолотила обильную плоть. Длинные тонкие волосы, обвисшие груди – когда-то этот асир был женщиной. Раны зияли на ее теле, проходили по ребрам, по плечам и рукам, полузажившие, гноящиеся.

Ветви адишары отодвинулись от нее, хрустя, будто старческие суставы: дерево словно боялось прикосновения асира. Выбравшись, женщина замерла, перекошенная, как страшная кукла, которую неровно поставил ребенок. Она напряженно смотрела на Чеду, ее глаза блестели осколками алмазов.

– Как твое имя? – спросила Чеда.

Асир захрипела, размяла пальцы, задвигала словно сломанной, свернутой набок челюстью.

Позади нее начали подниматься новые тени: двое, пятеро, десять, двадцать... и Чеда вдруг с абсолютной ясностью поняла, что все они последовали за этой женщиной. Асиримы помнили, кем были до Бет Иман, подчинялись своему Королю, Сеид-Алазу. Чеда даже чувствовала их надежду, что однажды он спасет их, но не думала, что они действительно ощущают себя племенем. Пока не увидела, как десятки асиримов, лишившись правителя, пошли за новым матриархом, темной королевой.

Они окружили рощу, болезненный запах усилился. Несколько асиримов двинулись к поляне, сжимая кольцо вокруг Чеды и Дев. Они выглядели как самые голодные нищие Шарахая: костлявые колени, руки и ноги как палки, впалые животы, торчащие кости ребер и таза.

– Чеда, – встревоженно позвала Сумейя.

Она не зря тревожилась – асиримы были безумно голодны, – но Чеде некогда было ее успокаивать. Она сосредоточилась на матриархе.

«Назови свое имя», – повторила она.

Молчание. Но намерение асира все росло.

Рвать. Ломать. Поглощать.

Этот приказ захватывал, подавлял все: сердце, душу, память. И Чеде нужно было рассеять наваждение, иначе – смерть, для нее и остальных.

Асир двинулась к ней неожиданно быстро.

– Назад! – крикнула Чеда и бросилась к ней, загораживая дорогу. Она подняла руки, раскинула их в жесте примирения.

«Бабушка», – позвала она.

Асир замедлилась, затем и вовсе остановилась. На ее широком лице отразилось удивление, непонимание. Они с Чедой сошлись близко, так близко, что ей ничего не стоило схватить Чеду за горло, вонзить обломанные ногти в ее плоть.

Другие асиримы сбавили ход, но все равно приближались, питая свою королеву убийственным желанием. Ветви адишар затрещали, застучали, словно стремясь напитаться ненавистью собравшихся душ.

Чеда обернулась и увидела, что Сумейя и Мелис схватились за шамширы.

– Нет! – крикнула она. – Не трогайте сабли, или пойдем на корм деревьям.

Ее крик разозлил матриарха. Она вскинула мясистую длань, но Чеда была наготове: перехватила левой рукой ее запястье, вывернула прежде, чем асир вырвалась. Правую ладонь она подняла так, чтобы матриарх увидела татуировки и рану от адишары.

– Ты чувствуешь? – спросила Чеда. – Чувствуешь яд, пылающий во мне?

Гнев асира горел ярко, угрожая поглотить ее, но слова Чеды заставили ее остановиться, любопытство сделалось сильнее желания убивать.

– Кровь моей крови, – произнесла Чеда.

Асир покачала головой, ее челюсть заходила из стороны в сторону, слезы выступили на глубоко посаженных глазах. Чеда отпустила ее руку и ногтем большого пальца расцарапала правую ладонь, не обращая внимания на боль.

– Кровь моей крови, – повторила она, протягивая асиру окровавленную руку.

Впервые матриарх начала колебаться, переводя взгляд то на Чеду, не сводившую с нее глаз, то на кровь. Наконец она потянулась к ладони Чеды, взяла ее обеими руками. Никогда еще Чеда не видела создания настолько уязвимого.

– Воспоминания, которые ты видишь, – не твои, – мягко сказала Чеда. Она чувствовала силу Хусамеддина, далекую, но непоколебимую. – Их внушил тебе Король Мечей.

Вокруг завыли асиримы. Слегка тихо, потом все громче и громче, пока от их хора не задрожала вся пустыня. Они готовились к чему-то... Нет, они призывали матриарха вернуться к ним.

– Кровь моей крови, – произнесла Чеда в третий раз, широко разведя пальцы, убеждая асира услышать ее, увидеть правду.

Наконец уверенность матриарха пошатнулась. Крепко сжав руку Чеды, она поцеловала ладонь, слезы покатились по черным щекам – две блестящие дорожки сошлись под подбородком, и капли упали на ладонь.

Асир моргнула, оглядела рощу, словно не понимала, где оказалась. Остальные взвыли, замолотили кулаками по песку, изгибаясь, словно их пытал Король-Исповедник.

Но не напали.

– Поведай мне свою историю, – просила Чеда.

Асир выпрямилась, растерянность ее исчезла, уступив место стальной решимости. Отпустив Чеду, она вонзила ноготь в свою правую ладонь. Дождавшись, пока выступит кровь, протянула ее Чеде.

Та не стала мешкать. «Кровь моей крови». Взяв ладонь асира в свою, она поцеловала черную кожу, слизнула с губ кровь. Вкус был горький, едкий и металлический, вместе с ним пришло осознание: ее увидели. Братья и сестры, адишары, укрывавшие их. Все происходило так быстро, резко, что голова Чеды невольно запрокинулась.

Ночное небо раскинулось над ней сверкающим покрывалом, глаза Чеды наполнились слезами... и завеса, отделявшая их от асиримов прорвалась, затягивая ее глубже, глубже, глубже во всепоглощающую тьму.

Глава 47

Маура, девушка, почти еще девочка, спрятавшись за высоким кустом на краю оазиса, тайком наблюдала за юношей, что плавал обнаженным в одном из множества источников. Как же ей хотелось скользнуть в воду, заключить его в объятия! Но сердце колотилось так, что она была уверена: умрет на месте!

Сцена изменилась, и вот руку ее любимого связывают фатой с рукой другой девушки. Они целуются, скрепляя брак, и сердце Мауры разбивается.

Проходит два месяца, ее сватают за мужчину из братского южного племени, мастера, шьющего шатры и паруса. К тому времени она оставила надежду сойтись со своей истинной любовью. Она наконец набралась смелости заговорить с ним, признаться во всем, но он лишь рассмеялся и велел ей убираться, запретил возвращаться, чтобы боги не разгневались и не прогнали их обоих. До сих пор, при одном воспоминании об этом, сердце Мауры истекало кровью, поэтому она похоронила свою любовь и приняла руку мужа.

Она родила ему близнецов, ласкового Тринна и вспыльчивого Амиля. Как быстро они росли! Как танцевали от радости в песках Великой матери, когда Маура родила им брата, Эврима, каждой улыбкой освещавшего ее мир! Муж ее вскоре погиб на войне, в сражении с Королями Шарахая. Но она была еще молода и вышла замуж снова. Второй ее муж был человеком мрачным на вид, но добрым, к тому же шейх отличал его среди других.

От него она родила еще троих: Лелу, Гевинда и Камилу. Тринн, можно сказать, вынянчил их, и Маура радовалась любви, но жалела его. Вскоре после рождения Камилы муж умер от заражения крови: порезался старым ножом. И все повторял на смертном одре, сквозь слезы: «Что за глупая смерть!» А потом вернул свое тело пустыне.

Третий ее муж был красавцем, заботливым даже, но пил слишком много. Он подарил ей мальчика и девочку, Мехмеда и Натиз, но забрал Эврима. Взял его в оазис, где племя Масал праздновало летнее солнцестояние, – познакомиться с их обычаями. Оба погибли в пьяной драке. И с тех пор солнцестояние всегда приносило Мауре скорбь, а не радость.

Четвертый муж захотел взять ее в Шарахай.

«Что этот Шарахай может нам дать, кроме слез?» – спросила она. Но он был непреклонен, настаивал, что в городе много возможностей, там хорошая жизнь, там у детей есть будущее.

Они отправились в Шарахай.

После этого у нее родилось еще пятеро, а потом муж погиб от руки мстителя из их племени: подал ему лепешку, торгуя на рынке специй, и получил нож в горло. Много месяцев после Маура боялась, что то же самое случится с ней и ее детьми.

После этого она больше не выходила замуж. У нее было много детей, и еще она не хотела. Но семья ее, однако же, ширилась, словно роза распускалась прямо у нее на глазах. Вчерашние малыши уже учили своих детей тому, чему учила их она, чему ее учила собственная мать. Гордость ее росла неимоверно.

И все же жизнь в городе была трудна. Много раз Маура думала вернуться в пустыню, но случилось то, о чем ее предупреждали в племени многие: под ногами недвижных прорастают корни. Каждый раз что-то останавливало ее, и она осталась, трудилась подмастерьем ювелира, дети и внуки тоже работали, чтобы у растущей семьи была еда и кров на западной окраине. Бывало, некоторые подворовывали на Желобе, но она закрывала глаза, потому что это значило больше молока, риса и хлеба для младших.

А потом пустыня содрогнулась.

Война пришла на порог Шарахая. Собравшиеся племена угрожали стереть город с лица земли. Все тряслись от страха – так велика была сила кочевников. Говорили, что Короли зовут на Таурият все тринадцать племен. Никто не знал, для чего, но ходили слухи, что Короли нашли способ, как спасти город от захватчиков. Не все могли пойти – не так велика была вершина, – но ювелир оказал Мауре великую честь, позвал с собой на собрание. «Может ли прийти моя семья?» – спросила она. Это была дерзкая просьба, и мастер хотел ей отказать, но она уперлась, не желая идти без своих любимых. К ее великом удивлению, он позволил.

В ту же ночь они вместе с сотнями, тысячами взошли на склоны Таурията. И случилось чудо: Короли воззвали к богам, и боги пришли. Тулатан с волосами цвета расплавленного серебра. Златокожая Риа. Могучий Тааш, темный Гожэн. Бакхи, сияющий улыбкой в свете Рии и Тулатан. Йеринде, с глазами темными, как у первой любви Мауры, оставшейся в пустыне.

От одного взгляда на них Мауру пробирала дрожь. Внуки ее заплакали, но взрослые зашикали на них. Все ждали, ответят ли боги на мольбы Королей?

Вперед вышел Король Кирал, остальные двенадцать выстроились за его спиной. И хоть он не был богом, но выглядел как один из их детей, готовый наследовать пустыню.

Маура часто глядела на Сеид-Алаза, стоявшего ближе всех к ней и ее семье. Он был не шейхом, а королем шарахайского племени Малахед. Она никогда не считала его своим повелителем – слишком уж долго прожила в пустыне, – но в эту ночь молча молила его помочь им.

«Спаси моих детей, – молилась она своему Королю, – спаси их, и я отдам тебе все, что у меня есть, клянусь!»

Стоило ей пожелать это, как Первый среди Королей заговорил медленнее, раскинул руки, словно пытаясь объять весь Шарахай.

– Спасите наш город, – взмолился он богам пустыни, – и мы отдадим вам все, что имеем.

Заговорила Тулатан, но Маура не расслышала ее слов, потому что Гожэн повернулся к ней, ко всей ее семье, и ухмыльнулся во весь свой жуткий хищный рот, хлестнул хвостами. Корона шипов на его голове блестела в свете лун-близнецов, полных и ярких.

Маура заставила себя отвернуться, вслушаться в слова Тулатан.

«Мы сохраним за вами и город, и пустыню, – пел переливчатый голос богини, – но возьмем плату».

– Какую же, назови! – сказал Кирал.

«Цена будет высока».

– Для нас нет цены слишком высокой.

«Кровь», – сказала Тулатан.

«Кровь», – повторила за ней золотая Риа.

«Мы желаем крови», – сказал темный Гожэн, отвратив, наконец, взор от Мауры.

Первый среди Королей помедлил, глубоко вдохнул, словно набираясь храбрости, и указал на Сеид-Алаза, на Мауру, на все племя Малахед.

– Возьмите же ее.

Толпа ахнула. Кто-то побежал, кто-то ринулся к Сеид-Алазу, моля о защите. Маура же словно приросла к месту. Стоило Киралу сказать о жертве, как Гожэн вновь обернулся к ней, наблюдая голодными глазами, как она меняется, как сходит на нее безумие. Но она не удостоила его и взглядом: могла лишь смотреть, как семья ее обращается в пепел.

Ее собственное тело начало иссыхать, боль становилась все сильнее. Она обернулась к Гожэну, и семена вечного голода упали в ее разум, заставляя подчиняться, давать Королям все, чего они желают, запрещая задавать вопросы.

– Бегите! – приказал Кирал. – Бегите за стены Шарахая! Уничтожьте всех, кто хотел уничтожить нас!

Маура подчинилась. Выдерживать взгляд Гожэна было больно, мучительно было бороться с чужой волей, но она не сдавалась. Как могли Короли пойти на такое?! Как могли боги такое потребовать?! За одну лишь надежду она могла уцепиться, как за камень среди ужасной бури: что, если семью еще можно спасти? Кого молить об этом? Королей? Богов? Или сразиться с ними, чтобы уберечь хоть кого-то?

Бог хаоса подошел ближе, хлеща хвостами, и земля тряслась от каждого его шага. Он навис над Маурой, но она не отступила.

Глаза Гожэна блеснули.

«Своеволие не спасет тебя».

Она задрожала, чувствуя, как боль нарастает внутри, но упрямо боролась.

Темный бог развеселился.

«И гордыня тебя не спасет».

Она пыталась – дыхание пустыни, как же она пыталась! – но боль и голод, засевшие внутри, оказались слишком сильны. Ее дети, сбегающие с холма, обращались к ней, выли, прося присоединиться к ним.

«Простите меня, – сказала она им. – Вы были моим сокровищем, а я подвела вас».

Но они лишь взвыли громче.

Маура больше не могла сопротивляться. Она последовала за ними, сеять смерть за стенами Шарахая.

* * *

Чеда очнулась, кашляя. Ей потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы стряхнуть чувство голода, поселившееся внутри, – эхо голода Мауры, погнавшего ту против кочевников в Бет Иман, голода, до сих пор управлявшего ею. Чеда знала, что голод этот никогда не оставит ни ее, ни ее род.

Род...

Асиримы, вставшие вместе с ней, были ее детьми, внуками... Дыхание пустыни, Чеда увидела даже трех правнуков под адишарой, прижавшихся друг к другу, как голодные сиротки. Вот только алкали они не хлеба и воды, а крови живых.

На эту мысль ее сердце отозвалось печалью – еще одно эхо Мауры. Та все еще винила себя. Думала, что должна была их защитить.

Но никто из асиримов не винил ее в ответ. Несмотря на века боли, на ужасное бремя, возложенное богами на их плечи, – волю королей и страдания, которые они приносили детям Шарахая, – они до сих пор шли за Маурой и доверяли ей. И сама Маура, хоть и мучившаяся от желания сделать больше, смогла сохранить семью. Да известно ли было Королям, какая любовь живет под цветущими садами?

Сумейя подошла к Чеде, которая так захвачена была историей Мауры, что забыла о Девах, но Сумейя выглядела такой потерянной, что ясно было: она видела все. И теперь смотрела на Мауру, черную, сморщенную, с глубочайшим почтением. Мелис рядом тоже переживала внутреннее сражение.

– Скорблю... – начала Сумейя, и вдруг горько разрыдалась. Справившись с собой, она утерла глаза, всхлипнула. – Скорблю по твоей утрате. Все это никак нельзя извинить. Никак нельзя защитить. – Она опустилась на одно колено. – Сердце мое разбито.

Маура непонимающе уставилась на нее, внутри бушевали чувства... но вдруг Чеда почувствовала что-то новое, маленький сдвиг. И семя зла росло, проникало все глубже и глубже в разум асира. Понимала ли сама Маура, что происходит? Но темное чувство перекинулось и на ее детей, и те заволновались, глядя на стоявшую перед их матриархом Деву, дочь Королей.

– Сумейя, отойди.

Стоило Чеде это произнести, как Маура резко выбросила руку вперед. Сумейя успела отпрянуть, но длинные ногти асира все же чиркнули ее по горлу. Брызнула кровь, Сумейя схватилась за шею и перекатилась назад. Маура, по-звериному скалясь, бросилась за ней. Она так сосредоточилась на Сумейе, что даже не сразу заметила, как Чеда выскочила между ними. Маура была плотной, твердой, но пинок в грудь отшвырнул ее прямо на шипастые ветви адишары. Асиримы взвыли вокруг, громче, чем раньше. Но не напали.

Чеда огляделась, ища путь к отступлению, как вдруг заметила движение. Конный отряд скакал к роще – шеренга Дев с обнажившим саблю Хусамеддином во главе.

Заидэ поспешила поднять Сумейю. Та дико озиралась, кровь текла из-под ее пальцев на платье, блестела в свете луны. Видя, что дети Мауры подходят все ближе, Чеда выхватила черный шамшир Сумейи.

До лошадей было уже не добраться, но, к счастью, тропинку, которая вела в противоположную Хусамеддину сторону, загораживало всего несколько асиров.

Чеда свистнула «отходим на север» и бросилась туда. Сумейя и Заидэ побежали за ней, потом Мелис, размахивавшая саблей, чтобы асиримы не приближались. Вчетвером они слаженно, как бывалый отряд наемников, пробились в просвет между деревьями.

Асиримы двигались до странного медленно, Чеда не сразу поняла почему. Пусть Хусамеддин скомандовал им остановить или убить предательниц, дети Мауры больше не принадлежали ему так всецело. Благодаря Чединой крови и силе воли своего матриарха они обрели свободу мысли.

Только поэтому Чеда и остальные вырвались в пустыню. Они бежали так быстро, как только могли, но, боги, какой же скоростью обладали асиримы! Не просто догнали, а обогнали их, отрезав путь, – словно стайки голодных охотничьих псов, выпущенных на пустынных зайцев.

Мелис громко свистнула, подзывая лошадей, и те тут же показались. «Боги, только бы успеть!» – подумала Чеда. Тогда у них появится шанс сбежать. Мелис свистнула снова, подгоняя лошадей скакать быстрее, не боясь препятствий.

Впереди мчался Белый Кинжал, злобный жеребец Сумейи. Он врезался в ближайшего асира, разбросал остальных так, что те полетели кубарем. Еще один асир, попытавшийся его обогнать, попал под копыта. Еще один, высокий, выскочил перед лошадью, раскинул руки. Белый Кинжал встал на дыбы, ударил передними ногами, и череп асира с громким хрустом вмялся. Асир, дергаясь, повалился вперед, прямо под копыта, и Маура горестно взвыла, видя, как гибнет ее потомок.

Два коня, бежавших за Белым Кинжалом, прорвались, но третья, лошадь Мелис, попалась – когти разворотили ей плечо, кровь брызнула в темное небо. Лошадь жалобно заржала, рухнула на песок, и полдюжины асиримов накинулись на нее, разрывая на части.

Мелис и Чеда, дожидаясь других лошадей, отмахивались от ближайших асиримов. Но вдруг из рощи вырвался Хусамеддин на Черногриве. Он пронесся по пустыне, вздымая песок, низко пригнувшись к конской шее, в одной руке сжимая повод, другой вскинув Поцелуй Ночи. Дюжина Дев галопом скакала за ним, мелодично крича. От этих воплей у Чеды мурашки бежали по коже. Вернулся детский страх перед Стальными девами.

Встряхнувшись, она помогла Сумейе забраться в седло, вскочила на коня за ней. Заидэ и Мелис забрали остальных.

Асиримы тем временем отступили. Чеда решила, что они послушались мысленного приказа Хусамеддина... но через мгновение поняла, что это не так.

Маура, стоявшая возле адишары, тяжело опустилась на землю, прижала ладонь к песку, и рокот прошел по пустыне. Пески сдвинулись, покатились камни. Чеда чувствовала, как вибрация проходит сквозь ее кости, сквозь зубы.

Лошади, пустившиеся было в галоп, сбились с шага, заржали, закатывая глаза, запрядали ушами, словно отгоняя комаров. Опустив глаза, Чеда увидела, что ноги их глубоко увязли в песке. Кони били копытами, пытаясь не утонуть, но чем отчаяннее боролись, тем быстрее их заглатывало.

Боги, Маура вызвала мягкий песок! Чеда все еще чувствовала ее голод, гнев и замешательство. Жажду изгрызть кости преступницы и сопротивление Королю Мечей. Два желания боролись в ней, и у Чеды появилась надежда.

Она собрала всю свою решимость и отчаянно вклинилась между Маурой и Хусамеддином, как тогда, в Ишмантепе, между Керимом и Камеил, но в этот раз она никого не собиралась щадить, разила своей волей, как кинжалом, и Маура, уже сражавшаяся с собой, не выдержала.

Она грузно упала на песок, словно мешок камней, и гудение прекратилось. Но вот лошади... Дыхание пустыни, их ноги ушли так глубоко, что они не могли двигаться.

Дети Мауры взвыли, собрались вокруг матриарха, боясь, что она мертва. Мелис свистнула несколько раз: «Восток. Корабль. Опасность?»

Чеда тоже заметила, как по низким дюнам приближается быстрый ялик – тот самый, на котором они ходили с Дардзадой. Он поднялся, помахал, подзывая ее.

– Сюда! – взревел он, вылетев на дюну и разворачивая кораблик. – Сюда! Живо!

– Бежим! – крикнула Чеда Заидэ и Мелис. Она выскользнула из седла, помогла Сумейе спуститься.

Заидэ помедлила, но лишь мгновение. Бросив последний взгляд на Хусамеддина и Дев, гонящихся за ними, она побежала к ялику. Мелис помчалась помогать Сумейе, все еще прижимавшей край тюрбана к шее.

Чеда хотела сорваться прочь, но Сумейя удержала ее, указала на седельную сумку.

– Там шамшир, – сказала она и вместе с Мелис побежала к ялику.

Лишь тогда Чеда разглядела притороченный к седлу Белого Кинжала шамшир, скрытый седельной сумкой и скаткой. Перерезав клинком Сумейи веревки, она схватила обе сабли и последовала за остальными. Ей не надо было даже смотреть на клинок, чтобы знать: это Дочь Реки. Сумейя принесла ей Дочь Реки. Она готова была поверить Чеде, и, наверное, даже хотела поверить...

Ноги увязали в песке, как в грязи, но она все же смогла добраться до обычной поверхности. Позади грохотали копыта, все ближе, но Хусамеддин, заметив полосу мягкого песка, поехал в обход, дав им несколько драгоценных мгновений, чтобы добраться до ялика.

Дардзада как раз остановился и, склонившись к палубе, лихорадочно бил что-то так, что искры летели, освещая его широкое лицо и длинную бороду. Увидев приближающихся Заидэ, Сумейю и Мелис, он поднял маленький лук. На тетиве лежала стрела, наконечник ее был обернут тканью, горевшей зловещим зеленым пламенем. Чеда понятия не имела, зачем она ему, но очень надеялась, что это поможет.

Стоило Заидэ почти закинуть Сумейю на борт, Дардзада наступил на что-то, привязанное к центральной скамье. Раздался громкий удар, и круглый горшок взлетел в ночное небо, а за ним потянулось облако черной пыли. «Порох», – поняла Чеда, когда ветер донес пыль до нее. Горшок разбился прямо на пути всадников. Пока Дардзада целился, Заидэ села на последнюю скамью и схватилась за руль, Мелис и Чеда изо всех сил налегли на транец.

Пылающая стрела Дардзады просвистела по темному небу как изумрудная звезда. Стоило ей подлететь к горшку, как зеленовато-желтое пламя вспыхнуло, словно сам Тааш спустился, неся осколок солнца. Огонь помчался вместе с ветром, уносящим порох, трещал на дюнах, словно смех гиен вдалеке. Мгновение – и раздался взрыв.

Лошади испуганно заржали, запрокинув головы, Черногрив вскинулся высоко на дыбы. Хусамеддин смог удержаться в седле, но конь его больше не слушался – бросился прочь от пламени.

Огонь тем временем побежал назад, словно гончая, учуявшая беглецов, вздыбился, заскользил по пороховой дорожке к горшку, так быстро, что Чеда едва успела отвернуться, когда он набросился на нее.

Рукава, на которые упал порох, вспыхнули, обожгли запястья. Она запрыгнула в ялик, и Дардзада тут же накинулся на нее, быстро сбивая мясистыми ручищами пламя.

Наконец оно потухло, ялик набрал скорость, уходя в пустыню, и Чеда обернулась. Несколько лошадей и Дев загорелись, те, кто этого избежал, метались. Кони ржали в испуге, даже Черногрив, гарцевали, и когда Хусамеддин смог кое-как их успокоить, ялик уже был слишком далеко.

Силуэт Хусамеддина чернел на дюне, на фоне пламени. Несколько Дев подъехали к своему Королю, одна из них выделялась ростом – наверное, Камеил. Чем дальше уходил ялик, тем меньше становились их силуэты, и до Чеды начало постепенно доходить, что она сделала. Первый страж и еще одна Дева по своей воле сбежали от Короля Шарахая со шпионкой, скарабеем и предательницей.

Огонь погас вдалеке, Короля Мечей и его Дев поглотила ночь.

Глава 48

Рамад в крытой арбе пробирался с Амариллис по храмовому кварталу, а вокруг бушевала самая страшная песчаная буря, что видел город. Направлялись они к храму Тааша, на территории которого должны были освящать молельню бога пастбищ Ононду. Верховный жрец ждал на церемонию Кирала, шарахайских аристократов и большое посольство Кундуна.

Ветер раскачивал экипаж, скрип рессор сливался в единую мелодию с грохотом колес по камням и перестуком копыт. Они выехали на узкую мощеную улицу. Амариллис наклонилась, выглянула в окошечко – все запружено было экипажами, впереди люди уже начинали просто выскакивать из них и бежать к храму, спасаясь от ветра.

– Алу всемогущий, – пробормотал Рамад, – да мы бы на мертвой козе быстрее доползли.

Когда они в очередной раз проехали пару шагов и остановились, он не выдержал: постучал в крышу, крикнул:

– Выпускай нас!

Они с Амариллис бросили возницу разбираться самостоятельно и двинулись по улице, закрывая лица рукавами от кусачего ветра. Таурият нависал над храмами, но песок летел так густо, что дворцов не было видно, холм казался просто безликой горой.

Рамад на ходу прижал руку к животу, зевнул, пытаясь успокоить тошноту. Он всю дорогу был сосредоточен не на храмах, не на Шарахае – его разум направлен был в пустыню. С тех пор как Мерьям прошлой ночью изменила знаки на камнях, присутствие Гулдратана росло и росло.

Рамад не мог уснуть всю ночь: слишком велик был ужас в его душе. Но тогда эрек находился в сотнях лиг от города. Теперь же он подбирался все ближе и ближе, и все утро от каждого его шага у Рамада скручивало живот.

Но несколько часов назад эрек замер у окраины города, словно боясь войти.

Это была заслуга Мерьям.

Используя свои новообретенные силы, вернее силы Румайеш, она смогла показать Гулдратану, что город все еще защищен. Увы, оставалась опасность, что он явится до ритуала вызова, но пока боги были великодушны: терпение зверя перевешивало жажду мести. Скоро Мерьям скроет от него знаки и разожжет в нем гнев. Тогда Гулдратан придет, они оба были в этом уверены. Вопрос лишь в том, как быстро. Он был древним, хитрым чудовищем – что, если придется ждать дольше, чем они того желают? Или, наоборот, жажда крови Рамада заставит его прийти слишком быстро?

Амариллис стиснула руку Рамада.

– Смотрите вперед, мой господин. Вперед, словно ничего не случилось.

– Конечно. – Рамад утер со лба холодный пот. Нельзя, чтобы страхи выдали его. Он пришел на эту церемонию именно потому, что Гулдратан преследовал его. Идея была в том, что, поймав запах Хамзакиира, он начнет охотиться на свою изначальную жертву.

Хамзакиир – ключ ко всему.

Кирал сказал Мерьям, что встретится с Хамзакииром в храме после ритуала. Планы их были настолько тайными, что говорить о них следовало лишь лицом к лицу. Хамзакиир согласился вернуть часть столь желанных Киралом эликсиров, которые похитил в Ночь бесконечных клинков. В Обители Королей о таком и заикаться нельзя было. За всеми входами и выходами наблюдали личные шпионы Королей. Но обычная церемония в храмовом квартале? Рутина, которую никто из правителей Шарахая не любил. Если Кирал никак себя не выдал, никто ничего не заподозрит. С точки зрения Хамзакиира же, храм был достаточно велик и достаточно хорошо просматривался, чтоб исключить ловушку.

И все же Рамад не мог не думать, что ввязался в медленное и очень болезненное групповое самоубийство. Хамзакиир мог решить, что его предали, и не явиться. Или скрыть себя магией от всех, включая Гулдратана. Он не знал, что эрек идет за ним, – а если знал, значит точно решил не являться, – но мог наложить на себя чары, чтобы скрыться от другого мага крови.

– Вперед, господин мой. – Амариллис сильнее потянула его за руку к ступеням храма.

Рамад сжал ее пальцы.

– Конечно.

Собравшись с духом, он перестал обращать внимание на растущую тошноту и принялся изучать толпу на ступенях. Самыми многочисленными в ней были высокие кундунцы: не меньше трех дюжин, среди них даже дети – одни цеплялись за взрослых, другие бегали по лестнице. Темнокожий мальчишка бил ногой кучку песка на ступеньках, разбрасывая песок, который тут же уносило ветром.

Остальные были разодетыми шарахайцами – аристократами, гостями Кирала и прочих Королей Шарахая: тюрбаны и покрывала туго завязаны, таубы и платья хлещут по ветру.

У подножия лестницы Амариллис и Рамада сердечно поприветствовал верховный жрец, крепыш с лысой головой, густой рыжей бородищей и кулаками, которыми можно было камни ломать.

– Рад, что вы пришли! – сказал он, но ветер унес его голос.

– И мы рады! – крикнул в ответ Рамад. – Жаль, погода подвела!

– Это? – Жрец махнул рукой, улыбнулся так, что близорукие глаза утонули в круглых щеках. – А чего еще ждать? Тааш и Ононду встретились! Прекрасно! – Его борода моментально забилась песком, посерела, словно он на глазах превращался в камень.

– Идемте! – прокричал он толпе, жестом приглашая всех войти. – Идемте! Время пришло!

Большинство уже заняло места внутри, но запоздавшие проследовали за жрецом в одно из самых скромных городских святилищ. Стоило им войти в сердце храма, как ветер моментально стих. Во внутренних садах за храмом, где располагались несколько молелен, он, к счастью, дул не так сильно.

Жрец провел их к новенькой молельне – кругу белых известняковых колонн с кольцом черного обсидиана по верху. Крыши у молельни не было – в напоминание о том, как Тааш тепло принял Ононду в пустыне и они вдвоем сидели, скрестив ноги, и разговаривали под звездами. Предполагалось, что и тут они могли бы говорить так же.

В центре возвышался широкий пьедестал из простого песчаника, а на нем – массивный фрагмент кости, украшенный резьбой. Говорили, что это рог зверя с кундунских пастбищ. Резьбу выполнил один из прапраправнуков Кирала, искусный мастер. Она изображала племя воинов зеленых пастбищ, собравшихся с копьями и щитами убить того самого зверя, чья кость лежала на алтаре. Резьба эта призвана была почтить кундунцев, охранявших для Королей западные пределы Великой Шангази.

Старейшина кундунцев с копной непокорных волос и золотыми кольцами в ушах и в носу действительно глядел гордо. Он был повелителем пастбищ, это он согласился патрулировать для Королей запад пустыни, отгоняя пиратов. Пока жрец в красках описывал ему историю рога и резчика, новая процессия вышла в сад. Во главе вышагивал, щурясь от песка и ветра, король Кирал. Левая рука его покоилась на рукояти Солнечного клинка, тяжелого двуручного шамшира. За Киралом шла длань Дев, в темных платьях и тюрбанах, с закрытыми лицами. За Девами – две дюжины придворных в парче и драгоценных украшениях, даже песчаная буря, скрадывавшая цвета, не могла приглушить их сияния.

Стоило Киралу войти в молельню, как все склонились в поклоне. Их с кундунским владыкой представили друг другу, но в знакомстве не было ни доброты, ни тепла, словно примирились старые враги. Верховный жрец тоже это заметил и тут же разразился заранее подготовленной речью.

Стоило ему начать натирать рог розовым маслом, как Рамад почувствовал перемену. Гулдратан ощущался так близко, что сердце сжало от боли. Он закашлялся, левая рука онемела, словно он ее отлежал, ее закололо изнутри. То же онемение поползло по правой руке. Рамад принялся сжимать и разжимать кулаки, качая кровь, пытаясь отделаться от этого чувства не привлекая внимания, но даже такое простое движение давалось с трудом.

Все его мысли обратились к выживанию. Тяжело стало дышать, словно тысячи игл впивались в грудь. Он опять невольно закашлялся. Люди начали оборачиваться, Кирал бросил на него недовольный взгляд, но Рамаду было все равно: Гулдратан пробился сквозь городскую стену и стремился к ним. Медленно нараставший страх охватил Рамада полностью – не просто чувство, а такая же реальность, как молельня, как здоровенный рог, который жрец натирал маслом, как подаренный богами шамшир Кирала и буря, хлещущая в городе.

Рамад невольно отступил на шаг, столкнулся с шарахайцем – тот недовольно нахмурился в ответ. От этого столкновения боль вспыхнула, левую руку словно иглы пронзили. Кто-то – Амариллис? – схватил его за плечо, но боль была так сильна, что он, охнув, вырвался.

Амариллис что-то прошептала, но Рамад не расслышал слов, его внимание приковано было к горизонту за храмовой стеной. Он видел лишь высокие здания в янтарной дымке, но знал, что Гулдратан через несколько мгновений явится оттуда.

Вдалеке раздался грохот, крики. До этого некоторые смотрели на Рамада, наверное недоумевая, что это с ним, но теперь все разом повернулись к стене. Стальные девы выхватили клинки, встав на защиту своего Короля. Еще трое их сестер выбежали на лужайку.

В толпе раздались крики: два черных рога поднялись над стеной. Люди вопили, пятились, подхватывая на руки детей. Огромная голова зависла над декоративным карнизом. Желтые глаза светились сквозь бурю. Стоило черной руке коснуться стены, как камни треснули, раскрошились, словно спекшийся песок.

Одним прыжком Гулдратан оказался на лужайке, обвалив стену. Хвосты его метались, мускулы на раскинутых черных ручищах бугрились как канаты. Он низко пригнулся, словно готовый драться даже с Таашем, если тот вдруг придет защищать свою священную землю.

– Ваше величество! – крикнула Дева. – В храм!

Но Король, не обращая на нее внимания, достал шамшир. Он не нападал на эрека, но и не отступал.

Вдруг Рамад понял, что чудовище говорит, – его правая рука странно двигалась, словно рисуя в воздухе магические знаки. И чем дольше оно рисовало, тем ярче разгорался странный охряной свет на его руках и хвосте.

Рамад невольно отпрянул, но что-то надавило на него, замедлило. Он двигался будто через мягкий песок и в конце концов замер, словно муха в янтаре, порабощенный магией эрека. Только его глаза еще способны были шевелиться, но даже это простое движение получалось необычайно медленным. То же происходило со всеми, насколько он мог видеть. Все будто к месту приросли. Даже Король.

Эрек приблизился, пробуя воздух раздвоенным языком. Песок налип на его шипы, как до того на бороду жреца. Он встряхнул головой, и песчинки полетели во все стороны, но не хаотично, а плавно – плыли, как лед по реке, словно подчиняясь движениям мускулистой руки эрека, поворотам его головы. Даже воздух, казалось, покорился воле Гулдратана.

Эрек шел прямо к Рамаду, но на краю толпы замедлился. Склонил голову к плечу, раздувая ноздри.

– Хамзакиир.... – Он подошел к юной кундунке с косами, огромными серьгами-кольцами и плотно охватывавшим шею колье из крошечных красных бусинок. – Где же прячешься ты?

Казалось, он говорит с женщиной, но на деле предназначались эти слова для всех.

Гулдратан поднял женщину в воздух. Единственное, что выдавало ее страх, – дыхание, быстрое, сиплое, скорее стоны боли.

Эрек ухмыльнулся, оскалился, как безжалостный лев.

– Уж не внутри ли?

С ужасающей невозмутимостью эрек когтями больших пальцев вскрыл грудную клетку несчастной, словно хурму. Кровь брызнула во все стороны, залив его черную кожу, внутренности женщины вывалились свернутым канатом. Змеиным языком эрек прошелся по сломанной грудной клетке и, разочарованный, резким движением отшвырнул тело, словно надоевшую куклу, так, что оно ударилось о дальнюю пальму.

Он шагнул вперед, схватил мужчину, раньше державшегося за руки с только что разорванной женщиной. Повторил с ним то же самое.

– Скрыться желаешь от моей мести... – Он схватил третьего, юношу не старше шестнадцати весен. – Что ж, это меня веселит.

Несчастного мальчика он порвал пополам и отшвырнул, словно мусор.

Когда он выбрал четвертую жертву, Рамад вспомнил дни, проведенные с Хамзакииром в Виарозе, в Альмадане, в пустыне. Раз за разом он сбрасывал Хамзакиировы чары, маг даже говорил с ним об этом, прежде чем выкинуть на проклятую пустошь к Гулдратану.

С тех пор Рамаду не приходилось использовать дар, но он почувствовал, как сила снова растет. Он напрягся, как в тот раз, когда пытался спасти короля Алдуана от Хамзакиира. Как в тот раз, в трюме, готовый выйти на палубу и попытаться убить мага. Напрягся, и понял, что может пошевелить руками. Сдвинуть ступню.

Но свобода возвращалась к нему слишком медленно. Гулдратан подходил все ближе, и Амариллис замерла прямо у него на пути. Она стояла спиной к эреку, но слышала, как он приближается. Ее ноздри раздувались, по щеке катилась слеза.

Когда Гулдратан хвостом схватил шарахайца за шею и отшвырнул, открывая себе путь к Амариллис, что-то сломалось в душе Рамада. Он сделал один мучительный шаг вперед. Второй. И стоило Гулдратану потянуться к Амариллис, как Рамад схватил ее за руку и дернул. Эрек попробовал схватить ее снова, быстрее, но Рамад оттащил ее. Он запнулся о чью-то ногу, и Амариллис полетела на землю вместе с ним.

Гулдратан навис над ним. Его глаза блестели, рот растянулся в подобии ухмылки.

– Трижды попался ты мне на глаза, дважды я тебя отпускал. Но теперь пощады не жди, дитя Каимира. – Одним прыжком он оказался перед Рамадом, втуне пытающимся отползти. – Теперь пощады не жди.

Когти вонзились Рамаду в левую ногу... как вдруг эрек взревел от боли. Он резко обернулся к врагу – Королю Киралу с Солнечным клинком наголо. С лезвия капала кровь, на спине Гулдратана зияла глубокая рана.

Один из хвостов ударил Кирала. Король молниеносно рубанул снизу вверх, и шипастый кончик хвоста отлетел, поплыл в странно загустевшем воздухе. Черная кровь хлынула из раны, но второй хвост проскользнул мимо и вонзился Королю глубоко в бедро. Кирал отпрянул, истекая кровью.

Гулдратан бросился на него. Кирал увернулся, широко размахивая саблей, пытаясь удержать его на расстоянии. Рамад не знал, как он избавился от чар, но Короли получили от богов много даров – что, если это один из них? Как бы то ни было, Кирал оказался быстр и могуч – смог оставить на черной плоти Гулдратана несколько ран.

Но долго это продлиться не могло: слишком силен был эрек.

Стоило Киралу отойти под обсидиановый козырек молельни, как Гулдратан врезал кулаком в колонну, обрушив половину строения. Король успел перекатиться, уходя от удара, но эрек схватил массивную круглую колонну и швырнул в Кирала. Удар прошел по касательной, вот только камень был так тяжел, что сбил его с ног.

Кирал поднялся, его правая рука висела плетью. Он смог нанести еще одну глубокую рану Гулдратану в ногу, но удар наотмашь сбил его с ног.

Король упал, такой же беспомощный, каким Рамад был несколько мгновений назад. Но случилось нечто странное – то ли сыграли свою роль раны эрека, то ли еще какая-то магия, но толпа зашевелилась. Большинство все еще двигались словно через густой мед, и только один человек убегал так, словно чары на него вовсе не подействовали, – шарахаец, нахмурившийся, когда Рамад с ним столкнулся.

Заметив его, Гулдратан отвлекся от Кирала, прищурил желтые глаза... На мгновение он, казалось, растерялся, но затем его взгляд зажегся узнаванием. Он взвыл, упал на четвереньки и помчался за добычей.

Многих он раздавил на пути. Упавшая женщина вскрикнула: раздвоенное копыто раздробило ей ногу. Но беглец, словно понимая, что конец все равно близок, развернулся и встретил Гулдратана лицом к лицу. Рамад увидел, как его круглое выбритое лицо меняется, удлиняется, вновь возвращая черты Хамзакиира, обрастая черной, с проседью, бородой. Он с самого начала был здесь, как и думала Мерьям.

Гулдратан подошел ближе, и яркий огненный шар возник между протянутых рук Хамзакиира. Шар стремительно рос, Рамад чувствовал, как магия тянется к нему из эфира тонкой нитью.

Рамад сам не понял, что делает, – это было все равно что невольно парировать удар. Он потянул за магические нити, из которых Хамзакиир плел чары, и оборвал их.

Пламя, вырвавшееся из ладоней Хамзакиира, разлетелось, как разбитая урна, заметалось как безумное, не причинив наступавшему Гулдратану никакого вреда.

Хамзакиир попытался снова, но в этот раз Рамад оборвал его чары полностью, отрезал от источника силы прежде, чем он успел ее набрать. Их взгляды скрестились, – внезапное узнавание, обоюдная ненависть... и эрек набросился на Хамзакиира, вонзил массивные челюсти ему в грудь, одним рывком огромной рогатой головы вырвал половину грудной клетки.

Но в тот же миг, как крики Хамзакиира смешались с воем ветра, Рамад почувствовал еще одно заклинание. В мгновение ока – не успел он ничего сделать – душа Хамзакиира ускользнула, как песок сквозь узкое горлышко песочных часов, оставив нечто тусклое, слабое – возможно, душу человека, чье тело он занял, чтобы проникнуть на церемонию.

Рамад почувствовал лишь направление.

Юг, понял он. Хамзакиир сбежал на юг.

Гулдратан тоже ощутил его. Бросив раздирать бывшее тело мага, он уставился в ту же сторону, что и Рамад. И с ревом, подобным реву рога, предсказывающего конец света, эрек бросился к южной стене. Камень начал трескаться еще до столкновения, чудовищу оставалось лишь врезаться в него, чтобы раскрошить окончательно. Буря размыла силуэт эрека, а потом и окончательно скрыла за завесой песка, взметнувшегося из-под копыт.

– Прочь! – крикнула Дева.

Рамад обернулся и увидел, что Амариллис, опустившись на колени рядом с Королем Киралом, зажимает подолом страшную рану на его бедре. Девы, вставшие между Гулдратаном и своим повелителем, только теперь заметили ее. Кричала их командир.

– Прочь, я сказала! – рявкнула она, оттаскивая Амариллис за шиворот.

– Простите... – оправдывалась та. – Я просто увидела, что ему больно, и хотела помочь.

Раны Кирала и вправду были серьезны: бедро пробито, на ребрах ужасное рубленое ранение, белый халат побурел. Платье Амариллис, когда-то бывшее цвета слоновой кости, теперь тоже окрасилось королевской кровью.

Дева-страж упала на колени, помогая Королю, остальная длань отогнала Амариллис и других.

Кто-то спешил на помощь раненым, кто-то не мог сдвинуться с места, оглядываясь озабоченно, со смесью ужаса и облегчения. Но сильнее всего была тревога: вдруг чудовище вернется?

Рамад их понимал. Он чувствовал, что Гулдратан удаляется, но кто мог поручиться, что он не вернется, упустив Хамзакиира?

Вскоре всех, включая Короля, отвели в храм. Кирала тут же увезли, остальных допрашивали сперва Девы, потом дознаватели из Серебряных копий. Они сказали, что нашлись свидетели: эрек бежал на Рамада, он бился с Хамзакииром. С пристрастием допрашивали его, что он знает об атаке эрека, о присутствии Хамзакиира в толпе. Но Рамад сказал им, что ничего не знает, что просто пытался защититься, а когда заметил Хамзакиира, решил призвать злодея к ответу.

Их это не убедило, ему намекнули, что его, Амариллис и, может, даже королеву Мерьям скоро отведут в расположение Серебряных копий для нового допроса. И Рамад уверен был, что этот самый допрос ему понравится еще меньше. Однако из Закатного дворца пришло послание: им дозволяется уйти немедленно, Кирал поговорит с ними лично, когда поправится. Услышав это, капитан Копий кисло взглянул на Рамада и нехотя позволил им с Амариллис уйти.

На закате они вернулись в арбу и двинулись к посольству. Амариллис молчала, Рамад тоже. Взгляд его был прикован к пятну на ее платье – крови Первого среди Королей.

Глава 49

Ходить под парусом ночью было опасно, но выбора не было: только так у Чеды и ее компании оставалась хоть какая-нибудь надежда сбежать от Хусамеддина и Стальных дев. Они, конечно, устроят охоту, как только подойдут корабли, а значит, еще много дней нужно идти по пустыне быстро, осторожно и без привалов.

Сумейя получила тяжелую рану – хоть это было опасно, пришлось зажечь на палубе маленький фонарь, чтобы Дардзада ею занялся. Мелис взялась за румпель.

Рана оказалась так глубока, что Сумейе больно было говорить, приходилось шептать. Промыв, зашив и смазав обеззараживающей мазью, Дардзада наконец объявил, что все готово.

– Голос не напрягай, а то будешь до конца дней шипеть как ящерица.

– Все будет в порядке, – прохрипела Сумейя.

В ответ Дардзада приложил палец к губам:

– Ш-ш-ш-ш!

Приказ был для Сумейи, но послушались его все, включая Чеду: произошедшее в пустыне на всех отразилось по-разному. Шли в молчании до самого восхода, говорили только по делу: попросить подать воду или еду, сменить Сумейе повязку, уточнить направление или передать поганое ведро, которым пользовались, чтобы не останавливать ялик.

Курс прокладывал Дардзада. Они все знали, что впереди встреча с тринадцатым племенем, и никто не возражал, по крайней мере вслух, до самого заката.

– Мы лишились всей нашей мощи, – прошептала Сумейя, поморщившись.

– А ты бы за ней вернулась? – беспечно спросила Мелис, и по ее широкому лицу, обращенному к закатному солнцу, непонятно было, ждет она ответа или нет. Дева размотала тюрбан, и теперь он шалью лежал на ее плечах, не мешая ветру свободно трепать завитки волос. Она выглядела неожиданно беззащитно, словно, изменив привычным одеждам, отринула звание Девы, позволила другим увидеть ее такой, какая есть: женщиной с добрым лицом, украшенным россыпями веснушек, говоривших о юности, прошедшей на ярком солнце. Улыбчивая, но шутившая редко, чувствительная ко всякой несправедливости, готовая тут же идти в атаку. Самая красивая женщина в Обители Дев... Все, во что она верила с тех пор, как научилась говорить, оказалось ложью.

– Если б я могла поговорить с Камеил... – начала Сумейя.

Мелис рассмеялась.

– Камеил? Да она скорее кобру поцелует, чем с нами заговорит!

– Нет, она послушает, – возразила Сумейя резко, словно пыталась убедить прежде всего себя. – Если я поговорю с ней наедине – послушает.

– Тут есть загвоздка, – сказала Заидэ. – Короли будут следить за ней, за Индрис. За Сайябим. За всеми нашими знакомыми. Кого-нибудь наверняка уже потащили к Кагилю на допрос.

Сумейя моргнула, ее карие глаза в свете заходящего солнца казались особенно блестящими. Она выглядела потерянной. Совершенно. Словно лишь теперь поняла, каковы будут последствия.

– Они допросят мою мать. Мою сестру и ее мужа. За их детьми будут следить.

– Раз будут следить – значит, они хотя бы живы, – заметил Дардзада, подтверждая мысли Чеды.

Сумейя уставилась куда-то сквозь него.

Чеде хотелось рассказать ей истории своего детства, истории о жестокости Королей, которые они теперь должны были увидеть в другом свете. Но если открыть все сейчас, когда они себя не помнят, это все будет не для них, а для нее, попытка избавиться от ненависти, росшей в ней с самой маминой смерти. Сумейе и Мелис требовалось время, чтобы все переварить, осознать века боли, причиненной Королями.

Им пришлось собрать в кулак всю свою храбрость, чтобы довериться ей, особенно тяжело пришлось Сумейе, Первому стражу Стальных дев. Чеде не верилось, что она выслушает историю тринадцатого племени, но она это сделала. Она захочет знать правду, у нее будет много вопросов, но до тех пор Чеда решила ее не тревожить.

– Корабль! – крикнул Дардзада.

Обернувшись, они действительно заметили на юге судно. Оно не похоже было на корабли королевского флота, но, по уговору, никто не должен был видеть ялик, даже караванщики: слишком велик был шанс, что они донесут Королям. Чеда подняла румпель, останавливая ялик между дюнами, Мелис и Заидэ опустили парус, уложили мачту поперек носа.

Еще один корабль появился на горизонте. И еще один. И еще – всего четырнадцать судов. Два часа потребовалось, чтобы они прошли мимо и исчезли из виду. Все это время Чеда сидела как на иголках, постоянно оглядываясь на Шарахай, из которого они пришли, думая, сколько же еще королевских кораблей их ищет.

Когда все принялись вновь ставить паруса, Сумейя вдруг обернулась к Мелис.

– Они скажут, что мы с Воинством. – Ее хрип был словно хруст камешков под ногами. – Что мы всегда были с Воинством.

Мелис безразлично взглянула на нее, словно давно приняла любое наказание, которое приготовили боги.

– Какая разница, как они нас заклеймят?

– Мой отец с ними согласится. – Она уставилась на руки, сжимая и разжимая их снова и снова. – Он склонит голову, опозоренный, и признает, что его дочь переманило к себе Воинство Безлунной ночи.

– И что? – повторила Мелис, начиная сердиться.

– А если все это бесполезно? Они и дальше будут скрывать правду. Назовут нас предательницами. Убьют, если смогут. А если не смогут, скажут, что мы просто повторяем то, что велели Аль’афа Хадар. Отец все так же будет управлять асиримами, и если кто-то станет задавать вопросы, докапываться до правды, просто скроет настоящую историю, как скрыл от нас.

Мелис резко вскочила.

– Конечно, скроет, глупая ты ослица! А ты что думала?! – Ее трясло, Чеда видела, что она хочет в возмущении уйти, но они были на проклятом ялике. Все же она ушла куда смогла – к передней банке, по дороге оттолкнув Заидэ, – и села на носу, свесив ноги. – Молчи лучше, как аптекарь велел.

Но молчание долго не продлилось.

– Нужно возвращаться. – Сумейя обернулась к Дардзаде у руля. – Нужно возвращаться!

– Мы не можем, – проговорила Чеда, сидевшая прислонившись к борту. Но Сумейя ее словно не слышала.

– Если мы вернемся сейчас, то сможем все рассказать до того, как отец настроит Обитель Дев против нас.

– Нельзя, – возразила Чеда.

– Возвращаемся! – Сумейя вскочила, ткнула пальцем в Дардзаду, положив вторую руку на рукоять сабли. – Разворачивай ялик.

Дардзада равнодушно глянул на нее и снова отвернулся к горизонту.

– Разворачивай! – громко прохрипела она и попыталась достать саблю, но Чеда схватила ее за запястье.

– Мы возвращаемся в тринадцатое племя, поможем им сражаться с Онуром.

Сумейя разъярилась. Она якобы снова попыталась вытащить шамшир, с силой дернув его, но это была ловушка: вместо этого она оттолкнула Чеду и ударила ногой в грудь.

Чеда вылетела из ялика и, неудачно приземлившись, прокатилась по песку. Поднявшись на ноги, она увидела, как Сумейя спрыгивает с борта, на ходу доставая клинок. Чеда выхватила Дочь Реки и ринулась вперед. Сталь ударила в сталь, а ялик как ни в чем не бывало шел вперед.

– Короли должны ответить за то, что наделали! – по-волчьи прорычала Сумейя между мощными ударами. – Должны все объяснить тем, кого обидели! Должны освободить асиримов!

– Они этого не сделают, – ответила Чеда, быстро, ловко отступая, не давая шамширу Сумейи себя достать.

Сумейя сражалась как ребенок, только что схвативший клинок: размахивала куда попало, в гневе и ярости, мощь ее на поверку оказалась бессилием, и наконец она остановилась, согнулась, тяжело дыша. А потом вдруг, запрокинув голову, взвыла в небо, упала на колени и долго бушевала, снова и снова рубя тело пустыни. Песок разлетался от нее дугой, пока она не выдохлась.

– Проклинаю день, когда твоя тень затмила наш порог, – прошипела она, глядя на Чеду с убийственным отвращением.

– В пустыне много несправедливостей, которые нужно исправить, Сумейя. – Чеда указала на восток: – И одна из них там. Онур отрезан от остальных Королей. Он не слаб, но у него нет силы, способной остановить мое племя, если ударим быстро. – Она шагнула ближе. – Уж Короля Лени ты точно не любишь, так? Идем вместе, лишим его силы и освободим племена под его игом. А потом решим, что делать с Шарахаем.

Сумейя выглядела потерянной, но стоило ей услышать слова Чеды, как ее уверенность вернулась, вернулся командирский взгляд. Она поднялась, обернулась на восток.

– Хорошо, – прошептала она и побрела к ялику, остановившемуся неподалеку.

* * *

Они шли до самых сумерек, но все же вынуждены были остановиться. Ужинали сухарями и копченым мясом, на вкус не отличавшимся от старого седла. Пустыню этой ночью охватил холод, ветер дул беспощадно, но разводить костер было слишком опасно, поэтому пришлось им лечь с подветренной стороны ялика, завернувшись в одеяла, и мучиться всю ночь.

На рассвете, когда они уже готовы были отправляться дальше, Чеда задержала их.

– Прежде чем отправимся, мне нужно поговорить с Заидэ про Амалоса.

Сумейя и Мелис переглянулись. Дардзада нахмурился. Заидэ, отряхивавшая одеяло от песка, замерла: она знала, что этот миг однажды настанет.

– Зачем ворошить прошлое?

Чеда открыла рот.

– Как ты можешь говорить такое, когда история нашего племени едва не осталась похоронена в пустыне?!

– Кто такой Амалос? – спросила Мелис.

– Наставник из Училища, – сказала Чеда, перебивая Заидэ. – Ученый, много знавший об истории города. Он согласился помочь нам найти правду, но его раскрыли: Юсам увидел его в своем колодце.

Заидэ резко встряхнула одеяло и туго смотала его.

– Амалосу, увы, не повезло.

– «Не повезло»?! – Чеда ушам своим не поверила. Мастер Амалос помог им с Заидэ узнать историю Королей, нашел в архивах Училища бесценные сведения, делился с Чедой мудростью, пока они бесконечными ночами вчитывались в тексты, пытаясь найти намек на то, как использовать кровавый стих Месута против него.

В конце концов, Амалос отыскал на искореженных медных листах откровение, и Чеда смогла подчинить себе призраков из оникса Месута. Храбрость Амалоса помогла уничтожить Месута, но Король Юсам увидел эту сцену в магическом колодце. За Амалосом послали отряд Серебряных копий, но он сбежал в туннели, пролегающие под городом. Его вскоре обнаружили мертвого, с кинжалом в животе. И Чеда была почти уверена, что Заидэ сыграла в этом роль.

– Амалос пришел к тебе за помощью... – сказала Чеда, чувствуя, как поднимается в ней старый гнев.

– Он знал, чем рискует, – спокойно ответила Заидэ.

– Он пришел за помощью, а ты его убила. Не отрицай! Король Юсам рассказал мне, что видел. Женщину в белом покрывале. Взмах кинжала в темноте. Платье, окропившееся красным.

Заидэ неловко взглянула на Сумейю, на Мелис. Не со стыдом – скорее ей тревожно было говорить о таком перед женщинами, которые еще несколько дней назад повесили бы ее за такой рассказ.

– Мне пришлось его убить.

Сердце Чеды забилось как бешеное.

– Что?

Взгляд Заидэ устремился вдаль, она выглядела маленькой, испуганной.

– Серебряные копья нашли Амалоса в кабинете под архивной башней. Он прибежал ко мне. Я пошла за советом к Ихсану.

– Ихсану? – перебила Мелис. – Боги всемогущие, зачем?

– Ихсан годами тянул за ниточки, – сказала Чеда. – Хотел сбросить остальных Королей и править Тауриятом в одиночку, никому не отчитываясь.

Заидэ, сунув одеяло под мышку, теребила растрепанные края. По крайней мере, ей хватало приличия сделать несчастное лицо.

– Амалос стал скарабеем в тот миг, когда согласился помочь тебе.

– Помочь нам, – поправила Чеда.

Впервые Заидэ показалась ей встревоженной.

– Конечно, нам.

– Это Ихсан тебе приказал так поступить?

– Конечно. Если бы открылось, что Амалос – скарабей, это...

– Нет. Он заставил тебя это сделать?

Она говорила о способности Ихсана управлять другими. Он редко к ней прибегал, но Чеда надеялась, что это тот случай. Ей не хотелось верить, что Заидэ способна была совершить такое по своей воле, но, услышав, как она говорит об убийстве, Чеда почти уверилась, что Ихсан не приказывал ей магически, просто запугал.

– Если бы Короли добрались до Амалоса, – сказала Заидэ, – это все разрушило бы. Меня пытали бы, тебя тоже. А Ихсан... неужто ты не видишь? Мы потеряли бы наш лучший инструмент.

Чеда рассмеялась.

– Ихсан? Инструмент? Король, игравший на тебе как на арфе?

– Я рассказывала ему лишь то, что помогло бы уничтожить Королей.

– А он все равно одним словом заставил тебя убить союзника. Не покажи мне Юсам тело Амалоса, я никогда не узнала бы, как убить Месута.

В этот миг Мелис поднялась, обвела их взглядом – Дардзаду, Чеду, Заидэ и, наконец, Сумейю. Покачала головой, словно собиралась заговорить... но ушла.

– Чеда, – сказал Дардзада. – Союз с Ихсаном был возможностью, которую мы упустить не могли.

– Я говорю не об этом. Думаешь, я не хочу использовать Ихсана против других Королей? Я бы любого из них использовала, только бы стереть их с лица пустыни. Но ты, – она повернулась к Заидэ, – ты вонзила клинок в человека, который пришел к тебе за помощью, который тебе доверял, мог нам помочь. Ты могла увести его в безопасное место. Он мог присоединиться к племени.

– Ихсан узнал бы, – слезы потекли по щекам Наставницы, заполняя морщины. На утреннем солнце они выглядели осколками топаза.

Чеда плюнула на песок перед ней.

– Ты трусливая душонка, Заидэ Онур’ава. Ты должна была освободить Амалоса или умереть, пытаясь вывести его к своим.

Заидэ выглядела потерянной – Чеда никогда еще не видела ее такой. Она сморгнула слезы и кивнула, а потом, как оглушенная, пошла к ялику поднимать мачту. Сумейя запрыгнула на борт, помочь ей. Чеда наблюдала за ними, разозленная, что Заидэ не стала с ней драться, ничего не объяснила. Но что она могла сказать? Оправдания ее поступку не было.

Вот только Чеда не почувствовала себя лучше, отчитав ее.

– Идем со мной, – позвал Дардзада.

– Я не стану слушать, как ты ее оправдываешь, – бросила Чеда в ответ. – Ты мне не отец.

– Упрямая ослица, как всегда.

– А кто меня так воспитал?

– Твоя мать. Я-то надеялся, что в Обители Дев из тебя повыбили упрямство, но сглупил: еще бы ты научилась держать рот закрытым и слушать тех, кто пытается тебе помочь.

– И кто это? Ты, что ли? Человек, который скрывал от меня каждую мелочь? – Она ткнула пальцем в Заидэ: – Или женщина, готовая кого угодно убить, только бы ее не раскрыли?

Дардзада указал на ее правую руку.

– Эта женщина спасла тебя. Никто больше не смог бы, а она спасла. Нанесла тебе эти татуировки, боролась за то, чтобы тебя оставили в Обители Дев, хотя могла просто мне отказать. А потом добивалась, чтобы ты получила черный клинок, сама тренировала тебя, чтобы подготовить к будущему. Да, она могла поступить с Амалосом иначе. Я слышал, что он был хорошим человеком, и мне жаль, что он нас покинул. Но если бы выбор стоял между ним и тобой, я, конечно, выбрал бы тебя.

– Но так не должно быть.

– Ты не знаешь, как должно быть. Заидэ обманывала бдительность Королей, когда ты пешком под стол ходила. Если она сказала, что так надо, я ей верю.

– Я больше не буду сражаться с ней бок о бок, Дардзада.

– Она может многое рассказать нам об Онуре.

– Ее родном отце.

– Думаешь, ты все знаешь?

– Я знаю, что узы крови сильны.

– Да ну? Значит, опустила бы саблю, скажи я тебе, кто из них тебя породил?

– Я... Нет.

– Она когда-нибудь рассказывала тебе о своей матери?

– Нет, – тихо призналась Чеда.

Дардзада побрел к ялику.

– Так спроси ее об этом в следующий раз, прежде чем начнешь топать ножкой и заявлять, что она растрачивает чужие жизни.

Глава 50

Следующие несколько дней они шли на восток. Боясь королевского флота, не останавливались в оазисах, растягивая воду, насколько возможно. Наконец они выбрали маленький уголок, где редко бросали якорь корабли: пустыня вокруг него была обманчива, камениста – судну больше яхты пришлось бы нелегко, но ялик проходил ловко.

Дойдя до оазиса – по сути, канавки, окруженной яркой зеленью, – они вздохнули спокойнее. Устроившись за высоким, иссеченным ветрами валуном, они наконец смогли погреться у костра – первого за десять дней, прошедших с побега из цветущих садов. Чеда сидела, скрестив ноги, и, наслаждаясь теплом, смазывала маслом Дочь Реки. Шамшир снова был с ней, и это странно успокаивало, хоть разлука и была коротка.

«Я думала, что потеряла тебя с концами», – размышляла она, водя промасленной тряпицей по клинку.

– Ты ее в масле утопишь, – сказала Сумейя, сидевшая напротив. Она старалась беречь голос, но звучал он все равно ужасно.

– Знаю, – ответила Чеда. – Но я ей задолжала.

– Ты не шлюха из южных доков, а это не член, – бросила Мелис. – Вытри и хватит.

Вместо ответа Чеда принялась натирать лезвие, будто и правда держала член: сперва медленно, потом все быстрее и быстрее, уперев рукоять в пах.

Мелис нахмурилась, Сумейя рассмеялась. Чеда запрокинула голову и вскрикнула, изображая наслаждение. Мелис перестала хмуриться и расхохоталась громче, чем Сумейя. Дардзада закатил глаза. Заидэ сидела не глядя ни на кого.

– Я так тебя и не поблагодарила, – сказала Чеда Сумейе.

– И не нужно, – чуть улыбнувшись, ответила та.

Чеда рассмеялась и, сжав клинок ладонями, поднесла к ее лбу.

– Я обязана тебе жизнью.

Улыбка Сумейи сделалась искренней, глаза сузились: она явно пришла к какому-то решению. Поднялась, отошла к ялику и принесла сумку, которую Чеда забрала с седла ее коня.

– Значит, за свою следующую жизнь тоже будешь мне должна.

Она достала из сумки книжечку в кожаном переплете. В полутьме Чеда сначала не поняла зачем, но Сумейя протянула вещицу ей, и в свете костра Чеда увидела наконец. Мамина книжечка. Так странно было принимать ее из рук Сумейи, чувствовать знакомую тяжесть, листать страницы, исписанные стихами.

Непрошеные слезы выступили у нее на глазах.

– Я думала, что потеряла ее в пустыне.

– Ее нашли, когда искали тебя, и передали мне.

Чеда снова пролистала книжку, задержавшись взглядом на пометках у сгиба страниц, где прятались на виду кровавые стихи. Она наклонила книгу, чтобы лучше видеть, и заметила их – слова, обведенные коричневыми чернилами, части стиха Кулашана, приведшего к его падению.

Слеза скользнула по ее щеке, упала на страницу. Чеда быстро стерла ее с шершавой бумаги, промокнула рукавом.

– Я обязана тебе жизнью, – снова сказала она, на этот раз искренне.

Дардзада и Заидэ принялись готовить, а Чеда не могла оторваться от книги, наслаждаясь каждым словом. Она помнила те редкие ленивые дни, когда они с мамой сидели и читали вместе, потягивая розовый лимонад на крыше их очередного дома в западном квартале. Пришли на ум недавние слова Дардзады, и ей захотелось больше узнать о прошлом Заидэ, прежде чем вынести окончательное суждение.

– Ты знала мою мать, – сказала она Наставнице, – но я ничего не ведаю о твоей.

Заидэ, сидевшая напротив, бросила сердитый взгляд на Дардзаду. Тот лишь пожал плечами:

– Она заслужила знать. – И принялся посыпать солью пару больших освежеванных ящериц.

Раздражение Заидэ улетучилось, взор устремился к огню.

– Зачем это нужно?

Чеда закрыла книжечку и положила в подсумок на поясе. Правильный, родной вес...

– Все истории в пустыне – о нашей крови. Я хочу услышать о твоей.

Но Заидэ противилась.

– Если то, что они сказали, истина, – прохрипела Сумейя, – мы можем встретиться с твоим отцом в бою. Думаю, пора нам всем услышать правду.

Заидэ взглянула на нее с негодованием женщины, привыкшей командовать, но стоило ей заговорить, как негодование исчезло.

– Онур всегда был гнусным и жестоким, особенно с моей матерью. Он запрещал ей покидать дворец. Неспособная его ослушаться, она могла лишь приглашать гостей, свою дальнюю родню из пустыни. Мне было лет десять, когда я впервые встретила Дардзаду. – Она посмотрела на него, и Дардзада кивнул, позволяя ей рассказать всю историю. – Я встречала многих из тринадцатого племени, но не понимала тогда, что это значит. Возможно, и с Исхаком, твоим дедом, я общалась, но не помню этого. Моя тетя, Имарин, была провидицей. Увидев, что у меня талант, она начала его развивать, и с годами я стала гадать друзьям по руке, смотреть, какой путь принесет им удачу. Несложное дело, они ведь были детьми с Золотого холма. Порой я гадала и тем, кто прибывал из пустыни.

Став увереннее, я страстно захотела погадать матери. Она была так несчастна, что мне хотелось найти в ее будущем светлые дни и рассказать о них. Она отказывалась так яростно, что я поняла: в ней говорил страх, уходящий глубже, чем корни Таурията. Много лет я не осмеливалась просить снова, боясь того, что увижу, но однажды... Однажды я подслушала тихий разговор служанок. Одна из них плакала, вторая ее успокаивала. Я проскользнула в столовую. Плачущая девушка рассказывала, что Тиан, ее брат, красавец, служивший на конюшне, навлек на себя королевский гнев. Онур выехал на прогулку с маласанским принцем. Тиан ехал с ними, в свите маласанских и шарахайских придворных. Скачка была слишком быстрая – в жару нельзя так гнать коней, особенно на большие расстояния. Онур же так огромен, что его акхала устал скорее остальных и начал спотыкаться. Тиан предложил королю своего коня.

«Зачем? – спросил Онур. – Мой справляется». И Тиан решил солгать, чтобы его повелитель не потерял лицо перед гостями.

«Тысяча извинений, господин мой. Я так спешил подготовить лошадей, что забыл напоить его как следует».

«Глупости, – презрительно бросил Онур и, взглянув на остальных, пришпорил коня. – Этот акхала сможет меня довезти до Ишмантепа и обратно!»

Через половину лиги его конь упал. Онура выбросило из седла. Упав, он рассек лоб – этот шрам виден до сих пор. В гневе он выхватил меч, готовый убить зверя, который так его подвел.

«Нет! – крикнул Тиан, заслонив собой акхалу. – Господин мой, это все моя вина! Прошу, возьмите моего коня, а я останусь с вашим, пока он не отдохнет от жары».

Это была серьезная ошибка, Тиан это понимал. Но что он мог поделать?

Онур улыбнулся. Ты его видела, ты знаешь эту улыбку. Голодную. Жадную.

«Хорошо, – сказал он Тиану, – к моему возвращению приведи коня во дворец. Я еще поговорю с тобой о том, как правильно за ним ухаживать».

Тиан сделал как велел мой отец, но так и не вернулся, потому-то служанки так волновались.

«Конечно, он скоро вернется!», – сказала я им, выйдя из укрытия, но они пришли в ужас и отослали меня, велев молчать. Той же ночью я узнала почему. Весь день моей мамы не было: ее вызвали к Онуру. Когда же она объявилась, я пошла к ней и увидела, что она сидит в кресле и смотрит в окно. Она не плакала, но... Я никогда не видела такого взгляда – словно у нее похитили душу.

Заидэ умолкла и взглянула на Чеду. До этого она рассказывала историю, отстраненно глядя вдаль, словно древнюю легенду, повторенную тысячи раз, но теперь остановилась, собираясь с силами, глаза ее забегали, словно она вновь проживала те страшные мгновения.

– Я спросила мать, что случилось, и она протянула мне руку. Ладонь.

Мурашки побежали по спине Чеды, как от порыва зимнего ветра.

– И что ты сделала?

Заидэ вновь взглянула ей в глаза.

– Я мотала головой, умоляла ее, но она была непреклонна, все повторяла: «Ты узнаешь, что за человек твой отец». В конце концов я сдалась. Взяла ее руку и по ладони прочла будущее. Ни до, ни после не было у меня такого ясного видения. Я увидела, как она прячет в туфле тонкий стилет. Увидела, как она идет во дворец Онура. Как бьет моего отца стилетом... Она успела нанести лишь один удар. Несмотря на вес, он могучий воин, сильнее Хусамеддина. Он буквально сломал ее... И больше я ничего не видела.

Я умоляла ее не ходить, а когда она отказалась, попыталась выбежать из комнаты, но мать схватила меня за руки так крепко, что ногти впились в кожу, заставила посмотреть ей в глаза, полные ненависти, сожаления и скорби. Но больше всего в них было решимости уйти.

«Ты знаешь, что так и будет, – прошептала она. – Прими это».

Потом я узнала, что они с Тианом были любовниками. Я и раньше знала, что она ему благоволит, но была еще девчонкой, у меня в голове не укладывалось, что жена может изменять мужу. Моя мать была осторожной женщиной, умела скрываться лучше, чем я думала. Но то, что она сказала мне после, потрясло меня до глубины души. Ты, наверное, слышала слухи о Короле Пиров. Что он ест сколько пожелает, а желает он много. Что он, как зверь, пожирает целых коз и лошадей сырыми. Что у него есть другие, ужасные вкусы. – Заидэ поджала губы. – Онур узнал о проступке моей матери и заманил Тиана к себе. А потом позвал ее на ужин. – Чеда невольно зажала рот рукой, но Заидэ осталась совершенно спокойна. И от этого было только страшнее. – Онур заставил ее сесть рядом, поставил двух Дев за ее стулом. Ел, рассказывал о том, как было жарко, как Тиан по доброте душевной предложил ему собственного коня, как он допустил промах, не напоив акхалу... Ни разу не упомянул о том, что знает об их связи. Не попросил, к счастью, разделить с ним ложе, иначе я бы ее уже не увидела. Мать отказалась есть, ты, верно, догадываешься почему. Она боялась, что Онур ее заставит, но он просто указал вилкой на мясо на ее тарелке и спросил, почему она не голодна. А после ужина поцеловал ее руку и ушел.

Подбородок Заидэ задрожал.

– Той же ночью мать ушла во дворец Онура, после того как я прочитала ее будущее. И не вернулась. Ей не устроили даже похорон, и до сих пор я не знаю, где лежат ее кости, если они вообще остались.

Она произнесла это так горестно, что плечи у Чеды сами собой опустились. Заидэ заметила, оглядела остальных – все выглядели пораженными и подавленными, даже Дардзада, знавший эту историю. Но она продолжила, словно признать их печаль значило сдаться собственной.

– Мне не было известно, что я происхожу из тринадцатого племени, лишь слышала, как люди шепчутся о нем. Но, узнав о смерти матери, тетя Имарин все мне рассказала: о нашей истории до Бет Иман, о резне, о том, как мы растворились среди остальных двенадцати племен, о том, откуда пошло Воинство Безлунной ночи, рожденное не только из ненависти к Королям, но и из жажды мести.

Несколько мгновений Чеда могла лишь бороться с огромным комом в горле, но все же спросила:

– Почему мать никогда не рассказывала тебе о твоем наследии?

– Я и сама много раз задавала себе этот вопрос. Ее я спросить не успела... – Заидэ пожала плечами. – Да она все равно не сказала бы. Думаю, она хотела меня защитить. Считала, что хоть борьба оправданна, к ней она не имеет отношения. Как многие в Шарахае, в пустыне, она была частью молчаливой толпы. Поднимись они – смогли бы сбросить Королей хоть завтра. Но страх им помешал.

Мелис сидела как на иголках и наконец не выдержала:

– Не все на Золотом холме такие, как Онур.

– Может, и нет, – ответила Заидэ, – но и настоящей власти у них нет, так?

– А могла бы быть, – парировала Мелис. – Пусть сопротивление тринадцатого племени справедливо, нельзя перевешать весь Таурият за грехи Королей.

Дардзада нахмурился.

– Хочешь, чтобы их наследники заняли троны?

– А почему нет? Они имеют на это законное право.

Дардзада перевернул ящериц, которых поджаривал на костре.

– О правах говоришь... А что асиримы? А новое племя, что растет сейчас в пустыне?

Чеда вмешалась бы, согласилась с Дардзадой, но она слишком устала от драк, ей не хотелось ввязываться еще и в споры, потому, прежде чем Мелис успела ответить, она спросила Заидэ:

– Ихсан поделился со мной кровавым стихом Онура. Там сказано, что он слабеет после своих пиров. Это правда?

Заидэ задумалась, снова пожала плечами.

– После них он скрывается по целым дням, иногда его не видят неделями, он никого к себе не подпускает. Может, из-за стиха – может, из-за того, что ненавидит всех.

– Ихсан еще говорил, что он оборотень.

– Такие слухи до меня тоже доносились, – Заидэ беспомощно покачала головой. – Я должна была узнать больше, он ведь мой отец. Но после того, что случилось с матерью... я не могла заставить себя приблизиться к нему.

Слушая ее, Чеда почувствовала нечто странное. Тревога росла внутри нее, становясь все сильнее. Сама не зная почему, она вдруг ощутила опасность.

Прислушавшись к ночи, она легко нашла остальных: буханье сердца Дардзады, легкое биение женских сердец... и что-то еще, на самой границе слуха. Сперва Чеда подумала, что это большая ящерица прячется в песке...

И вдруг поняла.

Это сердцебиение казалось таким тихим, потому что его скрывали.

«Опасность», – свистнула она, поднимаясь, сжав Дочь Реки.

Чей-то бег послышался во тьме, и она увидела наконец человеческую фигуру: женщину в черном платье и тюрбане, с черной саблей и закрытым лицом.

Мелис и Сумейя уже вскочили, держа наготове клинки. Заидэ смотрела в другую сторону: наверное, почуяла еще кого-то. Дардзада только и успел подняться на ноги, а Чеда уже бросилась Деве наперерез.

– Предатели! – крикнула ей Дева.

Боги, Индрис!

У Чеды не было времени размышлять, как она их нашла.

– Ялик! – крикнула она Дардзаде, но тот и так уже бежал к кораблику. Шамшир ударил в шамшир, Чеда с Индрис обменялись ударами – отчаянная храбрость против ненависти.

Индрис скрывала сердцебиение – неумело, иначе Чеда ее не почувствовала бы, – но было понятно: где одна, там и остальные. Теперь их было слышно: четверо, все еще пытаются скрываться.

Она хотела предупредить остальных, но Сумейя свистнула: «Враги! Окружены!»

Она перехватила первую нападавшую, Мелис – вторую, Заидэ – третью. Звон стали наполнил ночь, а четвертая уже бежала к ялику.

– Дардзада! – крикнула Чеда, не оборачиваясь. Стоило ей заблокировать удар, как она услышала за спиной его кряхтение, потом хлопок и вспышку, такую яркую, что затмила слабый костерок. Затем раздалось шипение и сдавленный крик Девы.

Снова и снова Индрис пыталась пробиться сквозь защиту Чеды, но не находила слабых мест. Но и отступающая к ялику Чеда не могла ее достать: Индрис отточила мастерство, стала сильнее не только телом, но и сердцем. Чеда попыталась ухватить ее сердце, но не могла: может, Индрис не научилась атаковать этой техникой, зато научилась защищаться.

Боковым зрением Чеда увидела Деву, кричавшую и катавшуюся по песку. Она зажимала глаза, а ялик тем временем сдвинулся. Дардзада, налегавший на него спиной, толкал изо всех сил, из груди его вырвался громкий стон, сердце билось как бешеное, быстрее, чем у Чеды. Он явно был ранен – но насколько тяжело?

Индрис бросилась было к нему, но Чеда перехватила ее, заблокировала удар сверху вниз и пнула ногой в живот. Индрис увернулась, отскочила за костер. Чеда швырнула угли ей в лицо, она вскинула руки, защищаясь, и Чеда, пользуясь этим, побежала за яликом. Тот уже шел к дальнему краю дюны, набирая скорость.

«Отступаем слаженно! Ко мне!» – свистнула она.

Сумейя, Мелис и Заидэ, выстроившись в линию, попятились по направлению к ней. Все знали, что в этот раз так легко не сбегут. Сначала нужно было замедлить Дев.

С ялика раздался надсадный крик: Дардзада поставил мачту на место. Заидэ издала боевой клич, еще один – она сражалась с высокой, нависающей над ней Девой. «Камеил», – поняла Чеда. Для защиты у Заидэ был лишь маленький баклер, и оборонялась она им отчаянно. Чеда помнила, как мощны атаки Камеил.

Отходить приходилось быстро, и вскоре она потеряла сражавшихся из виду. Но когда костер скрылся за дюной и враги сделались черными силуэтами на фоне отсветов пламени, Чеда услышала сдавленный вскрик: Камеил упала на одно колено и повалилась лицом в песок.

А Заидэ уже спешила к противнице Мелис. Она парировала удар черного клинка и с невероятной быстротой двумя пальцами ударила Деву в шею, потом во внутреннюю сторону бедра, с каждым ударом крича так громко, что вопль отдавался в груди Чеды.

Вторая Дева упала, Заидэ поспешила к третьей. Чеда слышала, что сердце Наставницы стучит неровно, хаотично, как барабаны на Бет Ревал, и это отсутствие ритма пугало: долгие паузы, быстрые, суматошные удары...

Третья Дева сменила стойку, готовясь обороняться, но Сумейя и Мелис были наготове и ударили с разных сторон: одна в бок, другая сзади в бедро.

Индрис, понимая, что все потеряно, побежала к Камеил.

– Вставай! – кричала она, но Камеил могла лишь мотать головой из стороны в сторону. – Вставай же!

Заидэ пошатнулась, дыша как загнанная лошадь, ее сердце окончательно сбилось, и она рухнула, прижав правую руку к груди.

С севера раздался вой рога – несколько явственных нот. Так флотские корабли Королей переговаривались друг с другом. С юга донесся ответ. Чеда не выучила всех их сигналов, но этот знала: «сходимся!».

Пока Сумейя сдерживала Индрис, Мелис подняла Заидэ и потащила к ялику. Вместе с Чедой они втянули ее, но не удержали – она выскользнула из рук Чеды и упала на дно ялика, ударившись о скамью. Мелис вскочила на палубу и принялась ставить парус, Чеда помогала Дардзаде толкать. Сумейя, вырвавшись, уже бежала к ним.

– Запрыгивай, – велела Чеда Дардзаде.

Он, не обращая внимания, продолжал толкать, упираясь в песок мощными ножищами, и ялик пошел быстрее.

– Лезь в лодку, мать твою! – крикнула Чеда, увидев, что Сумейя уже рядом.

Он наконец подчинился, и вскоре они уже уходили от погони на всех парусах. Индрис сдалась, Камеил поднялась на подгибающихся ногах, шатаясь как новорожденный жеребенок. В лунном свете показались паруса еще трех яликов, но Чеда и Дардзада заранее проложили курс сквозь каменистую пустошь, и теперь Чеда осторожно обходила опасные места, не сбавляя скорости. Вскоре они выскочили из петли.

Заидэ и Дардзада, увы, выглядели плохо. Сердцебиение Заидэ было неровным, как перестук дождевых капель, дыхание – частым, загнанным. А Дардзада... Боги, глубоко вошедший шамшир просто разворотил ему плечо. Кровь пропитала его тауб, в ране поблескивала под луной белая кость. Чеда даже представить не могла, как он умудрился толкать ялик.

Сумейя и Мелис уложили Дардзаду на дно ялика, в тесноте кое-как устроив его голову между ног Заидэ. Сумейя села на скамью, коленями упершись ему в плечи.

– Дайте свет, – велела она, схватив сумку с иглой, нитью и лечебными мазями.

Блеск могли увидеть проходящие корабли, но делать было нечего. Мелис зажгла фонарь, подняла его, чтобы видна была глубокая рана от шамшира. Сумейя принялась за работу, а Чеда повела суденышко в ночь.

Глава 51

Эмре подошел к планширю «Осенней розы», самой крупной каравелле племени Кадри, и поднял штуку, с которой за эти дни сроднился, – грубовато сделанную, но удивительно мощную подзорную трубу. За помощь в битве с Онуром на корабль его пригласил новый шейх Кадри – юный Ариз, двоюродный брат Мигира четырнадцати лет от роду. Красивый мальчик, быстро вытянувшийся и временами неловкий. У него были карие глаза и коротко стриженные волосы – осталась только косичка на затылке. Эмре рад был оказаться с ним на одном корабле, понять, как юноша настроен. Ариз пока еще не согласился помогать тринадцатому племени, но Эмре надеялся, что согласится.

Поднеся подзорную трубу к глазу, он провел все тот же ритуал, которым занимался каждый час последние десять дней: изучил горизонт, стараясь заметить странности – любое облако пыли, любую тучу странной формы. На два румба слева по борту он заметил какое-то движение, но тут же понял, что это низко летящая птичья стая. Наверное, голубянки – можно было только догадываться, какое знамение несут птицы мира, не решившиеся подлететь к их флоту.

С дюжину раз он был уверен, что заметил высоко в небе движение, что чудовище приближается, извиваясь всем своим гибким телом, словно угорь в воде. Но то были просто нервы. Он не мог избавиться от воспоминания о безжалостных глазах змея, летящего прямо на корабль. Обычные звери живут, чтобы выкармливать детенышей или защищать свои владения. Но во взгляде змея ему виделась злоба, словно он жаждал разрушать и убивать. Эмре уверен был, что Онур вызвал его тем странным оранжевым камнем, которым размозжил череп Мигира. Но велика ли его власть над чудовищем – не знал. Он твердо понимал лишь одно: что не хочет видеть эту тварь больше никогда.

«Это уж боги решат», – заметил его внутренний голос.

– Он зализывает раны, – сказала Хаддад. Эмре обернулся и увидел, что она стоит у бизань-мачты. В одной руке она держала большущий пурпурный редис, в другой – ножик и, отрезая от редиса ломтики, закидывала в рот. Крестьянская еда: так обедают на берегу журчащей реки маласанские крестьяне, прежде чем вернуться в поля.

Она была одета в яркое платье из разноцветных лоскутов: грубые стежки, неровные лоскуты – одежда такая же крестьянская, как еда. Но длинные ожерелья, серебряные браслеты и крупные серьги, качавшиеся в такт движениям, магическим образом делали из нее модную богачку с Золотого холма.

– Вышла на солнышко? – спросил Эмре.

– Внизу страшная жара, – ответила она, жуя. – Почему бы и не выйти.

Она шла на «Розе», чтобы быть поближе к Аризу, но потеря Заккара и двух верных людей в битве с Онуром сильно по ней ударила. Она предпочитала оставаться в каюте под палубой и редко поднималась. Но сегодня как будто почти стала собой: вернулась кривоватая улыбка, очаровательная и насмешливая... вот только глаза не улыбались. Эмре понимал почему.

Он указал подзорной трубой на волны дюн позади.

– Вряд ли болт из баллисты его сильно ранил.

– Но болта, похоже, было достаточно.

– Похоже. Вот только я подозреваю, что Онур просто сдерживается, пока его корабли нас не найдут. Нет смысла посылать змея в одиночку: его могут ранить посерьезнее.

Хаддад пожала плечами.

– А может, он сдох от заражения крови. Что толку сейчас гадать?

– От ответа могут зависеть наши жизни. – Он махнул в сторону других кораблей, идущих бок о бок с «Розой» и впереди. – Жизни всех нас.

Двадцать три корабля Кадри сбежали из боя. Два пришлось бросить из-за повреждений, нанесенных кислотным дыханием змея, – осталось двадцать одно судно, включая «Осеннюю розу» и «Власть Поражающего», дау Хаддад. С того дня они не останавливались ни на миг, надеясь сбежать от Онурова флота и встретиться с тринадцатым племенем, если у Эмре получится убедить Кадри присоединиться к ним.

Хаддад снова пожала плечами и, отрезав еще ломтик редиса, протянула Эмре. Он покачал головой.

– На вкус как ящериная блевота.

– Зато помогает от ночного кашля. – Она помахала ломтиком у него перед носом.

– Я здоров.

Она помахала снова.

– Это пока.

Точно так же говорила мама, которую он почти не помнил. Пряча улыбку, Эмре взял редис и впился зубами в сочную острую мякоть. Оказалось не так уж плохо, но он все равно театрально скривился.

– Как ребенок, – сказала Хаддад, стараясь не улыбаться.

Сидя у бизань-мачты, они вместе прикончили редиску. И Эмре наконец задал вопрос, мучивший его много дней:

– Чем был Заккар?

Хаддад помедлила.

– Он был моим телохранителем.

– Не чем он занимался. Чем он был?

Она выбросила ботву за борт.

– Спрашивай то, что правда хочешь спросить.

– Он был големом?

– Да.

– Кто его сделал?

Хаддад повернулась к нему, сердитая.

– Их не делают, – яростно бросила она. – С ними делятся жизнью.

– А ты... – Эмре даже не знал, как сказать. – Сможешь сделать нового?

Она вскочила, нависла над ним, рубанув воздух ножиком.

– Ты хоть что-нибудь о Маласане знаешь?

Эмре тоже поднялся, чувствуя, как в нем закипает раздражение. Что он мог сказать? Что маласанцы наглые и дерзкие? Он знал, что они давным-давно нацелились на Шарахай и пустыню. Знал, что жестокий человек, убивший его брата, был маласанцем.

– Нет, я не смогу сделать нового, – продолжила Хаддад. – Это священный ритуал. Мой брат отдал собственную кровь, собственное дыхание. Отдал часть души, чтобы Заккар мог защищать меня в пустыне.

– Он от этого умер?

Хаддад закрыла глаза и глубоко вздохнула, восстановила равновесие, когда «Роза» перевалила через дюну.

– Нет, он не умер. Ритуал разделяет жизнь дающего между ним и големом, а не забирает ее. – Она помолчала, пожала плечами, такая же потерянная, как в тот день, когда они сбежали от Онура. – Но Харинд умер три месяца спустя. Я была в Шангази, надеялась еще увидеться с ним, когда вернусь. Знала, что, выбрав договариваться с племенами ради своего повелителя, надолго оставляю Маласан, но не думала, что потеряю брата так рано. Ты решишь, что это глупость, но Заккар был единственным напоминанием о нем.

– Это не глупость, – сказал Эмре. – Но Заккар не все, что от него осталось.

Хаддад взглянула на него так, будто собиралась спорить, поэтому он быстро продолжил:

– В нас горит пламя материнской любви, и отцовской тоже. Во всех нас. В пустыне говорят: «Мы возжигаем пламя в других, они возжигают наше». Выходит, мы им обмениваемся. Женщина передо мной – не просто Хаддад из Маласана, а Хаддад, в которой горит пламя ее брата. Ее семьи. Ее друзей. Разве не так?

Она немного смягчилась.

– Слишком уж удобная идея. – Несмотря на слова, тень ее улыбки вернулась. – Но мне нравится.

Капитан скомандовал поворачивать на север, забегали матросы, готовя снасти. Эмре и Хаддад отошли к борту, чтобы не мешать.

– Голем... – продолжил Эмре, – Заккар...

Хаддад вздохнула.

– А ты только-только начал мне нравиться.

– Дело в том, что... – Он махнул в сторону запада. – Онур куда опаснее, чем я думал, он нешуточная угроза. Я отдал бы что угодно, чтобы стереть его с лица пустыни. Свою кровь. Дыхание.

Она взглянула ему в глаза, пытаясь понять, серьезен ли он. Затем отвернулась, скрестила руки под грудью.

– Мы не делимся таким с сухопутными. – Она помедлила и продолжила, мягче: – Даже пожелай я этого, дара у меня нет.

– Но ты можешь попытаться.

– Не могу я просто взять и попытаться, шарахайский ты баран. Мне не хватает способностей и тренировки, а не желания. Не хватает материалов... – Она обвела рукой пустыню. – На всей этой проклятой пустоши нет того, что мне нужно. Забудь.

Он с самого начала знал, что идея отчаянная, но какие времена, такие и идеи. К счастью, оправдываться ему не пришлось: матрос в вороньем гнезде идущего впереди судна крикнул:

– Корабли! Два румба по правому борту!

С остальных судов донеслись подтверждающие крики, деловитость сменилась напряжением. Все, включая Эмре, тревожились, что флот Онура их догонит. Обогнать он вряд ли был способен, но Эмре навидался достаточно и не стал сбрасывать это со счетов. Запрыгнув на планширь, он заслонил глаза от беспощадного солнца и сперва ничего не увидел, но стоило рулевому сбавить ход и выровнять корабль по правому борту, как Эмре заметил их – несколько дюжин кораблей с опущенными парусами.

– Это не Онур! – крикнул матрос из вороньего гнезда. – Голубой флаг с чем-то белым!

– С горой?! – спросил Эмре.

– Ага. Вроде горы!

Его сердце наполнилось радостью.

– Это тринадцатое племя! Исхак и Масид!

Он даже не думал, что племя Кадри так надеялось отыскать их, – весь корабль огласился счастливыми криками, мужчины и женщины победно вскидывали руки, и скоро ликование охватило маленький флот. Оно было таким громким, что в нем потонул крик впередсмотрящего. Бедняге пришлось, как дураку, свеситься из вороньего гнезда и махать руками, привлекая внимание капитана.

– Тихо! – заорал Эмре, спрыгнув на палубу, жестами призывая всех замолчать. – Тихо!

– Корабли за кормой! Корабли за кормой! – кричал тощий, как палка, впередсмотрящий, дико маша руками в сторону пустыни за «Осенней розой». Все как один обернулись и, когда корабль взошел на дюну, увидели флот: десятки кораблей, идущих с севера на перехват. – Белое копье! Корабли Онура!

Шейх Ариз перешел на корму вместе с капитаном, Али-Будреком, ставшим ему кем-то вроде визиря. К ним присоединилась мрачная Шал’алара.

– Что нам делать? – спросил Ариз.

Перед битвой он был пятым в очереди на наследование. Но Мигира убили, двух других претендентов тоже. Отец Ариза чудом спасся, но его многочисленные раны воспалились, и через три дня он ушел в Далекие поля, оставив Ариза с таким грузом, который тот едва ли мог выдержать.

Ариз был хоть и молод, но неглуп. Многие, будучи и в два раза старше, не додумались бы задать такой вопрос. Корабли Онура были еще далеко и, скорее всего, тринадцатое племя пока не заметили. Но, если продолжат идти прежним курсом, увидят их, и все Киянат окажутся в опасности.

Эмре снова взглянул на корабли Киянат, вставшие на ночевку. Он не мог позволить Онуру застать их врасплох.

– Вот что мы сделаем... – начал он и изложил им свой план. Ариз обеспокоенно взглянул на Али-Будрека, на Шал’алару, дерзким суждениям которой начал доверять. Эмре подозревал, что тут помогли подмигивания и неприличные шуточки, которые она отпускала в его сторону. Ариз выглядел испуганным, но когда Эмре договорил, страх поблек, сменился надеждой, желанием действовать. Эмре им гордился. «Это все тебе пригодится сегодня», – подумал он.

Али-Будрек сдержанно кивнул, соглашаясь с планом, лицо его осталось таким же кислым. Шал’алара кивнула тоже, Хаддад промолчала, но когда Ариз спросил ее мнения, дала согласие и предложила свой дау в помощь. В конце концов согласился и Ариз – и маленький флот пошел по широкой дуге на юг. Весь, кроме одного судна, самого быстрого: катер «Вдовья коса» на всех парусах помчался в противоположном направлении, к стоянке тринадцатого племени.

Глава 52

В ночь после битвы в храме Тааша Мерьям вызвала Рамада в свои покои. Она сидела в мягком кресле, ссутулившись над столом, в камине пылал огонь, отгоняя ночной холод.

– Ваше величество, – позвал Рамад от двери.

– Войди, – махнула она, не отвлекаясь от длинного письма. Ее рука с пером дрожала, несмотря на тепло. Хуже того – она снова надела амулет, и его внешние створки были открыты, сапфир поблескивал в серебряной клетке.

– До смерти простудишься, – сказал Рамад, подойдя и закрыв окна.

– Мне нравится ночной ветерок.

– Ты еще не поправилась, Мерьям.

– Царица.

– Вы еще не поправились, царица.

Мерьям бросила черное перо на стол – чернила брызнули на папирус, на кожаный бювар под ним.

– Я думала, после стольких лет ты наконец поверишь, что я в состоянии о себе позаботиться, Рамад.

– А я думал, что ты после стольких лет начнешь понимать, когда тебе хватит. Послушай, как ты дышишь: тебе тяжело даже писать. Хамзакиир сбежал. Гулдратан погнался за ним. Мы пока в безопасности.

– Далеко не в безопасности. Стоило нам прийти на аудиенцию к Киралу, как мы оказались втянуты в подковерную войну. Когда она начнется в открытую – вопрос времени.

– Тогда тем более не нужно себя загонять слишком рано.

Она смотрела на него со смешанными чувствами, но в конце концов подавила их и снова взялась за перо.

– Доставь это письмо Анклаву.

Анклав был не местом, а скорее сообществом магов. Мерьям давно объединилась с шарахайскими магами крови в знак того, что она им не враг, и для того, чтобы разделить клятву защищать друг друга от Королей и иных угроз.

– Цицио может отправить.

– Я послала Цицио и Враго за всем необходимым.

– Тогда попрошу Амариллис.

– В свете последних событий письмо слишком важно. Я хочу, чтобы это сделал ты, Рамад.

– Хорошо. Куда в этот раз? – Места, где Анклав оставлял друг другу послания, менялись каждую неделю, иногда каждый день, как того желали члены.

– «Кабанья лощина».

«Кабанья лощина» была кабаком у пирса в западной гавани, любимым матросами. Одни называли его «Кабан», другие – «Свинарник»: мол, жратва там такая, что только свиньи ее есть и могут. Место далекое, неудобное – даже верхом до него было больше часа, но верхом они договорились не ездить: всадники во многих кварталах считались редкостью, привлекали слишком сильное внимание.

Закончив писать, Мерьям подула на чернила, скрутила свиток и запечатала его зеленым воском, который расплавила кончиком пальца. Потом, все такой же дрожащей рукой, оттиснула на воске печать Каимира.

Рамад забрал свиток, поклонился.

– Что-нибудь еще?

– Больше ничего.

– Прежде чем уйти, ваше величество, могу я попросить вас закрыть амулет?

Она удивленно взглянула на него, на амулет, словно не ожидала, что створки будут открыты.

– Я поступаю как сама хочу.

– Мерьям, этот камень не игрушка. Мы же договорились, что ты будешь открывать его по необходимости. Когда это важно.

В этот раз она не рассердилась, когда Рамад назвал ее по имени.

– Так и было, – сказала она, защелкнув створки. – Теперь доволен?

– Я стану доволен, когда этот чудовищный артефакт исчезнет из нашей жизни.

– Этот артефакт вознесет Каимир на вершины, которых тот никогда не видел, Рамад.

– Большего я и пожелать не могу, но признай, что так же легко он может нас уничтожить.

Мерьям резко откинулась на спинку кресла, словно ей надоело притворяться добренькой.

– Ступай, Рамад. Когда закончишь, возвращайся ко мне.

Базилио ждал снаружи. Он проводил Рамада такой довольной усмешкой, что Рамад не выдержал и обернулся.

– Желаете мне что-то сказать?

– Я? О, нет, господин мой. Прошу... – Он поклонился и указал на дверь, ведущую к конюшне. – Не смею вас задерживать.

Рамад развернулся и ушел, оставив Базилио торжествовать. Он решил взять лошадь. Секретность была важна, но он знал на Желобе таверну одного каимирца, который мог придержать его лошадь у себя и, не задавая вопросов, позволить выйти черным ходом. Однако, выезжая за ворота посольства и кивнув в ответ пикинеру в каимирской ливрее, он задумался о поручении Мерьям. Зачем она послала именно его? Он был не против выполнить задание, но она вела себя так, будто это обязательно должен быть он...

Самодовольная рожа Базилио; Враго и Цицио, так удобно отлучившиеся по делам... Рамад натянул поводья, останавливая лошадь, обернулся на посольство, темное, но странно освещенное закатным солнцем, словно догорающий уголек.

Он развернулся и послал лошадь рысью. Пусть это было маленькое предательство, но он давно научился доверять чутью.

Вдоль Королевской дороги стояло множество малых посольств далеких земель – каждое не больше горстки строений: резиденция, конюшня, казармы для солдат, охраняющих послов. Однако четыре главных посольства – каимирское, мирейское, маласанское и кундунское – были более впечатляющими, просторными, окруженными высокими стенами. К тому же у них оказалось больше земли и солдат.

Не доехав до каимирского, Рамад свернул с дороги, миновал низкий холмик, за которым скрывался сад. Здесь его не должны были обнаружить: сад прилегал к небольшому особняку, уже год как пустовавшему после того, как предыдущего посла какого-то крошечного государства рядом с Маласаном повесили за то, что спал с одной из замужних королевских дочерей.

Пройдя вдоль северной границы поместья, Рамад вышел на уступ, где стояла древняя сторожевая башня. Башню тоже забросили, иногда там играли соседские дети, но сейчас она стояла пустая – идеальное место для наблюдения за входом в каимирское посольство.

За посольством маячила стена, окружавшая Обитель Королей. Она почти закрывала вид на южную часть города, раскинувшегося внизу, – огромные поместья и зеленые сады Золотого холма, за ними более скромные, но все равно богатые особняки Врат Черного пламени и Висячих садов.

Он ждал, пока не село солнце и тусклый серп Рии не вышел на звездное небо. С каждой минутой он чувствовал себя все бо́льшим дураком, уверенный, что это излишняя подозрительность его сюда завела, но тут по Королевской дороге загрохотала запряженная двумя лошадями арба, двигавшаяся со стороны дворцов. Перед воротами каимирского посольства она остановилась, ее пропустили внутрь... Сквозь железные решетки ворот Рамад видел, как она, проехав по кольцу, останавливается у крыльца. Возница спрыгнул с козел, за ним две Девы, сидевшие позади арбы. Дальнейшее поглотила тьма.

Рамад застыл, его словно стукнули пыльным мешком по голове. Они с Мерьям через многое прошли. Годы в Каимире до Кровавого пути. Годы в Шарахае, занятые охотой на Масида, убившего его жену, ребенка и десятки других людей. Месяцы в Виарозе, возвращение в пустыню под властью Хамзакиира. Они часто спорили. Но никогда он не думал, что Мерьям перестанет ему доверять.

Она сомневалась в его верности Каимиру? В его верности ей? Или просто хотела как можно дольше сохранить свои секреты ото всех? Он бы в это поверил, не отошли она в тот же вечер его самых доверенных людей. Алу всемогущий! От одной мысли, что она доверяет Базилио больше, чем ему, у него кровь вскипала. Хотелось въехать в главные ворота, бросить всем, что они его не видели, – задание царицы! – и высказать ей все в лицо. Но она могла приказать слугам задержать его, если он вернется. К тому же неизвестно, что сделают Девы, если он ворвется без приглашения.

Так что вместо этого он привязал лошадь за кустом у башни и, пригибаясь, побежал с холма к тому месту, где к стене Обители Королей примыкала стена посольства, сложенная из песчаника, с железными пиками наверху. Густая поросль у подножия цеплялась за одежду, но Рамад проскользнул сквозь нее, нашел скрытую железную дверцу – тайный путь побега, созданный много поколений назад, ключи от которого были только у избранных. Рамад достал из подсумка свой, вставил в замок. Пришлось повозиться, но механизм, который смазывали несколько раз в год, поддался.

Рамад потянул дверь на себя, она открылась со скрипом, громким, как рога, объявляющие в праздничные дни о прибытии Королей, но никто не поднял тревогу, никто не подошел проверить.

Оказавшись внутри, он окинул взглядом темный двор, конюшни, выгул, гостевой дом и бараки для слуг у дальней стены. Справа нависала громада резиденции, светящиеся окна делали ее похожей на голову пустынного титана с пылающими от гнева глазами.

Рамад быстро перебежал через подъездную дорогу, перескочил через низкую стену сада, взобрался по шпалере до второго этажа, потом по водостоку – до внутреннего дворика перед покоями Мерьям. Он подозревал, что такую встречу она в кабинете для приемов устраивать не будет, и действительно: дойдя до дверей, ведущих во дворик, он услышал тихий голос Мерьям и баритон Кирала, но слов расслышать не мог.

Но почему не встретиться в Закатном дворце? Похоже, Кирал пытался что-то скрыть. Но от кого? Собственной челяди? Короля Шепотов?

– Ты обещала мне голову Хамзакиира на блюдечке, – услышал Рамад, присев на корточки у самых дверей.

– И вы ее получите.

– Говори что хочешь, но твоя ловушка сработала преждевременно.

Рамад заглянул в щель между гардин. Мерьям сидела спиной к двери в своем роскошном серебряном кресле, Рамаду видна была лишь ее правая рука на подлокотнике. Кирал устроился напротив, в кресле, которое часто занимал сам Рамад. Отсветы камина играли на роскошных одеждах Короля, коротко стриженных волосах, строгом лице, изрытом оспинами. Его глаза метали молнии, но оставались холодные, как гранит.

– Да, эффект неожиданности потерян, это верно. Но пока опасности для нас никакой. Я почувствовала, что он бежал на восток, а потом в пустыню.

– Никакой? С тех пор он мог вернуться, – возразил Кирал. – Прячется в городе, выжидает подходящее время для удара. Для того чтобы пробраться во дворец и перерезать мне горло. Я бы так и поступил.

– Хамзакиир не боится ничего, но страшится Гулдратана и знает теперь, что он смог проникнуть в Шарахай. – Пальцы Мерьям поскребли вышивку подлокотника, смахнули нечто невидимое. – Нет, я уверена, что Хамзакиир останется в пустыне. Ему неизвестно, что вы рассказали другим Королям, страх, что все обернется против него, будет расти не по дням, а по часам.

– И что же ты предлагаешь?

– Он постарается любым способом упрочить власть в пустыне. У него есть союзники среди кочевников, но они слишком разрозненны, чтобы послужить его целям.

– Кроме тех, что на Востоке.

– Кроме тех, что на Востоке, – эхом повторила Мерьям. – Куда он и сбежал. Онур уже собрал под своими знаменами несколько тысяч копий, а скоро их станет еще больше. Если Хамзакиир заключит с ним союз или поработит, как поработил меня, то обретет силу, которой станут бояться и Шарахай, и все четыре царства.

Кирал задумался.

– Это возможно, но если он упрочит власть, убить его будет еще сложнее.

– Верно, но разве эреку есть до этого дело? Гулдратан все же наше лучшее оружие.

– Но если ты не пошлешь господина Амансира к Онуру, мы не сможем заманить туда Гулдратана.

– Есть и другой способ, – сказала Мерьям. – Вы принесли кровь Чедамин?

Рамад вздрогнул, услышав имя Чеды. Дыхание пустыни, как это вообще ее касается?

– Я принес ее, но как мы сделаем из нее приманку?

– Чеда сбежала из Обители Королей. Куда она, по вашему, пойдет?

Кирал сел поудобнее.

– Вернется в пустыню, к своим.

– Вот именно. А куда отправится Онур? Попытается безуспешно атаковать Шарахай? Или расправится с маленькой угрозой, пока она не стала серьезнее?

Кирал подвигал челюстью, глубокие тени залегли под его скулами.

– Трудно будет подгадать призыв эрека ко встрече Чеды с Хамзакииром.

– Отчасти, но высокая точность нам не нужна. Стоит им оказаться в нескольких лигах друг от друга, как Гулдратан почувствует Хамзакиира и помчится к нему.

– Ты уверена?

– В целом да. Но даже если мы ошибемся, Гулдратан напьется крови Чеды и избавит вас от иной проблемы.

– Она не так опасна, как Хамзакиир.

– Пока нет, но мы оба знаем, что это временно. Она внучка Исхака, племянница Масида и уже заслужила собственную славу. Появились и те, кто прославляет ее, рассказывает легенды о том, как она убила двух Королей, а такие легенды быстро обрастают подробностями. Она умна. Обаятельна. И научится пользоваться этими качествами, чтобы привлекать людей. Вскоре она заманит в Воинство больше бойцов, чем Исхак.

– Может быть, и так. – Кирал поднялся. – Но до этого далеко.

Он достал из-за пазухи два флакона: один – наполненный ярко-красной жидкостью, другой – жидкостью такой темной, что в свете ламп она казалась черной.

– Кровь Чеды, – сказал он, протягивая красный флакон. – Ее взяли, когда она была без сознания во дворце Шукру. А это – эрека. – Он передал второй флакон. – Собран с Солнечного клинка. Все это делал мой алхимик.

Мерьям поднесла красную ампулу к свету, покачала, и у Рамада похолодело в груди. Словно сердце ухнуло куда-то в темную дыру, грозя утащить за собой сознание. С того мгновения, как он согласился на просьбу Гулдратана, его словно потащило бурным потоком, но он никогда не думал, что утопит его Мерьям.

– А эликсиры? – продолжила она. – Их ведь нашли в подвале храма, как и договаривались?

Кирал нахмурился.

– Нашли.

– И где они сейчас?

– В надежном месте. Ты ничего не получишь, пока Хамзакиир и Гулдратан не погибнут.

– Чудовище в сделку не входило.

– Мне пришлось на него напасть, чтобы спасти твоего человека. Мне мало известно об эреках, но я точно знаю: они не прощают и не забывают. Ты должна исправить это осложнение до того, как я дам тебе эликсиры.

– Хорошо, но прибавьте к оговоренному еще пятьдесят, – заявила Мерьям тоном, не терпящим возражений.

Они говорили об эликсирах бессмертия, которые Рамад помогал уничтожить во дворце Кирала. Запасы Ихсана погибли тоже, но планы Воинства на третье, последнее хранилище во дворце Зегеба были нарушены: Хамзакиир и его люди успели первыми. Они уничтожили все, что не смогли забрать, почти ничего не оставив Королям. Из всего, что Рамад узнал, было понятно, что Кирал заманивает Хамзакиира троном его отца, Короля Кулашана, чтобы получить часть эликсиров назад. Хамзакиир же взамен уничтожает старое Воинство и в Шарахае, и в пустыне.

Киралу этого было мало, он жаждал бессмертия и, похоже, заполучил эликсиры. Не рассказав, скорее всего, другим Королям. Потому-то он и здесь.

– Пятьдесят, – выплюнул Кирал и указал на флаконы. – Пришла весть, что Онур убил Мигира Халим’аву и забрал в плен многих из Кадри. Остатки племени бежали. Если будем действовать по твоему плану, начинать нужно сейчас.

Мерьям на мгновение задумалась.

– Если желаете, отправлюсь завтра же.

– Послезавтра утром. Арбу пришлют на рассвете.

– Как скажете.

Кирал бросил взгляд на двери, за которыми прятался Рамад, и тот отпрянул от щели, замер, прислушиваясь к шагам. Но тяжелая поступь Кирала удалялась.

– Царица.

– Повелитель.

Дверь за ним захлопнулась.

«Если желаете, отправлюсь завтра же», – эхом пронеслось в голове Рамада. Его одолело любопытство: что Мерьям написала в письме? Он сломал печать, прочитал свиток в тусклом свет кабинета. Она просила у Анклава редкие компоненты, в конце стояла простая приписка: «Скоро я покину город, но по возвращении они мне понадобятся».

Она знала, что Кирал отправится в пустыню.

Рамад услышал, как открылись главные двери, захрустел гравий. Вскоре раздался перестук копыт, загремели колеса. Он низко пригнулся. Арба выехала в ворота и свернула направо, к дворцам.

Когда ночь поглотила ее наконец и звуки стихли, Рамад выпрямился, отбросил свиток, тут же унесенный ветром, и вошел в кабинет.

Мерьям стояла у огня. Глаза ее расширились от удивления, пальцы сжали амулет... Но стоило ей узнать Рамада, как удивление сменилось сдержанным гневом, какого он давно не видел. Почему-то это его успокоило, показалось правильным. Он гневался не меньше, это столкновение давно напрашивалось.

– Решила сделать Чеду своей пешкой?

– А надо было сделать тебя?

– Да.

– Что ж, тебе выбора не дали. Сентиментальность тебя однажды убьет, Рамад.

– Я имею право знать, Мерьям.

– Или ты будешь называть меня царицей, или я велю тебя выпороть, чтобы впредь говорил уважительно, когда решишь открыть рот!

– Я имею право знать.

– Я не могу объяснить тебе всего. Ты – лишь часть...

– Я говорю не о своем служении трону.

Ее запавшие глаза взглянули на него по-новому.

– Что? Думаешь, если переспал со мной, то я тебе что-то должна?

– Из-за этого тоже. И из-за того, кем мы были друг для друга до произошедшего. Из-за Ясмин и Реханн.

– Не приплетай мою сестру! Моя семья мертва. Я любила их, но не им править Каимиром, а мне. И я сделаю то, что считаю нужным. То, что проведет нас сквозь бури.

– Проведет сквозь бури? – Рамад едва не рассмеялся. – Будь это правдой, ты бы давно уехала в Сантрион. А вместо этого несешься прямо в шторм, словно за тобой гонятся, не думаешь о том, что впереди, не думаешь о Камире. Признай, Мерьям, все это ты делаешь ради себя. – Он махнул в сторону дверей, из которых явился. – Ты смотришь на Таурият и видишь россыпь драгоценностей, которые хочешь прибрать к рукам.

– Любой, кто будет править Шарахаем, угрожает нашей родине. – К злости Мерьям примешивалось теперь нечто, похожее на голод. – Но если мы заберем его сами...

– Риск слишком велик.

– Боги потворствуют храбрым.

– И наказывают глупых!

Удивительно, но сердце Рамада билось ровно. Зато Мерьям тяжело дышала, раздувая ноздри, гнев в ее глазах вспыхнул еще сильнее. И надо же было Базилио войти именно в этот миг.

– Царица... – начал он и удивленно замер, увидев Рамада, но тут же оправился, с яростью зашагал к нему...

Рамад достал шамшир. Базилио отпрянул.

– Как ты смеешь?! – гневно воскликнул он, но Рамад не обратил внимания.

– Возьми меня, Мерьям. Оставь Чеду в покое.

Не сводя с него глаз, Мерьям вскинула руку, останавливая Базилио.

– Подумаешь, какая-то безродная девчонка из шарахайской канавы попадется Гулдратану. Что тебе за печаль?

– Возьми меня...

Огненный взгляд Мерьям сделался бесстрастным, опасным. Она казалась мангустом, готовым напасть.

– Не то что?

Она потянулась в амулету, но Рамад был готов – схватил его сам, дернул так, что цепочка оборвалась. Мерьям поморщилась от боли, когда звенья впились ей в шею, выступившие капли крови обвиняюще алели на белой коже.

Но Рамад почти не замечал их. Он пытался бороться с головокружением, которое вызывал у него амулет. Камень звал кого-то. Не его. Не Мерьям. Другого. Кого-то, стоявшего близко?

Он, не глядя, закрыл свинцовые створки амулета, и странное чувство тут же исчезло.

– Ты думаешь, мне нужен камень? – Мерьям стерла кровь, провела пальцем по языку, окрашивая его алым. – Думаешь, можешь остановить меня?

Рамад знал, что сейчас случится. Он действительно пытался ее остановить, думал, что готов. Но это ни в какое сравнение не шло с магией Хамзакиира, пытающегося спустить огонь на Гулдратана. Тот творил чары осторожно, умело. Мерьям же была дикой, словно гигантские волны, накатывавшие порой внезапно на берега Южного моря. Неостановимая сила.

– Мерьям...

Он хотел убедить ее, но боль пришла так резко, так быстро, что его унесло. Он упал, и последнее, что увидел, – стоящая над ним Мерьям и рядом с ней Базилио.

– Отвези его в пустыню, – велела Мерьям, и мир начал стремительно отдаляться.

– А потом, ваше величество?

– Закопай.

Глава 53

Брама присел на корточки за опутанной виноградом перголой, наблюдая, как Рамад Амансир, тот самый, что украл у него сапфир Румайеш, да еще и перерезал горло, стоит на коленях во дворике, всего шагах в десяти. Но это было не самое странное. Самое странное, что он как будто шпионил за собственной царицей. Она как раз держала совет, и не с кем-нибудь, а с Первым среди Королей. Они, судя по тому, что он смог расслышать, обсуждали резню в храмовом квартале. Кирал тоже был там, и Хамзакиир, легендарный маг крови. Но удивило Браму не это, а новое, незнакомое имя: Гулдратан.

Эрек, понял он из разговора. Еще один эрек здесь, в Шарахае.

Совпадением это быть не могло: битва, которую они обсуждали, произошла всего через несколько дней после того, как они похитили у Брамы Румайеш. Он понятия не имел, как это связано, но Кирал явно был недоволен. Его ранили, случились большие разрушения...

Наверное, это произошло недавно. Сегодня или вчера.

Вот почему он ничего не знал: последние четыре дня прятался в заброшенной сторожевой башне, следя за каимирским посольством, планируя кражу. Запоминал число охранников и слуг, их перемещения, насколько они опасны. Увидев, что днем многих послали в город, он решил действовать этой же ночью. И вдруг в ту самую башню заявился проклятый Рамад Амансир собственной персоной и принялся следить за своим же жилищем. Когда прибыл Король, Амансир проник в посольство через потайную дверь, во много раз облегчив Браме задачу.

«Брама, я страдаю! Она изготовила для меня клетку, заперла меня! Почему ты не приходишь? Почему ты меня не спасаешь?»

Мольбы Румайеш доносились до него словно издалека. Она взывала к нему каждый раз, как царица Мерьям отвлекалась. Она умоляла ворваться в комнату и спасти ее, но Брама не мог этого сделать, пока там заседал Кирал со своим огромным шамширом и бродили две Девы.

Однако с каждым мгновением ему все сильнее хотелось отбросить рассудительность: желание Румайеш пылало внутри него. Дважды он поднимался, готовый перерезать Амансиру горло и влететь в комнату, наплевав на разум и осторожность. Он едва не плакал от одной мысли о том, что рвется помогать Румайеш, созданию, причинившему ему столько вреда. Ужас от того, что он делает, помогал ему оставаться на месте, выжидать нужного момента.

«Идеальный миг никогда не придет, – промурлыкала Румайеш. – Забери амулет, Брама, освободи меня. Забери амулет, и им нас не остановить».

Брама стиснул зубы, борясь с желанием подчиниться.

Наконец разговор закончился и Король уехал с Девами. Когда стих шум экипажа, Амансир встал, как деревянный, и вошел в комнату. Брама проскользнул на его место, и горячее желание чуть успокоилось. Одна из дверных створок была открыта, Брама увидел, как Амансир и его царица кричат друг на друга.

«Давай же, Брама. Она сильна, но не устоит перед поцелуем клинка. Спаси меня, и мы снова будем вместе».

Он невольно шагнул вперед, не обращая внимания на шорох сапог по каменным плитам, достал из ножен на поясе кинжал. «Сильна», – сказала Румайеш о царице Мерьям. Может и так, но – молот Бакхи! – как же она была измождена! Вся тряслась, как голодающие дети Отмелей. На ее тощей шее висел амулет с сапфиром внутри. Забрать его было бы так легко! Два удара ножом – один по ее горлу, другой по горлу Амансира, – сдернуть амулет, повесить себе на шею...

Где он и должен висеть.

«Да! Да! – Он чувствовал нетерпение Румайеш, такое же сильное, как его собственное. – Они тебя не заметили! Нападай! Сейчас! Мы сбежим отсюда, и все будет как раньше!»

Брама стоял прямо за дверью. Если б кто-нибудь из них обернулся, они бы ясно его увидели. Он схватился за дверную ручку, готовый послушаться Румайеш, как вдруг Амансир сдернул медальон с шеи царицы, захлопнул его, и присутствие Румайеш исчезло. Брама почувствовал, как это внезапное исчезновение давит на его душу. Он зажал рот рукой, пытаясь подавить внезапный кашель, а царица наседала на Амансира.

– Ты думаешь, мне нужен камень? Думаешь, можешь остановить меня?

Амансир вдруг покраснел, упал на колени и свалился на пол без сознания. В комнате появился толстый, пышно разодетый каимирец-аристократ, но Брама не заметил, как он вошел.

– Отвези его в пустыню, – велела ему царица.

– А потом, ваше величество?

– Закопай. – Царица забрала амулет из безвольной руки Амансира. – Успей до того, как вернутся Цицио и Враго. Вывезешь его в арбе, никто не должен об этом знать.

Каимирец поклонился и ушел. Королева надела амулет обратно, но не открыла, и Брама не знал, благодарить ее за это или нет. Ему хотелось снова почувствовать Румайеш, пусть и плененную, но другую часть его души эта мысль отвращала. Страх вдруг сковал его, мешая войти. Без Румайеш он был беззащитен, царица могла сделать с ним то же, что со своим придворным. И чем больше он об этом думал, тем хуже ему становилось. То же он ощущал, впервые стоя перед Румайеш. Боги, какой ужас тогда нахлынул на него...

Его мысли прервал вернувшийся каимирец. С ним было еще двое мужчин: один в темной рубашке и забрызганных грязью штанах, второй в грязном поварском фартуке. Под странно безмятежным взглядом царицы эти трое подняли Амансира и вынесли из комнаты.

Брама едва не вбежал внутрь, но увидел, что царица заметила открытую створку, и страх снова охватил его. Он отпрянул. Царица подошла, мягко закрыла двери, а через несколько мгновений с конюшенного двора выехала арба, потащилась на зады поместья.

«Амансир», – решил Брама. Этот человек знал о царице больше, чем остальные. И хотел избавиться от сапфира.

Брама проскользнул на край веранды. Дверь внизу открылась, вышли толстяк, повар, и тот, в грязных штанах, – Брама решил, что это садовник. Возница был сгорбленным стариком в шляпе с широкими полями. Он открыл дверцы арбы, и троица, кряхтя, бесцеремонно запихала Амансира внутрь, надежно заперла его.

– Убейте его сейчас, – велел толстый богач.

– Прямо здесь, господин? – спросил повар.

– Он всю арбу кровью зальет, – низким ворчливым голосом пожаловался возница.

Толстяк глянул на них и раздраженно выдохнул.

– Алу всемогущий, тогда увезите. Прикончите его в пустыне, как велела царица.

Мысли Брамы лихорадочно заметались. Если они сейчас уедут, ему ни за что их не догнать. Арба все еще стояла, каимирцы все еще спорили. Ворота, ранее открытые для Короля, стояли распахнутые.

«Боги, что я делаю?»

Не давая себе времени передумать, он скользнул за перила. Если получится спрыгнуть на крышу внизу, можно будет перескочить и на крышу повозки.

– Сделаем, – мрачно бросил один из каимирцев. – Хоть я понять не могу, почему это нам поручили. Я вам что, палач?

Стоило вознице усесться на козлы и сдвинуться, давая место садовнику, как Брама быстро, словно серна по склону, пробежал на цыпочках – благо мягкие сапоги позволяли – по узкому каменному карнизу, прыгнул так далеко, как мог, целя в упряжку.

Он приземлился прямо на дышло между лошадьми, перепугав их. Те понесли, глаза возницы расширились как блюдца. Он закричал, в ужасе дернулся назад, уронив вожжи. Попытался схватить их снова, но Брама их отшвырнул.

– Тихо, тихо! Они мне пригодятся!

– Вор! – закричал толстяк. – Вор!

Садовник к тому времени почти взобрался на козлы.

– Не знаю, кто ты такой, – сказал он, – но ты совершил большую ошибку.

Он долез, схватился за рукоять мачете на поясе, но Брама, взобравшийся на круп несшейся галопом лошади, прыгнул и вонзил кинжал прямиком его в горло. Он оттолкнул труп, и тот мешком повалился на землю.

– Ты еще кто такой?! – крикнул возница, пытаясь отодвинуться подальше.

– А ты не слышал? – Брама показал ему окровавленный кинжал. – Новый королевский цирюльник! Спрыгивай, пока я тебя не зарезал!

Старик вскинул руки.

– Мне проблемы не нужны, господин!

– Тогда ты знаешь, что делать. – Брама махнул кинжалом от арбы, мчавшейся к воротам. Возница понял намек и спрыгнул. Брама даже за грохотом колес и звоном упряжи расслышал его стон.

Впереди пара охранников бежала по стене к воротам, но они уже поняли, что не успеют их закрыть, и остановились, подняли что-то к плечу. Брама пригнулся, арбалетный болт со стуком вонзился в козлы рядом с ним, другой вошел в его бедро. Брама взвыл от боли, но тут же стиснул зубы. За воротами он подхлестнул лошадей, поворачивая влево, обернулся, шипя. Третий болт проткнул крышу арбы прямо позади него. В воздухе свистнул еще один, но поздно – теперь Браму надежно заслоняла арба. Тревоги, впрочем, никуда не делись, из раненой ноги хлестала кровь: болт вонзился под неудобным углом, вышел под коленом. Даже трогать его было мучительно.

В первые дни с Румайеш Брама пытался избегать боли, которую она ему причиняла, но раз за разом убеждался, что так только хуже. Единственный способ пройти сквозь страдания – принять их, но не сжиться с ними. Он научился ходить по тонкой границе между осознанием и страхом. Лишь там боль его не трогала.

В тысячный раз он балансировал на лезвии ножа. Задышал ровнее, расслабил челюсть и обломал древко болта. Вытягивая его с другой стороны, он почувствовал, как натягивается кожа, как дерево проходит сквозь мышцы, как кожа с другой стороны не хочет поддаваться... Болт выскочил, вспыхнула боль и постепенно притихла, но он не придал этому значения. Боль существовала. Он тоже.

Его больше беспокоило головокружение. Упади он сейчас в обморок – конец и ему, и Амансиру. Кони гнали галопом по Королевской дороге, кровь вытекала медленнее, но перед глазами темнело.

«А теперь что, идиота кусок?»

Охранники скоро бросятся в погоню, а впереди Обитель Дев, и попасть на безопасные улицы можно только через нее. Девы ни за что не дадут ему вывезти бессознательного каимирского дворянина, особенно когда у «возницы» нога кровоточит так, будто он бежал с поля боя. Они по меньшей мере его допросят, а там подоспеют и люди царицы.

Миновав еще несколько посольств, он остановил арбу. Внутри или в привязанном сзади ящике могла оказаться какая-нибудь одежда, он мог усадить Амансира на скамью и выставить его пьяным. Может, найдется даже вино или арак, которым получится его сбрызнуть. Каимирский акцент он тоже вполне изобразит, скажет, что господин приказал отвезти его в город. Такое часто встречалось: послы и посольские чиновники, скучая, отправлялись на Желоб курить кальян и сорить деньгами.

Он осторожно слез на землю, убеждая себя, что все сработает, и понял, что в арбе никого. Пусто. Он оглядел залитую лунным светом дорогу, выискивая взглядом пленника, как-то умудрившегося выпрыгнуть, но дорога была пуста.

– Вислые сиськи Наламэ, да где же ты...

– Прямо тут, – раздался хриплый голос.

Брама резко обернулся и едва не напоролся на нож, который Амансир приставил к его горлу.

– Ты не хочешь этого делать, – сказал Брама, разведя руки, скосив глаза на нож.

Амансир кашлянул, нахмурил брови.

– Да ну?

– Разве не лучше тебе... – Брама мотнул подбородком в сторону Обители Дев, – сбежать в Шарахай прежде, чем люди царицы схватят тебя снова? Или еще хуже – она может сама прийти, больше не доверит это дело неумехам, которые дали мне тебя спасти.

– Спасти меня?

– Именно так.

– Да я же пытался тебя убить. Зачем тебе... – Он умолк, глядя Браме за плечо. Из посольства слышались крики.

– Если нам повезет, – продолжил Брама, – им понадобится время, чтобы собраться в погоню. Но если нет...

Он не стал продолжать, но Амансир понял суть, обернулся к Обители Дев.

– Лезь внутрь. Живо.

Он запрыгнул на козлы, выдернул из них арбалетный болт, выбросил во тьму. Брама сделал то же самое с болтом в крыше и проскользнул в арбу. Она тут же двинулась.

– Притворись, что тебе больно, – велел Амансир.

– Это будет несложно, господин мой.

– Делай вид, что пьян, но ничего не говори, даже если будут спрашивать.

– А если дубиной огреют?

– Поумничай мне еще, и оба попробуем черного клинка.

«Больно, небось, как от любого другого».

Арба добралась до Обители Дев. Они остановились у ворот, Стальная дева с закрытым по самые глаза лицом, в черном тюрбане, вышла им навстречу.

– Господин Амансир. Так поздно по делам?

– И по невеселым. Наша лекарша загуляла в Шарахае, а один из воинов умудрился получить стали в бедро.

Дева заглянула в арбу. Брама, стиснувший ногу обеими руками, постарался выглядеть мрачным и пьяным, но удалось ли, не понимал. Возможно, он смотрелся просто чокнутым идиотом.

Рана почти перестала кровоточить, но пятна крови на его шерстяных штанах выглядели свежими и яркими.

– Выделывался с мечом? – спросила Дева.

– Угу, высосал бутылку лучшего каимирского вина и решил, что весело будет подраться с сыном кузнеца.

– Дайте угадаю, этот сын тоже был пьян?

Рамад с покаянной улыбкой коснулся носа. Она рассмеялась, взглянула на Браму неласково, но тут же смягчилась, кивнула в сторону большого двора позади.

– Наставницы редко таким занимаются, но если рана серьезная, я попрошу их об исключении.

– Благодарю Обитель Дев за доброту, принял бы ваше предложение, но моя царица настояла, чтобы его лечила именно Летисия.

Дева еще раз взглянула на ногу Брамы и как будто захотела поспорить, но в конце концов просто пожала плечами.

– Как скажете, – ответила она и пропустила их.

Браме показалось, что он слышит за спиной топот копыт, но уверенности не было. Они проехали через ворота в город и помчались по Копейной улице.

Глава 54

Шел седьмой день после нападения в пустыне. Чеда сменила Дардзаде повязку. Сумейя отлично справилась, он очнулся и указал Чеде, каким бальзамом лечить рану, чтобы быстрее зажила, но его ключицу и бо́льшую часть мышц плеча разрубило. Чеда думала, что он, похоже, никогда не сможет двигать левой рукой или сможет, но плохо. Дардзада был с ней согласен.

– Кажется, придется тебе вернуться ко мне в услужение, – сказал он, пытаясь выпутаться из окровавленного тауба. – Давить чаро, как раньше.

– Я лучше буду жрать песок в пустыне.

Он махнул здоровой рукой за борт ялика.

– Я слышал, с рисом вкуснее.

Чеда невольно рассмеялась.

– Что угодно вкуснее помоев, которые ты продаешь старикам, чтобы ходили к тебе постоянно.

– Может, им не нравится, зато их жены меня обожают.

– Насколько обожают? – невинно спросила Мелис.

Дардзада задрал подбородок и тут же пожалел об этом.

– Меня не просто так Жеребцом Торгового квартала звали!

Чеда с открытым ртом смотрела, как Дардзада улыбается, словно мальчишка, как смех Мелис наполняет теплый воздух пустыни.

Заидэ немного оправилась, могла сидеть, пить и есть, но от каждого усилия больше этого сердце ее начинало колотиться. Даже выбираясь из ялика на редких стоянках или восходя на низкую дюну, она останавливалась, упиралась руками в колени, восстанавливая дыхание, пока все не проходило.

– Не делай такое лицо, – однажды вечером сказала она Чеде, когда они сворачивали лагерь, собираясь отправиться дальше.

– Ты даже на меня не смотрела.

– А мне и не надо. – Она медленно выпрямилась и повернулась к Чеде. – Я знаю, когда обо мне заботятся свысока. Чем больше она смотрела на Чеду, тем неприязненнее становилось ее лицо. – Видела бы ты себя. Она с отвращением отвернулась и побрела к ялику. – Не примеряй на меня саван, девочка! Я еще не собираюсь сдаваться пустыне!

На двенадцатый день путешествия после атаки – через три недели после того, как они покинули Шарахай, – на горизонте показались корабли. Стояли они примерно там, где должно было встретиться тринадцатое племя, но Чеда и остальные все равно встревожились, что это может быть Онур или другое племя. Подойдя ближе, они увидели наконец, что на мачтах реют голубые флаги, – и хотя те были далеко, на них можно было различить белый силуэт горы Арасал.

Облегчение накрыло Чеду и Дардзаду тоже, но Заидэ, Сумейя и Мелис напряглись. Они входили на территорию племени Киянат, бывшего, по сути, Воинством Безлунной ночи. За месяц Сумейя и Мелис из уважаемых Стальных дев превратились в предательниц. Но Исхак все равно мог их пленить: неважно, что там скажет ему Чеда, решения он принимал сам. Заидэ же всю жизнь провела в стенах Обители Королей. Может, она и была союзницей Воинства, но большинство видело ее как чужачку из Шарахая.

Ближе к вечеру, когда ялик подошел к кругу из трех дюжин кораблей, вставших на ночлег, Чеда позвала Керима, которого оставила с Сальсанной. Она надеялась узнать, что случилось в ее отсутствие, какие настроения в лагере... но он был слишком далеко. Она чувствовала его, но он не отвечал на ее зов. Сперва она подумала, что он спит, как асиримы спали под адишарами, но чем ближе ялик подходил к лагерю, тем сильнее росло в ней подозрение, что Керим по своей воле закрывает от нее разум.

Или кто-то скрывает его.

Сальсанна связала себя с ним узами – возможно, она научилась всему быстрее, чем думала Чеда. А возможно, сыграло свою роль время и то, как далеко они были от Шарахая, Королей и других асиримов. Может, даже голод, насланный богами, тут не доставал его. И Керим смог сделать связь с Сальсанной сильнее, чем с Чедой.

Попытавшись еще, безо всякого успеха, Чеда сдалась. Похоже, выбора не было – сведения о лагере она могла получить лишь в самом лагере.

Не успел ялик дойти до него, как навстречу им вышли Исхак, Масид и несколько старейшин, включая Хамида и Дария. Солнце опустилось низко, тени, длинные и резкие, дотягивались до самых дюн. Многие встречавшие смотрели с опаской, зло. И трудно было их винить: Стальных дев ненавидели, и вот они – Сумейя, Чеда и Мелис в черных платьях, Заидэ в белых одеждах Наставницы.

Дардзада выступил вперед, поприветствовать племя, но Чеда выбежала, встала перед Исхаком.

– Эти две Девы освободили меня из Обители Королей.

Исхак глядел мрачно, Масид настороженно. Гора мускулов, которую они звали Малышом Леми, – непонимающе. А вот Хамид вспылил.

– Ты что, головой ударилась, Чеда? С ума сошла, мать твою так? Это же Сумейя Хусамеддин’ава. Первый страж. Убийца наших братьев и сестер.

– Ты прав, Хамид, но она под моей защитой. Они с Мелис освободили меня из Обители Королей. Спасли от собственного отца Сумейи, когда он попытался нас вернуть. И спасли снова, когда две Девы из их бывшей длани напали на нас в пустыне.

Чеда чувствовала себя в долгу перед Сумейей и Мелис за спасение. Чувствовала себя благодарной, когда они вместе с ней пошли против Хусамеддина. Но она не чувствовала былого сестринства... до этого дня.

– Они узнали правду про асиримов, – продолжила Чеда, снова глядя в лицо Исхаку. – Я помогла им сбросить с глаз пелену. Они увидели, что случилось на самом деле, нашу историю. Они могли оставить нас в любой миг – вернуться в Шарахай, спрятаться в караван-сарае, бежать из пустыни. Но выбрали прийти со мной, потому что узрели правду и готовы помочь.

Хамид клокотал от гнева.

– Мне плевать, что там случилось! – Он одним движением выхватил саблю. – Плевать, что они тебе наговорили. Ты слишком долго с ними торчала, не видишь истину, но они, – он указал на Мелис и Сумейю концом клинка, – проклятые шпионки. Это такая же правда, как простор пустыни и жестокость Королей.

– Говорю тебе, они не шпионки.

Хамид сплюнул на песок.

– Я их тут не потерплю.

– Потерпишь, – просто ответила Чеда.

Она замечала каждое его движение, следила даже за сонным хладнокровным взглядом. Видела, как напряглась его челюсть, как сузились глаза, и шагнула вперед прежде, чем он, выхватив Дочь Реки.

Стоило ему атаковать, как она потянулась к его сердцу, парировала атаку и, развернувшись, ударила ногой в голову.

Он пошатнулся, но не упал, пришлось подойти ближе и заехать кулаком ему в челюсть. На этот раз Хамид свалился на песок, едва не потеряв сознание. Чеда склонилась над ним, прижав коленом руку с шамширом, и приставила Дочь Реки к его горлу.

– Они под моей защитой, – проговорила она Хамиду в лицо. – Я ручаюсь за обеих. Если они нас предадут, отвечу жизнью. Тебе этого достаточно?

Изо рта Хамида вылетел кровавый плевок, замочил его усы и редкую каштановую бородку. Чеда еще никогда не видела его таким злым.

– Я убью их обеих, Чеда, клянусь тебе. А потом убью тебя.

Клинок Тааша, она всерьез думала перерезать ему горло! Он всегда был бешеным псом, так почему не пролить его кровь? Слишком многое на кону, нельзя, чтобы ее судьбу, судьбу племени и асиримов решал убийца вроде Хамида. И в этот миг, когда праведный гнев Тааша воспылал в ней ярче всего, она впервые ясно почувствовала Керима – он прятался где-то среди кораблей, питаясь ее яростью. Это было эхо желаний, что наслали на него боги, желаний, о которых он почти забыл. До этого дня. Страх из-за Хамида, внезапная жажда крови вновь разожгли его.

Это осознание потушило ее гнев, как ведро воды тушит огонь. Керим поник через мгновение, они оба ощутили стыд за то, что желали смерти другому, соплеменнику. Присутствие Керима истаяло, Чеда убрала шамшир от горла Хамида.

– Хватит, – велел Исхак.

Чеда оттолкнула противника и встала. Хамид поднялся вслед за ней, сжимая саблю. Взгляд его не изменился – все такой же отсутствующий, бесстрастный. В юности Чеду он бы, наверное, напугал, но она достаточно повидала таких хамидов, чтобы понимать: иногда на угрозу нужно отвечать угрозой.

– Хамид... – начал Исхак, но тот просто сунул саблю в ножны и ушел, расталкивая старейшин.

Лицо здоровяка, Малыша Леми, посерьезнело. Он уставился на Мелис и Сумейю с вызовом, но развернулся и зашагал за Хамидом.

– Никто не тронет Дев, – снова начал Исхак. – До моего приказа.

Напряжение собравшихся ощутимо рассеялось.

– Идите, – велел Исхак. – У нас много работы.

Толпа понемногу начала расходиться.

Никто не спешил раскрывать Чеде, Заидэ и даже Дардзаде объятия.

– Чеда, – продолжил Исхак, – вы трое расскажете мне свою историю, потом спросим Дардзаду и Заидэ, сравним ваши слова с тем, что мы уже знаем о событиях в Шарахае. Тогда и решим судьбу Дев.

– Лучше я объяснюсь первая, – быстро проговорила Чеда, не дав Дардзаде и остальным вмешаться.

Исхак задумался, отрывисто кивнул.

Они ушли в шатер Исхака. Масид, Исхак, Леора, Дардзада и еще несколько кочевников, которых Чеда не знала, сидели на коврах и подушках вокруг костра. Рассказ занял несколько часов. Долго, но она не могла уйти, не дав им узнать Сумейю и Мелис.

– Мой рассказ начинается и кончается асиримами, – завершила она. – Благодаря им люди поверят нам, как поверили Сумейя и Мелис. Потому я и привела Дев сюда, потому и попросила их помочь мне освободить асиримов.

Исхак поскреб единственное темное пятно, оставшееся в его седой бороде.

– Асиримы важны, но Короли будут внимательно следить, чтобы ты не вернулась. Они узнают о твоем асире и испугаются, что ты украдешь остальных. Ты помогла нам, сама того не сознавая. Короли могут не захотеть отправлять асиримов в пустыню, опасаясь тебя. Может, даже побоятся напасть в полную силу... если только мы не вернемся в Шарахай и не сделаем то, что ты предлагаешь.

– Еще одна причина действовать быстро, – возразила Чеда. – Короли не могут следить за всеми цветущими садами. Нужно выдвигаться сейчас, прежде чем они смогут нас остановить.

– Возможно, Чеда, но мы всегда должны думать наперед. Если Короли решат остановить нас в цветущих садах, нам нужно намекнуть им, что мы собираемся именно туда, и атаковать другую цель. Мы можем повторять этот маневр снова и снова, а когда они поймут, что это просто отвлекающий ход, – освободим асиримов.

– Асиримы ждали четыре века!

Исхак махнул мальчику, разливавшему арак, и он заново наполнил рюмки.

– Их страдания печалят меня, – сказал Исхак Чеде, – но необдуманные шаги им не помогут. Подожди еще несколько месяцев, дай нам подготовиться.

– Месяцы становятся годами, моргнуть не успеваешь.

Впервые она увидела на убеленном сединами лице Исхака гнев.

– Значит, будут годы! – Он ткнул пальцем в сторону полога палатки. – По пустыне блуждает Король, возможно он уже идет на нас. За тобой охотятся Девы и, может, ведут за собой весь королевский флот, надеясь застать нас врасплох. Я не стану рисковать безопасностью нашего молодого племени только потому, что страдания асиримов застилают тебе глаза.

– Я и не прошу тебя рисковать. Я возьму Сумейю, Мелис и еще нескольких, мы вернемся в Шарахай, когда наступит время. Освободим Сеид-Алаза, потому что я верю: он ключ ко всему. С его помощью мы разорвем узы остальных.

– Ты хочешь вернуться в Шарахай, когда мы на пороге войны? – спросил Масид.

– Нет, я не уйду, пока не решится судьба Онура.

– Ты уйдешь, когда я скажу тебе уйти, – бросил Исхак.

Чеда поднялась, глядя на него и на остальных сверху вниз.

– Я пока не принадлежу к твоему племени. Я поклялась Сеид-Алазу, Кериму, его жене Хавве и остальным освободить их. Я пришла, чтобы поделиться с вами всем, что знаю, но мою судьбу решать только мне. Не тебе.

Настроение в шатре сменилось с терпеливого интереса на открытую враждебность. Ропот начал нарастать, но Исхак поднял руку, призывая всех к молчанию.

– Неужели думаешь собрать вокруг себя собственное племя? – спросил он.

– Мелис была Стальной девой, верившей Королям. Сумейя – Первым стражем! Они рискнули всем, чтобы спасти меня и узнать правду. А узнав, приняли ее, хоть это было больно, хоть перечеркнуло все, что им говорили. Разве они не те союзники, которых мы ждали веками? Разве они не те женщины, что смогут начать бунт?

– Ты не знаешь, что у них на сердце.

– Я знаю их лучше, чем вас. Я сражалась бок о бок с ними, проливала кровь за них, и они проливали кровь за меня. Видела, как яростно они бьются за то, во что верят. И теперь они верят в нас. Они видели нашу историю! Видели нас! – Чеда заметила, как Исхак покраснел от гнева, но не захотела останавливаться, лишь заговорила мягче. – Я знаю, на твоих плечах лежит ответственность за наш род. Я вижу это бремя, знаю его вес. Но умоляю тебя, позволь нам ухватиться за возможность, подаренную самой Наламэ!

Масид, сидевший рядом с Исхаком, поднял руку прежде, чем его отец заговорил.

– Чеда высказалась. Пожалуй, время послушать Дев.

Исхак взглянул на сына как на предателя и собирался как будто сказать об этом, но тут Леора заерзала на подушках, и он прикусил язык.

– Помоги-ка старухе, – сказала Леора, поманив Чеду полной рукой. Ее аметистовое кольцо вдруг засияло. Чеда моргнула, и свечение исчезло, словно ей показалось. Возможно, то отразился язык пламени или луч заходящего солнца, упавший на западную стенку шатра, но Чеда готова была поклясться, что камень сиял изнутри.

– Идем, девочка. – Леора снова взмахнула рукой. – Не бросай меня лежать тут всю ночь.

– Прости, бабушка. – Чела подняла ее, подала трость.

– Уходишь? – спросил Исхак.

– Нужно кое о чем потолковать с Чедой, – сказала Леора и похромала к выходу. – Выслушай истории Дев и утром поведай нам свое решение.

С этими словами она вывела Чеду в сумеречную пустыню. Чеда обернулась и поймала озадаченный взгляд Исхака. Гневный даже. Но в нем было и любопытство, желание узнать, что скажет мать.

Чеда, чувствовавшая себя неловко оттого, что пришлось уйти, проводила Леору до ее яхты. В шатер тем временем позвали Сумейю.

– Может, нам нужно послушать, что они скажут? – спросила Чеда.

– Я люблю тебя, Чедамин, но тебе надо научиться придерживать свой острый язычок. Ты при всех бросила вызов Исхаку, неужели думаешь, что он будет слушать Сумейю, пока ты там сидишь? Пусть их. Нам нужно поговорить о другом.

Чеде захотелось поспорить, но это доказало бы правоту Леоры. На теплом вечернем воздухе она немного остыла, и загадка снова заняла ее ум. Они прошли совсем немного, но Леора выпрямилась, меньше опиралась на посох, шаг ее стал увереннее, даже задышала она легче.

Когда они подошли к сходням яхты, Чеда спросила:

– Бабушка, что делает твое кольцо?

Леора, делая вид, что не слышит, позвала Сальсанну.

– Бабушка?

Она скривилась.

– Не забивай голову, дитя. – Она указала на Сальсанну. Та как раз вышла на палубу, словно ждала их. – Сальсанна хочет кое-чем с тобой поделиться.

Чеда решила пока не расспрашивать о кольце. У них и так проблем было по горло.

Шрамы на лице и шее Сальсанны, оставшиеся после битвы с Керимом, выделялись в медном солнечном свете. Когда она спрыгнула на песок, Леора сжала запястье Чеды, и втроем они устремились за линию кораблей. Вскоре стало ясно, что они направляются к стоячему валуну. В его тени, протянувшейся как длинный палец, съежилась едва заметная фигура.

Боги, то был Керим! Чеда даже на мгновение не ощутила его присутствия, словно он прятался от нее. И сейчас она его едва чувствовала.

«Почему ты скрываешься от меня?» – спросила она.

Молчание. Где-то в пустыне залаял шакал.

Керим отказывался говорить, словно отвергал ее, но она была уверена, что есть и другое объяснение. После всего, через что они прошли, Керим был не бросил ее вот так. Но стоило ей об этом задуматься, как она поняла, почему Сальсанна привела ее сюда.

– Ваша связь глубока, – сказала Чеда.

– Да. Я видела его сны так же, как ты. Чувствовала его боль как свою.

Это доказывало, что другие тоже могут связывать себя с асиримами. Эта великолепная новость обрадовала Чеду, она понадеялась, что Сальсанне и в остальном сопутствовала удача. Она указала на золотой браслет Месута на ее запястье.

– А с ними ты смогла поговорить?

Сальсанна виновато посмотрела на большой овальный камень, выглядевший в закатном свете как бездонный черный омут.

– Пыталась много раз. Почувствовала души внутри, как ты, но заговорить с ними не смогла. Ощущала их скорбь, их желание вырваться, но, как Месут выпускал их, соединял с живыми, так и не поняла.

Чеда кое-как скрыла разочарование. Сальсанна сошлась с Керимом, это главное, а тайне браслета, быть может, не суждено раскрыться. Ее мысли прервала корабельная рында.

– Корабль! Корабль! – кричали матросы, не переставая звонить.

К ним шел катер – его корпус выглядел черным мазком сурьмы, умирающее солнце зажигало белые паруса. С палубы замигал фонарь, явно подавая знак: два вспышки, пауза, еще две вспышки – снова и снова. Матрос схватил фонарь с задвижкой и принялся сигналить в ответ.

– Что это значит? – спросила Чеда.

Глаза Сальсанны расширились.

– Предупреждение. – Она развернулась и повела Леору обратно к яхте. – Враг приближается.

Катер подходил с востока, значит нес вести об Онуре. Зазвонила рында, тем же кодом, которым мигал фонарь. За минуты племя, гонимое страхом, свернуло шатры, погрузилось на корабли, десятки матросов принялись готовить снасти, разворачиваться к югу, чтобы поймать ветер.

Катер бросил якорь, капитан тут же побежал к Исхаку и старейшинам. Вскоре позвали и Чеду.

Исхак указал на восток.

– Онур предал племя Кадри и напал. Теперь преследует Эмре, Шал’алару и все, что осталось от флота Кадри. Они уводят корабли Онура и просят, чтобы мы напали на него с тыла, застали врасплох. – Он повернулся к Сумейе и Мелис. – Я еще не решил, что с вами делать, но если вы говорите правду, значит сможете помочь нам и сражаться за нас.

Сумейя задумалась, мотнула головой в сторону Чеды.

– Я буду сражаться на стороне твоей внучки.

Исхаку этот ответ, похоже, не понравился.

– А ты? – спросил он Мелис.

– Чеда направляет мой клинок.

Хамид фыркнул, его глаза горели ненавистью к Девам, но Исхак кивнул.

– Пусть будет так. – Он взглянул на свое племя, широко раскинул руки. – Мы будем биться с Королем Шарахая. Не хотел я, чтобы это произошло так скоро после того, как мы собрались в пустыне. Но мы предполагаем, а судьба располагает. Либо мы побежим, либо будем сражаться. – Удивительно легким движением он выхватил шамшир и вновь обратился к толпе. – Побежишь ли ты, племя Киянат?

– Не побежим! – ответили они хором, так внезапно и мощно, что голос их прошел сквозь Чеду, ей тоже захотелось выпустить гнев, копившийся столь долго.

– Имя нашего племени пришло из старого языка, – продолжил Исхак. – Во времена наших праотцов и праматерей оно имело два значения. Но одно теперь забыто.

Он обвел собравшихся взглядом. Чеда стояла перед Королями Шарахая. Стояла перед богами. Но стоило Исхаку обратить на нее взгляд, мурашки побежали по ее рукам и ногам до самых пальцев. Она знала, что Исхак притягивает людей одним своим присутствием, видела эту черту и в Масиде, но до этого дня не знала, какая это сила.

– Хотите ли вы, чтобы наше имя произносили, как произносят имя Кадри? Салмук? Эброс? Халариджан? Или позволите пустыне вновь забыть его?

– Никогда! – взревели в унисон десятки голосов. – Больше никогда!

Ишак удовлетворенно кивнул.

– Второе его значение – «преданные». Мы взяли это имя после Бет Иман, в память о тех, кто был и будет убит, в память о сиротах. Нет стыда в том, чтобы признать: нам пришлось скрываться в дальних уголках пустыни, среди наших братьев и сестер, боясь, что нас убьют, узнав о нашей же крови. Но пески всегда в движении, времена меняются. Мы наконец можем выступить из тени!

Поднялся крик – без слов, но с искренним чувством, и в этот раз Чеда присоединилась к нему.

– Отплатите вы за предательство в ночь Бет Иман?

– Отплатим!

– Готовы ли вы пролить за это свою кровь?

– Готовы!

– А кровь врага?

Сабли взметнулись в ночное небо, древки копий ударили в песок, крики сделались громким ревом – подавленный гнев вырвался наружу.

– Готовы!

Исхак взмахнул шамширом высоко над головой.

– Тогда в бой, братья и сестры! Пустыня голодна, а Онур бегал слишком долго! Пришла пора вернуть его пескам!

Он направился к своему кораблю, и оглушительный рев последовал за ним.

* * *

Пока вокруг готовили корабли, Леора сидела на палубе своей яхты. Сальсанна ушла в пустыню разговаривать с Керимом, готовить его к завтрашнему дню. Леора знала: если все случится так, как она подозревала, ему придется встретиться с Онуром впервые с тех пор, как тот подчинил его.

Свою команду она отослала.

– Мы и так готовы, – сказала Леора. – Идите туда, где помощь нужнее.

Она тревожилась. К этому сражению Киянат шли поколениями, и вот день настал. Выживут ли они? Но что поделать? Нельзя до конца своих дней прятаться в трещинах, как блохи. Ее страх был силен, но не сильнее ее гордости и надежды.

Фонари на носу и корме выхватили из тьмы женский силуэт.

– Сальсанна?

Женщина не ответила и продолжила идти к ней, опираясь на посох. Трое мужчин прошли всего в паре шагов от нее, но никто и головы не повернул, хотя незнакомка была высока, возвышалась над ними.

Леора узнала ее наконец. Наламэ.

Медовые косы спадали ей на плечи, на платье цвета спелой ржи. Она шла, не обращая внимания на беготню вокруг, и, когда фонари осветили ее лицо, Леора ахнула. Но ничего не сказала. Богиня остановилась у сходен, своим искривленным посохом ударила в песок раз, другой, пока тот не отозвался древесным стуком, и лишь тогда взошла на борт, приблизилась к ней.

– Признаюсь, – сказала Леора, – не ждала я увидеть тебя снова. В этой жизни, по крайней мере.

– Я никогда не оставлю эти земли, – ответила Наламэ.

– Да... – Леора почувствовала, как тяжесть этого мига ложится ей на плечи. – Пожалуй, что не оставишь. Ты пришла помочь нам?

– Да. – Богиня пристально смотрела за горизонт, словно видела нечто далекое.

– Ты присоединишься к нам?

– Нет, но время близится. – На ее широком лице не было сожаления. Она выглядела усталой, будто долгие недели бродила по пустыне. – Утро принесет великие события. Судьба пустыни изменится.

– Изменится, – эхом ответила Леора, чувствуя, как ее охватывает позабытое возбуждение. Боги всемогущие, она вновь чувствовала себя молодой! – Скажи, Наламэ, для чего ты пришла?

Та вытянула посох, будто хотела вонзить его в песок, как копье.

– У меня есть дар для тебя.

Дрожащими руками Леора приняла посох, оглядела его с благоговением, ничего не понимая.

– Но для чего?

Наламэ невесело улыбнулась.

– Чтобы выровнять чаши весов, внучка.

Глава 55

Чеда стояла на передней палубе «Амаранта», личного корабля Исхака, шедшего по утренним пескам в центре флота Киянат. Всю ночь они преследовали Черные копья Онура, и ветер был силен, но днем окончательно превратился в ураган, гонящий корабли по песку с безумной скоростью. Однако замедлять ход нельзя: Черные копья, в свою очередь, преследовавшие Кадри, всего на лигу опережали Киянат.

В полулиге от них Чеда видела яркие паруса Кадри на горизонте. Всего несколько часов – и три флота сойдутся. Оставалось надеяться, что это даст Кадри и Киянат преимущество, что они зажмут Онура с двух сторон.

Сблизившись, племена начали договариваться, обмениваясь посланиями через впередсмотрящих, махавших флагами из вороньих гнезд.

«Скоро все начнется», – подумала Чеда. Скоро десятки кораблей сойдутся в битве. Она тревожилась так же, как перед боем в Ямах, но ее сердце пело. Наконец-то они покажут не только Королям, но и всей пустыне, что тринадцатое племя больше не станет молчать!

Через подзорную трубу она попыталась разглядеть Эмре, но корабли Кадри были слишком далеко. Она перевела трубу на Черные копья, надеясь увидеть Онура, всматриваясь в один корабль за другим, примечая, как много воинов смог собрать Король. Десятки матросов готовили суда к битве. Но Короля Лени нигде не было видно.

– Идем, – сказала Чеда Сумейе и Мелис, стоявшим рядом у планширя. – Скоро сюда будут доставать баллисты.

Под неприязненными взглядами команды «Амаранта» они перешли на среднюю палубу. Парии в этом племени, каждая в черном платье Девы, черном тюрбане и с черным шамширом у пояса. Одним своим видом они напоминали обо всем, что ненавидели племена пустыни и особенно Воинство Безлунной ночи, которых среди Киянат было большинство.

Терпели Дев лишь потому, что Исхак так приказал, и уважения это ему не прибавило. Каждый, даже дети, смотрели на них так, будто с удовольствием вышвырнули бы за борт, – все, кроме Масида, наблюдавшего за ними от грот-мачты.

Рядом с ним тихо переговаривались Заидэ и Сальсанна. Леора сидела в кресле, едва способная держать глаза открытыми. Вместо трости она взяла посох – от качки он тихо перекатывался под креслом. Потеряла трость?

Керим лежал у подножия лестницы, ведущей на ют, почерневший, съежившийся, жалкий. Он так и не открылся Чеде, но она его не винила. Онур был близко, Керим наверняка уже боролся с чарами, запрещающими ему вредить Королям. Битва приближалась, и Чеда не сомневалась, что он, разгневанный до предела, тоже будет сражаться. Но сможет ли выстоять? Она молилась за него, за то, чтобы Сальсанна ему помогла. Им нужна была его сила.

Заметив подошедших Дев, Заидэ и Сальсанна умолкли. Масид, внимательно наблюдая, скрестил руки на груди, показывая змеиные татуировки на предплечьях.

Сумейя достала из подсумка на ремне горсть сушеных лепестков адишары – каждый кипенно-белый, с голубоватым кончиком, – словно кусочек неба проглядывал из-за облаков. Она дала по лепестку Мелис, Чеде и Заидэ. Затем, в знак товарищества, протянула еще один Сальсанне.

Та отказалась.

– Мои узы с Керимом достаточно сильны. Не хочу разрушить баланс, который мы отыскали.

Сумейя помедлила, думая, наверное, стоит ли ее переубеждать, и, к удивлению Чеды, вместо этого протянула лепесток Масиду.

– День будет долгий. А это поможет.

Масид уставился на нее, словно впервые увидел, но отмахнулся.

– Я лучше руку себе отрежу.

Сумейя пожала плечами и положила лепесток под язык. Остальные сделали то же самое. Когда вдалеке завыл боевой рог, Чеда ощутила, что все вокруг изменилось. Раньше лепестки были для нее просто оружием вроде Дочери Реки, но теперь она слишком много знала об их природе, об адишарах, вскормленных невинными жертвами, которых асиримы забирали из Шарахая. Именно кровь давала лепесткам мощь.

Люди, погубленные против воли, продолжали жить в этих цветах, и лепестки, сила, которую они приносили, теперь выглядели для Чеды даром, который нужно уважать, которым нужно дорожить. И когда мир вокруг сделался отчетливей, шорох полозьев по песку – громче, запах спекшейся на солнце пустыни – сильнее, она возблагодарила всех, кто погиб, чтобы она могла подготовиться к битве.

Теперь Чеда лучше ощущала и беспокойство Керима, и силу, которую дала ему Сальсанна. Их связь была крепка, и Чеда подумала: так же крепко она сама связана с ним? Пожалуй, нет. Она любила Керима, но он так и не простил ее за свою жену Хавву, асира, которую Кагиль убил в Королевской гавани. Хавва связала себя с Чедой узами, как Керим потом, но Кагиль почувствовал это и зарезал Хавву. Между Сальсанной и Керимом не было разлада, и Чеда воочию убедилась, какую силу могли давать узы.

Она вновь подумала о тяжелом золотом браслете Месута – в солнечном свете черный камень слабо поблескивал на запястье Сальсанны. Чеда надеялась, что вместе они смогут раскрыть его секреты. Но сперва нужно было закончить битву.

Вновь загудели рога – три отрывистых сигнала, стычки не избежать. Чеда вновь повернулась к вражеским кораблям, ища Онура, но увидела, как черная веревка протянулась по воздуху к «Амаранту».

– Книппель! – крикнул матрос.

Веревка извивалась как змея, на концах ее были привязаны два тяжелых железных ядра. Они плюхнулись на песок перед кораблем, но за ними пошли вторые, третьи – в этот раз враг целился лучше. Один книппель летел высоко и, ударившись в левый борт «Амаранта», отскочил. Второй попал в корабль за «Амарантом». Цепь опутала руль, большие железные крюки, прикрепленные к ядрам, вонзились в песок, судно замедлилось, его мотнуло вправо. Книппели предназначались не для разрушений, а для того, чтобы посеять хаос, помешать противнику ударить слаженно.

«Амарант» ответил на атаку. Книппели, запущенные из его катапульт, устремились к галеону Черных копий. Один просто запутался в вантах, второй обмотался вокруг руля, но высоковато. Цепь повисела немного, но затем съехала, и крюки вонзились в песок. Один за другим корабли принялись отставать, флот Онура разделился на две половины, и вторая устремилась к Кадри.

Вниз спустили матросов, чтобы отцепили книппели, но лучники были наготове: многих застрелили прежде, чем они успели добраться до цепей. Корабли ушли вперед, а тела так и остались на песке.

Потом полетели горшки с углями.

Десятки их устремились к кораблям дугой, как заходящие солнца, за ними тянулись полосы черного дыма. Один ударил в палубу «Амаранта», но его быстро забросали песком. Второй прилетел в носовую палубу, третий попался в сеть, растянутую по правому борту. Стоило ему скатиться вниз, как двое мальчишек, чьи руки были в плотных кожаных перчатках, выбросили его за борт. На перчатки перекинулось горящее масло, но яростными хлопками его удалось потушить.

Вдалеке корабль, шедший в конце, влетел в линию врага. Корабли содрогнулись, сталкиваясь, захлопали паруса, заскрипел такелаж. Воины с ревом бросились через борт, пытаясь занять чужое судно, сразу подавить врага. Одни уже рубились на палубах, другие раскачивались на веревках, стараясь уцепиться за чужие снасти.

– Там Онур! – крикнула Сумейя, у которой была собственная подзорная труба.

Чеда взглянула в свою и увидела его – гиганта, стоящего на шканцах галеона во второй линии.

Движение среди кораблей Кадри привлекло внимание Чеды: каравелла с косыми парусами пробивалась сквозь линию Онура прямо к галеону, но рулевой каракки, заслонявшей его, увидел маневр и развернулся правым бортом, идя на перехват. Корабли врезались друг в друга. Более крепкая каракка выстояла, но ахтерштевень каравеллы треснул, она резко зарылась форштевнем в песок, и грохот столкновения перекрыл даже гул огня и вопли дерущихся воинов.

Глаза Масида расширились.

– Эта каравелла... Там Эмре.

Чеда почувствовала, как палуба уходит из-под ног. Она навела подзорную трубу на судно, отчаянно выискивая его.

– Ты уверен?

– Это «Осенняя роза»! – крикнул он сквозь шум битвы. – Там их шейх, Ариз, и Эмре! Наверное, это он предложил атаковать корабль Онура!

О боги.

Звуки битвы стихли вдруг, каракка и каравелла остановились, корабли Черных копий замедлились, врезались в них, образуя клин...

Внезапно корабли Кадри прорвались на дальней стороне, тараня их, повергая флот в хаос.

«Они пытаются обездвижить Онура. Дать нам возможность атаковать его».

Король все еще стоял на палубе галеона. Рулевой смог избежать затора, но пять кораблей Кадри уже шли на таран.

– Эмре дал нам шанс убить Онура, – сказала Чеда Сумейе и Мелис. – Теперь надо только добраться до него.

Сумейя на ее памяти никогда еще не была такой напряженной.

– Как день оканчивается закатом, так пусть окончится и жизнь человека, по которому никто не будет плакать.

Мелис помедлила, собираясь с духом.

– До корабля доберемся вместе, потом атакуем Онура как сможем.

– Согласна, – сказала Чеда.

Сальсанна положила руку на плечо Кериму. По плану они должны были пойти вместе с ними, но Керим в ужасе дрожал, как новорожденный щенок.

– Мы последуем за вами, когда он будет готов, – проговорила Сальсанна, лучезарно улыбнувшись. На ее щеках, плечах и подбородке остались шрамы от когтей Керима, но выглядела она мирно и спокойно. Чеда не знала, искренне это или она просто пытается держать лицо для нее, Керима или даже для самой себя.

– Хорошо, – ответила Чеда.

Заидэ была мертвенно бледной. Она прижала руку к груди, ей явно больше всего на свете хотелось к ним присоединиться, но сердце не позволяло.

– Ступайте, – сказала она.

Мелис, Сумейя и Чеда кивнули в унисон и бросились на левый борт, к такелажу. Взобравшись по линям на реи, они ухватились за абордажные канаты и стали ждать, когда «Амарант» сблизится с кораблем по правому борту. Снова полетели горшки. Один ударил в отряд воинов на носовой палубе, облив их горящим маслом.

– Давай! – крикнула Чеда.

Она раскачалась, целя в снасти. Корабли столкнулись, мачты неистово затряслись от удара. Чеда прыгнула, отпустив канат, и желудок ухнул куда-то вниз. Ее приложило о ванты, но она удержалась.

Под ней просвистела стрела, но не задела приземлившихся рядом Мелис и Сумейю. Лучники, выстроившиеся по противоположному борту, дали новый залп.

– Девы! – крикнул один из сражавшихся Копий, указывая на них.

Чеда по Ночи бесконечных клинков знала, как может оглушать сердцебиение толпы, но с тех пор научилась сосредотачиваться на тех, кто был ей важен. Она убрала мечников и копейщиков, сражавшихся внизу, воинов, тушивших огонь на палубе и снастях, сфокусировалась лишь на трех лучниках. Почувствовала, как напрягаются их руки, натягивая тетивы, как пара стрелков целится, готовясь сбить ее, как сокола, на лету. Почувствовав миг выстрела, она прыгнула на вант, проходивший под углом к палубе. Стрелы пролетели мимо, лишь одна дернула подол платья, пробив тяжелую ткань.

Чеда соскользнула по канату так быстро, что кожаные перчатки завизжали от трения, и одним грациозным движением спрыгнула на люк, выхватывая Дочь Реки. Это было все равно что окунуться в море звуков – биение сердец оглушало, но, поддавшись их гневным паническим ритмам, она отчего-то успокоилась. Боль набухала в правой руке все сильнее: пробуждалась старая рана. К тому времени, как Чеда схлестнулась с воином, выскочившим между ней и лучниками, рука словно пылала огнем.

Она поддалась этому пламени, блокируя сверху, атакуя снизу. Мечник, крича, упал на палубу, но она, перехватив шамшир двумя руками, уже бросилась на широко распахнувшего глаза стрелка. Тот выставил лук перед собой, словно пытался защититься. Черный клинок рассек оружие пополам, и не успел его хозяин опомниться, как пинок в челюсть отправил его за борт.

На нее помчались новые воины-кочевники, но Чеда не стала их дожидаться: запрыгнув на планширь, сделала сальто, перекатилась, приземлившись на песок и тут же вскочила. Обернувшись, она увидела, что Мелис уже спрыгнула рядом с ней. Сумейя же задержалась на корабле. Быстро рубанув еще двух лучников, и апперкотом уложив воина, она сделала сальто назад прямо с борта.

Какая-то тень упала на Чеду справа. Она обернулась...

«Опасность! – свистнула она. – Север!»

На них, не разбирая дороги, надвигался дау Черного копья, заскреб бортом по борту корабля, с которого они только что спрыгнули. Чеда, Мелис и Сумейя ускользнули от полоза, нырнули под руль, врывший песок позади, и побежали к кораблям, сцепившимся в сердце битвы. На каравелле Эмре кипел жестокий бой. На стороне Черных копий был численный перевес, но все больше и больше воинов Исхака, стремилось на подмогу, и с ними – Масид. Кадри тоже мчались по песку в атаку, но Черные копья не дремали, выстраивались, ожидая нападения.

Онура не видно было: так много воинов бежало к каравелле, что они вполне могли и его заслонить собой. Но вдруг Чеда заметила знакомую фигуру, изо всех сил отбивавшуюся от атак на верхней палубе.

Боги, Эмре!

– Туда! – крикнула Чеда. – На каравеллу!

Мелис и Сумейя побежали было за ней, но Сумейя остановилась.

– У нас своя миссия, Дева.

– Знаю! – Она ткнула пальцем в корабль. – Но ты видела, что он сделал?! Мы сможем добраться до Онура благодаря людям на том корабле! Поможем им продержаться, пока не пришло подкрепление, заодно найдем Онура, увидим, как он выстроит оборону.

– Но если побежим к нему сейчас, у него на оборону не будет времени, – возразила Мелис.

Сумейя взглянула на одну, на другую, явно сомневаясь.

Боль в руке Чеды взметнулась на новую высоту. И это было хорошо. Правильно. Словно все ее тело знало, что случится битва.

– Я его не брошу! – сказала Чеда и побежала к кораблю Эмре, снимая с пояса баклер. Мелис и Сумейя, к счастью, не бросили ее. Втроем они пробивались сквозь Черные копья, сгрудившиеся, не желая их пропускать. Их было много, но они боялись – Чеда видела это по их неуверенным стойкам, по тому, как они отступали, стоило ей приблизиться. Издав пронзительный крик, она помчалась сквозь их ряды к каравелле, и понемногу толпа начала поддаваться.

У самого корабля Чеда позволила силе лепестков и боли вести себя. Она прыгнула, схватилась за борт рукой с баклером и перемахнула через планширь, парируя резкий удар снизу вверх, – мечник поджидал ее, но недооценил скорость. Три удара – и он свалился, зажимая рану на ребрах.

Эмре заметил ее, крикнул что-то. Она не услышала его за лязгом стали и воплями, но увидела, как он указывает в ее сторону. Его бойцы тут же начали пробиваться к ней, ритмично машущей черным клинком, блокирующей баклером удар за ударом.

Два отряда сошлись, и Чеду накрыло волной облегчения, но облегчение это тут же иссякло: она заметила справа в небе темный извив. Он был далек, но быстро приближался, громогласный рев наполнил пустыню. На мгновение звуки битвы стихли, все повернулись и увидели, как яркий змей скользит по небу. Могучие крылья несли его все ближе, тень на песке играла отблесками алого и золотого – так солнце отражалось от чешуи.

Чеда, даже окутанная теплом лепестка, почувствовала, как во рту пересохло и желудок перевернулся, стоило ей увидеть, как чудовище летит к краю линии кораблей Кадри, падает на них, словно вестник смерти. Воины Черного копья победно завопили: их противники дрогнули! Но этот крик ни в какое сравнение не шел с оглушительной какофонией, накрывшей всех, когда змей врезался в палубу. Этот грохот пробрал Чеду до самых костей. Дыхание пустыни! Да выберутся ли они из этой битвы живыми?!

– Онур! – заорал Эмре, указывая куда-то. – Достанем Онура! И все кончится!

Чеда обернулась и увидела его, стоящего на палубе корабля, который заметила до этого. Онур высился, вскинув кулак, и драгоценный камень блестел в его руке – им он и управлял змеем.

Вокруг вновь разгорелась битва. Чеда, Мелис и Сумейя пытались прорваться к Онуру, но врагов было слишком много, они валили и валили навстречу, стараясь сдержать объединившихся Кадри и Киянат.

Однако Онур сам продвигался к ним. Он спрятал камень и, перебравшись на палубу клипера, разил во все стороны своим огромным копьем. Собственные воины обходили его по широкой дуге, он сбивал противников одного за другим с такой скоростью и мощью, что никто не мог выдержать больше двух его ударов: либо их настигало копье, либо кулак в стальной перчатке.

За спиной Чеды Масид взобрался на палубу, выписывая шамширами обманные движения, заставляя Черных копий отступать. За ним шли Малыш Леми, Хамид и еще два десятка бойцов.

«Наверх?» – свистнула Сумейя.

«Да», – свистнула в ответ Чеда. Раз к Эмре пришла подмога, стоило заняться Онуром.

Сунув Дочь Реки в ножны, она прыгнула, схватилась за канат и принялась карабкаться наверх. Мелис и Сумейя побежали к вантам левого борта.

Почти добравшись до верхушки грота, она почувствовала, как приближается нечто темное, мстительное, полное решимости. По песку бежала черная фигура – Керим! Он взвыл, добравшись до поля битвы.

Киянат знали, что последует дальше, и спешно отступили, давая ему место. Он ворвался в бой, сбив с ног нескольких воинов, и на мгновение растерялся, но быстро пришел в себя. Следить за ним было легко: куда бы он ни побежал, везде падали враги. Его когти легко вспарывали кольчугу и кожаные доспехи, и стоило Черным копьям окружить его, как он сел на корточки и издал вой, равного которому Чеда еще не слышала. В нем излилась вся мука, вся боль, что он копил с самой Бет Иман. Рядом с ним все попадали на колени, кривясь, зажимая уши.

Боль расходилась все дальше и дальше, как круги по воде, все больше воинов, и Киянат тоже, падали, не в силах ее выдержать, но чем дальше, тем слабее она становилась, и стоявшие далеко хоть и морщились, но не падали. Чеда, карабкавшаяся по вантам, тоже ее ощутила – боль, мгновенно заглушившую весь остальной мир, словно стыд от самого позорного мига в жизни.

И вдруг вой прекратился.

Все это время Онур пробирался вперед, его шаги бухали по палубе ближайшего к Кериму корабля. Стоило ему уронить свою тушу на песок и двинуться к асиру, как все его воины расступились.

Керим бросился в атаку.

Чеда чувствовала его желание – перед смертью сожрать сердце ненавистного Короля, – но и стремление Онура чувствовала тоже...

– Керим, нет! – вскричала она и, проскользнув сквозь марсовую дыру, пробежала по задранному вверх рангоуту грота, а добравшись до конца, перепрыгнула на соседний корабль.

Керим вдруг замер перед Онуром. Чеда, перелетев на грот соседнего маленького корабля, врезалась в холст, съехала по нему и, схватившись за рангоут, раскачалась, сделав сальто перемахнула через воинов и приземлилась на песок.

Не давая себе передышки, она, выхватив шамшир, побежала к Кериму. Она чувствовала его боль, чувствовала, как он борется с древним заклятьем, мешающим ему причинить вред Королям. Чеда думала, что он сможет освободиться, как смог Сеид-Алаз. Думала, что, если его связь с Сальсанной так сильна, он ранит Онура, может даже убьет. Но все вышло иначе. Он оказался беспомощен и беззащитен перед Королем.

Чеда услышала, как за ее спиной приземлились Сумейя и Мелис, – втроем они поспешили к Онуру.

– Останови Дев, – прорычал он, указывая на них, не отрывая взгляд от Керима.

Чеда сражалась отчаянно, парируя удары, перерезая глотки, подрубая сухожилия, но успела лишь увидеть, как Онур обеими руками заносит копье и вонзает в грудь Керима, пришпиливая его к песку.

– Нет! – крикнула Чеда.

Она почувствовала удар, упала на колени под атаками противника. Но Сальсанна страдала сильнее – Чеда ощутила, как на палубе «Амаранта» она упала, схватившись за сердце.

Отчаянно пытаясь оправиться, Чеда парировала клинок, но получила удар в плечо, потом по ребрам.

«Назад!» – свистнула Дева, и она тут же перекатилась, вскочила, а Мелис уже взяла на себя ее противников, ударив одного в ногу, затем в руку, и перерезала горло. С разворота заблокировала удар второго и обрушила шамшир на его шлем, едва не разделив голову на две части.

– Онур! – крикнула Чеда. – Надо к Онуру!

Они втроем снова начали пробиваться к Королю. Им помогали свежие силы Киянат, но Черное копье тоже перегруппировывалась. Чеду охватила тревога, что они не успеют добежать, как вдруг слева из толпы вылетела женщина.

Это Заидэ, одетая в белое платье Наставницы, устремилась к Онуру, неизвестно как прорвавшись сквозь линию обороны.

– Какой сюрприз! – прорычал Онур. – Заидэ! Дочь моя!

«Поднажми!» – свистнула Чеда Мелис и Сумейе.

Они сражались отчаянно, слаженно, но Заидэ была стремительна, как ветер. Несколько воинов бросились ей наперерез, но Онур взмахом заставил их отойти.

– Оставьте ее мне!

Он разил копьем, пытался достать ее то наконечником, то древком, – бесполезно. Заидэ была слишком быстра, слишком ловка. На каждый удар она отвечала своим. Двумя пальцами достала локти Онура, подмышки, внутреннюю сторону бедер, шею. Удары были несильные, неспособные его свалить, но точные. После них каждое движение должно причинять боль, даже парализовать, если только удастся несколько раз попасть в одно и то же место.

И вскоре Онур действительно перестал атаковать, лишь отбивался, двигаясь все медленнее. Вот только Заидэ тоже теряла скорость. Чеда чувствовала, как колотится ее сердце – сильнее, чем в савашаме, сильнее, чем после побега от Камеил и Индрис. Но Заидэ не переставала сражаться, Чеда еще никогда не видела ее такой. Лицо Наставницы побурело, каждый удар она сопровождала криком, хотя всегда была противницей этой привычки.

«Контроль, – каждый раз повторяла она Чеде. – Никогда не теряй контроля».

И потеряла его. Загнала себя.

Онур упал на одно колено и ткнул копьем ей в голову, но Заидэ прошла под древком легко, как тростник, клонящийся на ветру, и нанесла три точных удара Онуру в шею, один в глаза.

Онур пошатнулся, взвыл от боли и, выронив копье, схватился за лицо.

Заидэ не медлила. Следующий удар пришелся в почки, в бедренные суставы. Она вцепилась в его копье. Онур остался беззащитен, вот только все, на что у Заидэ были силы, – поднять огромное древко. Она уперла его в землю, сжав до побелевших костяшек, схватилась за сердце, тяжело дыша.

Но справилась с собой. Заставила тело слушаться.

– За мою мать! – воскликнула она, сделав глубокий вдох и занеся копье.

Но нанести смертельный удар не смогла. Онур отбил наконечник, так, что острие задело его броню, а не уязвимую шею. Заидэ попыталась снова – он сделал то же самое. Чеда не понимала, как он мог так быстро оправиться, но заметила, какой темной вдруг сделалась его кожа... Нет, не кожа. Черная шерсть вылезала на его предплечьях, шее, лице. Конечности начали удлиняться, странно гнуться в коленях, в локтях, бедрах и запястьях. Тело увеличилось...

Рев боли вырвался из его глотки, Онур попытался достать Заидэ когтями, но она отскочила, сипя, вскинула копье обеими руками и побежала на него.

Онур взревел снова, но это был не человеческий рев, а рык большой кошки. Оборотничество, по слухам, дарованное ему богами, действительно совершалось у всех на глазах. Он принял обличье массивной пантеры, самой большой, что Чеда видела в жизни, – даже кундунские львы, которых иногда возили по городу напоказ, не шли ни в какое сравнение с этим чудовищем с переливающейся черной шерстью.

Пантера сорвала доспех Онура и, оскалившись, отпрыгнула от копья Заидэ. После превращения Онур вернул себе прежнюю скорость, а вот Заидэ двигалась куда медленнее.

Чеда и Девы сражались яростно, воины пытались их остановить, но в глазах их сквозил страх перед черными клинками, заставлял их отступать. Наконец Чеде открылся путь к Заидэ, но тут пантера вскинулась на задние лапы, уходя от слабого удара копья, и бросилась на Наставницу, целя ей в горло.

В мгновение ока мощные челюсти захлопнулись как капкан. Чеда, крича, побежала к нему, надеясь, что он обернется, но пантера мотнула головой в одну сторону, в другую, раздался треск разрываемой кожи, кровь фонтаном хлынула из зияющей алой дыры на горле Заидэ, залила белое платье. Пантера запрокинула голову и вгрызлась Наставнице в плечо, вырывая кусок, но вдруг остановилась, словно поняла наконец, что Чеда тоже опасна.

Нет. Она ждала, надеялась застать Чеду врасплох.

Пантера кинулась на нее, одним текучим движением уходя от взмаха шамшира. Когтистая лапа достала ногу Чеды, но Чеда была готова: ударила, падая, рубанула пантеру прямо над когтем.

Зверь тут же прижал ее к земле, раскрыв пасть, пытаясь вырвать глотку, но Чеда в последний миг выставила Дочь Реки поперек, с силой втолкнула – так, что лезвие застряло у пантеры в зубах. Зверю было плевать: он навалился всем весом, пытаясь добраться до ее лица, до горла. Чеда чувствовала его зловонное дыхание, кровавая пена падала с оскаленных клыков.

Огромные когти рвали ее ребра, живот, но Чеда все вталкивала клинок, откалывая куски клыков, раня рот пантеры. Зверь, казалось, ничего не замечал... Но вдруг он вскинул голову, взревел и развернулся всем телом к Сумейе.

Сумейя рубанула шамширом, но пантера была слишком быстра: прыгнула, изогнувшись в воздухе, ударила лапищей в голову, и Сумейя упала на песок, шамшир ее отлетел, словно раненая ворона.

Зверь убил бы ее, если бы не Мелис, метившая ему в плечо, в морду. Пантера попыталась броситься на нее всей тушей, но опытная в сражениях Мелис отступила и перекатились назад, тут же вскочив с клинком наготове.

Чеда, заставив себя встать, побежала к ней.

– Онур! – крикнула она, стараясь отвлечь его прежде, чем он вырвет Мелис горло. Кровь лилась из ран пантеры: по ребрам, по лапам, по голове, но ни одна рана не была смертельной.

Копье Онура лежало прямо перед ней. Стоило пантере метнуться к Мелис, как Чеда схватила древко, вскинула на правое плечо. Горящей от боли правой рукой она с разбега бросила его. Мелис упала под ударом кровавых когтей, но копье глубоко вошло пантере под ребра. Она взвыла, покатилась по земле, собирая песок на окровавленную шкуру. Чеда помчалась закончить начатое, но не успела сделать и двух шагов, как пантера, собрав откуда-то взявшиеся силы, вскочила на лапы и убежала большими прыжками, затерявшись за рядами Черных копий.

Чеда вдруг вновь услышала шум боя.

Обе стороны сражались отчаянно: воины Онура, замершие было по приказу Короля, снова бросились в атаку. Чеда хотела остановить его, но Онур спешил к кораблю, который легко мог уйти по первому приказу.

Ее снова захватила горячка боя. Завыл рог – Черные копья отступали, все больше кораблей уходило, армия отхлынула.

Киянат и Кадри, которых до этого теснили, воспряли духом, надеясь отогнать врага подальше в пустыню, но все больше воинов, вместе с Масидом, собиралось вокруг корабля, атакованного змеем. Сотни копий и стрел летели в чудовище, самые храбрые – или неудачливые, – которым выпало стоять прямо перед ним, пытались пробить сверкающую чешую мечами. Увы. Змей был неуязвим, лишь самые мощные атаки доставали его, пуская хоть немного крови.

Он уже уничтожил три корабля, нацелился на следующий, и силы разделились: многие Кадри и Киянат еще сражались, но еще больше бросились помогать старикам, детям и раненым бежать с судна.

Посреди всего этого хаоса появилась старуха – Леора. Она держала посох перед собой, словно защищаясь, могущественная, таинственная, будто одна из первых людей. И оказавшиеся у нее на пути расступались, чувствуя это.

Змей тоже, казалось, почувствовал ее силу: перестал нападать, наклонил к Леоре огромную голову и вдруг спрыгнул с палубы дау на золотой песок.

Черные копья разворачивали корабли, бежали, забрав с собой раненого Онура, но Чеде было не до них. Открыв рот от удивления, она шла к Леоре, не в силах отвести глаз от невероятной сцены перед ней.

Змей скользил по песку, рогатый, сияющий, все ближе к Леоре, остановившейся шагах в двадцати. Его движения казались не движениями зверя, а танцем. Леора ждала, спокойная, словно они с чудовищем исполняли некий ритуал, конец которого был предрешен.

Змей приближался осторожно, то останавливаясь, то вновь скользя вперед странными путями, будто вырисовывая древние знаки. Посох Леоры двигался тем же странным образом. Они вдвоем стали едины – чудовище и ведьма пустыни.

Солнце зажглось на драгоценных камнях в массивном навершии посоха, они заблестели далекими озерами оазисов... Дыхание пустыни! Чеда уже видела этот посох, но – в руке богини. Он принадлежал Наламэ, именно им Чеда ударила акацию в ее саду.

Змей остановился в нескольких шагах от Леоры, опустил могучую голову, нависая над согбенной старухой. Глаза цвета опала изучали ее, морда двигалась в одном ритме с посохом. И вдруг Леора развела руки – так журавль, собравшийся взлететь, раскрывает крылья, – запрокинула голову навстречу небу. Змей взвился в воздух, взмахнул длинными крыльями один раз, второй, третий, изгибаясь всем телом, и, ленивыми кругами поднявшись на воздушных потоках, унесся.

Леора пошатнулась, словно его полет вынул из нее душу, и рухнула на песок. В тот же миг змей развернулся и полетел за уходящим флотом Черного копья.

Глава 56

– Начали расходиться, господин!

Рамад пошевелился, просыпаясь, но вскоре снова провалился в сон. Он был обнажен, избит, весь в синяках. Мерьям стояла над ним в одеждах из кроваво-красного шелка. Ткань ниспадала на Рамада, скользила по его телу, причиняя боль. Он пытался бороться, пытался пошевелиться, но сопротивление делало страдания и беспомощность лишь хуже.

Мерьям, окинув его жестоким взглядом, оседлала его бедра.

– Думаешь, сможешь меня остановить? – Она улыбнулась, подцепила его рубашку пальцем и одним резким движением разорвала до середины, прижала ноготь к груди, как охотник, готовящийся расколоть деревяшку для костра. Наклонилась к его уху так, что волосы пощекотали щеки.

– И после всего, через что мы прошли, всего, что ты узнал обо мне, думаешь, что ради тебя я пожертвую всем?

Она вогнала ноготь глубже в его грудь, пронзая кожу, а ее глаза... Ее глаза менялись, зрачки вытягивались, становясь звериными, радужка зажглась золотом, кожа почернела как ночь.

– Твой отец... умер бы со стыда, – смог выдавить Рамад, хрипло дыша.

– Мой отец был трусом.

– А я?

Она моргнула, словно не ожидая услышать такого вопроса.

– Влюбленный дурак.

– Я и вправду тебя люблю...

– Видишь? – Она наклонилась ближе, поцеловала его. Губы ее были нечеловечески горячи. – Большего дурака свет не видел.

Ноготь глубже вошел в плоть, проскользнул между ребер – Рамад ничего не мог сделать, но чувствовал его с каждым ударом сердца.

– Господин! Королевские корабли расходятся!

Рамад вздрогнул и проснулся. Он спал у планширя «Синей цапли», своей яхты, – крепкий бриз нес ее на восток от Шарахая.

– Давно? – выдавил он, проморгавшись.

– Начали несколько минут назад, – крикнул Цицио с грот-мачты. – Лучше пока сбавим ход, посмотрим, что они задумали.

Рамад сел, помассировал ладонями глаза, надеясь прогнать кошмарное видение Мерьям.

– Сбавляй.

– Есть! – крикнул Цицио и соскользнул по мачте так быстро, что кудрявая грива взвилась. Они с Враго занялись парусами, Тирон повел яхту по низким дюнам.

Сон придавил Рамада будто жернов, но он заставил себя подняться, глубоко вздохнул и рассеянно потер место, которое во сне проткнула Мерьям. Горизонт дрожал в жарком мареве пустыни, но мачты и паруса угадывались вдали. Трудно было увидеть, сколько их, но флот явно решил рассредоточиться.

Брама, склонившись над песком, блевал через борт. Он точно не создан для хождения под парусом, но дело было не только в этом. Румайеш тоже находилась там, среди кораблей, за которыми они гнались. Из-за того, что Мерьям пленила ее, Браме было еще хуже.

После того как Рамад и Брама сбежали из Обители Королей, они отправились по любимым злачным местам Цицио и Враго. Тирон, к счастью, был с ними. Собравшись, они обсудили, куда идти и что делать, но Рамад для себя все уже решил. Он должен был найти Чеду. Предупредить ее, рассказать обо всем, что случилось, о планах Мерьям.

У «Синей цапли» стояли охранники, но не больше, чем обычно, – всего пара. Цицио и Враго легко связали своих сородичей, заткнули им рты кляпами и оставили под причалом. А сами, подняв паруса, увели яхту в ночь между длинных причалов южной гавани на открытый песок.

Несколько дней они шли на восток, пока не наткнулись на королевский флот – тот самый, который теперь маячил впереди. Тогда они еще не знали его размеров. Корабли расходились все дальше и дальше, на горизонте их становилось все больше и больше. Рамад насчитал по меньшей мере пятьдесят, но сколько еще их могло быть за горизонтом? Верно, так выглядели великие караваны прошлого.

– Боги... – сказал Брама, подняв голову. – А они на мелочи не размениваются...

– Короли, – сказал Цицио на шараханском, – устали терпеть кочевые племена.

– Племя, – поправил Рамад. – Они хотят уничтожить тринадцатое племя, пока те не выдали всем правду.

– Какую правду? – спросил Цицио.

Рамад уставился на него. Может, Цицио и не отличался большим умом, но ведь он уже все это слышал.

– Тринадцатое племя однажды странствовало по пустыне вместе с остальными двенадцатью. Потом их принесли в жертву богам и едва не уничтожили в ночь Бет Иман.

Брама заслонил глаза от солнца, падающего на его шрамированное лицо.

– Камень там, – он указал на центральную линию кораблей, – где-то там.

Схватившись рукой за живот, он снова высунулся за борт.

– Хуже стало? – спросил Рамад.

– Как всегда.

Это говорило о том, что Мерьям открыла амулет, Брама это чувствовал. Ощущал и мысли Румайеш: связь между ними значила, что он будет либо бороться за ее спасение, либо страдать.

– Можешь сказать, что она делает?

– Нет, слишком далеко.

Корабли впереди, очевидно, раскинулись дугой, то ли создавая кордон, то ли огораживая что-то. Мерьям пообещала Киралу, что использует кровь Чеды, чтобы вызывать Гулдратана, когда они сблизятся с Хамзакииром. Мол, появившись, эрек учует Хамзакиира, якобы пришедшего на помощь Онуру. Значит, время наступило? Они нашли флот Короля?

Брама, похоже, пришел к тому же выводу.

– Раз так... Ты подумал о том, что я сказал?

Рамад кивнул.

– Нужно предупредить Чеду.

– Ты даже не знаешь, где она.

– Я – нет, но Мерьям знает. – Он махнул в сторону кораблей. – Они готовят ловушку, значит Чеда и Хамзакиир близко. И мы сможем ее предупредить.

Брама закатил глаза.

– Ну конечно, господин. Короли даже розовые лепестки перед «Цаплей» разбросают, чтобы мы по ним прошли.

– Я не сказал, что мы направимся к ним на корабле.

Брама вгляделся в пустыню.

– А другой способ, который мы обсуждали?

– Сейчас нельзя охотиться на Мерьям. Ее слишком хорошо охраняют.

– Может, и да, может, и нет. В любом случае зачем рисковать и соваться за королевский кордон, просто чтобы предупредить Чеду, что ее хочет убить один из детей Гожэна?

– Она заслуживает знать.

– Это говорит твоя вина. У Чеды никак не получится остановить Гулдратана. А вот мы сможем.

– Это говорит твоя жажда Румайеш.

Брама улыбнулся уголком шрамированных губ.

– Но это не значит, что я ошибаюсь.

Корабли впереди вдруг прекратили ход. Но не убрали парусов.

– Странно, – сказал Брама.

При взгляде на замерший флот Рамада пробрало ознобом.

– Останавливай яхту, – велел он Тирону.

– Есть, – отозвался Тирон.

Враго и Цицио начали опускать паруса, как вдруг ветер начал стихать. Еще недавно он дул изо всех сил, потом превратился в бриз, которого еле хватало кораблю, и наконец стих совсем. С ним умерли все звуки. Пустыня затаилась, словно готовясь к чему-то.

– Знак богов, – сказал Цицио, обеспокоенно глядя в небо.

Рамад не стал спорить. Он не мог упустить шанса остановить Мерьям, с ветром или без ветра. Он долго думал, что это будет значить для Каимира. Он готовился совершить предательство, возможно навлечь на свою страну великую опасность. Но то, что делала Мерьям, было куда хуже.

– Сможешь провести нас к нужному кораблю? – спросил он у Брамы.

Брама пожал плечами.

– Если она не закроет медальон.

Рамад повернулся к Цицио.

– Заводи корабль между дюн. Выдвинемся к ночи.

Глава 57

Кирал наблюдал, как останавливается флот. Штиль накрыл восточную пустыню, заставив их бросить якорь раньше, чем нужно, но все же это было величественное зрелище, какого он не видел уже сотню лет: вся мощь шарахайского флота против пустыни. Давным-давно он выходил подавить восстание, но этот раз мог обернуться для Королей плачевно.

Век назад Зегеб услышал шепоты альянса, собиравшегося на Шарахай, – если не военного, то торгового. Четыре племени объединились против Королей, еще несколько сомневались. Азада послали к шейхам, дать им попробовать стали, а Зегеба и Онура – вести войска в бой, чтобы наследники шейхов дважды подумали, прежде чем объединяться вновь.

А теперь Азад мертв, Онур на стороне врага, а шепоты свели Зегеба с ума. Их великий опыт, союз Королей, начал рушиться и долго не протянет. Кагиль и Шукру все еще оставались на его стороне, Бешир последует за самым сильным...

Ихсан – другое дело. Он был замешан во всем: предательстве Чедамин, пропаже эликсиров, побеге Онура, гибели Юсама, не успевшего доехать до его дворца. Кирал пока не нашел доказательств, но знал, что найдет. И Хусамеддину придется последовать за ним. Если поспешить, Ихсан настроит Хусамеддина против него, а такого Кирал не собирался допускать. Хусамеддин был силой, и Стальные девы, нравилось это Киралу или нет, были верны Королю Мечей. Кирал не мог позволить себе потерять его, потому выжидал. Сперва – накопить достаточно доказательств, чтобы казнить Ихсана. Может, он даже передаст Хусамеддину честь отрубить ему голову.

«А потом выдворим незваных гостей. Сперва займемся Маласаном и Миреей».

– Вы готовы? – раздался у него за спиной женский голос.

«А затем – Каимиром».

Кирал обернулся и увидел, как к нему по палубе скользит царица Мерьям. Дождавшись ее, он указал вдаль, на затихающее поле битвы. Десятки кораблей сцепились вместе, еще больше убегали – скорее всего, Онуровы.

– Похоже, Воинство Безлунной ночи пережило атаку Короля Копий. Интересно, смогли бы они справиться, помогай Хамзакиир Онуру, как ты утверждаешь?

– Хамзакиир один. И Воинство совсем не бессильно.

– Так ты все еще веришь, что он отправился к Онуру?

– Я уверена в этом.

– Мне нужно больше, чем твои слова. Я взял с собой Пустельгу, пошлю ее в лагерь Онура, чтобы выяснила правду.

Зегеб теперь даже свое имя повторить не мог, поэтому Кирал взял его Кровавую девятку под свое крыло. Хусамеддин воспротивился, но Кирал воспользовался поводом. «Защитить город ты сможешь и без них, – сказал он. – Но для победы в пустыне они нам необходимы».

– Отправите Пустельгу – и Хамзакиир заволнуется. Может даже сбежать, как сделал это в Шарахае.

– После сегодняшнего проигрыша, возможно, уже сбежал.

– Потому-то мы и должны вызвать Гулдратана сейчас. Не оставляйте дело на откуп судьбе.

Он знал, что этот час однажды настанет, но дать ей разрешение, произнести это было все равно что подавиться горячим камнем, пытавшимся прожечь ему нутро.

– Ты уверена, что он погонится за Хамзакииром?

– Один раз погнался и сделает это снова. Он ненавидит Хамзакиира как никто. Неважно, соблазнится ли он Чедой. Неважно, кто встанет перед ним. Гулдратан отыщет Хамзакиира и поглотит его.

– С твоей помощью мы сможем и сами его победить.

– Да, но какой ценой? Асиримы защищают Шарахай, твой флот теперь уязвим. Что от него останется, когда Маласан и Мирея подберутся ближе?

– Мы можем отступить в Шарахай.

– И отдать им пустыню.

– Они не настолько сильны.

– Господин мой, у нас обоих есть шпионы. Что ваши доносят вам о силе их армий? Размере их флотов? Какое-то время Шарахай продержится, но как долго выстоит без флота?

Кирал ничего не ответил. Он знал, что она права, эта битва и так была слишком рискованна. Если действовать опрометчиво, флот потерпит такой ущерб, что не останется ни шанса дать отпор Мирее и Маласану, если захотят напасть. А они могут захотеть, когда до них дойдут слухи о битве. Будь асиримы преданны полностью, он пошел бы в бой, но, судя по тому, что сказал Хусамеддин, есть риск. Эта девчонка, Чедамин, смогла преодолеть защиту, которую Хусамеддин наложил на асиримов. Еще хуже – она смогла привязать к себе асира. И сможет сделать это вновь.

– Я не виню вас в том, что рассматриваете это дело со всех сторон, – продолжила Мерьям. – Мудрецы в трудные времена склонны к осторожности. Но истинно говорю вам, о Первый среди Королей, – она указала тощей рукой на далекое поле боя, – с кем бы вы ни выбрали сражаться – с Онуром, Воинством или обоими, Хамзакиир сбежит, если мы не призовем Гулдратана. Он не станет защищать Короля, которого только что выбрал, и испарится. Он – самая большая угроза Шарахаю.

Кирал не был в этом так уверен. Многие угрозы нависли над Шарахаем, и не последняя из них – Чедамин, дочь женщины, убившей Азада. Внучка Исхака, прямой потомок Сеид-Алаза. Он разозлился, узнав, что она проникла в ряды Дев, обманув Юсама и Хусамеддина. Сколько секретов она вызнала? Скольких переманила на свою сторону? Возможно, Заидэ с самого начала была предательницей, но вот дева Мелис и Первый страж Сумейя... Трудно поверить, что это не Чеда внушила им жалость к тринадцатому племени.

Она убила Кулашана. Убила Месута. Сбежала в ночь Бет Саваш и, присоединившись к деду, возглавила не просто восстание, но возрождение племени, которое он, Кирал, принес в жертву богам.

Все это должно закончиться сейчас. В пустыне. Вести о тринадцатом племени уже расходятся, и хоть никто из шейхов не обсуждает их открыто, но могут признать между собой. И вскоре серьезно задумаются над предложением, которое им, без сомнения, сделал Исхак – присоединиться к нему, уничтожить Королей Шарахая раз и навсегда.

– Когда мы начнем? – спросил он Мерьям.

– Прямо сейчас, ваше величество. – Она довольно улыбнулась и указала на лестницу, ведущую в трюм. – Но лучше бы сделать это подальше от чужих глаз, верно?

Они спустились в каюту Мерьям. В темном удушливом закутке служанка царицы, Амариллис, стояла возле полок, прибитых к переборке, и присматривала за кувшинчиком, подвешенным над масляной лампой, что горела чистым голубым пламенем без дыма. Зеленоватая жидкость булькала в кувшинчике, распространяя в жарком, спертом воздухе трюма едкий запах. Но было и что-то еще... Что-то, воняющее разложением.

– Приглуши пламя, – сказала Мерьям, подходя к дальнему краю стола в центре комнаты. – Нужно немного охладить.

Она указала на стул напротив, и Кирал вдруг отчего-то встревожился.

– У меня еще достаточно забот.

– Много времени это не займет.

Амариллис развеяла напряжение, взяв с полки две бутылочки.

– Не желаете ли арака, ваше величество? Или бренди? У нас есть лучшее каимирское.

Он отмахнулся.

Мерьям, улыбалась, наблюдая за ним. Улыбка эта показалась ему вызывающей. Кирал даже хотел высказаться о ней, но отказался от этой затеи, чтобы не выглядеть перед ее хорошенькой служанкой перепуганным крестьянином. Он сел, Мерьям последовала его примеру, и Амариллис поставила перед своей царицей деревянную шкатулку, бросив соблазнительный взгляд на Кирала.

Мерьям подняла крышку, открывая взглядам некую замотанную в легкую ткань вещицу с кулак размером и два флакона, наполненные красной жидкостью. Для чистой крови она была недостаточно густой – значит, кровавая тинктура. Одна, разумеется, приготовлена из крови Чеды, и в том же флаконе, что он сам передал Мерьям, но другая...

– Почему их две?

Мерьям пожала плечами.

– Всегда есть вероятность, что один флакон разобьется. Предпочитаю не полагаться на судьбу.

Амариллис принесла керамическую тарелочку и кувшинчик с исходящей паром зеленой жидкостью и отступила, с интересом глядя, как Мерьям рассеянными движениями крутит флакон слева от Кирала.

«Слишком уж бросался в глаза этот самый интерес», – подумал Кирал. Слуги должны быть заметны, только когда в них нуждаются.

Мерьям осторожно вылила кровавую тинктуру в кувшинчик. Ее изможденные руки дрожали, но она умудрилась справиться, ничего не пролив. Потом размешала получившуюся микстуру до однородного коричневого цвета.

– Вам, должно быть, интересно будет узнать, что я недавно изучала маласанцев, их магию крови. – Она взяла из шкатулки странную вещь и принялась разматывать ткань. – Я нахожу их големов невероятно занимательными и стремлюсь побольше о них узнать. Однако многое скрыто завесой тайны. Маласанцы хорошо умеют хранить секреты.

Из-под ткани показалась красная глиняная фигурка мужчины с грубо вылепленными гениталиями. Отложив ткань, Мерьям положила фигурку на керамическую тарелку лицом вверх и, взяв кувшинчик с коричневой жидкостью, схватилась за амулет на груди.

– К примеру, я понятия не имею, как они вдыхают в своих големов жизнь. Даже с этим, – она крепко сжала амулет, – я не могу такого совершить.

Тонкая коричневая струйка потекла на фигурку. Мерьям постаралась как можно тщательнее вымочить глину целиком: ноги, грудь, руки, голову. Человечек заблестел, впитывая жидкость как губка. Мерьям перевернула его, принялась поливать со спины.

– Говорят, у големов есть нечто вроде разума, есть воля. Невероятное достижение. Однако по сравнению с душами, которым жизнь дана была в утробе, их считают примитивными. Но я задумалась: может, маласанцы просто недостаточно старались? Может, им не хватило смелости даровать этим созданиям настоящую жизнь? Признаю, ответа я не нашла. – Она поставила кувшинчик и внимательно взглянула на Кирала. – Надеюсь отыскать его, когда сяду на трон Шарахая.

Кирал еще не понял истинного смысла ее слов, но его сердце забилось быстрее, громче. «Сяду на трон? Возмутительная шутка», – подумал он. Но взгляд Мерьям был смертельно серьезен.

«Решила, что сможешь занять мой трон?» – попытался спросить он, но не смог издать ни звука. Попытался снова, но его язык, его губы отказывались повиноваться. Тело словно превратилось в глину, как та фигурка на тарелке.

Он задышал быстрее. Сердце бухало так, что он чувствовал пульсацию в кончиках пальцев. Под волосами выступил пот, зазудела кожа. Он попытался встать, но признал, что это невозможно. Попытался шевельнуть рукой... «Сделай это, – сказал он себе, – и дальше пойдет легче».

Но рука казалась лишь плотью, налипшей на кости мертвеца.

«Достань кинжал! – разъярился он. – Достань кинжал, и сможешь сбежать из этой каюты живым!»

– Однако кое-что я узнала, – продолжила Мерьям, словно не подозревая о его внутренней борьбе, и указала на мокрую глиняную фигурку. – К примеру, как управлять плотью. Даже плотью самых сильных духом. – Ее вежливая улыбка сделалась шире. – Даже тех, кого защищают сами боги пустыни.

Капля пота скатилась из-под его коротко стриженных волос на висок, на щеку. Он бился за свою свободу как никогда раньше, и – о чудо – правая рука начала двигаться. Она соскользнула с подлокотника, поползла к висевшему на поясе инкрустированному кинжалу.

Мерьям подняла брови.

– Я впечатлена, ваше величество.

Стоило ему обхватить непослушными пальцами белую рукоять, как царица взяла фигурку и сдвинула ее правую ручку. Рука Кирала повторила движение, вернувшись на подлокотник.

– Даже после всего, что я сделала, чтобы полностью подчинить вас, – она указала на его руку, – вы смогли пошевелиться. Невероятно.

– Как? – выплюнул Кирал, невнятно, словно пьяный.

– С помощью вашей крови, конечно, господин мой. – Мерьям налила на фигурку еще зелья. Глядя, как глина впитывает жидкость, Кирал почувствовал, как воля покидает тело. – Крови, собранной во дворе храма Тааша.

«Боги, та женщина, – осознал Кирал. – Амариллис».

Она была там. Прижала подол платья к ранам, которые нанес ему эрек. А потом отнесла окровавленное платье королеве.

Он метнул взгляд на Амариллис и похолодел от ее бесстрастности. Дыхание вырывалось из груди ужасающими сиплыми выдохами. Но стоило Мерьям погладить грудь фигурки, как оно замедлилось. Несмотря на внешнее спокойствие, Кирала охватил ужас, какого он не испытывал с того дня четыре сотни лет назад, когда увидел мощь собравшихся под стенами племен. В тот миг он почувствовал, как близится смерть. То же он ощущал сейчас – уверенность в том, что солнце пустыни погаснет для его взора. В этот раз боги не спасут его. Тогда, много лет назад, за несколько дней до Бет Иман, они пришли к нему, только к нему, помахали перед носом обещанием бессмертия. И он принял правила сделки, поклялся не богам, но себе, что уговорит остальных присоединиться. Чего стоит один из тринадцати, если без этого ритуала погибнут все?

Они согласились. Отдали высокомерного Сеид-Алаза и его народ, спася жизни столь многих... Но пустыня не могла не заметить судьбоносного случая. Кирал всегда знал, что однажды судьба заставит его заплатить.

Здесь, на этом корабле, на рассвете, возможно, за ним придет повелитель всего живого. Вот только какой будет смерть?

Ответ на этот вопрос пришел через мгновение. Часть ответа, по крайней мере. Дверь каюты открылась, впуская длиннолицего бородатого мужчину с выразительными глазами.

– Сделано? – спросил Хамзакиир.

– Сделано, – ответила Мерьям, указав на Кирала. – Лучше нам поторопиться.

– Что ж. – Хамзакиир развернул Кирала к себе. – Прошу...

Мерьям запрокинула головку глиняной фигурки, и тело Кирала тут же повиновалось, рот распахнулся сам собой. Кирал знал, что сейчас случится, но все же вздрогнул, когда что-то острое пронзило его правое запястье, и замер, потому что Хамзакиир поднес свое запястье к его открытому рту. Кровь потекла по губам, по языку, горький, медный привкус обжег горло, борода Хамзакиира пощекотала руку. Кирал не видел ничего, кроме балок палубы под потолком, но чувствовал, как губы Хамзакиира прижались к его раненому запястью.

Они обменялись кровью.

Тепло наполнило желудок, но пальцы похолодели. Два ощущения боролись внутри: жар расходился волнами, холод струями шел из пальцев по запястьям, по предплечьям и выше. Эти два ощущения были полностью противоположны друг другу, его словно разрывало надвое.

Он не знал, сколько это продлилось. Мгновения словно бусины нанизывались на нитку ужаса.

– Пожалуй, достаточно, – сказала Мерьям.

– Мы должны быть уверены, – ответил Хамзакиир, игнорируя завуалированный приказ.

– Этого достаточно, – повторила Мерьям.

– Я не стану рисковать жизнью из-за того, что...

– Достаточно, – припечатала Мерьям.

Хамзакиир часто заморгал, будто пытаясь проснуться, провел пальцем по кровоточащей ране на запястье Кирала. Кровь остановилась. То же он сделал и со своей раной – от нее осталось лишь маленькое светлое пятнышко.

– Несколько капель не сделают погоды, а у нас еще есть дела.

Голова Кирала опустилась. На месте Хамзакиира он разглядел другого. С коротко стриженными волосами. Щетиной на сильной челюсти. С изрытой оспинами кожей – следами детской болезни, месяцами терзавшей тело Короля и едва не убившей.

Увидь его кто-то – сказал бы, что это Кирал Ранан’ала, Солнечный Король, Первый среди Королей, белое древо племени Халариджан. Сходство было безукоризненное, признал Кирал. Двойник даже задумчиво щурился так же.

А он сам, должно быть, выглядит как Хамзакиир.

«Что теперь?» – пытался спросить он, но воля оставила его. Кирал сделался лишь зрителем этого представления. Не больше.

Дальше все происходило как во сне. Амариллис помогла Хамзакииру обменяться с Киралом одеждой. Они тихо переговаривались, но смысл слов не долетал до него, уши словно залили воском.

Когда все было готово, ему приказали встать и подойти к окошечку каюты. Его тело подчинилось, и он подумал: «Как же они провернули это? Что собираются делать дальше?» Разумеется, Хамзакиир займет его место в Закатном дворце. Каимир тут же войдет в фавор, но никто из Королей ничего не заметит.

Сколько пройдет, прежде чем эти двое одни встанут на Таурияте? Месяц? Год?

Кирал приблизился к окошечку, спрыгнул сквозь него на песок и пошел под звездным небом на восток. Ни одна из лун не взошла. Неудивительно: боги оставили его.

Он брел к далеким кораблям, но никто из лагеря его не остановил. Ни единая живая душа не преградила путь.

Песок приятно подавался под ногами, и весь этот путь казался правильным – так устроила судьба. Он всегда думал, что вернется в пустыню завоевателем, но теперь шел по ней в одиночестве, словно возвращался к старому, дорогому другу.

В этот миг, разглядывая звезды над горизонтом, он понял вторую часть их плана – что эти двое уготовили ему. Чтобы их великий обман удался, нужно окончить легенду Хамзакиира. И вот он, Кирал, бредет по пустыне в одежде Хамзакиира, выглядя как он.

«И ведь это я столько сделал для его убийства...»

Впервые за долгое время ему захотелось, чтобы Ихсан был рядом. Фигляр в королевских одеждах, шут в короне – Кирал ненавидел его за это, но только Ихсан оценил бы красоту этой иронии, этой сложной шутки.

Если бы Кирал мог смеяться, он бы и сам посмеялся, но тело не слушалось, и потому он шел, с каждым марионеточным шагом приближаясь все ближе к лагерю Онура.

Глава 58

Завернувшись с головой в одеяло, Брама изучал, кто поднимается на галеон, стоявший на якоре в ста шагах, кто спускается. Несколько часов назад он оставил Амансира с командой и подбирался все ближе к королевскому флоту. Лишь недавно он увидел царицу Мерьям на носу, рядом с Королем Киралом. Быстро поговорив, они спустились в трюм, зачем – Брама не знал, но собирался выяснить.

В сотый раз за весь путь от яхты Амансира он сжал мешочек на ремне, нащупал круглый обсидиан, который достал прежде, чем затаиться в старой сторожевой башне возле каимирского посольства. Камень нужен был, чтобы подчинить Румайеш, если он все же сможет разбить сапфир.

Много дней он сомневался, мудрый ли это план, но не видел другого выхода, потому что наконец сдался желанию освободить Румайеш. Сделать это получится лишь одним из двух способов: украсть сапфир или разбить. Первый способ казался самым простым и чуть менее опасным, но недостаток его был в том, что сапфир останется цел. А значит он, Брама, снова будет привязан к Румайеш. Он готов был сделать все, что в его силах, только бы не возвращаться к старой жизни.

Нет, единственный способ освободиться – разбить сапфир и выпустить ее. Если царица Мерьям не будет к тому времени мертва, Румайеш точно решит ей отомстить. А если будет – Брама надеялся, что Румайеш останется ему благодарна и позволит прожить остаток жизни так, как он захочет.

«Послушай себя, несчастный трус! Настоящий мужчина покончил бы с собой, бросив эрека на произвол судьбы!»

Это были его собственные мысли, но голос словно бы принадлежал Румайеш из прошлого, много лет назад пытавшей его в той башне. Он даже слышал собственный жалкий ответ: «А я никогда и не говорил, что храбрец».

Поодаль, за галеоном, зажглись огни – десятки Серебряных копий и Стальных дев бродили по песку: кто-то обходил дозором лагерь, кто-то приводил корабли в порядок, кто-то готовил ужин. У Брамы слюнки потекли от запаха жареной ягнятины.

Вечерний зной наконец уступил ночной прохладе – и слава богам: днем воздух был непривычно стоячий, и на раскаленном песке Брама чувствовал себя подгорелым куском ветчины, который выбросили, потому что такое жрать невозможно.

Под покровом ночи он мог двигаться быстрее, и весь следующий час подбирался к галеону... но замер, кровь отхлынула от его щек: Дева в тюрбане и красном боевом платье спрыгнула с борта и побежала куда-то.

Кроваво-красных он еще не видел, от одного взгляда на нее сжималось горло. Он уверен был, что она отличается от остальных Дев, что она особенная, но не знал, что в ней такого.

«И выяснять не хочется».

Одеяло хорошо его прятало: Брама сперва обмазал его клеем из конских копыт, затем просушил на горячем песке, чтобы невозможно было отличить его от дюны, по крайней мере издалека. И все же это Дева, в пустыне рассказывали истории о том, как они могут чувствовать врагов, сражаться в абсолютной тьме. Брама был уверен, что она его почувствовала, потому что бросила взгляд на горизонт...

Но тут ее позвала вторая Дева, в черном, и они вместе пошли к другому массивному галеону.

Кровь медленно вернулась к щекам Брамы.

«Обещаю целый месяц оставлять тебе пожертвования, Бакхи. Нет, год».

С этими мыслями он поспешил к галеону.

Приблизившись к кораблю, Брама замер. До этого камень Румайеш ощущался как всегда: словно пустота в груди. Это чувство безошибочно вело его с тех пор, как он покинул Шарахай с Амансиром. Но теперь он ощутил нечто иное: так человек падает во сне, а потом просыпается в собственной постели и не может прийти в себя. Значит, Румайеш заставили сотворить магию. Что делает царица, он понятия не имел, но знал, что магия сильная и как-то касается Кирала, Первого среди Королей, который только что спустился с ней.

Пользуясь тем, что тень корабля от света костров сделалась только плотнее, Брама выскользнул из-под одеяла и, пригибаясь, быстро подобрался к полозу правого борта. Он взобрался по обшивке, нащупывая щели между досками и, подобравшись к окошку, сквозь ставни увидел, как Король Кирал натягивает на мощные плечи богатый кафтан. Напротив Мерьям сидел мужчина с длинной седоватой бородой. Глядя безжизненными глазами, он механически просунул руки в рукава темного тауба. Выглядел он как человек, пораженный чем-то, ушедший в свои мысли. Кем он был и что это за одевания, Брама не понимал.

Что за магию сейчас сотворила Мерьям? Над кем из них? И, что важнее, – зачем?

Брама вновь почувствовал, как захватывает дух: Мерьям снова обратилась к силе камня. Мужчина встал со стула, его очертания пошли волнами, замерцали, и – дыхание пустыни! – он сделался прозрачным, как стекло. Брама мог видеть лишь его смутный силуэт.

Боги, он двигался к окну!

Брама спрыгнул на песок и затаил дыхание. Раздался скрежет, царапанье, потом что-то приземлилось на песок – тот самый мужчина, скрытый магией Мерьям. Он двинулся на восток, размытая фигура, как след угля на бумаге.

Когда звук его шагов стих, ставни наверху захлопнулись, скрежеща несмазанными петлями.

– Начнем, пожалуй? – произнес звучный голос Кирала изнутри.

– Да, но не здесь, – ответил голос Мерьям. – Давай уйдем в пустыню.

Что бы они ни задумали, Брама был уверен, что это нечто важное. Звуки в каюте затихли, он увидел, как царица и Король выходят на палубу, спускаются по сходням с левого борта. Их встретила Дева-страж с четырьмя товарками, готовыми сопровождать своего повелителя.

– Мы пойдем одни, – сказал Король Кирал.

Страж тут же поклонилась.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин мой.

Но Брама заметил, как она обменялась со своими Девами непонимающими взглядами.

Мерьям и Кирал ушли, исчезли во тьме за дюнами. Брама подождал немного и, убедившись, что никто за ними не следит, пригнувшись, поспешил вдогонку, неслышно ступая по песку. Пустота в его груди расширилась.

«Брама?»

Такой знакомый голос! Голос, который он научился ненавидеть. Который не мог выкинуть из головы. Он знал, что говорить с ней при Мерьям, опасающейся нападения, опасно... и тут же ответил: «Да», чувствуя себя как рыба на крючке.

«Ты пришел за мной, как я мечтала!»

Голос ее был слаб, словно ветерок в прохладную ночь, – из-за того, что она таилась, а может, из-за свинцового медальона Мерьям.

«Я пришел не за тобой».

«Неужто? – О, этот ее всезнающий тон! – Тогда зачем же?»

«Ради себя», – хотел сказать он, но звучало слабо и глупо.

Мерьям остановилась. Сапфир на ее шее мягко засветился, песок вокруг сделался голубовато-белым, как снег. Она указала Киралу встать напротив.

Кирал послушался, его глаза заблестели, стоило ему увидеть, как Мерьям откупоривает флакон с темной жидкостью.

– Будь осторожна, – сказал он, – не оставляй своего запаха, иначе эрек придет за тобой.

Мерьям, бледная в синеватом свете, кивнула и наклонила флакон. Жидкость закапала на песок у ее ног, Брама почувствовал, как она обращается к силе Румайеш.

– Призываю тебя, Гулдратан, кровью того, кого ты ищешь!

В тишине Брама услышал отчаянный зов Румайеш:

«Давай же, Брама! Сейчас!»

Он приподнялся на корточки, сжимая одной рукой обсидиан. Мерьям была занята, Кирал – увлечен происходящим перед ним ритуалом, и желание вскочить, подбежать к ним только росло.

Мерьям во второй раз наклонила флакон.

– Призываю тебя, Гулдратан, кровью обещанной тебе жертвы!

«Хочешь, чтобы я умоляла, Брама? Давай же! Лучшего шанса не будет!»

Она была права. Мерьям и Кирал как зачарованные уставились на песок. Но Брама остался стоять и когда Мерьям опустошила флакон. Ветерок донес с собой горьковатый медный запах.

Встав на колени, Мерьям накрыла ладонью черное пятно на песке. Другой рукой она сжала сапфир.

«Улыбка Гожэна! Сейчас! Сейчас! Вонзи нож ей в спину, пока не очнулась!»

Желание броситься на нее с ножом было так сильно, что, лишь услышав звук, он понял, что сделал шаг. Можно убить обеих и избавиться от постоянного желания, нужды освободить ее, освободить существо, пытавшее его месяцами. Удержался он на одной силе воли и даже сперва не понял, почему получилось, пока не услышал шепот своего прежнего голоса: «Она почти схватила тебя снова. Поддашься ей сейчас – пути назад не будет».

А голос Мерьям тем временем набирал громкость и мощь, она едва не кричала:

– Приди, Гулдратан! Поглоти Чедамин Айянеш’ала! Приходи, пожри сердце Белой Волчицы! Знай, когда дело будет сделано, ты найдешь Хамзакиира, обманувшего тебя, и утолишь свой вечный голод, Гулдратан. Тогда долг будет выплачен. Приди скорее, и найдешь не одну, но обоих!

Это имя... Чедамин...

Амансир сказал, что она в опасности: станет жертвой Гулдратану ради плана Мерьям, но Брама ему не верил... До этого дня. Не верил, что нить судьбы Чеды вновь переплетется с его судьбой. Все же это Чеда затянула его в сети Румайеш. И она же спасла его от пыток до того, как Румайеш, наигравшись, нашла другого. Чеда была напоминанием о всей той боли... Боги, каким же далеким это все казалось теперь! Напоминанием, позволившим ему сунуть кинжал обратно в ножны и ждать дальше.

Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь звуками, доносящимися от линии кораблей.

– Все готово? – спросил Кирал.

Мерьям приподнялась, дрожа, но не смогла встать на ноги.

– Ну, пошевелись... – Слова были грубые, но звучали слабо, будто ей тяжело было их выговаривать.

Кирал подошел, помог ей встать.

– Все готово?

– Да, он грядет. Я чувствую.

– Надеюсь, прибудет не слишком скоро.

– Нет, – сказала Мерьям, отряхивая руки от окровавленного песка, и, когда амулет перестал светиться, взглянула Киралу в глаза. – Полагаю, это случится после полудня. Вопрос в том, будет ли жива к тому времени его добыча.

– Будет, – бесстрастно сказал Кирал. – Онур согласился заключить союз с Королями, по крайней мере пока тринадцатое племя не уничтожат раз и навсегда. Я больше опасаюсь, что эрек раскусит обман.

Мерьям мрачно рассмеялась.

– Законные опасения, но что сделано, то сделано. Остальное решит судьба.

Они вдвоем вернулись к королевскому галеону, свет амулета окончательно иссяк, силуэты сделались едва различимы в свете костров. Брама дождался, пока они отойдут подальше, затем вскочил и понесся в пустыню.

Глава 59

Сальсанна упала на колени рядом с Леорой, неподвижно лежавшей на песке после ритуала, отогнавшего змея. Чеда побежала было к ним, но замедлила шаг: завыл рог, еще один и еще. Рога племени Кадри, племени Киянат.

Послышались вскрики, люди указывали на горизонт – кто-то гневно, кто-то в страхе, кто-то с мрачным смирением, словно ожидали этого. Чеда остановилась и увидела то же, что давно заметили остальные: корабли. Королевские галеоны. Яркий взор Тулатан! Целый флот двигался к ним!

Топот ног заставил ее обернуться – подбежали Сумейя и Мелис. За ними шли Масид и Исхак, отец и сын, окровавленные, избитые. Следом – Малыш Леми, Хамид и, слава богам, Эмре.

– Почему они останавливаются? – спросил Малыш Леми.

И правда, многие корабли сбросили скорость, их паруса обвисли на внезапно затихающем ветру.

Малыш Леми указал на Леору.

– Это она сделала?

– Нет, Леми, – спокойно ответил Исхак. – В это время года штили случаются часто.

– Это правда, – подтвердила Сумейя. – Но, скорее всего, этот штиль долго не продлится. Ветер поднимется ночью или утром, тогда-то Короли и нападут. Лучше приготовить все корабли к отходу.

Исхак оглядел разрушения, сотни раненых и помогающих им.

– Посмотри вокруг. Я удивлюсь, если хотя бы половина кораблей к утру будет на ходу, да и держаться они, уверен, будут плохо. Против нас королевские галеоны и клиперы. Половина нашего воинства останется погибать здесь, и еще больше погибнет, когда Короли захватят наши суда.

Сумейя уставилась на него, расправила плечи, готовая сражаться.

– Разве не лучше будет, если выживет хоть кто-то?

Исхак взглянул на нее так, словно ничего другого и не ожидал от Девы. Он кивнул Чеде в сторону Леоры.

– Иди. Поговорим, когда сядет солнце.

И с этими словами, взяв Масида, он ушел в тень ближайшего клипера, куда отнесли большинство раненых.

Кивнув Сумейе – мол, скоро поговорим, – Чеда поспешила к Леоре. Сальсанна как раз сбрызгивала ее хиджаб и платье водой из фляжки. Леора едва дышала, бледная как смерть, но на губах ее играла довольная улыбка. Она словно спала, но не отвечала ни на встряхивания, ни на зов.

Вскоре подошел Дардзада, принялся копаться в своей потрепанной лекарской сумке. Раненое плечо мешало ему двигать рукой, но он обращался с Леорой как почтительный сын – странно, но приятно было видеть такое от человека, так часто рычащего на всех.

На закате Леора все еще не могла как следует ходить сама, поэтому Малыша Леми попросили отнести ее на яхту. Дардзада пошел с ними, забрав посох Наламэ, и Чеда осталась наедине с Сальсанной. Ей хотелось идти к Леоре, узнать больше о посохе, о том, откуда он взялся у нее, но Леора не смогла бы с ней говорить, да к тому же были и другие срочные дела.

– Идем со мной, – попросила Чеда Сальсанну. – Мне нужно найти Заидэ.

Сальсанна кивнула, и они бок о бок двинулись по рыхлому песку к полю битвы. Сальсанна о чем-то упорно думала, сдвинув брови и избегая смотреть на Чеду, но молчала.

– Керим тебя тревожит? – спросила Чеда.

Они приближались к тому месту, где среди десятков других лежала Заидэ. Поодаль – Керим. Неподвижный. Безжизненный.

– Да, но... – Не поднимая глаз, она сняла золотой браслет и передала Чеде. – Возьми его. Услышь их. Сейчас их зов особенно силен.

Чеда приняла тяжелый браслет.

– Конечно, но...

– Мне нужно время, Чеда. – Сальсанна указала на Заидэ. – А тебе есть о ком скорбеть. Встретимся позже.

– Конечно... но куда ты идешь?

– Я должна кое с кем поговорить.

Она выглядела так, словно ей явилось откровение. Чеда хотела спросить, с кем она собралась говорить и зачем, но Сальсанна уже бежала к «Амаранту». Решение загадки вновь пришлось отложить.

Сальсанна сильно изменилась за эту пару недель. Когда они с Чедой отчалили от старой башни в пустыне, она была так зла, так хотела сражаться! Глупо, но Чеда заглотила наживку: ярость, с которой сражалась Сальсанна, выдавала всю глубину ее гнева. И, какой бы глупой ни была эта драка, она свела их с Керимом. Керим изменил Сальсанну, явил ей истину так, как не смогли бы слова. Ее пылкая злость сменилась глубокой внутренней сосредоточенностью.

Чеда по ее совету попыталась дотянуться до душ, запертых в браслете. Сальсанна была права: они проснулись и скорбели о Кериме, но кроме этого никаких перемен не было, она чувствовала себя так же после того, как убила Месута в Ночь бесконечных клинков.

Все вокруг были заняты: помогали раненым, заботились о мертвых, чинили корабли, готовясь уйти по первому приказу Исхака. Чеда, надев браслет, пошла вдоль ряда мертвецов. Мощь лепестка, которую она ощутила перед битвой, выветрилась, дали о себе знать раны. О них нужно было позаботиться... но не сейчас.

Стоило ей дойти до тела Заидэ, как позади раздался голос:

– Все еще думаешь, что Исхак мудро поступил, созвав скрывавшееся племя?

Чеда обернулся к Сумейе. Та остановилась напротив, по другую сторону от Заидэ. Что было написано на ее лице? Жалость? Осуждение? Возможно, и то и другое.

– Я не знаю, – ответила Чеда. – Мысль о том, что мы наконец вместе, наполняет меня радостью. Но это... – Некоторые тела завернули в парусину, в ткани, взятые с кораблей Черного копья, но не все мертвые пока были укрыты как положено. Сперва должна была завершиться битва. – Одни погибнут сегодня, еще больше – завтра. А может, и все мы поляжем здесь. Но Исхак был прав. Если бы он ничего не сделал, Короли легко перебили бы нас. Еще одна резня пришла бы, так или иначе.

– Пожалуй, ты права. – Сумейя встала на колени рядом с Заидэ. Чеда последовала ее примеру, разглядывая безвольные черты, обагренные кровью. Заидэ выглядела совсем другой: не страдающей, не мирной – просто забытым сосудом, из которого душа ушла к Далеким полям.

– Мне так жаль, – прошептала Чеда.

– Чего?

– Не знаю. – Чеда опустила покрывало Заидэ, спрятав ее лицо и изуродованную шею, потом, достав иглу и нить, принялась сшивать ткань. – У нее была тяжелая жизнь.

– У всех тяжелая жизнь. Ценность человека измеряется тем, как он восстает против невзгод.

– Как избито.

– Не избито, – возразила Сумейя. – Правдиво.

– Все не так просто.

– Нет, все очень просто. Боги каждый день предоставляют нам выбор. Дают людям детей, о которых они не просили, забирают отцов и матерей слишком рано, воздвигают препятствия перед тем, чего мы желаем, или исполняют наши самые сокровенные мечты, только чтобы показать, что это просто миражи. Как бы ни были трудны решения, мы все равно принимаем на себя ответственность сделать правильный выбор. Ведь чем труднее выбор, тем крепче он закаляет душу.

Чеда указала на Заидэ.

– Разве она выбирала себе отца?

– Нет, но она могла выбрать, что с ним делать. Каждый день в Обители Дев она выбирала не делать ничего, а сегодня выбрала напасть на него.

Чеда уставилась на нее.

– И какой выбор, по-твоему, лучше?

Лицо у Сумейи сделалось такое же, как всегда в те мгновения, когда она собиралась ругать ее за наглость.

– Если ты спрашиваешь, сожалею ли я о ее жертве, – нет, конечно, не сожалею. Она спасла множество жизней. Десятки. Сотни. И мою жизнь тоже. Я говорю о том, что у нее всегда было больше власти над судьбой, чем она думала. И сегодня она это доказала.

Чеда вновь взглянула на тело.

– Она не просто спасла жизни. Она дала нам возможность. Если Ихсан сказал правду и пожирание человеческой плоти ослабляет Онура...

Сумейя повернулась к востоку, туда, где еще можно было различить корабли Короля.

– Так ты теперь желаешь атаковать Онура?

Странно было видеть, что Сумейя к ней прислушивается, но Чеда была ей за это благодарна.

– Желаю. Но сперва мы должны спросить Исхака, мудрое ли это решение.

Сумейя даже открыла рот.

– Чедамин Айянеш’ала, ты – и пойдешь спрашивать совета?

Чеда попыталась подавить широкую улыбку.

– Пойду.

– Яркий взор Тулатан... – Они двинулись к каравелле Исхака. Сумейя широко ухмыльнулась и обняла Чеду за плечи. – Никогда не думала, что доживу до этого дня.

– Ну, я решила разок попробовать.

– Разок?

– Перед смертью.

Сумейя мрачно рассмеялась... и захохотала. В этом хохоте слышалось напряжение битвы, облегчение от того, что они остались живы, и он так заразил Чеду, что она расхохоталась следом.

* * *

К ночи развели костер. Масида не было, но остальные старейшины племени собрались вокруг огня для разговора. Их разведчики насчитали семьдесят три королевских корабля, Онур бежал с тридцатью пятью. Посланец, отправленный к Королям для переговоров, был застрелен шестью стрелами, стоило ему открыть рот.

Короли пришли уничтожить тринадцатое племя. Если бы они могли, то разбили бы и Онура, несмотря на то, что тот был одним из них. Предложили ли они ему присоединиться? Решили ли сперва вместе уничтожить тринадцатое племя, а потом свести счеты между собой? Онур, Король Пиров, явно собирался осадить Шарахай, но сегодня его едва не убили, и он мог передумать. Если Короли ему что-то предложили, он мог и изменить планы.

Настроение у собравшихся было мрачное, что неудивительно. Исхак всегда источал ауру силы, но решение созвать тринадцатое племя теперь давило на него. Никто не верил, что они смогут пережить лобовую атаку Королей, и он – меньше всех.

– Нужно выдвигаться, как только поднимется ветер, – сказала Шал’алара. Один глаз у нее был закрыт окровавленной повязкой.

– Нельзя бежать, – возразил Хамид. – Если побежим, они выловят наши корабли по одному и все равно нас перебьют. Но вот если сделать вид, что мы бежим, как они и думают, а потом атаковать в нужный момент... Тогда, может, и победим.

Звучало это глупо, Чеду и остальных охватило уныние... но не Эмре. В его глазах горело пламя, какого она давно не видела – пожалуй, с самого детства, с тех пор, как убили его брата, Рафу.

– У нас есть союзники в стане Онура, – сказал он. – Мы должны их использовать. Обязаны, не то им придется страдать под его пятой.

Рядом с ним стояла роскошная маласанская красавица по имени Хаддад, присоединившаяся к совету после того, как Эмре попросил у Исхака разрешения. По какой-то неведомой причине Исхак позволил. Пока она не сказала ни слова, но ей и не нужно было: она отвлекала Чеду одним своим присутствием. И смотрела на Эмре так, словно ловила каждое его слово. Чеда, стараясь не обращать на нее внимания, обратилась к старейшинам:

– Онур – ключ к победе. Убьем Онура – и его воины переметнутся на нашу сторону. Кадри – точно, Масал, скорее всего, тоже, даже если Салмук не согласится.

Эмре кивнул.

– Они не будут сидеть и смотреть, как Короли Шарахая идут на нас войной. Только не после того, что с ними сделал Онур. Особенно если он умрет.

Круг раздался, давая проход Масиду.

– Вот только дело осложняется.

За ним шли двое мужчин, которых Чеда уже и не думала увидеть. Точно не вместе. Точно не здесь.

Первым был Рамад Амансир, отощавший с их последней встречи, встрепанный. Он окинул взглядом собравшихся, и, заметив ее, замер, словно пожалел о том, что она вообще тут. Или еще о чем-то.

Вторым оказался Брама, вор, с которым она когда-то связалась, чтобы тот помог ей избавиться от эрека Румайеш. К великому сожалению Чеды, все пошло не по плану и теперь его тело покрывало множество шрамов. Стоило их взглядам встретиться, как он словно снова сделался хрупким и испуганным, будто мыслями вернулся в заточение, под пытки.

– Хамзакиир теперь с Онуром, – продолжил Масид.

Казалось, в неверном свете пламени силуэт Исхака колеблется, как мираж.

– Откуда ты знаешь?

– Я это видел, – вмешался Брама.

– И кто ты такой? – бросил Исхак.

– Его имя – Брама Джунайд’ава, – ответила Чеда, – и я верю, что он говорит правду.

Брама быстро кивнул ей и продолжил:

– Всего несколько часов назад я видел, как Хамзакиир уходит с корабля Кирала, замаскированный чарами каимирской царицы. Он пошел на восток, а потом Король Кирал и царица Мерьям заговорили о союзе с Онуром. Они хотят взять вас в клещи, когда поднимется ветер.

– Моя царица много месяцев назад сговорилась с Киралом, – добавил Рамад. – Они хотят использовать Онура, чтобы избавиться от вас, может и от Короля Лени, но особенно – от Хамзакиира. Его Кирал считает величайшей угрозой.

Исхак окинул Рамада взглядом с головы до ног.

– И почему же ты предал свою царицу и пришел к нам?

– Я воспротивился ее приказам, и она велела меня убить. Она – маг крови, как Хамзакиир, и отыскала сапфир, в котором заперт эрек, существо знакомое Браме и Чедамин.

Все взгляды обратились к Чеде, она кивнула.

– Несколько лет назад благодаря Браме я смогла заточить эрека Румайеш в сапфире. Не знала, что она теперь у Мерьям.

– Но это так, – продолжил Рамад. – И единственное, что останавливает Мерьям от использования ее силы, – второй эрек, Гулдратан, перед которым у нее долг крови. Перед которым у меня долг крови. Мерьям хочет отдать этот долг, приведя Хамзакиира к эреку.

Рамад странно взглянул на Чеду.

– Что такое? – спросила она. – Чего ты нам не рассказываешь?

– Гулдратан придет за Хамзакииром, – сказал он. – Но вызвали его с помощью твоей крови.

Собравшиеся ахнули. Чеда подняла руку, призывая к молчанию, и вскоре все затихли.

– Почему моей?

– Помнишь, Мерьям и я затерялись в пустыне... – Он помедлил, словно вдруг растерял все слова.

– Продолжай.

Он облизнул губы.

– Хамзакиир бросил нас с Мерьям в пустыне как жертву Гулдратану. Решил, что тогда эрек его не тронет.

– Эрек забрал жизнь царя Алдуана, – Чеда вспомнила, как наткнулась на его тело в пустыне, – но пощадил вас двоих. Почему?

– Я просил его не убивать нас, – проговорил Рамад. – Молил, чтобы он дал нам больше времени на поиски Хамзакиира. И он потребовал твоей крови.

Люди вокруг костра померкли для Чеды, осталась лишь она и Рамад. Тысяча мыслей пронеслись в ее разуме. Еще один эрек на ее голову! Сперва на нее нацелилась Румайеш. Теперь Гулдратан.

– Почему? – спросила она скорее себя, чем Рамада.

– Не могу сказать, – ответил Рамад. – Когда мы впервые встретились, он уже знал о тебе, его привлекла твоя история, и когда я, оказавшись рядом с ним, предложил свою кровь в уплату долга, он потребовал твою.

– И ты согласился.

Рамад кивнул, стиснув зубы.

– Скажи мне это вслух.

– Я боялся, Чеда. – Он не мог смотреть ей в глаза. – Хотел найти Хамзакиира и избавить нас всех от проклятья Гулдратана.

– Говори.

– Я согласился. Но никогда не думал... Мы собирались найти Хамзакиира.

– Ясно, – ровным голосом ответила Чеда. – И что же, нашли?

Рамад виновато покачал головой.

– Я пытался. Мы собирались найти его с помощью камня Брамы.

– Найти его или защититься от Гулдратанова гнева... – Постепенно все начало сходиться. – Так ведь?

– Да, таков был план Мерьям. Я же просто хотел тебя защитить.

Непонимание сменилось гневом.

– Хватит говорить, что ты хотел меня защитить! Ты же сам втянул меня! – Он запротестовал было, но Чеда его перебила: – И вот, после всего, что ты сделал, чтобы меня «защитить», Мерьям призвала Гулдратана на пир!

Рамад снова кивнул, но в этот раз – стоило отдать ему должное – посмотрел ей прямо в глаза.

– Да. Потому я и пришел предупредить тебя, сделать все возможное, чтобы это предотвратить.

Чеда вдруг снова вспомнила, что они не одни: Эмре бежал прямо на Рамада. Тот, похоже, так же, как она, ничего вокруг не замечал, поэтому даже не защитился, когда кулак Эмре встретился с его челюстью. Он упал, Эмре вскочил на него и принялся месить обеими руками.

– Так его, Эмре! – закричал Малыш Леми с мальчишеским восторгом. – Бей его! Режь его!

Чеда схватила Эмре за руку, не давая ударить еще раз.

– Хватит!

Эмре, не слушая ее, врезал еще пару раз левой рукой, пока Чеда не оттащила его от обмякшего Рамада.

– Он отдал тебя этой дряни! – вспылил Эмре, вскочив на ноги.

– Знаю, Эмре. Я и должна с ним разбираться.

– Нет! – Он выхватил кинжал. – Он отдал тебя в жертву, словно ты его рабыня!

Он снова кинулся к Рамаду, но Чеда встала между ними, уперлась ему в грудь. Эмре замер. Таким обозленным она его еще не видела.

– Если он говорит правду, эрек уже идет сюда, – заговорила Чеда медленно, обращаясь лишь к нему. – У нас мало времени, надо быстрее решать, что делать. Я не его рабыня, Эмре. Но и не твоя.

Эмре сдулся, ему явно стало стыдно, но Чеде было все равно.

– Это я должна с ним разбираться, – продолжила она. – Не ты. Понимаешь?

Эмре моргнул. Глубоко вдохнул, расслабился... но не до конца. Он указал на Рамада, пытавшегося встать на ноги.

– Тогда разбирайся.

Лишь проследив, чтобы он сунул кинжал в ножны и отошел, Чеда повернулась к Рамаду.

– Это все?

– Да, но...

– Хорошо, – сказала она и отвесила ему пощечину. Не такую сильную, как могла бы, но запоминающуюся. – Ты предупредил меня о грядущих опасностях, и я позволю тебе уйти живым только потому, что ты сохранил жизни людей моего племени. Но если я еще хоть раз увижу тебя, Рамад Амансир, мы скрестим клинки, и бой не закончится, пока твоя кровь не напитает Великую мать. Ты понял?

Рамад как будто хотел сказать что-то еще, но, видя вокруг лишь холодные взгляды, серьезно кивнул и ушел.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал Брама, глядя ему вслед. – Он нам нужен.

Несмотря ни на что, ей хотелось, чтобы Рамад остался. В ней еще теплились чувства к нему... Но как же глупо было бы им поддаться! Он был верен только Каимиру, мог предать ее и племя снова.

– Мне не нужен Рамад и ему подобные.

Брама посмотрел на нее нечитаемым взглядом, то ли расстроенным, то ли сердитым, и молча последовал за Рамадом.

Глава 60

Ужасное предчувствие охватило всех, когда Рамад и Брама ушли. Исхак, Масид и Шал’алара горячо заспорили, но Чеда не могла собраться с мыслями. Она смотрела на собравшихся, на корабли, освещенные кострами. Это было ее племя. Ее народ. Вот-вот его рассеет, как песок пустыни, а она даже не успеет узнать своих братьев и сестер как следует.

«Как ты могла привести нас к такому концу, Наламэ? Как ты могла оставить нас?»

И вдруг она почувствовала, как что-то шевельнулось в душе. Присутствие, сперва неявное, проявлялось все отчетливее, исходило от браслета на ее правом запястье. Она, как всегда, ощущала скорбь, но теперь к ней добавилось что-то еще, словно свет на горизонте.

Но почему? Отчего сейчас?

Круг снова разорвался, пропуская отряд из мужчин и женщин, ведомых Сальсанной. Рядом с ней шла Леора, опираясь не на свою трость, но на посох Наламэ.

– Я буду говорить, – сказала Сальсанна спокойно, даже с надеждой.

Те, кого она привела, стояли за ней прямо, с такими же лицами, словно готовились к чему-то торжественному.

– Я открыла тайну браслета. – Сальсанна указала на запястье Чеды. – Знаю, как мы можем их освободить.

– Продолжай, – кивнула Чеда, понимая, что она говорит о душах внутри камня.

– Сперва я думала, что мы можем освободить души, как Месут тогда, во время боя. Но никто из нас не справился – боюсь, этот дар боги пожаловали только ему. Потом я подумала, что мы можем превратиться, как та женщина в Закатном дворце, чья душа была изгнана из тела, чтобы асир смог жить вновь. Ты говорила, что душу перенес Месут, но Кагиль сперва подготовил женщину.

– Так и было. – Что-то зашевелилось в желудке Чеды неприятным комом. Ей не нравилось, к чему это все идет.

– Сперва я, как и ты, решила, что Кагиль просто приготовил ее тело к смене душ и нам так же надо подготовить тела, чтобы асиримы смогли разделить их с нами. – Сальсанна махнула на поле битвы. – Но в тот миг, когда погиб Керим, я, связанная с ним, поняла, как мы сможем освободить асиримов из камня.

Чеда с неожиданной ясностью осознала, что она хочет сделать, почему привела столько человек к костру.

– Мы не можем разделить с ними смертную оболочку, – продолжила Сальсанна, – но они могут занять наши тела. Мы уступим ради того, чтобы асиримы ожили и защитили племя. – Она обернулась, оглядев добровольцев. – Именно за этим мы пришли сюда. Чтобы ты, Чедамин Айянеш’ала, вела их, когда мы уйдем.

Непрошеные слезы навернулись Чеде на глаза.

– Вы готовы умереть, чтобы асиримы могли жить...

Сальсанна кивнула.

– Мы уйдем в Далекие поля, а те, чьи жизни были отняты по злому умыслу, смогут жить снова. Мы дадим им последний шанс отомстить и защитить племя.

Поднялись крики, старейшины повернулись к Исхаку, требуя отказать Сальсанне, но та стояла, не сводя глаз с Чеды. Наконец она вышла вперед, держа за руку Леору.

– Это должно свершиться, – сказала она с жаром. – Ты должна это сделать.

Протесты сделались громче. Асиримов боялись во всех уголках пустыни, и не зря. Они служили Королям, и новые асиримы тоже могли подчиниться им. Что, если жизни воинов будут потрачены зря или, хуже того, дадут Королям свежее оружие?

– Подумай об этом, – сказал Исхак. – С чего нам верить, что эти асиримы будут сражаться за нас, а не за Королей?

Все обернулись к Чеде, пытающейся подобрать слова. Ей казалось, что в груди бьются мотыльки.

– Мы все видели Керима, асира, который не просто сражался за нас, но погиб, защищая нас. Первому асиру из этого браслета Кагиль и Месут дали тело. Этого не желала ни женщина, умершая во время ритуала, ни душа асира, занявшая ее место. Я верю, что чары отравили их, подчинили воле Королей. Да, возможно, если души в браслете получат новую жизнь, все равно подпадут под власть Королей. Но если так случится, мы поймем и остановим ритуал. Вспомните, когда их вызвали в Ночь бесконечных клинков и я смогла дать им волю, они тут же бросились на Месута и убили его, отомстив. Истинно говорю вам: они жаждут мести. Так подарим же им шанс отомстить!

Снова разразились споры, Исхак пытался призвать всех к порядку, Масид, Эмре и Малыш Леми отталкивали особо рьяных, чтобы старейшины могли говорить. Сальсанна, ни на кого не обращая внимания, нежно взяла Чеду за правую руку.

– Ты должна это сделать, Чеда.

Споры превратились в крики, обеспокоенные, сердитые.

– Хватит! – рявкнула Чеда.

Но они не слушали, пока Исхак не поднял руки, встав рядом с ней. Шум постепенно стих. Чеда думала, что Исхак отвергнет просьбу Сальсанны, но, к ее удивлению, он взмахнул рукой:

– Говори, Чедамин.

Чеда взглянула на толпу иначе. Мотыльки в груди исчезли, освободив место холодной решимости.

– Мрачные дни ждут нас впереди, – начала она. – Мы ступили на неизведанный путь. Истории, которые вы слышали с детства, имеют кое-что общее: они начинаются в ночь Бет Иман и всех вас привели сюда.

Она высоко подняла золотой браслет, повернула, чтобы всем виден стал черный камень.

– Это браслет Короля Месута, которые я срезала с его руки! Я смотрела, как души, запертые в этом камне, получив свободу, сорвали плоть с костей своего тюремщика. Они все еще в плену, но Сальсанна нашла способ их вызволить, она и остальные готовы пожертвовать жизнями, чтобы эти несчастные, ваши предки, смогли обрушить гнев на Королей. Неужто вы думаете, что она шутит?

Последовало молчание.

– Умрете ли вы за свое племя? – спросила Чеда.

Молчание все тянулось, отсветы пламени играли на хмурых лицах. Никто не желал отвечать, пока...

– Я умру, – сказал Эмре. Чеда еще никогда не видела его таким серьезным. – Я умру за свое племя.

Из-за его плеча выступил гигант, Малыш Леми.

– Умру вместе с ним.

– И я готов умереть, – произнес низкий голос. Все обернулись – это говорил Масид, показывая, что одобряет идею Сальсанны.

– Вы готовы умереть за то, чтобы племя могло жить? – снова спросила Чеда.

– Готовы! – раздался хор. Говорили не только Эмре, Малыш Леми и Масид, к ним присоединились новые голоса.

– Вы готовы умереть, чтобы пустыня не забыла имя Киянат?

– Готовы! – кричащих сделалось еще больше.

– Готовы вы умереть за то, чтобы ваши дети странствовали под солнцем пустыни, свободные?

– Готовы! – закричало племя.

Она сняла браслет с руки и подняла к ночному небу.

– Но когда взойдет солнце, мы не умрем! Мы будем жить! Вот что хочет дать нам Сальсанна! Вот чего хотят для нас асиримы, так долго бывшие в заточении! Они дарят нам жизнь! Примем этот дар и разгромим Королей!

Чеда пошла по кругу.

– Они привели к нам свои галеоны! Они подняли на нас черные сабли! Они нацелили на нас серебряные копья ненависти и злобы! Веками мы боялись их, но завтра все изменится! Они узнают, что такое страх! Они услышат наши голоса, взывающие к свободе! Они никогда не забудут имя Киянат!

Все как один вскинули кулаки.

– Киянат! Киянат!

Масид, Дардзада, Шал’алара, Малыш Леми – всех захватила ее речь. И Эмре, всегда смотревший на нее с такой тревогой, теперь глядел с гордостью. Даже Хамид выглядел вдохновленным. И все благодаря ей. Сумейя не кричала вместе с другими, но в ее глазах читалось удивление, словно она не ожидала такого от Чеды. Исхак светился гордостью, и под его взглядом Чеда вдруг поняла весь вес своих слов, отвернулась, чтобы не струхнуть.

– Иди, кровь моей крови! – крикнула она. – Готовься к войне!

Великий рев пронесся по лагерю, толпа начала расходиться. На приготовления осталось всего несколько часов. Ветер начал подниматься, и к рассвету должен был окрепнуть. Тогда придет час отправляться.

Чеде хотелось поговорить с Эмре, но он был занят, обсуждая что-то с Исхаком, Масидом и Шал’аларой. Было ясно, что Исхак теперь согласен с ней. Самые быстрые корабли должны были атаковать лагерь Онура. Если получится убить Короля, племена, сражавшиеся на его стороне, могли прийти на помощь. А крупнейшим судам предстояло напасть на Королей, чтобы выиграть время для Чеды и остальных.

Легкая печаль охватила ее, но она пошла вместе с Сальсанной, Леорой и теми, кто вызвался на миссию. Однако не успела она отойти в темноту на десяток шагов, как кто-то потянул ее за рукав. Эмре.

– Идите, – сказала Чеда Сальсанне. – Я скоро буду.

Сальсанна кивнула и повела Леору дальше.

Несколько мгновений Эмре и Чеда просто держались за руки, не зная, что сказать.

– Я всегда думал, что будет проще.

Она знала, что он имел в виду. Королей. Их падение.

– По крайней мере, мы все еще живы.

Его темные глаза заблестели, он пожал плечами.

– До рассвета дотянем. В пустыне это уже много.

Повисло неловкое молчание. Чеде хотелось попросить его отправиться с ней. Бросить все и с первыми лучами солнца стрелой помчаться к Онуру. Ей хотелось быть с Эмре, но она не могла. И он тоже это чувствовал.

– Что бы ни случилось, – сказал он, – мы многое сделали. Что бы ни случилось, Короли падут.

– Ты недооцениваешь их могущество.

– Неправда. Основание горы подточено, теперь ей проще будет рухнуть. Благодаря тебе, Чеда. Это сделала ты.

– Не я.

Но он продолжил, словно не слышал:

– Мне нельзя было в тебе сомневаться. Я давно должен был прекратить тебя защищать.

«Так вот зачем он пришел», – поняла Чеда. Чтобы сказать это. Она поцеловала Эмре в шею, сжала его лицо в ладонях и запечатала поцелуем губы. Он расслабился, ответил ей, и, когда это превратилось в настоящий поцелуй, время словно замедлилось. Она чувствовала прохладу ночного ветерка на коже, тихое позвякивание снастей. Ощутила, как песок движется под ногами, пока губы заняты своей повестью.

Наконец она отстранилась.

– Время не стоит на месте, Эмре. И нам не следует.

– Знаю. – Он кивнул в сторону костра. – То, что ты сделала там. То, что собираешься сделать... Они нуждаются в этом. Мы все нуждаемся.

Она ощутила, как слезы наворачиваются на глаза.

– Надо идти.

Если промедлит – не сможет с ним расстаться.

– Подожди. – Он сунул руку в сумку на поясе. – У меня кое-что для тебя есть.

На его протянутой ладони лежала металлическая фляжка не больше грецкого ореха.

– Что это?

Он открутил крышечку, показал прозрачную голубоватую жидкость внутри.

– Эмре, что это?

– Эликсир, из тех, что были спрятаны в Закатном дворце.

– Ты же сказал, что они все уничтожены.

Он дерзко ухмыльнулся.

– Один, наверное, ко мне в сумку завалился. – Он закрутил крышку и снова протянул ей фляжку. Но Чеда покачала головой.

– Нет, Эмре.

– Ты вечно меня спасаешь. Дай сделать что-нибудь для тебя.

– Нет. Весь план пойдет прахом, если у тебя ничего не получится, и неважно, что сделаю я. Возьми, тебе же придется столкнуться с Киралом, нельзя искушать судьбу.

– Чеда...

– Я его не возьму, Эмре. – Она отступила.

Он расстроился и поник, но не так сильно, как она ожидала.

– Упрямая ослица.

Она не удержалась и улыбнулась.

– Упрямый мул.

– Я пойду, но за это ты должна меня поцеловать.

– А от своей драгоценной Хаддад ты поцелуя не хочешь?

Эмре дернул головой.

– Хаддад? Удивлен, что ты вообще ее заметила!

– Дыхание пустыни, Эмре, да все заметили эту красавицу!

– По сравнению с тобой она просто булыжник.

Отвратительно грубая лесть, но она согрела сердце Чеды, как ничто его не согревало уже много месяцев. Она шагнула вперед и снова поцеловала Эмре, еще более страстно.

А отстранившись, увидела, что улыбка его сияет, словно рассвет.

– Ладно же! И еще один будешь должна, когда снова увидимся!

– А ты так уверен?

От его улыбки все внутри нее таяло.

– Ты от меня не отделаешься!

Она побежала в темноту и не удержалась от вздоха. Ей не хотелось расставаться, но Эмре пришел к ней в самый нужный миг. Кто лучше успокоил бы ее сердце перед ужасным темным делом, ждавшим впереди?

Леора и остальные собрались на дюне, среди кораблей. Весь следующий час Чеда проговорила с каждым добровольцем. Узнала их имена и истории. Семнадцать душ – столько же, сколько в браслете. К запертым в ониксе она прислушивалась тоже, чувствовала их движение, когда один мужчина рассказал о своей жизни в северных пределах пустыни, когда второй говорил о корабельном деле. С Сальсанной она была особенно осторожна. Дочь пряхи и охотника, девочка, с ранних лет владевшая и музыкальным даром, и мечом, встретившая Леору и увлекшаяся историями тринадцатого племени... Откровения Сальсанны волновали самые сильные души в камне, самые жестокие.

«Ее жертва даст вам жизнь, – прошептала им Чеда. – Помните ее, и пусть ваши враги дрожат».

Как многие и предсказывали, ветер начал подниматься на рассвете. Племя собралось вокруг Чеды и отрекшихся, как их все звали теперь, корабли были готовы. Зазвенела рында, предупреждая, что корабли Онура двинулись вперед, но Исхак призвал к тишине. На отрекшихся не было ни сандалий, ни одежд, лишь погребальные пелены, чтобы легче было отойти в Далекие поля. На их лица и ладони Леора нанесла древние знаки. Если бы не румянец, все эти люди уже казались бы скопищем призраков, поднявшихся из камня Месута.

Вместе с Леорой Чеда подошла к первой – Фарел, своей ровеснице, с яркими карими глазами и губами, как розовые лепестки. Она дышала так быстро, будто вот-вот упадет в обморок.

– Ты – свет, ведущий нас, – сказала ей Чеда и поцеловала в лоб.

Женщина благодарно сжала ее руки, запрокинула голову. И Чеда вызвала первую душу. Как тогда, в Ночь бесконечных клинков, она широко раскрыла сердце и отдалась на их милость. Первая душа вышла медленно, но аметист на правой руке Леоры вел ее, сияя как маяк.

Фарел ахнула, застонала горестно, болезненно, и ее душа отошла, легко, как отлетает зимний ветерок. Ее кожа потемнела, веки затрепетали, побелели глаза. Другая стояла на ее месте, напряженно уставясь на Чеду. Освобожденная душа обвела взглядом круг, раздувая ноздри. Оскалилась, обнажив ровные белые зубы. Все в ней кричало о желании бросится в пустыню, выплеснуть гнев на врага.

Чеда перешла к следующему – Ставену, крепкому мужчине с неровным лицом и сломанным носом.

– Ты – свет, ведущий нас, – сказала она и поцеловала его в лоб.

Когда его душа отходила, он смотрел не в небо, а прямо на Чеду, полный бессильной ярости. Асир, занявший его тело, перенял эту ярость, но изменил: он стал сосудом, полным силы, молнией, готовой вырваться из тучи.

Чеда и Леора переходили от одного человека к другому, все больше асиров обретали тела, пока не осталась одна Сальсанна. Чеде не хотелось отпускать ее. Она так и не успела узнать эту благородную женщину, и вот пришло время расставаться. Но переспрашивать о ее намерениях значило смертельно оскорбить, поэтому Чеда лишь кивнула. Сальсанна кивнула в ответ.

– Иди с миром.

– Надеюсь, мы встретимся вновь, – ответила Сальсанна и отправилась к Далеким полям. Вместо нее стоял теперь некто пугающий. Все асиримы обладали силой, но эта была как Сеид-Алаз. Как Керим, как Хавва – словно пылала изнутри.

Чеда услышала треск, словно сломался дорогой фарфор. Она взглянула на черный камень и увидела, как посередине пролегла трещина и от нее уже бежала паутина трещин поменьше, пока камень не раскололся окончательно, не просыпался осколками на янтарный песок, оставив лишь изящную оправу.

Чеда сняла браслет, бросила к черным осколкам. Солнце поднялось над горизонтом, освещая племя яркими прекрасными лучами. Чеда думала, что отрекшиеся будут согбенными, как асиримы, но они стояли гордо – священные мстители, нетронутые скверной шарахайских Королей. Все смотрели на них с благоговением, не решаясь произнести ни слова, словно любой звук мог изменить их натуру, согнуть спины, снова превратить их в королевских рабов.

Но вот зазвонила рында, чары развеялись.

– Королевский флот пошел! – крикнул дозорный.

Ветер становился все сильнее.

– К бою! – крикнул Исхак.

Тринадцатое племя послушалось, ринулось к своим кораблям. Чеда хотела последовать их примеру, но заметила, какой слабой стала Леора, как ее тянуло к земле.

– Идем, бабушка, – сказала Чеда. – Вы с сестрой хорошо справились.

Леора взглянула на нее удивленно.

– Ты знала?

– Подозревала с тех пор, как Сальсанна рассказала мне историю Деворы. Я чувствовала Девору в аметисте так же, как асиримов в камне, но сначала не поняла этого. А когда поняла, начала замечать, как в сумерках и на рассвете ваши души меняются местами. – Она взяла Леору за правую руку с аметистовым кольцом. – Так вы смогли направить отрекшихся в новые тела, верно?

Леора кивнула, ее взгляд затуманился вдруг.

– Я рада, что ты все узнала, дитя.

– Я тоже рада, – ответила Чеда. – Я чувствую, как вы делитесь силой друг с другом. Она долго помогала тебе, но ей не обязательно делать это в одиночку. Я помогу тоже.

– Хорошо, дитя. – Леора улыбнулась теплой улыбкой бабушки и указала на свою яхту. – Идем со мной. Я еще повоюю.

«И я», – подумала Чеда, ведя ее к сходням.

Глава 61

«Осенняя роза» шла по утреннему песку, команда шейха Кадри Ариза была напряжена, но готова к бою. Мрачная решимость, которую они показывали у костра, никуда не исчезла, а, наоборот, сделалась отчетливее: приближалась битва.

«Вот и отлично, – подумал Эмре. – Нам нужна вся их храбрость».

Он стоял у грот-мачты, наблюдая, как флот в тридцать парусов приближается к королевскому. Тридцать против семидесяти трех... Выглядело как самоубийство, но нельзя было сбрасывать со счетов Чеду. Она надеялась прорваться сквозь флот Черного копья и убить Онура, потом повести другие племена против Королей. Эмре видел, как ее флот отходит в противоположном направлении – девять кораблей, идущих навстречу Онуру.

– Девять, эрек их побери, – прошептал он. – Что за безумный план мы придумали?

Дело было даже не в том, что у Онура кораблей больше, а в том, что для того, чтобы план удался, все должны были действовать одинаково быстро. Промедли – и королевский флот разнесет эскадру Масида. Единственное, что обнадеживало, – Короли рассредоточили суда до штиля: наверное, думали, что тринадцатое племя побежит в нескольких направлениях. С такой формацией они могли послать за каждым кораблем по два своих, и еще осталось бы. А если бы племя бежало единым флотом, самые быстрые королевские суда могли бы их замедлить до подхода остальных.

Хаддад стояла рядом с Эмре, повязав голову ярко-красным шарфом, конец его плескался на утреннем ветру.

– Не самый плохой способ умереть.

– Я предпочту вообще не умирать.

– А кто бы не предпочел! Но повелитель всего сущего за всеми нами явится. Так почему бы не сделать день нашей с ним встречи великим? – Она раскинула руки. – Чем бы это все ни кончилось, тысячу лет в пустыне будут петь об этой битве!

– Если мы проиграем, нас выставят злодеями. Ты этого хочешь?

– Пусть победители рассказывают что хотят, Эмре, правда всегда выйдет наружу. Так что будь храбрым. Будь стойким. Остальное предоставь судьбе.

Эмре рассмеялся, но тут же умолк: из трюма раздался крик, и троица матросов вывела снизу двух старых знакомцев – Рамада и Браму. За ними шел Малыш Леми, многозначительно хрустя костяшками, чтобы не подумали чего-нибудь выкинуть.

Эмре, Хаддад и юный шейх Ариз вышли к ним на встречу.

– Не верю глазам своим, – сказал Эмре. – Брама Джунайд’ава и Рамад хренов Амансир. Готов поставить левое яичко, что тебе велели убираться из пустыни.

– Левое яичко... – хохотнул Малыш Леми.

Брама уставился на Эмре так же самоуверенно, как в детстве: мол, давай, скажи еще что-нибудь. Когда-то это было в шутку: никто не видел в нем бойца, он оставался просто вором на подхвате. Но Брама изменился, это говорили и шрамы на его лице, и выражение, напомнившее Эмре об огромных крысах, захвативших западные кварталы. Наглые твари, на них жутковато было смотреть.

Рамад же уставился на Эмре так, будто потерялся в пустыне и оазис увидел. Он чего-то хотел, но Эмре было плевать. Он вытащил кинжал, шагнул вперед...

– Остановись, или Чеда умрет, – выпалил Рамад.

Эмре замер. Стиснул кинжал, уверенный, что каждое слово этого человека – ложь. Но что, если нет? Каким бы человеком он ни был, никогда не походил на лжеца.

– Давай, докажи.

– Ты слышал меня на совете. Я говорил правду, Гулдратан окажется здесь еще до заката. Чеда в смертельной опасности, но мы можем ее спасти.

Королевский флот надвигался, до битвы осталось всего ничего.

– Как? – спросил Эмре.

Облегчение накрыло Рамада, это было видно не только по его лицу, но и по тому, как он зачастил, перебивая сам себя.

– Ты же слышал сказки об эреках, как они опасны, в какую ярость впадают, если их обманывают.

Эмре взмахнул кинжалом.

– На сказки нет времени, Амансир!

Рамад кивнул на Браму.

– У него есть обсидиан. Если разбить сапфир, эрек Мерьям освободится, но с обсидианом ее можно подчинить. Только представь, что она сделает с королевским флотом!

– У него правда есть обсидиан? – спросил Эмре матросов, державших Браму.

Они ощупали его, нашарили кошель в штанах. Внутри действительно лежал диск из черного, отполированного, как стекло, обсидиана. Эмре достал его, но ничего странного не почувствовал.

– Как он освободит эрека?

– Нет, – возразил Брама, – сперва нужно разбить сапфир, висящий на шее у царицы Мерьям. А обсидиан, – он кивнул на диск, – заставит эрека подчиниться моей воле.

Эмре помотал головой.

– Не понимаю.

– Сработает, просто поверь мне, – заявил Брама. – Но если не веришь: я предлагаю тебе мощное оружие, которое Короли против тебя не постесняются использовать.

– Дурно это все пахнет, Брама. – Эмре поднял камень к солнцу и заметил, что сквозь него оно выглядит как серебряная монета в луже сепии. – Бычьим дерьмом и козьей мочой. Эреком нельзя управлять.

– Может, ты и прав, – ответил Брама, – но какой у тебя выбор? Раздавить Королей полозьями твоего могучего флота? – Он театрально указал на линию кораблей кадри. – Даже если не брать в расчет силу Королей и кровавого мага Мерьям, они вас все равно превосходят трое к одному. У них лучшие корабли в пустыне и лучшие матросы, которые с ними управляются лучше, чем ты со своим членом. Готов встать против тысячи Копий и сотни черных сабель? Надеешься, что Чеда и Исхак вовремя победят Онура и поведут всех за собой волшебной дудочкой? Вы все тут поляжете – и ты, и Масид, – он взглянул на Хаддад, – и твоя хорошенькая маласанская подружка, и Чеда.

Глаза у него горели, как у демона в ночи.

– Но представь, если все сложится иначе. Я знаю эреков, Эмре, Короли не зря их боятся. Не зря наложили против них чары на городские стены. Представь, что начнется, если один из них окажется посреди их драгоценного флота! Мы-то в любом случае погибнем, но прежде знатно нагадим им в кашу. Представь, какую историю расскажешь Рафе, когда встретишь его в Далеких полях!

Безумная радость в его ухмылке дала Эмре надежду. Разумный человек дрожал бы при одной мысли о том, что его ждет, но Брама ничего не боялся.

Не просто не боялся. Жаждал этого.

Корабль качнулся на низкой дюне, и тут Эмре заметил команду. Впервые заметил их по-настоящему. Он так зациклился на этом дне, не обращая внимания ни на матросов, ни на воинов, ни на стариков, детей и раненых, что они сделались для него фоном предстоящей битвы, а не теми, за кого он бьется. Он отчаянно надеялся спасти Чеду, но эта битва была не только ради нее. Ради большего. Все на палубе, на шканцах смотрели на него, ждали его решения, его приказов. А он не был к этому готов. Совсем.

Обычно Ариз обратил бы взгляд к визирю, Али-Будреку, но не в этот раз. Он кивнул Эмре, словно чувствовал, как он колеблется.

– Что бы ты ни решил, племя Кадри последует за тобой.

Эмре не мог слепо вести их на смерть, даже не попытавшись помочь. Но, боги всемогущие, решать было некогда. «Осенняя роза» – немаленькое судно, но корабли королевского флота нависали над ней.

– Ты знаешь, на каком они корабле?

Брама указал вдаль.

– Сапфир вон на том, за линией.

Один из королевских кораблей шел в четверти лиги за остальными. Несколько других галеонов вдоль широкой дуги тоже – теперь Эмре понял, что на них надвигались Короли, надежно защищенные.

Но как тогда добраться до царицы Мерьям? «Розу», скорее всего, остановят, он не собирался бросать это дело на волю случая.

Он обернулся, взглянул на линию кораблей, шедшую за «Розой», и заметил ялик, привязанный к носу...

Ему в голову пришла безумная идея, и с каждым мигом она казалась все более и более безумной.

– Эй! – позвал он флагмана. – Быстро, передай Масиду послание!

Глава 62

Чеда чувствовала, как утренний ветер набирает силу. Паруса «Амаранта» раздувались, угол тоже был удобный, и капитан выжимал из этих преимуществ все, что мог. Ветер казался злым, словно рвался в бой, – конечно, сам Тааш пришел посмотреть на битву. Значит ли это, что он поможет Королям?

Восемь кораблей следовали за «Амарантом», всего – девять против флота Черного копья. Чеда рассмеялась, чтобы разбавить напряжение.

– Не знаю, слушаешь ли ты, Наламэ, но ты нужна нам! Направь нас сегодня, в самый важный из дней!

Как бы ей хотелось поговорить с богиней лицом к лицу! Но, увы, Наламэ скрывалась.

Чеда взглянула на бушприт, где Леора стояла, держась за канат стакселя. Она не отрываясь смотрела в линию вражеских кораблей, словно могла узреть сквозь дерево трюмы. Второй рукой она сжимала посох Наламэ. Все тело Леоры дрожало.

Исхак и Чеда спрашивали ее о посохе, она признала, что получила его от Наламэ, пожелавшей уравновесить силы после того, как Йеринде даровала Онуру власть над змеем. О большем она говорить отказывалась, и Чеде показалось, что сама Наламэ запретила ей.

Богиня была дальновидна, на кону лежало нечто большее, чем победа в одной битве. Если это и вправду сама Йеринде даровала Онуру власть над змеем, значит боги участвуют в сражении, и Наламэ нужно действовать с особой осторожностью, чтобы братья и сестры ее не нашли. Разве не спрашивал о ней Ихсан? Разве не вмешиваются боги в дела Таурията так же, как в дела пустыни? Это объясняло неуверенность Наламэ, но никак не успокаивало.

Чеда взглянула на запад, на длинную линию королевских кораблей. Некоторые из них, не пришедшие на битву с маленьким флотом Эмре, неслись в сторону Онура.

«Мы можем проиграть эту войну до того, как она начнется».

Сумейя и Мелис присоединились к ней на носовой палубе. Лица у всех троих были закрыты от колючего ветра. Завидев их, Исхак подошел тоже, его длинную седую бороду сдуло за плечо. Он разглядывал корабли спокойно, даже удовлетворенно, будто, всю жизнь проведя в бегах, благодарен был за возможность остановиться, обернуться и ударить в сердце врага.

– Как-то ты странно невозмутим, – сказала ему Сумейя.

Не обращая на нее внимания, он повернулся к Леоре.

– Ты нашла его?

Леора яростно замотала головой.

– Нет. – Ветер исступлено трепал пучок на ее голове, высвобождая пряди. Она снова помотала головой. – Оставь меня!

Она плачет, вдруг поняла Чеда. Леора отчаянно молила о помощи, но это было слишком даже для нее, она была на грани истощения.

– Матушка, пора идти. – Исхак попытался увести ее, но она не далась, крепко вцепившись в канат. – Пора идти вниз, скоро начнется битва.

Она повернула голову, согбенная, как умирающее дерево.

– Я не боюсь битвы.

– Не страшитесь, – сказала Чеда им обоим. – Мы найдем его. Рано или поздно он придет взглянуть на ход сражения.

Движение на горизонте привлекло взгляд Исхака. Извиваясь, словно вымпел на ветру, песчаный змей летел по небу к кораблям, призванный Онуром.

Даже готовя корабли к бою, все напряженно следили за змеем, но взволнованнее всех, если это было возможно, выглядела Леора. Она отчаянно вглядывалась в корабли, смаргивая слезы с покрасневших глаз. А потом вдруг обмякла и упала в обморок.

Исхак и Чеда поймали ее и передали Малышу Леми. Тот взял ее на руки, словно она ничего не весила, и унес, ласково шепча:

– Все хорошо, бабушка. Все хорошо будет.

Тут же по бледно-голубому небу полетели первые книппели, десятки их врезались в снасти, загремели о палубы. За ними пошли горящие горшки со шлейфами черного дыма. Черные копья ответили тем же, и янтарный змей понесся к «Амаранту».

Чеда вздрогнула от страха, наблюдая, как чудовище скользит по небу, широко раскинув крылья, и солнце зажигает пурпуром извивающиеся на полупрозрачных перепонках вены. Ее сердце заколотилось от ужаса, но ужас этот сдерживало облегчение: еще до боя она пришла к выводу, что Онур пошлет змея на корабль Исхака. Исхак согласился и позволил всем семнадцати отрекшимся залечь в трюме.

Она чувствовала их голод.

«Не сейчас, – сказала она им, – но скоро».

Все ближе и ближе подходило Черное копье, все ближе и ближе подлетал змей. Стоило ему распахнуть шире крылья и выставить когтистые лапы, как Чеда закричала:

– Сейчас, кровь моей крови! Сейчас!

Команда откинула крышку люка, и отрекшиеся вырвались наружу. Они отказались от доспехов, оставшись в погребальных пеленах, каждый вооружен был двумя длинными боевыми ножами. Это выглядело странно: Чеда привыкла, что асиримы встают на четвереньки, как звери, вечно страдающие от нужды служения Королям и магии, которой сковали их боги. Но эти были иными. Они служили праведной цели и стояли гордо, внушая страх.

Отрекшихся предупредили об ужасном дыхании змея. Первая из асиримов, когда-то бывшая Сальсанной, вскинула руку, и песок взметнулся стеной вокруг корабля, ударил чудовище прямо в распахнутую пасть, прямо в глаза.

Змей замотал головой в попытках защититься от песка, забивающего глотку, и смертоносный черный поток прекратился.

Чеда, Исхак, Мелис и Сумейя вовремя убрались с носовой палубы – змей приземлился всей тушей, и отрекшиеся бросились на него, карабкаясь по мачтам и канатам, облепили, когтями отрывая тонкие чешуйки, раздирая полупрозрачные крылья.

Змей перекусил одного асира массивными челюстями, отшвырнул второго, мотнув головой. Со странным рокочущим ревом он выпустил из пасти тонкую струю черного дыхания. Двое отрекшихся попали под нее, их белые пелены потемнели, задымились, плоть начала плавиться, но они все вонзали и вонзали ножи в тело змея, оставляя широкие зияющие дыры. Горячая кровь хлынула на палубу.

Вражеские корабли приближались. Чеда вдруг услышала громкий лязг под днищем, удар отозвался дрожью по всему кораблю, и судно накренилось на правый борт, развернулось в ту же сторону.

Стоило Чеде обрушить черный шамшир на переднюю лапу зверя, как она заметила у левого борта нечто темное и массивное. Разум велел ей готовиться к удару, но было слишком поздно: нос вражеского корабля врезался в их борт. Ее подбросило, пронесло вдоль змея, сабля вылетела из руки. Она ударилась обо что-то, обжегшее ее левый бок, и приземлилась, скользя по палубе чужого корабля.

Она выхватила нож, вонзила в палубу, он заскреб по доскам, замедляя ее, но недостаточно – она влетела во что-то твердое и выскочила на верхнюю палубу корабля, врезавшегося в «Амарант».

В мгновение ока вокруг оказались враги. Отмахиваясь от них кинжалом, она попыталась взглядом отыскать потерянный шамшир. Он нашелся у рулевого колеса, и она начала прорубаться к нему.

Наконец, добравшись до шамшира, она схватила его и вскочила, разя с плеча по широкой дуге.

Среди шума битвы раздался свист: «Ко мне!»

Свистела Сумейя: ее окружили, она едва держалась.

– Лай-лай-лай! – закричала Чеда, рванув через палубу и врезавшись в нападавших, встала спиной к спине с Сумейей, заставляя врага отступить. Она пыталась взглядом отыскать Мелис и не могла. Возможно, ее выбросило на песок или, еще хуже, она лежит мертвая на палубе чьего-то корабля.

Раз за разом Чеда и Сумейя помогали друг другу, но Чеда знала: чем дольше они сражаются, тем тяжелее кочевникам. Время играло на стороне Королей.

«Наверх!» – свистнула она.

И Сумейя поняла. Вместе они пробились сквозь нападавших, которых, к счастью, было не так уж много: столкновение кораблей никто не планировал, многие лежали без сознания или раненые.

Они взобрались по вантам. Всего в десяти шагах от них бился змей: половина его гибкого тела лежала на «Амаранте», половина – на корабле Черного копья. Отрекшиеся все еще сражались с ним, но большинство из них исчезли из виду или валялись неподвижно на палубе и на песке. Змей взревел снова, и Чеда оглядела поле боя.

Вокруг царил хаос: одни корабли обходили их по широкой дуге, примериваясь для атаки, другие встали, некоторые столкнулись друг с другом, переплелись полозьями, парусами, снастями. Тут и там кипели рукопашные схватки: стратегии были забыты – стороны сцепились друг с другом в дикой горячке боя.

Раздался свист, но не от Сумейи, а снизу. По песку хромала Мелис, саблей указывая на юг. Чеда повернулась туда и увидела трехмачтовую шхуну. Что-то массивное, вдвое выше человеческого роста, ярилось на палубе, ломая ее, расшвыривая доски, не обращая внимания на поливающие отовсюду стрелы.

– Онур там! – крикнула Чеда.

– И эрек тоже! – ответила Сумейя.

Чеда пожала плечами и схватилась за канат.

– Значит, судьба.

Она понимала, что все, сказанное Рамадом, – правда. Эрек Гулдратан пришел за Хамзакииром, привлеченный ее кровью. У нее сжалось горло при мысли о том, что он сделает, когда покончит с жертвой.

«Он потребовал твоей крови», – сказал Рамад.

Сияющий молот Бакхи, как же сильна была эта тварь! Она вгрызалась в корабль, убивая всех на своем пути.

«Но что поделать? – подумала Чеда. – Если повелитель всего сущего пришел за мной, пусть будет так».

Она соскользнула по канату, сделала сальто, прокатилась по песку, смягчая падение. Сумейя приземлилась рядом, подошла Мелис, хромая, но готовая размахивать мечом. Не успела Чеда сделать и шага, как Сумейя схватила ее за руку, развернула к себе.

– Тебе не нужно подходить к этой твари, если она жаждет твоей крови! Оставайся с племенем. Мы с Мелис найдем Онура.

Чеда указала на далекий корабль.

– Взгляни на него, Сумейя! Если он покончит с Хамзакииром, то пойдет за мной, и с этим ничего не сделать. Но мы можем убить Онура за все, что он сотворил с Заидэ и тысячами других!

Сумейя колебалась, но Чеда отказывалась ждать. Она побежала к кораблю, в трюм которого прорывался эрек. Чудовище, не глядя, отшвырнуло хвостами женщину, помчавшую на него с высоко поднятым копьем: один хвост выбил оружие, другой ударил ей в горло. Она отлетела на дальний конец корабля, а эрек выдрал из-под палубы балку размером с ялик и метнул в лучников легко, будто щепку, давя их. Он спрыгнул в образовавшуюся дыру, почти скрывшись из виду, зарываясь в корабль глубже и глубже, как костолом в заячью нору.

В тот же миг ставни капитанской каюты на корме распахнулись, и богато украшенное копье вылетело на песок, а за ним грузно шлепнулись телеса Онура. Король встал, оглядываясь, как пьяный, и побрел вперед, диким взглядом провожая корабль, с которого только что сбежал.

Заметив Чеду, Мелис и Сумейю, он замер, схватил копье наизготовку, но оказался так слаб, что едва смог его поднять.

Из того же окна выпрыгнула другая фигура, побежала было за Онуром, но остановилась, заметив Дев. «Хамзакиир», – поняла Чеда. Кровь из раны на лбу залила его золотые одежды. Он хотел заговорить, но позади раздался могучий рев.

Хамзакиир обернулся и окаменел от ужаса: эрек выскочил из дыры, которую проделал в корабле, и спрыгнул на песок. От этого прыжка гул прошел по всему полю битвы, Чеда почувствовала, как он отдается в груди. Эрек бросился на Хамзакиира, и маг побежал, вытаращив глаза, как безумный.

– Спаси меня! – крикнул он, хромая к Онуру.

Онур словно даже задумался об этом, но стоило Хамзакииру приблизиться, как он схватил копье и ударил его тупым концом в висок. Маг упал, оглушенный, а Онур поспешно отступил от него, словно от прокаженного.

Хамзакиир кое-как встал на колени, молитвенно сложил руки, задрав голову к небу.

– Тулатан, спаси меня!

Но серебряная богиня была глуха к его мольбам. Черное чудовище прыгнуло на него, подняло в воздух на вытянутых руках. Они выглядели как мираж, искаженная пародия на отца и дитя. Хамзакиир закричал, размахивая ногами, пытаясь пнуть эрека в лицо, но тот надавил большими пальцами на его тело. Грудная клетка Хамзакиира треснула, пронзенная, и разошлась, блестящими веревками выпали на песок кишки, за ними из ширящейся раны повалились, теснясь, прочие потроха, и крики Хамзакиира умолкли, лишь конечности все еще дергались, как у припадочного.

– А теперь хватай ее! – взревел Онур чудовищу, указывая копьем на Чеду. – Убей ее, Гулдратан, как было обещано!

Глава 63

Брама сидел посреди ялика, летящего по песку. Мачта и парус лежали в зажимах: он знал, что они не пригодятся. У него будет единственный шанс.

В руке он держал лук. В зазоре между бортом и банкой торчал полный стрел колчан, но Брама сомневался, что успеет выпустить больше одной стрелы. Впрочем, отвечал он все равно не за стрельбу – лучник из него был средней паршивости, – а за два предмета, лежавших на днище у его ног. На первый взгляд они выглядели мотком каната, но, если присмотреться, можно было заметить, что моток этот разделяется на две части: толстая шелковая веревка с железным крюком-кошкой на конце, а под ним – высадочная сеть, сплетенная наподобие вант, с маленькими крючками на одной стороне.

Эмре стоял впереди, ногой упираясь в крайнюю банку, держа в руке топор. Ветер трепал выбившиеся пряди его длинных, заплетенных в косу волос. Рамад сидел у руля – он как раз вел ялик между больших кораблей, возвышавшихся над ними: «Осенней розой» Кадри и «Бродягой» Масида.

Порывистый ветер наполнял паруса, оба судна шли так близко, что, казалось, они вот-вот столкнутся бортами или запутаются снастями, но их рулевые знали свое дело и вели корабли осторожно, спеша к темной линии флота на горизонте.

Через крюк на носу ялика был пропущен толстый канат, он проходил сквозь фальшборты «Осенней розы» и «Бродяги», концы обвязали вокруг грот-мачт. Таким образом большие корабли могли вести ялик, пряча его между близко сдвинутых бортов. Это было необходимо: если королевские матросы поймут, что они задумали, план сорвется, не начавшись.

С «Бродяги» запел рог – звук был чистый, как первый луч рассвета. «Готовьтесь к битве!» – призывал он весь флот. И ялик тоже.

Эмре указал в сторону носа.

– Осторожно, там подъем.

– Вижу. – Рамад выровнял судно, обходя наветренный край дюны.

Королевские корабли были всего в четверти лиги впереди. В одной восьмой лиги. И не собирались сходить с курса. Сердце Брамы стучало, как копыта бегущей акхалы. Снова загудел рог, долгим чистым гулом.

«Роза» и «Бродяга» тут же начали расходиться, и корабли за ними выстроились в две колонны: уловка, чтобы запутать королевский флот, не дать ему понять настоящий план.

Чем дальше расходились «Роза» и «Бродяга», тем сильнее натягивался трос, и ялик разгонялся, разгонялся...

Встречный ветер бросал волосы Браме в лицо, ялик, подчиняясь руке Рамада, шел ровно, но его все чаще и чаще подбрасывало на дюнах.

На огромных королевских галеонах зазвонили рынды: флот тоже менял курс. Горящие горшки полетели между обеими линиями, описывая неровные черные дуги в голубом небе. За ними засвистел вихрь бесчисленных темных оперенных стрел. Казалось, словно из пустыни поднялся рой насекомых, точно весной на Хадде.

Трос натягивался туже и туже. Эмре поднял топор, готовясь ударить в нужный момент. Но, боги, прямо на них шел один из галеонов: его рулевой, видно, сообразил, что нужно пройти между «Розой» и «Бродягой», чтобы не столкнуться ни с кем из них. У его бушприта стояла Дева. Она как будто резко свистнула несколько раз, а потом к ней присоединилось еще двое Дев с луками.

Трос натянулся до предела, заскрипел, и нос ялика поднялся над песком. Эмре с криком обрушил топор на трос. К тому времени ялик бежал так быстро, что Брама был уверен: вот сейчас их закрутит, вышвырнет... Но Рамад на одном чутье провел их между длинными полозьями галеона.

Брама успел выстрелить в Дев лишь раз – стрела вильнула и просвистела мимо. Девы не остались в долгу: одна их стрела оцарапала бедро Брамы и вонзилась в борт ялика. Вторая пролетела мимо головы.

Стоило ему ощутить боль в ноге, как он услышал за спиной стон. Обернувшись, он увидел, что правое предплечье Рамада пробито насквозь – его буквально пришпилило к рулю. На левой руке он держал тяжелый щит, но Дева целилась слишком умело, ей не составило труда попасть. Брама потянулся было к стреле, но Рамад рявкнул на него, не сводя глаз с галеона:

– Брось! Готовь проклятый крюк!

Не успели Девы выстрелить снова, как ялик унесло под днище корабля. Эмре, Рамаду и Браме пришлось нырнуть на дно, чтобы головы не снесло килем. Грохот битвы отдалился, заглушенный шипением огромных полозьев по песку. Руль царапнул по борту, и ялик мотнуло, но они успели выскочить на открытый песок, как пробка из бутылки.

Брама передал Эмре лук и схватился за кошку. Они летели прямо на флагманский корабль, шедший за линией. Корабль Короля Кирала. Корабль, на котором скрывалась царица Мерьям, наверняка с сапфиром Румайеш на шее!

Брама во все глаза смотрел, как Эмре обращается с луком – этот парень был просто волшебник! Зажав четыре стрелы между пальцами правой руки, он, дождавшись, когда Девы добегут до кормы, четыре раза спустил тетиву, да так быстро, что Девы не успели даже пригнуться. Одной из них стрела вошла в горло, она упала и больше не поднялась. А вот остальные две прицелились, пользуясь тем, что Эмре занят колчаном.

Рамад поставил тяжелый щит на банку и нырнул за него – вовремя: две стрелы ударили в сталь, а могли бы в его спину. Его правая рука, все еще пронзенная, яростно кровоточила.

– Быстро прорвемся, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, не сводя глаз с королевского галеона.

И вправду, даже потеряв немного в скорости, они все равно неслись вперед. Галеон выравнивал курс, наверное пытаясь избежать столкновения, но Рамад лавировал, не давая ему уйти. Брама встал, размотал веревку и принялся раскручивать крюк. Дюжина Серебряных копий показалась на правом борту галеона с луками наготове. Эмре выпустил по ним еще четыре стрелы, попав все четыре раза. Но Копья ответили.

Среди летящих стрел Брама заметил, как за спинами солдат мелькнула женщина в буром платье. Она не отрываясь смотрела на ялик, запавшие глаза блестели на ее бледном лице.

– Не стоило тебе приходить, братец! – крикнула она.

Рамад, не обращал на нее внимания, и галеон сменил курс, его правый полоз устремился прямо на ялик. Похоже, капитан решил, что корабль доделает работу, которую не смогут выполнить Серебряные копья. Но Рамад, морщась и тяжело дыша, налег на руль, и они вывернулись из-под полоза, пошли вдоль галеона. Копья и пара Дев снова начали стрелять, но Брама в последний раз крутанул крюк и прицельно бросил в кормовые ванты.

– Попал! – крикнул он. – Поворачивай! Давай! Давай!

Рамад повел ялик по дуге, обходя галеон и одновременно сближаясь с ним. Веревка размоталась, туго натянулась и заскрипела – галеон увело за корму.

На ней появилась Мерьям: выбросив вверх руку, она швырнула в ялик яркий огненный шар. Он летел прямо в цель, но, приблизившись, как-то уменьшился, вильнул, отклоняясь от курса, и ударил в песок по их правому борту.

С громоподобным взрывом песочный гейзер взметнулся в воздух, но Брама смотрел не на него, а на Рамада. Тот сидел, вскинув левую руку ладонью к Мерьям, лоб его заливал пот. Он говорил, что сможет защитить их от царицы, но Брама ему не верил. До этих пор.

Еще один огненный шар полетел в них, но не дошел до цели. Ялик буквально метнулся на левый борт галеона. Брама и Эмре набросили сеть на фальшборт и вскочили на нее, тут же повернулись помочь Рамаду.

Отпустив руль, Рамад сломал стрелу, дернул рукой, освобождаясь. Ялик начал отдаляться, но он успел прыгнуть и повиснуть на нижней половине сети. Его левая рука соскользнула, но Брама схватил его за рубаху и держал, пока он не забрался выше.

Брама с Эмре выскочили на ют и тут же сцепились с Серебряными копьями, явившимися их встречать. Отбиваясь, Брама взглядом искал Мерьям. Теперь все зависело от нее. Вернее, от того, сможет ли он забрать у нее сапфир.

Он чувствовал ее где-то впереди. За его спиной Рамад выбрался на палубу. Они втроем сражались отчаянно, и стражники отступили, но лишь для того, чтобы дать место Стальным девам в черном.

Тогда-то Брама и увидел Мерьям на лестнице, ведущей на ют. Рядом с ней, сжимая блестящий двуручный шамшир, стоял Король Кирал. С шеи Мерьям свисал медальон, сапфир играл на солнце всеми своими гранями.

В тот же миг у Эмре получилось свалить одного из стражников, и Брама понял: это шанс. Он побежал к Мерьям, оттолкнув последнего противника, вставшего между ними, но не успел сделать и двух шагов, как справа атаковала фигура в белом. Он вовремя обернулся и увидел Деву, летящий на него черный клинок...

Что-то обожгло его плечо, боль пронзила бок, ребра... Он упал на колени, вся правая сторона словно кипела, такого он не испытывал даже от пыток Румайеш. Сапог уперся ему в спину, толкнул вперед, что-то протянулось сквозь его внутренности...

Он упал на палубу. Над головой плескались необъятные паруса цвета лимонной мякоти, освещенной солнцем. За ними – слепяще-яркое синее небо. Темное поцарапанное дерево фальшборта казалось тяжелым занавесом... Грохот шагов по палубе отдавался в ушах, по левой стороне тела разливалось тепло. По доскам потекла струйка красной крови, сперва тонкой, потом все шире. Ручеек стал рекой, река – озером...

«Ты пришел. Я знала, что ты придешь!»

Он хотел улыбнуться, но не смог. Прошептал, слыша, как булькает что-то в груди:

– Пришел, но мертвецом...

«Мертвецом? Но твои глаза светятся жизнью!»

«Да, я жажду жить. Но не могу».

«Нет, Брама, – промурлыкала она. – Такой ерундой тебя не отправить к далеким берегам, ведь мои дары с тобой».

Он моргнул. И сперва не понял, о чем она говорит. Да, она дала ему способность излечиваться, но что-то еще крылось в ее словах...

И вдруг все его чувства к ней обрели смысл. Его тоска по ней, его боль, ощущение, будто без нее он не целый...

«Часть тебя... – начал он. – Осколок твоей души – во мне».

«Это так».

Все начало проясняться.

«Ты пыталась освободиться».

«С тех пор, как меня заточили в сапфире, Брама. Мне просто понадобилось время, чтобы найти путь наружу».

«Через меня».

«Через тебя».

Ему хотелось смеяться. Хотелось плакать. Как долго он думал, что властвует над ней! Но на деле это Румайеш годами лепила из него сосуд, который будет ей по нраву, как из мягкой глины. Как долго он протянул бы, если бы Рамад не украл ее?

«Недолго», – ответила она.

Недолго... Месяцами он был под ее заклятьем, а казалось, что вечность. Это было так давно... И он снова едва не поддался ей.

«Все будет иначе, – пообещала она. – Я узнала тебя, Брама. Ты узнал меня. Мы не одно целое, но идем одной дорогой. Разве не так?»

Не было смысла отрицать. Глядя на проведенные вместе годы, он видел все ясно, как в лунную ночь.

Приближались шаги, скользнул мимо подол бурого платья, потом дорогие мужские сапоги и полы роскошного кафтана.

«Ну же, разве ты не веришь мне? Не видишь, сколь многого мы можем добиться вместе? Можем, Брама! Если только ты встанешь. Если только освободишь меня».

Как он мог ей отказать? Все равно что запретить сердцу биться... Боль была ужасна, но он перекатился на бок и потянулся к сумке с обсидианом, с помощью которого когда-то дал Румайеш новое имя.

«Он тебе не понадобится. Я изменилась».

«Хорошо», – подумал Брама. Его пальцы все равно слишком сильно тряслись для такой тонкой работы. Он повернул голову и увидел, что Рамада держат двое Серебряных копий, а Мерьям стоит перед ним. На лбу у него виднелась кровоточащая рана. Бедняга Эмре же стонал и ерзал по палубе, как дикий барсук, но затих, когда одна из Дев подошла к нему и врезала рукоятью черного шамшира по голове.

Кто-то заговорил, словно вода забулькала. Эмре подняли на ноги. Рамад смотрел только на Мерьям, женщину в буром платье, Эмре тоже, хоть едва мог открыть глаза, – Дева его заставила, схватив за косу и запрокинув голову.

Брама попытался встать, но его правая рука поехала по луже крови. Он попытался снова – вот он уже на коленях. Вокруг было столько народу, кто-нибудь обязательно должен его заметить...

«Они все смотрят на царицу, – прошептала Румайеш. – Только на царицу».

Он поднялся. Как же тряслись ноги! Он чувствовал себя словно высокая куча листьев, готовая завалиться, стоит только ветру подуть. Но все же он смог удержаться и увидел, что Румайеш говорила правду: все две дюжины душ, собравшихся на палубе, смотрели только на царицу. Это точно была работа эрека...

– На самом деле, – как раз говорила Мерьям Рамаду, – я хотела, чтобы ты просто сбежал. Вернулся домой. Я бы даже позволила тебе жить в Виарозе, заниматься хозяйством. Но нет, ты всегда был слишком упрям.

Брама смог сделать шаг вперед. И почувствовал, как что-то сдвинулось внутри. Услышал хруст, но попытался не думать о том, что именно там повредилось.

Кровавая ухмылка исказила губы Рамада.

– Еще недавно ты мое упрямство ценила.

Брама сделал другой шаг, сосредоточившись на том, чтобы дойти до Мерьям. Он видел цепь на ее шее, всего в двух шагах, но, боги, как же больно было двигаться! Правый бок словно огнем жгло, вот-вот испепелит...

– Когда-то ценила. Но все заканчивается.

Еще один неверный шажок, кинжал покинул ножны...

Стоило Мерьям поднять руку, как одна из Дев вскричала:

– Царица Мерьям!

Она как-то смогла вырваться из-под власти чар, но Брама был так сосредоточен на Мерьям, что лишь глянул на нее вскользь. Глядя прямо на него, она отпустила Эмре...

Брама бросился вперед, схватился за цепочку и упал. Что-то тяжелое ударило о палубу. Медальон. Боги, медальон, только руку протяни...

Бурое платье Мерьям скользнуло мимо. Дева нависла над Брамой, занеся саблю.

Заорав от боли, Брама пополз вперед, вскинул кинжал и изо всех сил вонзил острие прямо в сердцевину медальона. Почувствовал, как поддается металл...

Камень раскололся, крошечные кусочки разлетелись, впиваясь в руки, в лицо. Браму сдуло внезапным ураганом, куда сильнее, чем осенние песчаные бури пустыни. Он откатился, пытаясь защититься от боли, но его сдуло дальше, вихри вокруг ревели так, словно первые боги вернулись, чтобы расколоть пески, которые когда-то оставили, – никогда в жизни Брама не слышал такого.

Ураган снес его на палубу, протащил лицом к юту. За спиной у него, возле грот-мачты, закручивался плотный песчаный смерч. Солдаты и Девы отступили, с ними Эмре и Рамад. Мерьям и Король Кирал упали, не удержавшись, и в ужасе смотрели на темную фигуру в оке смерча.

Смерч взорвался, песок брызнул во все стороны, и Румайеш шагнула на палубу. Кирал был высок, но эрек возвышалась над ним. Три хвоста гипнотически извивались за ее спиной. Корона шипов обрамляла закрученные турьи рога. Черная кожа блестела в утреннем свете, тем ярче, чем дальше ветер относил песчаное облако. Но сильнее всего притягивали ее глаза. Они были полны жестокости, гнева, жажды мести. На губах же ее играла веселая улыбка, и от этого у Брамы все леденело внутри. Он знал, чем возвращение Румайеш обернется для Мерьям и ее подельников, но не хотел на это смотреть.

Стоило эреку шагнуть на ют, как Мерьям бросилась за борт, Кирал за ней. Там, где они приземлились, раздались взрывы – бум! бум! – взметнулся песок. Когда же он улегся, оказалось, что в оставшихся конусах кратеров никого нет.

Несколько мгновений Румайеш стояла, покачивая шипастой головой. Корабль шел вперед, вся команда на палубе и на мачтах, Девы и стражники, даже Эмре с Рамадом замерли, не издавая ни звука. Они лишь молча смотрели на эрека, нависающего над ними. Никто не попытался на нее напасть. Никто не осмеливался сделать и шага, боясь привлечь ее внимание.

Румайеш повернулась и пошла к Браме – каждый ее шаг грохотом отдавался по всему кораблю. Брама кое-как сел на лестницу носовой палубы.

Смотреть на улыбку Румайеш было невыносимо. Он долго, отчаянно пытался забыть воспоминания, которые она в нем пробуждала. Но лишь обманывал себя. Они не забылись, лишь скрылись, выжидая возможность вновь выйти на свет.

Его сердце лихорадочно билось. Дыхание вырывалось из груди так резко и часто, что горло горело. Грудь готова была разорваться. Но Румайеш взмахнула когтистой рукой.

– Этого больше не будет, – объявила она, и кошмары ушли, растворились, бессильные, как полузабытые сны. – Пока мы – одно целое...

Разум Брамы был слишком затуманен, чтобы сообразить, угроза ли это, но боль наконец ослабла. И лишь тогда он понял, что линия кораблей осталась позади и бой идет уже за кормой. Впереди же, по правому борту, бушевала вторая битва. Брама медленно вспомнил, зачем он здесь.

– Гулдратан идет, – сказал он.

– Гулдратан, мой брат, уже явился, – поправила Румайеш.

Брама поднял руку и указал в сторону второй битвы.

– Спаси их. Спаси Чеду и остальных.

Румайеш жестоко улыбнулась.

– Тебе не нужно о них тревожиться. – Она махнула рукой в сторону Эмре и Рамада: – Или о них. Мы можем сделать все, что захочешь. Вернуться в Шарахай и возвести тебя на королевский трон. Путешествовать по пустыне. Пировать с кочевниками. Наведаться на пир к безумному маласанскому правителю. Танцевать в Цициане, когда придет Ночь тысячи фонарей. Отправиться на пастбища Кундуна, где аромат ветра перед грозой возбуждает дух. Можем уйти куда угодно и бросить твою боль...

– Бросить их, ты хочешь сказать? – Брама кивнул на Рамада и Эмре.

– Что тебе до них?

– Великая Шангази стоит того, чтобы за нее сражаться.

– Великая Шангази останется на месте, будешь ты за нее сражаться или нет.

– Спаси их, – повторил Брама. – Спаси Чеду от Гулдратана и защити остальных.

Румайеш помолчала, ритмично и резко взмахивая хвостами.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин мой, – наконец сказала она с явной издевкой в низком голосе.

И не успел Брама понять, что происходит, как она распалась на тысячи черных жуков. Они загудели вокруг, подняли его в воздух. За их оглушительным стрекотом он слышал удивленные крики, но ему было не до того. Он закрыл глаза и почувствовал, как что-то сдвинулось, словно сам мир непостижимо изменился.

Когда стрекот жучьих крыльев стих, он осмелился открыть глаза и обнаружил, что снова сидит в ялике, тянущемся за галеоном на веревке с кошкой. Рамад и Эмре были рядом, тоже в облаке черных жуков, но вот прошло мгновение – и облако поднялось, полетело к грохочущему в отдалении полю битвы.

– Руби веревку! – крикнул Брама. – Быстрее!

У Эмре уже был наготове кинжал. Он обрезал веревку, и галеон пошел дальше, а стоявшие у бортов наблюдали за ними, открыв рты. Никто из лучников не посмел даже стрелу на тетиву наложить.

Вскоре ялик сам собой остановился. Громада галеона и облако жуков спешили в разные стороны. Не сговариваясь, Эмре, Брама и Рамад принялись ставить мачту и поднимать парус.

Глава 64

Гулдратан гнался за Чедой по песку.

Онур наблюдал за ними, радостный, как мальчишка в ночь Бет Ревал. Отряд его воинов, который он потерял, когда бежал с корабля, подходил к ним со спины. Чеда знала, что у нее всего несколько мгновений до того, как Гулдратан кинется на нее, но отступать она отказывалась. Если она не убьет Онура прежде, чем эрек нападет, это конец для всех.

Она бросилась влево, свистнув Мелис и Сумейе, чтобы прикрывали с флангов. Ей хотелось предупредить их, чтобы пока не атаковали Онура, но слишком велика была опасность, что они неверно истолкуют сигнал.

Гулдратан бежал быстро, словно черная гиена, преследующая жертву. Как она и надеялась, он кинулся влево за ней, все ближе и ближе к Онуру.

Онур слишком поздно сообразил, что она задумала, и попытался убраться с пути, но был ослаблен битвой и человеческой плотью, которой вкусил вчера. Он тащился по песку так, словно к его щиколоткам привязали жернова. Гулдратан, видевший перед собой только Чеду, снес его ударом мощного кулака, и Онур, несмотря на свой огромный вес, отлетел в сторону, замер на янтарном песке. Чеда невольно уставилась на него. Все случилось так, как она планировала, и от радости у нее даже пальцы задрожали, но от того, с какой легкостью Гулдратан отшвырнул Короля – словно от мухи отмахнулся, – у Чеды похолодело сердце.

Мелис и Сумейя встали рядом с ней, готовые отражать атаку эрека. Но, к их удивлению, он замедлил бег и начал подбираться осторожно. Не сводя своих бычьих глаз с черных шамширов, словно уже сталкивался с похожей угрозой, он принялся водить руками, рисуя в воздухе какие-то символы.

Чеда почувствовала, что замедляется. Тело налилось свинцом, она понимала, что если ничего не сделает, чудовище немедленно их разорвет, и бросилась вперед, надеясь отвлечь его, но не успела сделать и двух шагов. Гулдратан вскинул руку ей навстречу, и она встала как вкопанная. Что-то сдавливало ее со всех сторон, в ушах зазвучал громкий писк.

– Видеть тебя мертвой я пока не желаю, – сказал эрек, и от его низкого голоса у нее загудела кожа. – Сперва я отведу тебя в пустыню. Изучу тебя, прежде чем решить, когда и как твою душу отослать к Далеким полям, Белая Волчица. Сквозь пелену вновь коснусь земель создателей моих создателей.

Он потянулся было к ее шее, как вдруг справа от Чеды пролетело копье и вонзилось в его руку. Второе вошло в шею, третье – глубоко в бедро. Чеда не могла пошевелиться, но увидела, как к ним приближается шеренга воинов-кочевников во главе с Исхаком. За ними, воя, неслись к эреку белые фигуры. Их вела Сальсанна, одержимая душой асира, за ней бежали Фарел, Ставен и еще полдюжины отрекшихся с копьями, мечами и щитами. Отрекшиеся напали на Гулдратана, бросаясь на него с ошеломляющей скоростью и яростью, давая остальным время окружить чудовище.

Чеда почувствовала, как руки и ноги вновь начинают ее слушаться. Это тоже была заслуга отрекшихся: яркий свет их душ теснил тьму магии эрека. Но происходило это не быстро – она все еще ощущала себя мухой в янтаре и начала отчаянно бороться. Чем больше усилий Чеда прилагала, тем легче становилось мышцам.

Нужно было спешить, во что бы то ни стало! Гулдратан побеждал – один из отрекшихся получил удар в голову. Фарел погибла, когда хвост эрека пронзил ее грудь. Кровь, темная, почти черная, хлынула из раны, и Гулдратан, размахнувшись, далеко отшвырнул тело.

Третьего раздавили раздвоенные копыта эрека, четвертого чудовище насадило на ужасные витые рога и отбросило, мотнув головой. Исхак, издав боевой клич, потряс копьем, отвлекая Гулдратана, и Сальсанна, воспользовавшись этим, метнулась вперед, вонзила собственное копье эреку в правый глаз.

В тот же миг Чеда освободилась. Она упала на песок, но сразу вскочила и побежала к врагу. Ставен погиб: челюсти Гулдратана сомкнулись на его правом плече и выдрали половину груди. Еще одна душа отлетела: эрек схватил отрекшегося и разорвал пополам.

Стоило ему отбросить останки несчастного, как Исхак с криком помчался на чудовище и всадил копье ему под подбородок, так, что острие ушло в плоть почти до самого древка.

Гулдратан отшатнулся, непонимающе глядя в небо. Но в следующий миг схватил копье и сломал пополам. А потом обрушил Исхака на песок мощным ударом сверху вниз.

– Нет! – закричала Чеда.

Она добежала до эрека и ударила Дочерью Реки раз, второй, быстро отступая от контратак. Клинок входил глубоко: видно, черная сталь была способна ранить тяжелее обычной.

Мелис и Сумейя ворвались в бой. Теперь, втроем, они атаковали беспрестанно: одна отступала, две другие пускали чудовищу кровь, черную, блестящую. В утренних лучах она на коже эрека отсвечивала золотом.

Сальсанна потеряла ножи и прыгнула, пытаясь когтями зацепиться за спину эрека, взобраться выше. Он сбросил ее, но другой белый асир тут же занял ее место, вонзил нож глубоко в плечо чудовища.

Гулдратан потянулся к спине, схватил белого асира и далеко швырнул его. Тот ударился о корабельный бушприт, свалился на песок и затих. Гулдратан вскинулся на дыбы и, взревев так громко, что у Чеды заложило уши, обрушил кулаки на землю.

Мир накренился вдруг. Чеда увидела небо, потом песок, потом снова небо... и с силой ударилась о твердь, покатилась по песку, ничего не слыша, кроме звона в ушах. Медленно поднявшись, она увидела, что всех нападавших на Гулдратана отбросило шагов на десять, как и ее. Они поднимались медленно, оглушенные, – даже асиримы.

Гулдратан хромал к Чеде. В его глазах пылал гнев, и она подумала: он все еще собирается забрать ее и пытать в свое удовольствие или решил убить за непокорность? Она попыталась нащупать на песке Дочь Реки, думая, что та упала рядом. И поняла, что шамшира нигде нет. Зато кинжал был на месте. Она достала его из ножен и постаралась встать, но рухнула, сбитая с ног волной тошноты.

Копыто эрека пригвоздило руку с кинжалом к песку. С хрустом сломались кости, предплечье пронзила ярчайшая боль. Крик, вырвавшийся из ее горла, понравился эреку.

– А теперь... – начало чудовище, потянувшись к ней когтями.

Но не успело оно схватить ее, как громкий стрекот заставил его поднять голову. Чеда повернулась и увидела, как черное облако несется по пустыне. Оно поглотило Гулдратана, подняло его и отшвырнуло. А потом сложилось в высокую фигуру почти одного с ним роста. Силуэт ее казался более женственным, но это, без сомнения, был эрек – с витыми рогами, гривой волос, похожих на шипы, со змеиными глазами и бычьими ногами, оканчивавшимися раздвоенными копытами.

Румайеш. Последний раз Чеда видела ее в шарахайском храме Наламэ, когда она исчезла внутри сапфира. Похоже, она как-то смогла вырваться из своей темноты. Или кто-то выпустил ее, скорее всего – Брама. Чеда понятия не имела, как так вышло, но была этому только рада.

Прижав к телу правую руку, крепко стиснув зубы от боли, Чеда подобрала кинжал и остановилась, наблюдая за битвой. Эреки дрались как дикие звери, то нанося друг другу мощные удары, то катаясь по песку. Долго казалось, что их силы равны, но вскоре стало видно, что Гулдратан слабеет. Он отступил, попытался нарисовать очередной магический знак, но Румайеш, заметив это, бросилась на него.

Гулдратан рассеялся как дым. В ответ Румайеш вновь рассыпалась на рой черных жуков. Дым и рой слились, сплелись воедино и полетели прочь, колыхаясь, изгибаясь, пока не исчезли за линией кораблей.

Внезапно Чеда поняла, что битва не прекращалась. Вокруг кочевники сражались с кочевниками – на кораблях, на песке. Совсем рядом телохранители Онура бились с лучшими воинами Исхака. Чеда спрятала кинжал, нашла в нескольких шагах Дочь Реки, наполовину засыпанную песком, подобрала ее и увидела Исхака. Он лежал лицом вниз, не шевелясь.

Она сглотнула, сказала себе, что время горевать еще не настало, битва не окончена, и, открыв лицо, побежала к сражавшимся.

– Стойте! – крикнула она, указывая саблей на горизонт. – Стойте! Если хотим жить, нельзя сражаться!

Но звон стали не стихал.

– Стойте! – снова крикнула она. – Онур мертв! Другие Короли пришли! Они ждут! – Она указала Дочерью Реки на корабли. – Вон они!

Некоторые воины замерли, осторожно огляделись. Королевский флот выстроился, подняв паруса, но не двигался – значит, стоял на якоре. Такой маневр они использовали, когда хотели быстро ринуться в бой.

– Вон они! – повторила Чеда. – Ждут, как шакалы! Хотят, чтобы мы друг друга перебили! А потом добьют оставшихся, не потеряв солдат! Но мы не должны им давать то, чего они хотят!

Она пошла вдоль сражавшихся, и они постепенно прекращали бой, отступали друг от друга. Видя, что битва затихает, многие опустили клинки. Мужчины и женщины, старые и молодые, – замерли, надеясь, положить конец вражде.

– Короли умеют заманивать в ловушку! – продолжила Чеда, крича, чтобы каждый мог услышать. – Я знаю, как никто! Он заманил вас, племя Салмук! Мы все это видим! Заманил племя Масал! Даже племя Кадри купилось на его обещание ударить в сердце Шарахая! Он завлек вас фальшивыми обещаниями! Заколдовал чарами, в которые боги его облекли! Но его темной власти пришел конец! Нам не надо больше убивать друг друга! – Она вскинула Дочь Реки и широким жестом обвела линию королевских кораблей. – Вон он, наш настоящий враг!

Перехватив рукоять шамшира, она сунула его обратно в ножны и зашагала к воинам племени Салмук. В качестве жеста примирения протянула здоровую руку женщине, с опаской смотрящей подведенными тушью глазами.

– Нам не нужно сражаться друг с другом. Мы пожмем друг другу руки и освободим пустыню от ига Королей Шарахая!

Женщина воззрилась на протянутую ладонь. Оглянулась на свое племя. Никто не кивал ей одобрительно, но никто и не проявлял недовольства. Женщина медленно потянулась к ней...

– Чеда! – крикнула Сумейя.

«Враг! Сзади!» – свистнула Мелис.

Чеда вовремя обернулась и увидела, как Онур бежит на нее, обеими руками сжимая копье. Она попыталась увернуться, но Онур был слишком быстр. Копье вошло ей в живот. Прошло насквозь. И пришпилило ее к песку. Боль, необъятная, как пустыня, накрыла ее, потное, грязное лицо Онура нависло над ней: раны, тонкие волосенки, запекшаяся кровь, ухмылка... Чеда смогла выхватить кинжал здоровой рукой, но Онур давил на нее грудью, не давая встать.

– Хотя бы убью тебя... – прохрипел он, вперившись в нее безумным взглядом, и налег, растеряв всю мощь. – Хотя бы убью тебя!

Закричав, Чеда высвободила кинжал, изо всех сил вонзила лезвие ему в шею по самую рукоять и тут же с усилием повела его вбок, вспарывая горло.

Онур моргнул. Пожевал губами. Его кровь толчками лилась на ее шею и грудь, как горячий поток. А потом он обмяк, навалившись на нее всем весом.

Чеда разом ослабела. Пальцы на ногах покалывало, но она больше не чувствовала рук, не чувствовала ни боли сломанных костей, ни – заметила она со странным любопытством – копья, прошедшего сквозь ее кишки.

Кто-то снял с нее ужасный груз. Испуганные лица начали склоняться над ней, целый круг перепуганных людей...

Она попыталась заговорить с ними. Губы двигались, но звука не было. Они тоже говорили что-то, но она слышала лишь какой-то щебет и шорох, неразборчивый шум – наверное, они прощались, говорили ритуальные слова, провожая ее на тот свет...

Кто-то встал рядом с ней на колени – женщина в черном платье и тюрбане. Лицо ее было открыто, прекрасное, с большими карими глазами. Она кивнула второй женщине, одетой так же. Чеда почувствовала, как что-то тянет ее живот, вернулась пронзительная боль... но только на миг. Словно то была последняя монета, которую она заплатила за переход.

Кареглазая женщина держала что-то: металлическую фляжку не больше грецкого ореха. Дрожащими пальцами она открыла ее, проливая странную голубоватую жидкость.

А потом прижала фляжку к губам Чеды.

Что-то прохладное коснулось языка. Боги, какая сладость! Эликсир из звездного света, не иначе. Он проскользнул ей в горло, даря волшебное тепло.

Чувство разлилось по всему ее телу, и боль вернулась. А потом мир потемнел.

Глава 65

Чеда открыла глаза.

Над ней колыхался купол шатра, сквозь него просвечивало яркое солнце – золотой диск на белом поле... Она моргнула и огляделась. Под ней был плотный тюфяк и ковер с прекрасными узорами. Дюжина курильниц стояла вокруг – одна все еще дымилась, наполняя воздух густым ароматом копала и мирры. Среди ковров, устлавших пол, было место и для маленького очага.

Игривый ветерок так ритмично колыхал стенки шатра, что Чеде снова захотелось спать. Но она поборола сонливость и, приподнявшись, застонала от боли в животе. Подняв одеяло, она увидела, что от бедер до груди обмотана бинтами. Уронив одеяло обратно, она взяла себя за правую руку, покрутила ею туда-сюда... и ничего особенного не почувствовала, кроме слабенькой боли. Но ведь она была сломана. Гулдратан наступил на нее, раздробив кости.

Она снова подняла одеяло. На бинтах виднелось немного крови, но старой, засохшей.

Стиснув зубы от боли, она перекатилась на бок и поднялась. Размотала бинты – под ними оказался бледный розовый шрам, проходящий через весь живот. Середина его напоминала шрам от укола адишарой на пальце, только куда больше.

– У тебя теперь есть старший брат, – сказала она, проведя правой рукой по новой ране. Она привыкла к ним. К шрамам. Этот выглядел так, будто ему был месяц, не меньше. Чеда не сомневалась, что на следующий день он станет еще светлее.

Полог палатки поднялся, вошел Дардзада. Увидев ее голой, он вытаращил глаза и отвернулся.

– Прошу прощения, – пробормотал он и выскочил.

Чеда улыбнулась. Забавно было видеть вечно угрюмого Дардзаду таким серьезным. Она надела платье, лежавшее сложенным на полу, – голубое платье из тончайшего льна, с прекрасной вышивкой на вороте, подоле и манжетах широких рукавов.

На деревянном сундучке она обнаружила зеркало. Поморщившись, нагнулась, подняла его повыше, чтобы как следует себя рассмотреть. Лицо оказалось чистым. Шрамы, которые она получила в бою, сделались светлыми, словно звезды на рассвете. Кто-то распустил, вымыл и расчесал ее волосы, ни следа крови не осталось. Дардзада?

«Боги, Чеда, бывала ты и поздоровее».

Ее глаза запали. Она побледнела, осунулась, проспав... Сколько? День? Больше? Но какая разница, если она жива! Они выстояли в битве с Королями. Они еще будут сражаться!

Положив зеркало обратно, она села на стул.

– Входи.

Дардзада вернулся, беспокойно вытирая правую руку о живот. Левая все еще висела на перевязи. Он неловко улыбнулся Чеде, его взгляд скользнул по ее ране.

– Как себя чувствуешь?

– Я должна была умереть, – ответила она. – Если с этим сравнивать, чувствую себя чудесно.

В мгновение ока вернулся старый Дардзада. Мрачно глянул на нее.

– Как ты себя чувствуешь, спрашиваю?

– Будто мне здорово врезали, а потом еще добавили.

Дардзада покачал головой, точно не мог в это поверить.

– Похоже, я за это должна Эмре благодарить, так?

Дардзада кивнул.

– Похоже, когда ты отказалась от эликсира, он отдал его Сумейе.

– Где он? – она попыталась сказать это попроще, словно ей было плевать, и тут же почувствовала себя глупо. Она больше не ребенок. И нет нужды прятать свои чувства к людям – к Дардзаде тоже. Особенно к Дардзаде.

– Только что пришел из патруля. Все беспокоится, что Короли вернутся, но мы думаем, что они удовлетворились резней племен и отправились в Шарахай.

Чеда задумалась. Пять Королей теперь мертвы: Азада убила мама, Кулашана, Месута и Онура – она сама. Юсам тоже погиб, хоть и неизвестно, от чьей руки. Однако задание ее проще не стало. Те, кто выжил, – Кирал, Ихсан, Хусамеддин, Шукру, Кагиль, Бешир и Зегеб – не растеряли мощи. Может, их стало меньше, но это лишь значит, что они сосредоточили в своих руках еще и власть убитых.

– Зачем Королям уходить? – спросила она. – Даже если все четыре племени соберутся в одно войско, флот все равно легко их уничтожит.

– Может и так, но ему тогда придется выйти против эрека, Румайеш. После того как ты потеряла сознание, к нам присоединились Масал и Салмук. Когда Короли увидели, что битва закончилась, они приблизились... вот только Румайеш вернулась.

– Но они стольким рисковали, – сказала Чеда. – Так далеко зашли. Пусть на нашей стороне Румайеш, но у них воинов все равно больше.

– В полулиге от поля боя лежал мертвый Гулдратан, и с королевских кораблей многие видели его смерть. К тому же из-за безумной выходки Эмре они потеряли Короля Кирала и царицу Мерьям.

Чеда покачала головой, ничего не понимая.

– Еще узнаешь, эту историю теперь у костров рассказывают. В общем, Эмре, Брама и господин Амансир в легенды вошли. Эта троица прорвалась на корабль самого Кирала, разбила сапфир, в котором скрывалась Румайеш. Даже я признаю: это было смело. Они, можно сказать, нас всех спасли. – Дардзада раскатисто расхохотался. – Только не говори ему, что я это сказал.

– О, нет, мы же не хотим, чтобы Эмре думал, будто тебе на него не плевать.

– Не хочу, чтобы ему слава в голову ударила, а то еще зазнается.

– Боги милосердные, Дардзада, пусть человек порадуется, раз сделал что-то хорошее.

Он пожал плечами и поскреб бороду, в которой стало больше седины.

– Пусть радуется. Но танцевать с ним вокруг костра из-за этого я не буду.

Чеда закатила глаза.

– А Кирал и Мерьям, значит, мертвы?

– Сомневаюсь. Слышал, они спрыгнули с корабля, и магия их унесла.

– Ну конечно. Разве могла нас хоть раз посетить удача!

– О да. Но мы хорошо постарались. Четыре племени согласились объединиться. Масид послал корабли с посланцами Масал, Салмук, Кадри и Киянат в пустыню, к остальным. Некоторые племена будут противиться, но найдутся и те, кто к нам присоединится. А другие... Будем надеяться, что, если покажем им силу, они хотя бы не станут поддерживать Королей, не пойдут против нас.

– Наше будущее балансирует на острие ножа, – задумчиво сказала Чеда.

– Сейчас – да, и это еще не конец. Но надежда остается. Правда будет раскрыта. Кто-то усомнится. Многие откажутся верить, что мы не просто Воинство, которое пытается обосноваться в пустыне, сбежав из Шарахая. Они будут называть нас ворами. Дикарями. Злодеями. Но найдутся и другие.

Глаза Дардзады сияли. Как редко Чеда видела их блеск!

– Дардзада, ты что, обрел надежду?

Он задумался, поджал губы.

– Я б так не сказал. Дорога длинна. Но боги дали нам шанс. Мы должны за него схватиться, но действовать осторожно. Тогда, может, все и обойдется.

У палатки раздались шаги.

– Они готовы! – донесся голос.

«Голос Масида», – поняла Чеда.

– Обожди, – сказал Дардзада, поднялся со стула и протянул Чеде руку.

– Что такое?

Он нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Сейчас увидишь.

Она взяла протянутую руку, и Дардзада помог ей встать. Она с опаской прошла по коврам, под пологом, поднятым Дардзадой. Нагибаясь, она заметила, что снаружи стеклось много народу, но лишь выпрямившись, поняла, насколько. Сотни, тысячи собрались полукругом напротив ее шатра. Мужчины в таубах и кафтанах. Женщины в платьях. Младенцы на руках матерей, рядом дети постарше. Цвета, узоры, одежды и татуировки разных племен: и Киянат, и Кадри, и Масал, и Салмук. Все эти люди смотрели на Чеду.

Масид стоял неподалеку. За его спиной Эмре, Мелис и Сумейя. С ними и Леора с бесшабашной улыбкой, вот только выглядела она старше, чем Чеда ее запомнила. Рядом с ней – Шал’алара, взявшая на себя роль ее помощницы. Дальше – остальные из тринадцатого племени: Хамид, Дарий, Малыш Леми...

– Не понимаю, – сказала Чеда.

Масид шагнул вперед.

– Две ночи назад Короли бежали с поля боя. Вчера мы заботились о раненых. Сложили великий погребальный костер для погибших и чествовали сражавшихся. Но тебя с нами не было, не вышло воздать тебе почести. Так воздадим их сегодня, Чедамин Айянеш’ала.

С этими словами он отступил и встал на колени. Эмре, Хамид, Леора и другие сделали то же. Даже Мелис и Сумейя, помедлив, встали на колени на песке. Все племена последовали их примеру: первые ряды, потом следующие и следующие, пока все собравшиеся, все выжившие в величайшей битве, что видела пустыня с ночи Бет Иман, не опустились на песок в тени высящихся над ними кораблей.

От этого зрелища у нее слезы навернулись на глаза. Но не потому, что они пришли, не потому, что как-то умудрились выжить в борьбе с Королями. Просто именно этого пыталась достичь мама. Она хотела вернуть память о тринадцатом племени. Пусть Чеда сыграла свою роль в борьбе, все началось с того, что ее мать отправилась в Шарахай, нашла три кровавых стиха и убила Короля Азада. Чеда как никогда остро чувствовала, что Айя передала ей факел. И это было прекрасно.

– Встаньте, – сказала она, утерев слезы, но вышло так слабо, что пришлось повторить. – Прошу, встаньте!

Те, кто стоял к ней ближе всех, послушались, за ними остальные, пока не поднялись все. А потом они закричали, вскинули руки, запрыгали. Над оглушительным ревом толпы неслись мелодичные улюлюканья.

Той же ночью устроили праздник. Вокруг множества костров ходили бутылки с араком, люди танцевали. Тысяча песен была спета в ту ночь. Чеда устала от долгого сна, все ее тело ныло, но ей не хотелось рассиживаться: она бродила между расстеленных ковров, устраивалась то тут, то там, слушала музыку, даже пела с остальными, и перебиралась к следующему костру.

Она узнала много историй о скорби, о храбрости и самопожертвовании. Племена еще не простили друг друга за все, что было, когда они жили под пятой Онура, но эти раны начали затягиваться. Общий враг – Короли – связал их.

Наконец она подошла к костру, возле которого Мелис и Сумейя говорили с Эмре и Масидом. Чеда подсела к ним, послушала. Потанцевала с Малышом Леми, с Масидом, даже с Сумейей. А потом, устав, взяла Эмре за руку. Маласанская красавица Хаддад это заметила, но Чеде было плевать. Она увела Эмре в шатер, и там, отделенные от шума лишь полотняными стенами, они обнялись и долго рассказывали друг другу истории о том, что с ними приключилось во время битвы, закусывая оливками и хлебом, попивая вино у маленького костерка, как когда-то пообещали друг другу.

– Слишком ты много улыбаешься, – проговорил Эмре, после того как шум праздника начал стихать.

– Разве можно улыбаться слишком много?

Он покачал головой, словно раскаивался, что вообще это сказал.

– Просто... Опасностей еще так много вокруг. И...

– И?

– Масид попросил меня пойти с Аризом. Стать нашими глазами в племени Кадри.

Чеда склонила голову к плечу.

– Ты будешь ему хорошим советником.

Эмре поворошил угли.

– Я думал, ты сильнее расстроишься.

Она подалась вперед, не обращая внимания на боль в животе, и поцеловала его.

– Я и расстроилась. Но смирилась с тем, что нам приходится быть врозь. Слишком много нам нужно сделать, Эмре. Но однажды, когда мы со всем справимся, – исполним то, что задумали. Обойдем под парусами всю Великую Шангази, так?

Он попытался улыбнуться.

– Надеюсь, у нас получится.

– Получится. – Она поднялась и протянула ему руку. – А пока давай забудем обо всем.

Он уставился на ее ладонь, вдруг растеряв всю уверенность, поэтому Чеде пришлось отобрать у него ветку, которой он ворошил угли, и бросить в огонь. Потом она взяла его за руку и помогла подняться. Как же хорошо было стоять с ним лицом к лицу, чувствовать его тепло, даже несмотря на жар костра!

Она поцеловала его. В ответ он коснулся губами ее щеки, ее шеи, щекоча чувствительную кожу усами и бородкой. Не переставая ласкать друг друга, они опустились на одеяло и забыли обо всем. Вокруг шумел праздник, от арака кружилась голова. Эмре помог ей раздеться, стараясь не задевать раны. Она стащила одежду с него, с куда меньшей осторожностью, и залюбовалась, хоть и заметила, как много шрамов прибавилось на его теле с тех юных лет.

Они занимались любовью. Просто. Нежно. Музыка и голоса доносились как будто из другого мира, а Эмре в ее объятиях был, наоборот, совершенно реальным. Закончив, они снова обнялись, да так и уснули: Эмре – положив голову ей на плечо, Чеда – водя ногтями по его спине.

Среди ночи Чеда вдруг проснулась от страха. От чувства, что за ней наблюдают. В шатре был темно, лишь мерцали угли. Она огляделась и вздрогнула, заметив фигуру, сидящую у очага.

Стоило ей сесть, натянув одеяло повыше, чтобы прикрыть наготу, как фигура потянулась к углям, снова расшевелила пламя трехлезвийным кинжалом. Кроваво-красный свет, заливший шатер, явил ей Короля Ихсана. Он сдул с лезвий золу, положил кинжал на колени.

Чеда поняла, что их с Эмре оружие, лежавшее у постели, теперь валяется у дальней стенки шатра. Она толкнула Эмре, но он даже не шевельнулся, дыша спокойно и ровно, будто в глубоком сне.

– Подумал, что лучше нам поговорить наедине, – сказал Ихсан. – Согласна?

– Что ты здесь делаешь?

Он изобразил удивление.

– Что? Пришел увидеть плоды твоих трудов, конечно же! – Улыбка озарила его красивое лицо, он обвел жестом лагерь за стенами палатки. – Что за история! Ты собрала под свои знамена четыре племени, и новые захотят к тебе присоединиться, особенно если я пошепчу им на ушко. Королевский флот же вернулся в Шарахай разбитым наголову.

– Если не поостережетесь, повелитель мой, вам нечем станет править.

– Слова эти ближе к истине, чем ты думаешь. – Он подмигнул.

– О чем ты?

– Прости, но... неужто тебе правда взбрело в голову, будто Короли ушли, испугавшись вас?

– Но почему тогда?

– Вряд ли ты удивишься, услышав, что юный правитель Маласана и императрица Миреи положили глаз на Янтарь пустыни. Пока мы тут болтаем, флот под их флагами идет через пустыню прямо к Шарахаю. – Он помедлил. – Мы вошли в новую фазу борьбы, Чедамин. Четыре царства не могли не втянуться в эту игру. И вот война началась. Мирея, Каимир и Маласан перевернули карты. Тысяча земель еще не выбрала сторону, но, уверен, они присоединятся к врагу.

– Война идет в Шарахай... – прошептала Чеда, чувствуя, как мир, открывшийся перед ней, вновь сжимается.

– Она уже на пороге. Теперь нам всем – и Королям, и кочевникам – следует тщательно обдумывать каждый шаг, иначе потеряем то, что имеем.

Чеда резко вскинула взгляд на Ихсана:

– «Нам»?

– А разве у нас нет общих целей?

– Ты пытался убить меня во дворце Шукру!

– Уверяю, это был не я, – Ихсан нахмурился. – Думаю, Дауду пообещали какую-то награду за твое убийство. Ты, кстати, знала, что он пропал?

Она покачала головой.

– Никто его не видел с тех пор, как он прошел через тот странный артефакт. Нам всем очень любопытно, куда же он делся. Кто бы ни прятал его... Ответы на эту загадку у них.

– Ты зовешь это загадкой?

– Именно, потому что это и есть загадка. Зачем мне, во имя Великой пустыни, желать твоей смерти? Ты же послана мне богами.

– Когда начну мешать твоим планам, ты передумаешь.

– Пожалуй, но пока ведь не начала. – Он помедлил и махнул рукой в сторону их с Эмре постели. – Ладно тебе, если б я желал твоей смерти, давно бы убил.

Этого Чеда не могла отрицать. Она смягчилась.

– Я очень устала, Ихсан.

– Тогда не отниму у тебя много времени. Нам нужно обсудить еще два вопроса. Первый: видела ли ты Наламэ с Ночи бесконечных клинков?

Это было неожиданно.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что она, боюсь, в опасности.

Чеду пробрал внезапный страх.

– Йеринде...

Взгляд Ихсана сделался пристальнее, лицо казалось нечеловеческим в красном свете.

– Ты сказала, что не встречала ее.

– Не встречала. – Она рассказала ему о том, что Леора сотворила со змеем, как Наламэ явилась «сравнять чаши весов». – Онур нашел камень среди сокровищ племени Масал, но это Йеринде даровала ему власть над змеем.

– Ну и ну... – произнес Ихсан, вглядываясь в огонь. – Пески таят множество секретов. Удивишься ли ты, если я скажу, что Йеринде собственной персоной потребовала у Королей голову Наламэ? Я вот удивился. Еще меня удивляет, что боги следят за сражением со стороны. Они даровали Королям власть над Шарахаем и пустыней. Теперь эта власть рушится на глазах, а высшие силы и пальцем не пошевелили, чтобы сохранить то, что помогали строить. Более того – они теперь побуждают нас уничтожить богиню, которую сами столько раз находили и убивали. Почему?

И правда. Над этой загадкой Чеда билась с тех пор, как узнала правду о Бет Иман.

– Они знают что-то, чего не знаем мы.

– Если ты права – а я в этом не сомневаюсь, – нам обязательно нужно добраться до истины. Поэтому спрошу еще раз: Чедамин, видела ли ты Наламэ?

– Даже если и видела, тебе бы не сказала. Она важнейшая союзница тринадцатого племени против тебя и других Королей. И других богов пустыни, похоже. Задавай свой второй вопрос.

Ихсан взял кинжал.

– Меня во многом можно обвинить, но я не желаю богине смерти. Однако насчет ее братьев и сестер ты можешь оказаться очень даже права. – Он оглядел лезвие. – Пообещай, что подумаешь об этом.

Чеда промолчала.

– Приму это как знак согласия. – Он встал и одним движением вложил кинжал в ножны. – Что ж, вопрос второй: мы заключили сделку на Таурияте, верно?

«Так давай заключим сделку. Я расскажу тебе его стих, а ты вернешься в пустыню и принесешь мне голову Короля Пиров. Если выполнишь, я дам тебе то, что ты так страстно ищешь».

«И что это?» – спросила она тогда.

«Имя твоего отца, конечно же».

Она замерла, боясь сказать хоть слово, чтобы Ихсан не передумал вдруг.

– Кто он? – наконец спросила она.

Ихсан подошел к пологу, отвел его, намереваясь выйти, и обернулся.

– Тебя зачал Король, поймавший твою мать после того, как та перерезала горло Азаду. Тот, что попытался остановить тебя в цветущих садах. Тот, кто даровал тебе клинок. – Он вышел, и полог опустился за его спиной. – Твой отец – Хусамеддин, Король Клинков.

Его шаги прошуршали по песку и постепенно стихли. Лишь тогда сердце Чеды забилось вновь.

Глава 66

Спалубы «Синей цапли» Рамад указал на пятно чистого песка напротив восьми внушительных кораблей, потерпевших крушение.

– Бросаем якорь там.

– Есть, – ответил Враго и повел яхту нужным курсом, пока Тирон и Цицио опускали паруса.

Стоило яхте остановиться, как Рамад бросил за борт тяжелый якорь. Тот гулко ударился о песок.

С лопатами в руках все четверо спрыгнули за ним. Ближе всех лежала каравелла, с которой уже собрали все полезное: паруса, канаты, оружие и прочее. Остался один гниющий остов: почерневшие мачты и разъеденные кислотой палубы – работа великого змея. Бросили его справедливо: кислота так сожгла балки, что ходить на таком судне было опасно. Два других корабля бросили по тем же причинам. Еще четыре сожгли горшки с углями. На всех семи ничего ценного не нашлось.

«Где же сейчас этот змей?» – подумал Рамад. После нападения отрекшихся он выглядел смертельно раненым – уполз, как обычная змея, потому что крылья больше не могли его держать. Преследовать его никто не стал.

Впереди стоял восьмой корабль – шхуна, не похожая на другие обломки. Ее палуба и правый борт посередине представляли собой кучу вырванных досок, сломанных балок и снастей, в дыре виднелись корабельные внутренности. Его еще можно было починить, но племена слишком боялись подходить к шхуне, потому что рвал ее на части не змей, а ужасный эрек Гулдратан.

– У меня от этого места мурашки по коже, – сказал Цицио.

Рамад кивнул. Перед ними словно корабль-призрак застыл. Паруса и снасти, баллисты и болты, катапульты и огненные горшки – все было на месте. На палубу и полозья нанесло песка, но в остальном за неделю, прошедшую с битвы, ничего не изменилось.

Между заброшенными кораблями лежало то самое место, где Чеда сражалась с Онуром и Гулдратаном, куда отрекшиеся сбежались защищать ее. Место гибели Исхака Кирхан’авы, главы Воинства Безлунной ночи, шейха тринадцатого племени. Место, где Гулдратан догнал и убил Хамзакиира.

– Тут, – сказал Рамад, указывая на песок, и они вчетвером ритмично заработали лопатами.

Едва ли не три сотни воинов погибло в яростной битве. Исхака, самого почитаемого среди них, отдали пустыне, завернув в белые пелены, уложили в ялик, полный оружия его павших врагов, и отпустили под парусом, на волю ветров. На других яликах воинов отправляли вместе, даже дюжинами. Однако слишком многие пали, нельзя было для всех устроить единый ритуал, и потому большинство сожгли на огромном погребальном костре, а останки похоронили.

Исключений было два: Онур, Король Пиров, и маг крови Хамзакиир.

Кочевники побоялись оставлять их гнить на солнце, чтобы не разгневать Бакхи, но им не досталось погребальных пелен, никто ни слова не произнес над их могилами – их просто бросили в яму и засыпали, чтобы не осталось памяти ни у людей, ни у богов.

Не в обычаях Рамада было раскапывать могилы, но загадка требовала решения. Перед битвой Брама рассказал ему обо всем, что видел в каюте Кирала. Он был там с Мерьям и Амариллис. И с Хамзакииром. Определенно, там происходило нечто странное.

– Они как раз одевались, – сказал Брама.

– Одевались? – переспросил Рамад.

Брама точно не знал, для чего это было, но у Рамада возникло одно подозрение... Впрочем, эту догадку он оставил при себе. Потому что, если он понял все правильно, постороннему вроде Брамы об этом знать ни в коем случае нельзя было.

Они копали долго, несколько раз промахиваясь мимо нужного места, пока Цицио не крикнул наконец:

– Нашел!

Медленно, но верно, они добрались до огромной, как у быка, туши Онура и длинного тела Хамзакиира.

Рамад встал на колени рядом с магом. Он не видел никаких различий между человеком из воспоминаний и присыпанным песком, иссушенным трупом, но это ничего не значило. Мерьям и раньше творила сложнейшую магию.

Глубоко вдохнув, он положил ладони на лицо Хамзакиира. Он еще не пытался обратить наложенные чары, это был первый раз. Он пальцами прошелся по щекам, носу, рту, волосам, стараясь развеять магию, как сделал с Хамзакииром тогда в храме, – бесполезно. Маг ничуть не изменился. Достав нож, Рамад разрезал его одежды на груди. Кожа трупа была бледной, изрытой оспинами, узор волос, идущих от груди к животу, напоминал рукоять меча. Он попытался снять чары снова, надеясь, что работать рядом с сердцем будет проще. Но и тут не нашел ни следа магии.

– Так это Хамзакиир? – наконец спросил Тирон.

Только теперь Рамад понял, что уже долго изучает труп. Его люди тревожились. Им хотелось уйти.

– Я не знаю. Дайте мне еще времени.

«Неужели я ошибся насчет Мерьям? Насчет всего?»

Он отказывался в это верить. События, от похищения Хамзакиира у пустынного дворца Кулашана до рокового приказа Мерьям, представали перед Рамадом словно камни, дорожкой ведущие через ручей.

Самым важным была битва за разум Хамзакиира в Виарозе. Потом – гибель Алдуана в пустыне от рук эрека Гулдратана. Отказ Мерьям возвращаться в Каимир, хоть того отчаянно требовали ее обязанности как царицы. Выводил этот путь на ее упорное желание связаться с Киралом, чтобы избавить пустыню от Хамзакиира. Ценой она положила ни много ни мало Маласан, шанс подчинить его, когда маласанские армии падут в грядущей войне.

За эти месяцы Мерьям стала выглядеть еще более изнуренной, стала все сильнее сторониться Рамада. А потом произошло событие, открывшее ему глаза. Похищение сапфира. После того как Мерьям провела ритуал, сделавший ее хозяйкой эрека, очистила камень, вновь смазала его микстурой из козьего жира и собственной крови, Румайеш едва не поймала Рамада в свои сети. Успела вызвать в нем воспоминание о Мерьям, плачущей в оазисе после того, как они сбежали от Гулдратана.

«Я совершила ужасный поступок, Рамад».

Ее отец только что умер. Она была раздавлена горем, едва ли не безутешна. Румайеш, очевидно, сделала это, чтобы посеять между ними раздор и освободиться или заставить кого-нибудь из них ее освободить, но Рамад тогда не понял, почему она выбрала именно это воспоминание.

Во время битвы, когда Брама разбил сапфир и освободил Румайеш, Рамад окаменел от ужаса сильнее, чем перед Гулдратаном. И все же он собирался спросить ее о Мерьям. Ему нужно было доказательство.

Однако задать вопрос он так и не успел. В последний раз он видел Румайеш и Гулдратана, когда они летели прочь от битвы – он в образе облака дыма, она – роем жуков. Брама, как завороженный, ушел за ними. Больше ни он, ни Румайеш не появлялись.

Рамад пытался убедить себя, что это воспоминание – просто отчаянная попытка Румайеш спасти себя, ложь. Но червячок сомнения ворочался внутри. Она ведь почему-то решила, что это их поссорит. А значит, там кроется правда.

«Я совершила ужасный поступок, Рамад».

Неужели Мерьям все это время планировала сломать Хамзакиира и притвориться, что он зачаровал ее? Это дало бы ей идеальный повод убрать отца с трона. Если так, втянуть Рамада в свои планы для прикрытия ей и вовсе не составило бы труда.

Он вспомнил, как рвалась она сломать Хамзакиира. Теперь ему стало понятно: к тому моменту она уже его сломала. Наверняка. А остальное был просто спектакль, чтобы Рамад поверил, что Хамзакиир подчинил их обоих.

Единственное, чего он не мог понять: если она хотела убить отца, то почему не сделала этого в столице? Зачем надо было тащить их к Гулдратану? Возможно, она просчиталась. А возможно, она оставила Хамзакииру какую-то свободу воли, раз этого требовал план, и он сам выбрал способ убийства. Или она все предвидела и надеялась обмануть Гулдратана, чтобы он убил Кирала, замаскированного под Хамзакиира.

Как бы там ни было, Хамзакиир начал подготавливать для нее почву. Подкинул Киралу, как наживку, глав Воинства Безлунной ночи. Кирал эту наживку заглотил, увидев свою выгоду. Увы, в этом была и выгода Мерьям. Она ослабила Воинство и одновременно заключила сделку с Киралом, обеспечивая себе место в Обители Королей.

Вот что ей нужно было все это время. Трон Шарахая.

Впрочем, она же сама об этом сказала, так? Кому владеть этим троном, как не женщине, управляющей самим Киралом – или его двойником?

Снова взглянув на лицо Хамзакиира, Рамад почувствовал, как внутри нарастает холодный ужас. Он уверен был, что Хамзакиир и Кирал поменялись местами, но не чувствовал магию Мерьям. Неужели он ошибся? Неужели это и правда Хамзакиир?

– Господин мой. – Тирон взглянул на мертвые корабли. – Может, пора закопать тела?

– Да. – Рамад встал, поднял лопату. – Давайте закапывать.

Они принялись снова засыпать яму. Песок вновь покрыл ноги Хамзакиира, руки, грудь... но когда Враго начал забрасывать лицо, Рамад вдруг вскинул руку.

– Стой!

Он упал на колени, смахнул песок с левой стороны мертвого лица.

Там, на челюсти, красовалась одинокая оспина. Рамад коснулся ее и, приглядевшись, заметил следы остальных, но слишком легкие.

Он прижал ладонь к щеке Кирала, закрыл глаза и, собрав всю силу, сосредоточил ее на этой одинокой ямке. Магию творила Румайеш, а не Мерьям, понял он, вот почему так трудно было ее почувствовать. Она оказалась куда незаметнее, но теперь он нашел ниточку, за которую можно распустить весь узор.

Это было все равно что нащупать ножом слабое место доспехов: стоило надавить, как он смог проникнуть внутрь, и чары раскрылись перед ним. Он вновь провел рукой по лицу Хамзакиира, жестким волосам, бороде, и с каждым его движением черты покойного менялись. Сползла со щек и подбородка борода, с головы – длинные волосы. Кости захрустели, расширилось лицо, из узкого сделалось широкоскулым, с мощной челюстью. Оспины стали глубже. И хоть глаза давно затуманились, радужка оказалась безошибочно серой. Как у Кирала.

Все четверо молча уставились на это превращение.

– Алу всемогущий, – наконец проговорил Цицио.

Рамад поделился с ними своими страхами. Они понимали, что это значит: все оказалось правдой. Мерьям управляла Хамзакииром с самого начала. Заставила его убить Алдуана, ее собственного отца, полноправного правителя Каимира. Убила Кирала, Первого среди Королей, и поставила Хамзакиира на его место.

– Что будем делать? – спросил Враго.

И действительно, что они могли сделать? Рамад снова и снова задавал себе этот вопрос. Вернуться домой, в Каимир? Мерьям, разумеется, уже в Шарахае. Выйти против нее? Показать Королям доказательства – пусть сами разбираются с ее предательством? Что бы он ни выбрал, Каимир может пострадать. У каждого решения была своя цена. У одного ниже, у другого выше...

Кинжалом Рамад отпилил голову Кирала, завернул в обрывки одежды кровавого мага. Вылезши из могилы, отложил сверток и жестом велел остальным браться за лопаты.

Они зарыли тела и двинулись обратно к «Синей цапле».

– Куда, господин? – спросили его люди, поднявшись на борт.

Придерживая сверток с головой, Рамад пошел к лестнице, ведущей в трюм. Ему нужно было все обдумать, но план уже начал складываться в голове.

– Идем в Шарахай.

Благодарности

Некоторые книги пишутся очень трудно. Некоторые – наоборот. Эта относится скорее ко второму типу. Не могу сказать, что она шла легко, но точно куда легче многих книг, которые мне приходилось писать. И, как всегда, у меня было много помощников.

Хочу поблагодарить Пола Джинесса, который подталкивал меня улучшать эту историю. Твой острый глаз много раз помогал мне выискивать ошибки и несостыковки. И, что не менее важно, твоя вера в этот цикл помогла мне не терять оптимизма, когда приходилось тяжко. Благодарю Роба Циглера: спасибо за то, что читал, за наши разговоры, за твои советы. Я всегда ценю то, как ты, сквозь весь белый шум, возвращаешь меня к самому важному – к истории.

Спасибо Рене Энн Торрес и Фемке Гизольф за чтение рукописи и ценное мнение. Очень здорово получать такой фидбэк, когда книга обретает законченную форму.

Я многим обязан издательским командам DAW и Gollancz за сопровождение этой рукописи от идеи до настоящей книги. Бетси Воллхайм, спасибо за твой опыт, знания и комментарии, которыми ты со мной делилась, – они многое дали и этой книге, и всему циклу. Джиллиан Редферн, спасибо за то, что показала мне, как сделать некоторые сцены более сильными, удалив лишнее без потери смысла. Спасибо Мэрилу Кейпс-Платт за острый глаз и ценные советы. Не знаю, где бы я без тебя был, Мэрилу! (Я учусь, медленно, но верно, не ставь на мне крест!) И спасибо всем героям невидимого фронта в DAW и Gollancz: отделам продакшена и маркетинга, продажникам и поддержке. Я вижу ваш труд и очень ценю все, что вы для меня делаете.

От всего сердца благодарю своего агента Расса Галена, не только за эту книгу, но и за то, что добился издания всего цикла. Огромное спасибо Дэнни Бэрору и Хизер Бэрор-Шапиро: благодаря вашей неустанной работе читатели со всего мира смогли познакомиться с моими книгами.

И, наконец, хочу поблагодарить вас, фанаты «Песни раскаленных песков». Вот и закончилась третья книга, а значит, мы на половине нашего песчаного эпика. Надеюсь, что вы со мной до конца.

Об авторе

Брэдли Бэлью – американский писатель, получил степень в области компьютерных наук и инженерии, работает в сфере информационных технологий.

Бэлью влюбился в фэнтези в третьем классе, когда начал читать «Хоббита», а свой первый роман начал писать еще в колледже, но отложил его в сторону, так и не дописав. Однако любовь к историям его не покинула. Желание писать вернулось с новой силой в начале 2000-х, и Бэлью целиком посвятил себя творчеству: написал несколько романов, прошел обучение под руководством таких писателей, как Нэнси Кресс, Джо Холдеман, Тим Пауэрс, Холли Блэк, Майкл Суэнвик, Кидж Джонсон.

Его романы заслужили множество похвал и наград, в том числе «Дебют года» и «Лучший новый голос» от Pat’s Fantasy Hotlist, номинацию на премию Дэвида Геммела за The Winds of Khalakovo.

Сам писатель говорит о себе так: «Лучший способ узнать обо мне больше – это прочитать один из моих романов. Они в духе Дж. Р. Р. Толкина, Джорджа Р. Р. Мартина, Робин Хобб, Гая Гэвриела Кея, Глена Кука и К. С. Фридмана. Если вам нравятся книги кого-то из этих авторов, попробуйте прочесть мою».

Брэдли БэльюСтена копий

* * *

Глава 1

* * *

Глава 2

Глава 3

* * *

Глава 4

Глава 5

* * *

Глава 6

Глава 7

* * *

Глава 8

* * *

Глава 9

* * *

Глава 10

* * *

Глава 11

Глава 12

* * *

Глава 13

Глава 14

Глава 15

* * *

* * *

Глава 16

* * *

Глава 17

Глава 18

* * *

Глава 19

* * *

Глава 20

Глава 21

Глава 22

* * *

Глава 23

Глава 24

Глава 25

* * *

Глава 26

Глава 27

* * *

Глава 28

* * *

* * *

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

* * *

Глава 33

* * *

Глава 34

Глава 35

* * *

Глава 36

* * *

Глава 37

* * *

* * *

* * *

Глава 38

* * *

Глава 39

* * *

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

* * *

* * *

* * *

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

* * *

Брэдли Бэлью
Стена копий